Елена Холмогорова

Недрогнувшей рукой

© Холмогорова Е. С.

© Бондаренко А. Л., художественное оформление

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

С абсолютной ясностью я воскрешаю пейзажи, жесты, интонации, миллионы чувственных деталей, но имена и числа погружаются в забвение с абсурдной безоглядностью маленьких слепцов, цепочкой бредущих по пирсу.

Владимир Набоков. Строгие суждения

…помню снег, и дождь, и мокрые кровли,

а разве что-то бывает кроме?

Геннадий Калашников

Безутешная радость

В этот день имя на памятнике никогда не прочитать. А для меня осталось местечко в самом низу – оно первым будет скрываться под снегом.

Поначалу каждая ночь с понедельника на вторник была для меня бессонной. Но потом постепенно я все реже мучилась этим, потом и вовсе эта ночь перестала отличаться от иных на неделе, а бессонница стала приходить без оглядки на календарь.

* * *

Новый 2018 год впервые встречала одна. Рано утром 1 января меня потянуло на кладбище. Я справедливо решила, что дороги будут пустые, но не учла, что и на кладбище не будет ни души. Я не боюсь совсем, но проблема оказалась в том, что я не могла войти в калитку – ее полностью перегородила огромная грязно-белая собака. Кладбищенские собаки злые – их спускают с цепи вечером после закрытия. Я подошла поближе и стала громко звать охранника – будка была рядом, но никто не откликнулся. Не уезжать же обратно. Тогда я стала громко разговаривать с псом: “Здравствуй, собака! С Новым годом! Я очень хочу пройти, ты же разрешишь мне?” Собака внимательно послушала, поглядела на меня и села. Теперь я могла бы протиснуться в калитку боком, но и только. Я еще покричала охраннику – тщетно. Пришлось просить дальше: “Собака, у меня умер муж, я очень тоскую, пусти меня, видишь, я привезла цветы, его любимые ирисы”. Она встала и отошла в сторону. Не без дрожи я вошла в калитку. Аллея была совершенно пустынна. На полпути я обернулась: собака бежала за мной на некотором расстоянии. И дальше совсем невероятное: она дошла со мной до могилы, сидела рядом, пока я, стряхнув снег с плиты, положила цветы и помолчала, а потом проводила меня обратно. Я постучала в будку – охранник так и не появился. Когда я села в машину – обернулась, псина опять лежала, полностью перегородив вход. Кстати, наступивший год по восточному календарю был годом Собаки…

Интересно, встретил ли Миша там наших драгоценных зверей – пса Барона и кота Бурбона, как надеялся…

* * *

Из всех предметов одежды самый любимый – жилеты. У меня их много – на все случаи жизни. А у Миши была теплая, меховая, сильно вытертая, даже облезлая жилетка, которую он именовал не иначе как “ветхо рубище певца”. Я умоляла выбросить это “рубище”, оставлявшее на стульях и на полу клочки меха. Наконец он сдался: “Только, – сказал, – сама. У меня рука не поднимется”.

Зачем у меня тогда поднялась рука… Сейчас можно было бы в нее лицом уткнуться…

* * *

“Крепка, как смерть, любовь”, – говорится в Песне Песней. Если смерть – мера всего неизбежного, то, значит, любовь, которая с ней сравнивается, преодолевает ее, не умирает со смертью.

* * *

Миша в застольях любил рассказывать, что нашел меня глубокой ночью на улице Горького. Неизменно звучит эффектно. Это – правда, но не вся. Действительно, мы впервые увидели друг друга в предрассветный час на пустой главной московской улице между площадью Маяковского и Пушкинской. Но я была не одна. Более того, с поклонником, который хотел на мне жениться, и – как знать, куда повернулось бы, если бы не та случайная встреча. Счастливая встреча.

* * *

В один прекрасный день я решительно высыпала содержимое чемодана и трех картонных ящиков на наш большой овальный стол, за которым, когда раскладывали, свободно помещалось человек двадцать, – подняв столб пыли. Прочихавшись и проветрив комнату, я стала ждать возвращения Миши с прогулки. На пороге он застыл, забыв вытереть псу Барону грязные лапы и растерянно обозревая груду фотографий, громоздившихся на столе кучками в полнейшем беспорядке. “Пока все не разберем, так и будет”, – грозно сказала я, и он понял, что не шучу. На следующий день мы купили альбомы и начали сортировать, подписывать, наклеивать… Не помню точно, но заняла эта история не один месяц. Я, как и обещала, порядок не наводила.

Альбомы эти стоят теперь в строю, все фотографии аккуратно подписаны. Недавно я показала один из них внучке: “Это твоя прабабушка”. Она ответила: “Не выдумывай. В древности не было фотографий”.

* * *

А ведь эта фотография, быть может, решила мою судьбу… Вернее, негатив, с которого можно было сделать много отпечатков. В первый раз, когда Миша был у меня в гостях, мы разговорились о предках и выяснили, что его отец в 1929 году окончил Московскую консерваторию по классу моего дяди, Самуила Евгеньевича Фейнберга. Когда обнаружилось, что в наших семейных альбомах хранится такая фотография, где они вместе, мы замолчали и, как признались потом, обоих посетила одна и та же мысль – об общей судьбе, что нам уготована.

* * *

…И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме, и блеск, и шум, и говор балов, и друга первый взгляд, беспомощный и жуткий, и лебедь, как прежде, плывет сквозь века, и одиночеством всегдашним полно всё в сердце и природе, и начинает уставать вода, и это означает близость снега, и мир опять предстанет странным, закутанным в цветной туман, и мы прошли их, видимо, насквозь и черным ходом в будущее вышли, и вот, бессмертные на время, мы к лику сосен причтены…

* * *

…я знаю: чтобы тебе было хорошо “в месте светлом, месте злачном, месте покойном”, пока я – по недосмотру свыше – здесь, на земле, у меня в жизни должно, почаще должно быть – ну, наверное, не счастье, а то, что вместо счастья.

Безутешная радость…

Водяные знаки

О, сколько их на полях!

Но каждый цветет по-своему —

Вот высший подвиг цветка!

Басё. Перевод Веры Марковой

Высшая награда

“Deus conservat omnia” – “Бог сохраняет всё” – девиз рода Шереметевых начертан на гербе, украшающем ограду Фонтанного дома. Первая ассоциация – эпиграф к ахматовской “Поэме без героя”. А следующая – Иосиф Бродский – на столетие Анны Ахматовой:

Бог сохраняет всё; особенно – слова

прощенья и любви, как собственный свой голос.

Интересно, что со временем строки Бродского подверглись усекновению и сделались афоризмом: “Бог сохраняет всё – особенно слова”. Это, с одной стороны, конечно же, искажает смысл, вложенный поэтом, но с другой – создает новый, более широкий, возвращая понятию “слово” сакральный смысл – все-таки “в начале было Слово” – и превращая написанное едва ли не в скрижали.

Наверное, именно эта ответственность порождает пресловутый страх перед чистым листом, пресловутые муки творчества и парализующую порой неуверенность в себе. А еще невозможность объективной оценки, отсутствие шкалы, на которой нанесена была бы та самая “ценностей незыблемая скала”. Приложишь как линейку к любому тексту – и получишь точный результат. Это можно вообразить лишь при фантастическом допущении. Еще сто с лишним лет назад Акутагава Рюноскэ написал повесть “Мензура Зоили” – так назывался прибор для определения художественной ценности произведений. А потом братья Стругацкие в романе “Хромая судьба”, ссылаясь на него, описали измеритель писательского таланта, сокращенно “Изпитал”, вычисляющий “индекс гениальности”.

И, кстати сказать, не просто размытость, субъективность критериев, а даже возможность и вероятность полярных оценок позволяют тем, кто заражен недугом графомании (замечу в скобках, что я здесь вовсе не вкладываю в это понятие негативной коннотации, не использую как синоним бездарности, а употребляю в прямом значении как обозначение маниакальной страсти к писанию), внести свою лепту в бесконечную нить нанизанных слов.

Мой любимый пример. У Чехова в повести “Степь” есть поразительное воспоминание мальчика о бабушке: “До своей смерти она была жива и носила с базара мягкие бублики, посыпанные маком, теперь же она спит, спит…” Меня всегда поражала парадоксальная, пронзительная точность этого “до своей смерти она была жива”, казалась уколом гениальности. И вдруг случайно я наткнулась на фрагмент мемуаров приятеля Антона Павловича прозаика и драматурга Ивана Леонтьева-Щеглова: “…разумеется, и на солнце есть пятна, и одно такое незначительное стилистическое пятнышко я как-то указал Чехову, когда мы разговорились о «Степи». Именно почему-то вспомнилась в самом начале (где говорится о смерти бабушки) фраза, на которой я запнулся, читая впервые рассказ: «Она была жива, пока не умерла…» Что-то в этом роде. «Быть не может!» – воскликнул Чехов и сейчас же достал с полки книгу и нашел место: «до своей смерти она была жива и носила с базара мягкие бублики». – Чехов рассмеялся. – «Действительно, как это я так не доглядел. А впрочем, нынешняя публика не такие еще фрукты кушает. Нехай». И равнодушно захлопнул книгу”.

Как хотите, а я остаюсь при своем мнении. Какое счастье, что Чехов не стал править текст, как часто позднейшие редакции убивают откровения и озарения первого варианта!

В письме А. С. Суворину 16 августа 1892 года Антон Павлович писал: “Мне нестерпимо хочется есть, пить, спать и разговаривать о литературе, т. е. ничего не делать и в то же время чувствовать себя порядочным человеком”. Не знаю, есть ли термин, по аналогии с “графоманией” описывающий страсть к разговорам о литературе, но ее симптомы я испытываю постоянно, как и тягу к собственно писанию.

В едва ли не самый тяжелый и болезненный момент моей жизни, когда, казалось, все разрушилось навсегда, мне добавляло мучений одно невыполнимое обязательство. Я обещала написать предисловие к переизданию любимейшей моей книги. Срок сдачи приближался, ни строчки не было написано, а каждое мое утро начиналось с обещания себе уж сегодня непременно позвонить в издательство и покаяться. Но шли дни, отказ становился все более предательским. И вдруг на пике отчаяния пришло спасение, меня пронзила простая догадка: это не повинность, это не тяжкое бремя, это – награда! За все пережитое в последнее время, за слезы и сердечную боль… Я схватила книгу, открыла компьютер и запоем, забыв обо всем, написала один из лучших текстов в моей жизни.

В XXIII веке до нашей эры в Месопотамии жила Энхедуанна – жрица, царевна, поэтесса, писавшая клинописью на глиняных табличках свои гимны. Она считается первым в истории писателем.

Я пишу двенадцатую книжку, одиннадцать благополучно увидели свет, были прочитаны и оценены. Но что-то мешает мне называть себя писателем. Гордыня, наверное, грешна. И слово “творчество” я не могу применить к себе. Никогда не скажу “мое творчество”. Знакомясь с кем-то вне литературной среды, неизменно испытываю неловкость, отвечая на вопрос о профессии. Говорю: редактор, преподаватель; а потом – понизив голос и потупив глаза – “еще пишу книжки”.

Но кое-чему все-таки я за долгие годы научилась. Мечтала я когда-то сочинять исторические книжки для детей, но написала всего одну – о генерале Раевском “Великодушный русский воин”. Вышла она давным-давно в издательстве “Малыш”, которое находилось на Можайском шоссе. И вот я тогда, получив сигнальный экземпляр, еду в полупустом почему-то троллейбусе домой. Кручу-верчу, со всех сторон разглядываю книжечку. И вдруг наклоняется ко мне женщина, здоровается и задает неожиданный вопрос: “Извините, пожалуйста, это у вас книжка не из серии «Страницы истории нашей Родины»?” – “Да”, – говорю. А она продолжает: “У меня внук с ума сходит по этим книжкам, я все покупаю, а такой я не видела. Можно посмотреть?” Я протянула книжку и вжалась в сиденье. Мне казалось, что меня сейчас уличат в чем-то постыдном. А женщина не унималась: “Ой, как интересно. Я сейчас название и автора запишу”, – и долго царапала на каком-то клочке бумаги мою некороткую фамилию. Мне казалось, что это продолжалось бесконечно. Что бы я сделала сейчас? Всплеснула руками, ахнула – бывает же такое! – подписала бы и подарила книжку. А потом этот случай стал бы одной из семейных легенд…

Я так и не научилась шить, хотя когда-то хотела. А вот вязать любила, бабушка научила, еще когда я была девочкой: не только шарфы-свитера, даже нарядные платья себе вязала. Это безопасно – можно распустить, если что не так, и опять смотать нить в клубок. Вот и когда пишешь – всегда можно зачеркнуть-стереть… И думать-думать над ценой каждого слова.

У Бунина в “Жизни Арсеньева” есть такой эпизод. Герой рассказывает своей любимой Лике, как поздней осенью ездил с братом покупать на сруб березу: “Я говорил, как несказанно жаль было мне эту березу, сверху донизу осыпанную мелкой ржавой листвой, когда мужики косолапо и грубо обошли, оглядели ее кругом и потом, поплевав в рубчатые, звериные ладони, взялись за топоры и дружно ударили в ее пестрый от белизны и черни ствол…” И заканчивает признанием, что хотел бы написать об этом рассказ: “Она пожала плечами: «Ну, миленький, о чем же тут писать! Что ж всё погоду описывать!»” И простая замена слова природа на прозаизм погода дает такой потрясающий эффект, что сразу воздвигает китайскую стену между героем и героиней.

Леонид Генрихович Зорин, подаривший нам “Покровские ворота”, “Варшавскую мелодию” и тома прекрасных пьес и прозы, – патриарх, проживший 95 лет и не так давно покинувший наш мир, однажды сказал мне, быть может, самые важные слова о писательском труде: “Для писателя нет такого, о чем можно сказать: «Это само собой разумеется»”. Не только глаз должен видеть все, не скользя лениво по поверхности, но не должно притупиться любопытство, интерес к людям и всему сущему. Все на свете достойно быть описанным и осмысленным.

Ну как же после всего этого не признать, что если ты пытаешься ставить “лучшие слова в лучшем порядке”, наносить на бумагу не сразу и не всем заметные водяные знаки, то вытащил у судьбы счастливый билет, и для тебя часы за письменным столом это высшая награда, ну, может быть, одна из высших, оставим первенство разве что за проявлениями милосердия и скромными добрыми делами.

Какого цвета аленький цветочек

1

И телу я сказал тогда: “Ответь

На всё провозглашенное душою”.

Николай Гумилев. Душа и тело

В пору моего детства, когда еще не только не существовало проблемы, как оторвать ребенка от компьютера, но даже и телевизоры в домах считались роскошью и экзотикой, лозунг “Любите книгу – источник знаний” был справедлив и актуален. Действительно, иных источников почти и не было. Но не было и книжного дефицита – он позже возник, когда мода на хрусталь в серванте за стеклом и книжные полки с красивыми корешками стали вещами одного порядка. Детские книги в изобилии предлагали библиотеки, в том числе школьные. И регулярно проводились у нас уроки внеклассного чтения.

И вот однажды тема была такая: “На кого из литературных героев вы хотели бы быть похожи?” Тогда нам еще не пудрили мозги “проблемой положительного героя”, говорили проще, доступнее для десятилетних младшеклассников.

Когда очередь дошла до меня, я сказала: “Я хотела бы быть как Настенька из сказки «Аленький цветочек»”. Полагаю, своим ответом я ввергла в ступор хорошую нашу учительницу Лидию Семеновну Яблонко. Правда хорошую, светлая ей память. Конечно, в тот год все мечтали быть похожими на Гагарина, про которого, впрочем, еще не успели написать книг. А если велели выбирать из литературных персонажей, в ходу были тимуровцы и Мальчиш-Кибальчиш, пионеры-герои, в крайнем случае гимнаст-революционер Тибул из “Трех толстяков”… И до сих пор я горжусь своим выбором, тогдашней собой – девочкой с вечно обгрызенными кончиками белого воротничка на тоскливой школьной форме, единственным украшением которой был октябрятский значок, пришпиленный к черному фартуку…

Да, теперь-то я прочитала Проппа и в курсе, что он относил “Аленький цветочек” к типу сказок “Амур и Психея”, где девушка попадает в прекрасный сад или замок и становится невольной пленницей некого монстра. И про Апулея, и про то, что в русской традиции есть с десяток вариаций этого сюжета… И у Бахтина – о том, что “воплощен для меня ценностно-эстетически только другой человек. В этом отношении тело не есть нечто самодостаточное, оно нуждается в другом, его признании и формирующей деятельности”. И еще много чего, как в школе говорили, “по теме”.

Не знаю, как считают лингвисты (уверена, что такие работы должны быть), но для меня “чудовище” и “чудище” далеко не синонимичны. Во всяком случае, когда разговор идет не о внешности. Мы ведь не скажем о злодее, что он – чудище, он именно что чудовище. Диснеевский оскароносный мультфильм “Красавица и Чудовище”, завоевавший детские сердца и разошедшийся не только по экранам, но и на бесчисленные сувениры, в оригинале все-таки использует в названии слово “beast”, а не “monster”. И, кстати, в сказке то самое чудовище именуется “чудищем”, но чаще всего “зверь лесной, чудо морское” (откуда море?). А “чудо”, даже если оно “чудо-юдо”, не равно не только чудовищу, но и чудищу. Встречается в сказке слово “страшилище”, но это уже вовсе о другом. Я понимаю, что читала “Аленький цветочек”, записанный Сергеем Аксаковым “со слов ключницы Пелагеи”, то есть вариант литературный. Но сейчас это не имеет значения. И еще я обойду стороной весьма занятные педагогические агитки, в которых сегодня пытаются анализировать различия между русской сказкой и европейской, ссылаясь на национальный характер и гуманистические традиции. Все это я оставлю специалистам.

Для меня Настенька была тогда и осталась воплощением жертвенности и милосердия, трогательной дочерней любви и примером женской любви не за красоту лица, а за красоту души. Ведь “страшен был зверь лесной, чудо морское: руки кривые, на руках когти звериные, ноги лошадиные, спереди-сзади горбы великие верблюжие, весь мохнатый от верху до низу, изо рта торчали кабаньи клыки, нос крючком, как у беркута, а глаза были совиные”.

В сказках превращения тела, изменения облика – обычное дело. “Не пей из копытца водицы – козленочком станешь!”, “Спрыснул мертвой водой, а потом живой водой…”, “съела молодильное яблочко…”, “молодец ударился об пол и сделался соколом”… Расколдовывания (в том числе поцелуем) – тоже общее место. Но здесь это становится именно осознанным жестом, подвигом.

Для меня было главным – и вот тут я опять кланяюсь себе-девочке, что у Настеньки был выбор, она могла спокойно остаться с отцом и сестрами…

2

В середине лета цветок распустил венчик вверху. До этого он был похож на травку, а теперь стал настоящим цветком. Венчик у него был составлен из лепестков простого светлого цвета, ясного и сильного, как у звезды.

Андрей Платонов. Неизвестный цветок

А что же за цветочек Настенька просила отца привезти?

Названия он в сказке не имеет, отец узнает его по наитию: “И вдруг видит он, на пригорочке зеленом цветет цветок цвету алого, красоты невиданной и неслыханной, что ни в сказке сказать, ни пером написать. У честного купца дух занимается; подходит он ко тому цветку; запах от цветка по всему саду ровно струя бежит; затряслись и руки и ноги у купца, и возговорил он голосом радостным:

«Вот аленький цветочек, какого нет краше на белом свете, о каком просила меня дочь меньшая, любимая»”.

Это не красный цветок из одноименного рассказа Всеволода Гаршина, который впрямую назван маком и который в больном воображении героя символизирует все зло мира, это едва ли роза – стержень сюжета в “Снежной королеве”, и уж точно не ландыши, какими торгует карамзинская “бедная Лиза”, и не “отвратительная, тревожная” мимоза, с какой Мастер встретил Маргариту. В большинстве версий почему-то упоминается тюльпан. Но мне кажется, что едва ли такой цветок существует где-то, кроме воображения, хотя, встретив в чьем-либо саду незнакомый красный цветок, я жадно интересуюсь его названием и особенностями.

А может быть, он вовсе не алый, а с разноцветными лепестками, вроде цветика-семицветика, или же, по Платонову, – “простого светлого цвета, ясного и сильного, как у звезды”…

3

Как ни близко тело, оно все-таки чужое, только душа своя.

Лев Толстой

Когда я училась на историческом факультете, у нас был курс военной подготовки. И до определенного возраста я была военнообязанная со специальностью “медсестра гражданской обороны”. Готовили нас неформально: уколы, перевязки; я, например, отлично справлялась с наложением сложной “повязки-чепец” при черепно-мозговых травмах. Была и теория, в частности, начальный курс анатомии. Нас даже группами водили на вскрытия в морг, расположенный в чудесном старинном особнячке на Пироговке. Многие девочки боялись упасть в обморок и не знали, как получат зачет. Я меняла прическу, нацепляла очки, какую-то еще мы придумывали маскировку, и шла с другими группами, отмечаясь за сокурсниц в табеле посещений. Мне было невероятно интересно. Только я все время удивлялась: до чего сложно человек устроен, нужно ли столько косточек и сухожилий. Страха или отвращения не было вовсе. Занятно, что мысль стать врачом никогда не посещала меня, но часы, давным-давно проведенные в прозекторской, я вспоминаю с какой-то странной ностальгией…

Впрочем, и по сей день я не боюсь вида крови или открытых ран, что не раз пригождалось в разных обстоятельствах (при этом смертельно боюсь милых маленьких мышек и многого другого). В семье считалось, что я хорошо умею ходить за больными, и меня посылали в больницы к дедушке, потом к отцу еще девочкой. А когда мою подругу оперировал знаменитый профессор Илизаров, я полетела в Курган и жила там, ассистируя при перевязках. Стоял сентябрь, копали картошку, медсестры повально брали отпуска…

Но вот читать про какие-то телесные изъяны мне всегда было страшно. Помню ужас от “Слепых” Метерлинка и подкатывающую тошноту от “Головы профессора Доуэля”.

Собственное тело по-настоящему начинаешь чувствовать только в моменты опасности или болезни. И мало кто им доволен. Я помню, как ехала в метро с подругой, а напротив нас сидела и утирала слезы худенькая девушка. И моя умная и ученая, красивая и статная подруга совершенно серьезно, возмущенно даже, прошептала мне на ухо: “О чем она может плакать! С такой-то талией!”…

Наверное, действительно, страшен был “зверь лесной, чудо морское”, раз купец, отец Настенькин, “об нем вспоминаючи, дрожкой дрожал”. Но ведь идеалы красоты в разных культурах, у различных рас, в разные времена бывали несхожи. Да и вообще о вкусах не спорят. Оскар Уайльд, кажется, сказал первым, что красота – в глазах смотрящего.

Семейная легенда. Когда я была маленькой, бытовало мнение, что ребенка надо обязательно один раз обрить наголо, тогда будут потом густые волосы. У меня были чудесные кудряшки, поэтому эта идея всем казалась кощунством. И вот однажды отца отправили со мной гулять, чего он терпеть не мог, как многие молодые папаши. Он томился от скуки, пока я возилась в песочнице, и вдруг его осенило. Он придумал, как убить двух зайцев: прийти домой через положенные полтора часа и заодно совершить подвиг, на который никто не решался. Отец рассказывал, что, когда он вел меня – бритую наголо и зареванную – домой, чем ближе мы подходили, тем больший ужас его охватывал… С ним не разговаривали несколько дней, меня с утра до ночи держали в платочке, но потом привыкли к моему новому облику. А через какое-то время мой дядя, консерваторский профессор, любивший меня как никто, стоял на балконе и наблюдал, как я с няней среди других детей гуляю во дворе. И вдруг сказал: “А посмотрите, всё-таки как хорошо, когда ребенок обрит, какая красивая головка. Наша Алёнушка лучше всех”.

С какого-то возраста человек начинает отвечать за свое лицо. Икона стиля Коко Шанель формулировала так: “В двадцать лет у вас такое лицо, какое вам подарила природа, в тридцать – лицо, которое дала вам жизнь, а в пятьдесят такое лицо, какого вы заслуживаете”.

Но это, скорее, опять о теле и душе, трудно их разорвать.

Вот ведь буквы, которые появляются по моей воле на белом листе, – они вещественны, они как бы тело, но мысли и эмоции мои тогда можно уподобить душе.

4

Ты одна полюбила меня, чудище противное и безобразное, за мои ласки и угождения, за мою душу добрую, за любовь мою к тебе несказанную…

Сергей Аксаков. Аленький цветочек

Не так давно в одном старомосковском доме я увидела федоскинскую лаковую шкатулку. И сердце мое заныло – “Аленький цветочек”. Не выдержала, взяла в руки. Она была теплая, каким всегда бывает настоящее.

И тут же за столом – благо компания была отменная – я рассказала про свою детскую историю. А потом еще об одном эпизоде в том же духе. Это случилось уже классе в седьмом или восьмом, в той же школе. На уроке литературы надо было выступить с любимым стихотворением. А тогда только-только начали печатать Марину Цветаеву – “оттепель!” – и мы ею зачитывались. Торжественно, как теперь понимаю – подражая актрисам немого кино, с придыханиями и подвываниями я продекламировала:

Звенят-поют, забвению мешая,

В моей душе слова: “пятнадцать лет”.

О, для чего я выросла большая?

Спасенья нет!

Учительница была, конечно, другая, но тоже хорошая. Светлая память Вам, Лидия Николаевна. Да и я была уже иной: вместо октябрятской звездочки с кудрявым вождем-ребенком мою форму украшал недавно врученный комсомольский значок – с серьезным, уже лысым ленинским профилем. Словесница терпеливо выслушала до конца, кивнула головой, но сказала, что просит выучить что-нибудь еще. Я решила, что, наверное, Цветаева еще не дошла до школьных дверей (про содержание я вовсе не подумала). В следующий раз я остановилась, как мне казалось, на варианте беспроигрышном – Тютчев. Опять-таки не без мелодраматических эффектов, “с выражением” я прочитала:

Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои…

Больше ничего меня читать не просили. Но, когда отец пришел на родительское собрание, Лидия Николаевна отвела его в сторону и вполголоса предостерегла: “Вы последили бы за настроениями дочери. Уж очень Алёна мрачные стихи выбирает”.

Посмеялись. Застольный разговор окончательно свернул на скользкую тему “литература и идеология”. И через какое-то время я решилась на третью школьную историю.

Готовясь к сочинению по “Евгению Онегину”, я отправилась в любимую нами тогда Некрасовскую библиотеку на Бронной и взяла одну из брошюр, включенных в рекомендательный список. Мне все нравилось, я сделала много выписок. Но финальный аккорд едва не сыграл роковую роль в моей жизни. Теперь-то я понимаю, что брошюра эта была, скорее всего, выпущена к столетию гибели Пушкина, в 1937 году (Сталин, как известно, любил юбилейные даты не появления классиков на свет, а их ухода из жизни). Вполне возможно, что вышла она из-под пера критика Ермилова, которому кто-то из остроумных соседей к табличке на дачной калитке “Осторожно! Злая собака” приписал “и беспринципная”. Так или иначе, она не могла появиться позже, поскольку летчик-герой Валерий Чкалов погиб год спустя.

А собственно финал брошюры был примерно такой: “«Подымем бокалы, содвинем их разом!» – писал поэт. Жаль, что не дожил Александр Сергеевич до наших дней, не может сдвинуть бокалы с Валерием Чкаловым и вместе возгласить: «Да здравствуют музы, да здравствует разум!»”

(Про “скроется тьма” в том году было бы уместно, но эта строчка не цитировалась.) Я пришла в ужас от того, какой фальшью вместе с облаком пыли повеяло с этих страниц. И поклялась себе, что, если требуют так (уже, значит, понимала), литературой я не буду заниматься никогда.

К счастью, обещание, себе данное, я нарушила.

Вернувшись из гостей, я открыла интернет. В описании сказано: “Папье-маше, лак, роспись. Размеры: 26×19,5×8 см. Подпись на дне шкатулки: «“Аленький цветочек” в индивидуальном исполнении художника Иванова Н. В. с. Федоскино». Россия, 1950-е гг.”. Можно купить на “Авито”. Стоит, правда, почти две моих пенсии…

Когда меня пафосно аттестуют “экспертом”, я не только смущаюсь от груза ответственности, но тут же вспоминаю о тех “неправильных” выборах, которые я сделала в детстве и от которых, впрочем, не отрекаюсь и сегодня. Потому как настоящая литература – всегда загадка – тот самый “зверь лесной, чудо морское”, которое расколдовать может только читатель…

А что это за аленький цветочек, я так и не знаю и до сих пор ищу его в любом саду…

Связка скрипичных ключей

…мне под влиянием музыки кажется, что я чувствую то, чего я, собственно, не чувствую, что я понимаю то, чего не понимаю, что могу то, чего не могу.

Лев Толстой. Крейцерова соната

Становится обидно, когда осознаешь, что нечто существенное в твоей эпохе, в жизни твоего поколения прошло мимо. Так случилось у меня с некоторыми, как принято говорить, “культовыми” советскими фильмами, которых я так и не видела или посмотрела не так давно, в гораздо меньшей степени с книгами. Но вот огромная дыра зияет в отношении музыки. Конечно, я знала о существовании западных, а потом и первых советских рок-групп, танцевала под их мелодии и тянула вино на вечеринках. Я их слышала, но никогда не слушала, почти случайно узнавала о трагических судьбах Джима Моррисона, Курта Кобейна, Александра Башлачёва и других членов “Клуба 27”, не смогла бы (за исключением разве что раз и навсегда пленивших меня “The Beatles”) назвать группы и их лидеров. Недолго длилось и мое увлечение джазовой музыкой, хотя “Маленький цветок”, написанный, кстати, в год моего рождения, и некоторые блюзы неизменно трогают душу.

У меня есть ответ на возможный упрек в снобизме: я очень люблю духовую музыку, в том числе военные марши и вальсы. Муж говорил, что в прошлой жизни я, наверное, была полковой лошадью: начинаю бить копытом, заслышав звук трубы.

Но академическая музыка, классика вошла в меня в таком раннем детстве, что стала и осталась естественной и неизбежной, как дыхание. Из меня не получилось профессионала, музыка для меня это прежде всего не опыт обучения, а опыт квалифицированного слушания. Потому что для любого творчества (и для восприятия жизни вообще) музыка – как ничто другое – дает то, что Ольга Седакова точно назвала “расширением сердца”: способность по-настоящему глубоко чувствовать все вокруг. А для развития поэтического слуха, чуткости к слову у музыки нет соперников, разве что стихи, без которых я тоже не живу и дня. Мне близко античное понятие мелопеи как мелодического воплощения поэтического текста и внятен мандельштамовский призыв “и слово в музыку вернись”…

Совсем маленькой девочкой с бантом на кудрявой головке я приходила в Консерваторию на вечерние концерты, куда меня пускали только потому, что я была “профессорской внучкой”. Мне не бывало скучно, мелодии захватывали меня, но уже тогда стало понятно, что у меня не только неподходящая рука, но нет ни абсолютного слуха, ни музыкальной памяти. Судьба моя была решена. Но решено было не только то, что 88 клавиш рояля не станут моей профессией, но и то, что музыка навсегда станет важнейшей частью жизни.

Мое отрочество прошло “на коленях у Антона Рубинштейна”…

Большой зал Консерватории, как известно, украшен овальными портретами композиторов. Я застала их уже в сегодняшней версии. Но по рассказам знаю, как смещали одних и заменяли другими, когда боролись с “безродными космополитами”, и вместо Мендельсона, Генделя, Гайдна и Глюка спешно дописывали “патриотичных” композиторов из “Могучей кучки” и примкнувшего к ним Шопена (вероятно как автора “Революционного этюда”). Под этими медальонами фамилии написаны уже согласно современным правилам орфографии, но вот с Римским-Корсаковым вышла промашка: у него первая часть фамилии написана по-новому, зато в конце второй красуется “ъ”. Ну да ладно. В Большом зале и не такое возможно. Как на огромном заказном полотне Ильи Репина “Славянские композиторы”, по иронии судьбы первоначально предназначавшегося вовсе не для храма музыки, а для зала ресторана “Славянский базар”, изображены люди, которые никак не могли встретиться в одном месте в одно время. По поводу этой фантастической картины Тургенев писал В. В. Стасову, что она являет собой “холодный винегрет живых и мертвых”.

В пору ранней юности я ходила на концерты иногда по несколько раз в неделю. Тогда еще никто не слышал об электронных билетах и рамках на входе, а контролерши стояли на площадке парадной лестницы. И аккуратно сложенная купюра (весьма скромного достоинства) открывала “проверенным” слушателям врата в мир музыки. Как только распахивались двери зала, я спешила занять треугольную нишу под портретом Рубинштейна. Много лет спустя я узнала, что это всем известное местечко кто-то из консерваторских острословов назвал “коленями Антона Рубинштейна”.

Никогда больше не слушала я так много живой музыки, как в те годы. Сейчас я понимаю, какой невероятной была тогда, полвека назад, консерваторская афиша. Я по сей день “отравлена” тем исполнительским уровнем, а потому довольно часто ухожу с концерта неудовлетворенной.

Больше всего я любила сольные фортепианные концерты, Klavierabends. Выбор любимого места под портретом Рубинштейна был продиктован еще и тем, что оттуда как раз очень хорошо видны руки пианиста. Маленькая фигурка на огромной пустой сцене около рояля почему-то вызывала у меня ноющую жалость – было страшно за одиночество этого человека перед тишиной зала, я физически чувствовала, как давит на него пустота, которую он должен сейчас заполнить первой нотой. Хорошо помню, как, немного выдвигая вперед одно плечо, вышел к роялю Рихтер, как он поклонился, сел и… не начал играть. Пауза была невероятно длинной, казалось, что сейчас он встанет и покинет сцену, что он передумал, что концерта не будет… Никогда не забуду ту паузу, после которой и музыка стала иной.

Тогда, конечно, я ничего не знала о расстрелянном отце Рихтера, его немецкая фамилия не вызывала у меня никаких эмоций, но через какое-то время Раиса Анатольевна – подруга моей бабушки и моя верная консерваторская спутница – позвала меня на концерт Рудольфа Керера. В антракте мы никогда не покидали своих мест – могли захватить другие безбилетники (Раиса Анатольевна, если не находилось свободного места, в лучших традициях сидела на ступеньке – маленькая, сухая, с прямой для ее возраста спиной). Максимум, который себе позволяли, – постоять, облокотившись на обитый бархатом барьер амфитеатра. И вот, обмахиваясь программкой как веером, она рассказала мне, что семья немца Керера в войну была выслана в деревню в Казахстан (прокомментировав, что им еще повезло) и что он играл там в клубе на аккордеоне. Когда Керер – элегантный и, как мне показалось, очень красивый – вышел на второе отделение, меня буквально преследовал образ этого аккордеона. Тогда я понятия не имела об изуродованных руках гулаговских музыкантов, о “немой” клавиатуре пианистов в сталинских застенках…

Консерваторский учитель моего дяди профессор Н. С. Жиляев был арестован и расстрелян в 1938 году по “делу Тухачевского”. В 1940 году, не зная, что к тому времени Жиляева уже не было в живых, коллеги и друзья Николая Сергеевича послали в ЦК партии на имя В. М. Молотова письмо с просьбой сообщить о его судьбе и пересмотреть дело. Рядом с подписями Гольденвейзера, Глиэра, Мясковского, Игумнова стоит и такая: “Заслуж. деят. искусств проф. – орденоносец Фейнберг”. Реабилитирован Жиляев был в 1961 году, дядя Сеня, умерший год спустя, мог узнать об этом. А вот его ученика, китайского пианиста Лю Ши-Куня, получившего вторую премию на Конкурсе имени Чайковского – тогда его обошел только Ван Клиберн, – я хорошо помню: он приходил к нам домой заниматься. На меня произвело сильное впечатление, что в качестве награды на конкурсе пианистов имени Листа в Будапеште, незадолго до московского, он получил прядь волос Ференца Листа (это не моя фантазия, нашла подтверждение в его биографиях), и мне – девочке – ужасно хотелось ее потрогать. В годы “культурной революции” он оказался в маоистских лагерях, где, по слухам, ему преднамеренно повредили пальцы. Но, судя по сведениям из интернета, он ныне здравствует и занимается преподавательской деятельностью.

Другой привязанностью моего отрочества был ансамбль старинной музыки “Мадригал”. Его создатель и руководитель Андрей Волконский бывал у нас на Миусах и, как Олег Прокофьев и его мама Лина Ивановна, олицетворял для меня иную – нездешнюю жизнь. Я никогда не слышала авангардной музыки Волконского, запрещенной к исполнению в Советском Союзе. Недавно я прочитала, что на первом и последнем исполнении его фортепианного сочинения “Musica Stricta” (“Строгая музыка”) в Ленинградской консерватории Мария Вениаминовна Юдина обратилась к залу со словами: “Музыка, которую вы сейчас услышите, совсем новая для публики, поэтому я ее сыграю два раза”.

В ансамбле Волконского пела Лидия Давыдова – моя дальняя родственница, но близкий человек для семьи (я почти не помню похорон папы, но как за поминальным столом пела Лидочка – не забуду никогда).

Концерты “Мадригала” пользовались бешеной популярностью. Еще бы – такого никогда не было. Музыка эпохи Возрождения казалась откровением, не мумифицированной, а живой. Но не только сама музыка – антураж, атмосфера – всё было необычным. На сцене воссоздавалась обстановка старинного салона: антикварная мебель, свечи в высоких канделябрах, картины, клавесин. Певцы были во фраках, а певицы в странных платьях из жесткого холста, расписанных масляными красками… Художник Борис Мессерер вспоминал, как они с Волконским перед каждым концертом выпрашивали во дворце Шереметевых в Останкине мебель “напрокат”. К сожалению, после отъезда Андрея Волконского на Запад, несмотря на все усилия его соратников, “Мадригал” постепенно стал увядать. Да и монополию он утратил, ансамбли старинной музыки вошли в моду.

* * *

Современные инструменты и оркестры настраиваются по ноте ля первой октавы, частота колебаний которой равна 440 герц.

В знаменитой египетской Долине Царей уже три с половиной тысячелетия стоят восемнадцатиметровые статуи – Колоссы Мемнона. По древним свидетельствам, на рассвете они издавали загадочный звук, настолько чистый, что по нему античные музыканты настраивали свои инструменты. Ученые позже объяснили это странное явление движением воздушных потоков.

В начале XVIII века Джон Шор, придворный трубач английской королевы Анны, изобрел прибор, похожий на металлическую вилочку с двумя зубцами, – камертон. По преданию, именно на этой частоте звучал голос древних статуй.

Мне хочется верить этому. Мне кажется, что музыка и возникает непостижимо, таинственно из потаенных глубин эоловой арфы, на струнах которой играет ветер.

Музыка – как отмычка, открывает запертые для многих двери. Но только для тех, у кого в руке связка скрипичных ключей…

Не точки на карте

Где статуи помнят меня молодой…

Анна Ахматова

В объятиях Садового кольца

Котяшкина деревня

Папины родители обитали в массивном девятиэтажном сером доме – кооперативе советских композиторов, построенном в 1939 году. Говорят, по замыслу архитектора дом предполагалось украсить выступающими изображениями арф, но уже в ходе строительства их изогнутые формы стали разрушаться, остались только струны. Впрочем, и так фасад достаточно богат, а теперь еще и пестрит заплатками мемориальных досок. Например, дверь нашего подъезда с двух сторон сторожат Шапорин и Глиэр. Дом цел и невредим, в квартире по сей день живут мои родственники.

Место первых прогулок в коляске, а потом и моими нетвердыми шагами – Миусский сквер. Рядом когда-то стоял недостроенный храм Александра Невского, его потом снесли и возвели Дворец пионеров, куда я ходила в хор и бассейн. И всегда по дороге смотрела под ноги: еще много лет можно было найти чудесные кусочки разноцветной смальты – от вертикальных мозаичных полос, по моде тех лет членивших переднюю часть здания. А чуть дальше – “Котяшкина деревня” – название, сохранившее память о когда-то стоявших тут деревянных домах, которые застали старожилы.

Самые ранние воспоминания. Раскрытое окно и на нем ажурная белая занавеска (теперь, думаю, тюлевая). Она волнами ходит туда-сюда, то надуваясь парусом, то опадая. Главное – ощущение опасности, что она улетит (сейчас понимаю – на улицу). Отчетливо вижу дырочки на занавеске, которым постоянное движение не дает сложиться в узор. Помню стол, на котором разложены карты ромбовидным рисунком вверх (до сих пор не знаю, почему оборотная сторона карт называется рубашкой), ясно отпечаталось, что переплеты косых клеточек были сине-красными. Чьи-то руки перебирают карты и ставят две “домиком”, а под ними – флакончик с красной крышечкой. Это наверняка играла со мной бабушка, мама отца, которая очень любила пасьянсы. Больше я ничего о ней не помню, она умерла, когда мне не было и трех лет. Но с детства меня волновала невероятная история женитьбы дедушки и бабушки. Дед влюбился в Марию Ивановну, увидев портрет в полный рост кисти художника Валентина Яковлева, первого ее мужа, умершего от сыпного тифа в 1919 году. И судьба их свела… А теперь у меня дома висят два портрета бабушки, написанные дедом – тоже художником.

Квартира была, что называется, профессорская. В самом прямом смысле слова, поскольку мой дядя был пианистом и композитором, профессором Московской консерватории. В пяти комнатах было не слишком просторно: дядя Сеня, дедушка с бабушкой, папина сестра с мужем и моим двоюродным братом и мы с родителями. Кроме того, была темная комнатка, где жила Сергевна – по-другому ее никогда не называли, – в семье вынянчившая два поколения. Я ее побаивалась, мне она казалась суровой и даже злой. Была она староверка, ела из своей, отдельной посуды. Моя тетя рассказала эпизод, потрясший ее в детстве. Однажды к Сергевне приехали родственники – оборванные, некоторые босиком. Войдя в дом (еще в старую их квартиру, не на Миусах, а на Маросейке), они молча рухнули перед ней на колени и со стуком ударились лбами об пол. Было это в начале тридцатых. Не помню, из какой она происходила губернии, но там был страшный голод. Оказалось, что, спасаясь от гибели, они продали невероятное по тогдашним меркам сокровище – ее швейную машинку “Зингер”. Сергевна поначалу окаменела, но потом сказала, что на них зла не держит.

Едва ли не главное счастье моего детства – комната с двумя роялями – “Стейнвей” и “Бехштейн”. С утра в квартире звучал Бах, день начинался с какой-нибудь прелюдии или фуги из “Хорошо темперированного клавира” – дядя Сеня разыгрывался. А потом к нему приходили студенты. Мне разрешалось сидеть между роялями, тесно прижавшись к огромному, чуть ли не с меня ростом, магнитофону, на котором медленно накручивалась на металлические диски коричневая блестящая пленка. В другой комнате стоял мольберт, вкусно и остро пахло красками, и можно было следить, как под кистью белый лист превращался в картину. А с двоюродным братом, моложе меня на полтора года, мы возились на большом ковре, строили города из кубиков…

Много лет спустя кто-то сказал, что в этом доме прожили жизнь так, будто не было советской власти. Так, да не так. Вот, например, семейный рассказ о страшном сне дяди Сени. Приснилось ему, что он потерял профсоюзный билет. И его прорабатывают, мучая нелепым вопросом: “А вдруг им воспользуется враг?” Однажды он принес из Консерватории, как тогда говорили, ордера, дававшие право на покупку дефицита – отрезов ткани на костюм. И они с братом отправились их “отоваривать”. По рассказам, обслуживал их немолодой продавец, возможно, еще из дореволюционных приказчиков. Он очень неодобрительно отнесся к тому, что ордер был не один, заподозрил в них спекулянтов. И выдал сентенцию, вошедшую в семейный фольклор: “Смотрите, дело может кончиться финалом”. Помню фотографии, из которых явно были вырезаны некоторые фигуры, – теперь-то я понимаю, почему людей могли вычеркивать из своей жизни… И мне легко представить себе ужас, который испытала бабушка, войдя в комнату и увидев, как маленький Сережа (мой будущий отец), открыв заветную шкатулку, вынул оттуда все документы, разложил их раскрытыми на столе и уже готовился украсить только что подаренными штампами в виде уточек, медвежат и зайчиков.

Все обитатели этой “миусской” квартиры были необыкновенными: и дед – прекрасный художник, поэт и философ, знакомец Максимилиана Волошина и Марины Цветаевой, и папина сестра – знаменитая сказочница Софья Прокофьева, и мой двоюродный брат Сережа, ставший антропософом, одним из великих магистров, и похороненный около Гётеанума в Дорнахе, где прожил большую часть жизни. Туда приходила выпущенная после восьми лет лагерей Лина Ивановна Прокофьева – в моих воспоминаниях какая-то вызывающе непохожая на всех, кого я знала, – нетогдашней и нетамошней внешности и природной элегантности. Это я теперь все знаю: про то, как ее допрашивал сам Рюмин, как мучили ее непрерывно звучащей в камере песней “Полюшко-поле” и как в бараке лагеря Абезь Лина Ивановна на ночь мазала лицо питательным кремом, который слизывали крысы, когда она, измученная дневной работой, наконец засыпала.

Кто только не бывал в этом доме. Но для меня-девочки главным был дядя Сеня. Когда его не стало, меня, десятилетнюю, взяли на панихиду в Большой зал Консерватории. Почему-то хорошо помню обсуждение того, в чем прилично мне туда пойти, и решено было, что самым подходящим нарядом будет школьная форма. Увидев дядю Сеню в гробу на той сцене, откуда так часто звучала музыка, услышав знакомую фугу Баха, я начала так безутешно рыдать, что меня в конце концов пришлось увести.

В эту квартиру после четырех лет войны вернулся мой отец, восемнадцати лет ушедший на фронт. Война окончена, долг выполнен… Представляю его – в шинели, с фанерным чемоданом переступившего порог квартиры на 3-й Миусской; как он не узнал своего отражения в огромном, до потолка, старинном зеркале, властвовавшем в передней… Жизнь здесь, в Москве, откуда он уехал почти мальчиком сначала в эвакуацию, а потом на фронт, в квартире, где по-прежнему раскрыт рояль в комнате дяди и стоит неоконченный холст на мольберте отца, осталась той же. Но он теперь – совсем другой, взрослый, – не стал ли он ей чужим?

В конце войны отец пишет:

Десятый класс. Кончался школьный срок.

Миусский парк. Знакомый дом под тучей.

Канун войны… А нам казалось лучше

Бродить вдали, в краю певучих строк.

Наш тесный мир! Переступив порог,

Мы были в нем огромнее и чутче:

О звездной сфере нам поведал Тютчев,

И радугами улыбался Блок.

А вечера? А “Моцарт и Сальери”?..

А книжных полок тусклые леса,

И мягкий свет, и запертые двери,

И мы вдвоем?.. А наши голоса?..

О если б мог я – позабыв потери —

Туда вернуться – хоть на полчаса!

Сообщая о демобилизации и скором возвращении, он признается в письме:

…какое огромное и долгожданное счастье ждет меня! Беседы с отцом, наши прогулки по таинственным переулкам, наша мастерская, где он будет писать, поминутно пятясь, отходя от картины с палитрой и кистями, а я буду вслух читать ему Овидия или Достоевского!..

Наверное, у каждого так бывает даже после недолгой отлучки: входишь – и в первую секунду не узнаешь дома: все было не так. И почему-то всегда комнаты кажутся тесными.

Когда мне было шесть лет, мы – благодаря дяде Сене – переехали в отдельную квартиру. Он часто заходил к нам, благо от Консерватории туда было пять минут хода. А для меня поездки на Миусы стали праздником, который приходилось выпрашивать.

Но была у этих посещений и оборотная сторона. Чем старше я становилась, тем сильнее давил на меня груз, тем выше рос комплекс неполноценности: никогда, никогда не подняться мне до моих родных! Более того. Уже в подростковые годы сковал страх, что обо мне за спиной будут говорить: “Ну, бывает…”, “Надо же… в такой семье…” Или еще хуже – сакраментальное “Природа отдыхает…”. Если добавить к этому, что мама была признанной красавицей, диву даюсь, как удалось если не изжить, то не дать задавить себя комплексами. Но все же во многом это определило мое будущее.

Когда мне было тринадцать лет и я проводила лето в деревне у моей няни тети Пани, дед, рассказывая о работе над иллюстрациями к какой-то из многочисленных им оформленных книг, пророчески написал мне в одном из писем:

Что может быть лучше работы? Она и кормит, и поит, и крышу дает над головой. Работа – убежище от всех грустных мыслей и всех огорчений. Работу надо любить. От работы получаются книжечки. А книжечки нас утешают, радуют. Мы ими гордимся, как детками и внуками.

О роскоши творческой профессии по вышеизложенным причинам я старалась не думать. Но все же, следуя собственным читательским пристрастиям, размечталась писать популярные исторические книжки для детей. Потому и поступила на исторический факультет. Но не в МГУ, на чем все взрослые настаивали, а в педагогический институт в наивной убежденности, что именно там меня научат тому, что нужно для детей. В итоге детскую историческую книжку я напишу через много лет и всего одну – о генерале Раевском, а жизнь повернется неожиданно и счастливо. И, по семейному выражению, как и положено, “дело кончилось финалом”!

* * *

На той же 3-й Миусской улице, в доме наискосок, жили дедушка и бабушка с маминой стороны. Чтобы дать отдохнуть родным, мои молодые родители частенько вечером переходили неширокую улицу с подушками и одеялами и ночевали со мной там – по преданию, я была крикливым младенцем. Может быть, одеяла и подушки добавлены в рассказ в качестве ярких деталей, но две детские кроватки были точно.

Дома эти и квартиры были совершенно непохожи. Композиторский – серый монстр… А у маминых родителей – старый, приземистый, но с прелестным изразцовым панно на торце: белочка, грызущая орешек (пушкинское “а орешки не простые, все скорлупки золотые” было для меня как бы подписью к этой картинке). Квартира – огромная коммуналка, у моих – две небольшие смежные комнаты. После того как мама вышла замуж, там остались родители и ее младший брат-школьник. В углу, где стояла моя кроватка, была кафельная печка до потолка. На ее белых плитках метались тени от проезжавших машин. Только печку, тени, звон и грохот трамвая я и помню от той квартиры. С трамваем связана одна из моих любимых бабушкиных историй. Давным-давно, до моего рождения и даже “до войны”, у бабушки была домработница. Опять же надо понимать, что наличие домработницы вовсе не говорило тогда о большом достатке: из голодных нищих деревень в Москву приезжали бесправные (в полном смысле слова – паспортов у них не было) женщины, готовые работать буквально за кров и стол. Так вот. У бабушки была домработница – молодая, шустрая, но странноватая девушка, смертельно боявшаяся большого города. Она хорошо изучила дорогу на Тишинский рынок и в ближайший гастроном – а за пределы этих маршрутов соглашалась ехать только туда, куда везет трамвай № 13 (его остановка была около дома). Собственно, вот и вся история. Но мне, девочке, почему-то казалось, что привязка всей жизни к двум железным рельсовым полоскам – это что-то мистическое.

Потом они переехали в отдельную квартиру неподалеку – на другой стороне тогдашней улицы Горького, ближе к Тишинскому рынку. Лет до двенадцати я проводила там почти каждое воскресенье. Привозила меня няня тетя Паня вечером в субботу. Поперек комнаты ставилась раскладушка. Не только потому именно поперек, что места было немного – с боем добытый румынский мебельный гарнитур сильно загромождал скромных размеров комнату. Главное – чтобы я могла смотреть телевизор. У нас дома он появился много позже, поэтому казался мне экзотикой. Утром в воскресенье неизменно следовал парадный завтрак – всегда одинаковый и для меня праздничный, опять-таки потому, что у родителей гастрономические изыски были не в чести. Тетя Паня за годы жизни в городе так и не рассталась с деревенскими понятиями и считала, что главное – быть сытым. Кулинарное искусство она считала баловством, учиться новым блюдам не желала и не раз говорила: “Почему это будет невкусно? Продукты все были хорошие”. Изо дня в день, без преувеличения из года в год, я ела на завтрак гречневую кашу или яйца. А тут по воскресеньям – отварная картошка, рассыпчатая, с рынка, селедочка, квашеная капуста и докторская колбаса, которую я могла поглощать в любых количествах. И непременно что-нибудь печеное – пирог, трубочки или рулет. Тетя Паня из сладкого умела делать только безе и пирог с вареньем, который мы не без яда называли “выгодным” – был он невкусным, а потому хватало его надолго, пока остатки не превращались в каменные сухари.

С дедом я обожала разговаривать о старых временах, о его братьях и сестрах, которых было без счета и из которых я знала немногих. Про деревню на берегу озера Алоль, откуда происходил их род, и ближайший городок Пустошку дед рассказывал так, что я мечтала туда попасть. И попала-таки, когда стала взрослой. Дед успел увидеть сделанные мною фотографии и даже уверял, что именно в их, конечно, перестроенном доме теперь находится местная больничка. Дед был специалистом по строительному лесу, что неудивительно для уроженца Псковщины. Когда я появилась на свет, ему было уже шестьдесят. Он знал массу сказок (много позже я поняла, что это были истории из Талмуда). Дед был совершенно лыс, длинный узкий череп делал его похожим на стариков с картин Эль Греко, голова мерзла, и он носил тюбетейку. Он был очень мнителен, вечно на что-нибудь жаловался, но названия лекарств запоминать не любил и раскладывал таблетки по спичечным коробкам, на которые наклеивал бумажки с пояснениями “от живота”, “от температуры”, а на снотворном было написано “от сна”. В Москву он перебрался смолоду и постепенно перетащил сюда нескольких братьев и сестер. Отличался невероятной рассеянностью. По семейной легенде, приехал он в Москву с сундучком драгоценностей, который забыл на извозчике.

Бабушка была на пятнадцать лет его моложе. И – закон парных случаев – история их женитьбы, как и женитьба дедушки и бабушки с папиной стороны, тоже поражает воображение. Семья жила в Москве на Сретенке, в Ащеуловом переулке, мой будущий дед дружил с бабушкиным старшим братом Шурой и говорил, что женится на Сонечке, как только она подрастет. Бабушке Соне было тогда двенадцать лет, и она училась в балетной школе. (Она родилась в 1907 году и часто с гордостью повторяла, что десять лет прожила при царском режиме.) Когда ей стукнуло шестнадцать, они действительно поженились. Вскоре родилась дочь, моя будущая мама, с балетом было покончено. Бабушка оказалась невероятной рукодельницей: шила, вязала, хозяйничала – это само собой, но могла и мебель перетянуть, и с топором-пилой управлялась (никому в роду это, увы, не передалось). Бабушка была практична и верховодила в доме. Характер она имела твердый, даже несколько деспотичный. Но были у нее и маленькие слабости. Она, например, обожала кино, и мы ходили с ней в “Россию”, только-только тогда открывшуюся, с невиданно широким экраном. В день, когда мы смотрели “Гусарскую балладу”, я могла погибнуть. Стоял мороз, но после фильма мы, как обычно, пошли пройтись по Тверскому бульвару – это входило в ритуал. На полпути замерзли и решили погреться в кассах театра им. Пушкина (театра Таирова, как, конечно, говорила бабушка). Только я сняла варежки и прижала окоченевшие руки к батарее, как вдруг рухнул большой кусок потолка, превратившись в груду обломков и покрыв меня с ног до головы белой пылью. Бабушка в этот момент изучала афишу у противоположной стены. Она страшно закричала, кинулась ко мне, прибежали какие-то люди…

И еще мы позволяли себе баловство: горячие пончики из автомата. Их продавали в окошке, через которое можно было видеть, как они выскакивают из металлической трубы. Потом пончики щедро посыпали сахарной пудрой и укладывали в бумажный кулек, который быстро промасливался. Были они такими аппетитными, что моя чопорная бабушка с тысячью оговорок (“Вообще-то, конечно, так делать неприлично, не дай господь, кто-то из знакомых увидит, но их надо есть, пока не остыли”) разрешала поглощать лакомство прямо на улице.

Бабушка до старости сохранила балетную осанку и безуспешно воевала с моей сутулостью.

Зарабатывала она на жизнь тем, что вела кружки вязания в двух Домах культуры и в частной домашней группе. А еще шила на заказ корсеты-грации. Часто при мне приходили дамы для снятия мерок или подгонки по фигуре. Я очень любила толкаться рядом и слушать взрослые разговоры, чаще всего про мужей, которые были “на большой работе” (сейчас это словосочетание совершенно вышло из употребления). Для мерок была специальная таблица, их снималось множество. Мне иногда доверялось заполнять под диктовку многочисленные графы с диковинными сокращениями. В подмастерьях у бабушки трудилась домработница Лиза, которой доставались всякие подсобные мелочи – например, выстрочить до жесткости деталь, прилегающую к животу и заменяющую теперешние эластичные “утяжки”. Ткань (не помню – дамаст? мадаполам?) покупали по блату прямо в рулонах, наверняка, как я теперь понимаю, незаконно вынесенных с фабрики.

С книгой я бабушку никогда не видела. Но на прогулках она частенько декламировала – видимо, с ранней юности запомнившиеся – стихи Игоря Северянина и на словах “и, внимая Шопену, полюбил ее паж…” драматически понижала голос, что мне казалось очень изысканным.

Еще один Музыкальный дом

В кооператив педагогов Московской консерватории на улице Неждановой вступил дядя – человек настолько уважаемый, что ему разрешили купить двухкомнатную квартиру для племянника, моего отца. Все в семье понимали, что главной причиной этого была я – дядя Сеня мечтал, чтобы у его любимицы была детская.

Мы переехали, когда мне было пять лет. Мама не работала, целый день была дома и занимала “большую комнату” – 18 метров. Мы с отцом делили десятиметровку. Пока я была в школе, он работал в ней, а когда я возвращалась, переселялся со своими поэтическими переводами на кухню, где тетя Паня гремела кастрюлями и однажды сочинила шедевр “Грею, грею суп еврею”. Нам было тесно. А поэтому все время рождались разнообразные планы “расширения жилплощади”. Долго обсуждалась, например, идея прикупить расположенный под нами полуподвал и сделать квартиру двухэтажной. Но это оказалось сложно. Тогда стали искать варианты обмена в том же доме на трехкомнатную квартиру с доплатой. Однако все квартиры грешили какой-то нелепой планировкой. И вдруг мама нашла какую-то подходящую в соседнем подъезде, и мы втроем пошли ее смотреть. Мне было лет четырнадцать. И когда я поняла, что сейчас все решится, у нас будет большая квартира, где может когда-нибудь хватить места и моей собственной будущей семье, меня вдруг пронзила мысль: “А вдруг у меня никогда не будет своего, отдельного жилья!” И это показалось мне таким страшным, что я упала в обморок. Какое-то время я не признавалась, но потом открылась отцу. Больше вопрос не поднимался никогда – здорово я их напугала. Не значит ли это, что на самом деле я не очень-то была счастлива…

Но и в нашу тесноватую квартиру я стеснялась приводить многих одноклассников: они жили в многонаселенных коммуналках, и наша квартирка могла показаться им роскошью.

Мемориальные доски облепили дом значительно позже, в моем детстве и отрочестве обитатели еще здравствовали. Я с детства привыкла жить среди знаменитостей, встречать их в подъезде и ближайшем продуктовом магазине, а потом видеть на ярко освещенной сцене Большого зала Консерватории. Эта прививка против раболепия и одновременно снобизма позже и помогала, и мешала мне в жизни.

Звуки преследовали на всех этажах, создавая немыслимую какофонию. Ходили слухи, что предусматривалась какая-то новейшая по тем временам звукоизоляция, но она то ли осыпалась, то ли ее сгрызли мыши. Так или иначе, поскольку жили там, в основном, консерваторские преподаватели и к ним ходили студенты и частные ученики, игравшие на разных инструментах или певшие в разных диапазонах, непривыкшему человеку находиться там было непросто. Особенно шумно было летом, когда открывались окна – кондиционеров еще не было – и тихий двор, куда у нас выходили все окна, оглашался то ревом трубы, то писком флейты, то безуспешными попытками преодолеть какой-то сложный фортепианный пассаж. Я любила это нагромождение голосов, как потом любила летом гулять мимо открытых окон Консерватории и Гнесинки.

Московская Азия

Когда я познакомилась с будущим мужем, он жил с мамой на улице Горького, в доме, где тогда был легендарный магазин “Малыш”, в огромной коммунальной квартире, которая когда-то целиком принадлежала его прадеду и от которой им осталась шестнадцатиметровая комната-пенал. Мама много-много лет стояла в очереди и вот наконец получила отдельную двухкомнатную квартиру. И ровно в этот момент ее тридцатипятилетний сын объявил, что собирается жениться.

Каково ей было выслушать известие о том, что она не будет единственной хозяйкой в долгожданной квартире! Если добавить к этому, что по возрасту я годилась ей во внучки (моя свекровь и бабушка были полными ровесницами – родились не только в один год, но даже в один месяц), можно представить себе, что она почувствовала в этот момент! Анна Вацлавовна была женщина замечательная, я считаю, встреча с ней определила мое отношение ко многим вещам. Мы дружно прожили под одной крышей три года, потом она тяжело заболела и умирала на моих руках. Высшего образования она не получила, окончила экзотическое учебное заведение – Педагогический техникум с сельскохозяйственным уклоном имени товарища Троцкого (готовил учителей для сельских школ), но была истинной интеллектуалкой, да еще обладала соответствующим национальности настоящим польским характером – была гордой и независимой.

Волгоградский проспект, новый семнадцатиэтажный дом – “ведомственный”, наша квартира – одна из немногих, которые по закону отошли Моссовету. Хозяин дома – НПО “Энергия” – суперсекретная ракетно-космическая фирма. Как нам сообщил как-то участковый милиционер, в округе дом называли “противоатомный”, поскольку возводился он передовым тогда методом скользящей опалубки и, как говорили, весь целиком представлял собой бомбоубежище. Отличительной чертой квартиры было обилие стенных шкафов, а также наличие балкона или лоджии в каждом помещении. Впрочем, последнее обстоятельство сыграло с нами злую шутку. Как говорил муж, все балконные двери, наверное, делали портные: они были либо приталенные, либо расклешенные – дуло из них нещадно. Дом стоял на пустыре, на юру, ветры свободно гуляли по двум комнатам, по кухне, по коридорам, и понадобились горы ваты и километры клейкой бумаги, чтобы заткнуть щели. В остальном квартира была удобной, недалеко от метро. Мы с мужем тем не менее ее втайне ненавидели. Миша, который всю жизнь прожил в центре, на Тверской, всегда потом говорил: “Это было, когда мы жили на выселках, в Кузьминках”. Он утверждал, что в Москве, где-то на Таганке проходит граница между Европой и Азией, разумея под Азией что-то чуждое. Путем хитрого обмена через три года уже вчетвером, с младенцем-дочкой, мы вернулись в центр.

Но в том доме успело случиться много всякого-разного. В страшном холоде мы встречали там Новый 1979 год. Под столом, обогревая ноги, стоял радиатор с раскаленной спиралью, и у Миши от жара ровно по стрелке треснули синтетические брюки. А от порыва ветра в щель под ограждением лоджии выкатилась и полетела с девятого этажа тяжеленная гиря от старинных часов, которой была приперта от сквозняка дверь. Если бы кто-то попался на ее пути, сидеть бы нам в тюрьме за неумышленное убийство.

В этой квартире мы пережили московское землетрясение 1977 года. Невероятное совпадение: у нас был в гостях приехавший из Екатеринбурга троюродный брат мужа – сейсмолог. Мы сидели за столом, помню, пили красное вино. Когда закачалась люстра, он сказал: “2–3 балла”. Потом звонили какие-то знакомые, а назавтра коллега с самым серьезным видом рассказывала, как при первом толчке спасала самое дорогое: “Чувствую – трясет. Я – хвать золотое кольцо, партбилет и на улицу”.

У нас на Волгоградском была тетка-общественница, которая всем с гордостью рассказывала, что она “жена и мать чекиста”. Классовое чутье у нее было тоже вполне чекистское, нас она невзлюбила с первого взгляда. И вот через пару дней я попала с ней вместе в лифт. Пока спускались с девятого этажа, надо было о чем-то говорить. Про землетрясение, конечно. Я начала: “Какой все-таки у нас крепкий дом – почти не почувствовали”. Она строго посмотрела меня из-под мохерового берета и строго сказала: “Вообще-то весь подъезд был во дворе”. Репутация погибла окончательно. Благо, скоро мы этот дом покинули. А то, глядишь, донесла бы, нашла бы повод…

Мы мечтали вернуться в центр. Забавно, что в те годы еще не известно нам было слово “риелтор”, а единственным местом в Москве, где можно было попытаться найти вариант для обмена (купли-продажи до приватизации квартир, естественно, не существовало в принципе), был Банный переулок недалеко от метро “Проспект Мира”. Там можно было подать объявление, посмотреть картотеку и купить “Бюллетень по обмену жилой площади”. Однако большинство искали подходящие квартиры на расположившейся рядом толкучке, где прохаживались люди с плакатиками в руках или на шее в надежде наткнуться на желанную. Но, как практически во всех сферах тогдашней жизни, параллельно расцветал нелегальный рынок услуг. Существовали так называемые маклеры, чья деятельность преследовалась по закону, им грозил срок до трех лет с конфискацией имущества. Услугами такого маклера в итоге мы и воспользовались, и за 500 рублей (моя зарплата в то время была 110) он нашел нам квартиру, в которой мы прожили сорок лет.

“Назовите свой адрес”

Девочкой я часто гуляла в этих краях. Там была точка притяжения – магазин “Консервы” у Никитских ворот, где в высоких конусах с краниками внизу краснел-багровел томатный сок, а на мраморном столе рядом стоял граненый стакан с крупной солью, в который была воткнута алюминиевая ложка. Конкуренцию этому лакомству мог составить только молочный коктейль, который взбивали в продуктовом на улице Герцена. Потом можно было углубиться в переулки, облизывая красные от томатного сока или белые от молочного коктейля усы. Рядом, в Хлебном переулке, стоял дом моей мечты. Я тогда не знала, что построен он был в стиле ампир вскоре после московского пожара 1812 года, что жил в нем композитор Верстовский, – а знала только, что в нем помещалось посольство таинственной страны Исландии. Сам особняк – маленький, изящный, почти игрушечный, с дивным полукруглым эркером – был таким, каким в девчоночьих грезах представлялся дом, где я буду хозяйкой.

Когда маклер предложил посмотреть квартиру в соседнем – Скатертном переулке, я была согласна не глядя. К тому моменту просмотр квартир и обсуждение вариантов уже измучили меня. Квартира оказалась по мне – с нишей в большой комнате (куда люди практичные наверняка встроили бы шкаф, а мы поставили журнальный столик с креслами), с неудобной на самом-то деле, но совершенно нестандартной планировкой.

Там было где развернуться с мужниным фамильным книжным шкафом и письменным столом. С прочей мебелью произошел смешной казус. Люди, которые по обмену ехали в нашу квартиру на Волгоградском проспекте, положили глаз на мебельную стенку – модный тогда предмет, купленный нами специально для комнаты свекрови. А мы как раз думали, как бы нам от нее избавиться и в новый дом не брать. И произошел еще один обмен. Тот редкий случай, когда каждая из сторон была убеждена, что обдурила другую: оставили “стенку” на месте, а взамен получили дивный старинный овальный стол, раздвигавшийся человек на двадцать, и журнальный столик с фигурными ножками и угловыми креслами. С ними я не рассталась по сей день.

Старомосковская квартира с фамильной мебелью и годами откладывающейся переклейкой обоев, хранящих следы когтей наших кошек-собак (“После меня – хоть ремонт”, – говорил муж, пресекая мои поползновения), – родная и теперь покинутая…

Здесь всё было мне впору, я всё прощала: и отсутствие балкона, и последний этаж с периодически протекающей крышей, и крохотную узкую кухню. Я знала скрип каждой паркетной дощечки и вид из каждого окна. Здесь выросла наша дочь, сюда приходили родные и друзья. Чтобы рассказать о той квартире, надо рассказывать обо всей жизни…

По прописке мы жили в Скатертном переулке, но при этом в квитанциях на оплату электроэнергии дом числился по улице Герцена, так что за свет и прочие коммунальные услуги мы долгие годы платили по разным адресам. В детской поликлинике наша карточка была по Герцена, а во взрослой – по Скатертному. В нашем случае ответ на простой вопрос об адресе оказывался не вполне простым.

Когда я осталась в ней одна, то поняла, что пришла пора расстаться. В ряду других потерь эта не была легкой…

Последний приют

Первое, что я сделала в новой квартире, – решительно снесла все стены. Теперь у меня большая студия и красивый адрес по Тверской улице. Рядом – в Леонтьевском переулке, – моя единственная, на десять лет, школа. Перевезла мебель, книги, дедовские картины… Конечно, при переезде со многим пришлось распрощаться, места тут куда меньше. Но теперь всё как-то на виду – никаких закоулков и тупичков. И я радуюсь: наступает момент, когда хочется прозрачности и простоты во всем – в том числе в собственном доме.

Ячейка типа F

Прожив почти всю жизнь в объятиях Садового кольца, я не представляла себе, что оттуда можно уехать надолго. Я всегда любила Москву, изучала ее, писала о ней, много ходила и ездила на экскурсии. И вот однажды я отправилась в дом Наркомфина. Это теперь в нем проведена реконструкция, как я понимаю, достаточно бережная, под руководством внука его архитектора Гинзбурга, и продаются дорогущие квартиры. А тогда это было разрушающееся здание, в котором только угадывались революционные конструктивистские идеи. Меня покорила “ячейка (так именовались квартиры) типа F” – крошечная по площади, но с лесенкой на антресоль-спальню. Мне ужасно захотелось жить в такой “ячейке”, напоминавшей мансарду парижского художника.

И вот судьба подарила мне такую мансардочку в недалеком пригороде, всю белую, отчего я называю ее сугробом, стоящую посреди красивого парка, где в пруду плавают лебеди. Я много времени провожу здесь.

Всех веселю по поводу своего адреса: деревня Писково, дом 121. Где они нашли предшествующие 120 домов? Смешно, что в Википедии сказано, что население деревни три человека.

Когда в Тель-Авиве начал застраиваться знаменитый теперь бульвар Ротшильда, Меир Дизенгоф предложил начать нумерацию домов не с номера 1, а с номера 121. Это для того, чтобы, прочитав обратный адрес на конверте, оставшиеся в России родные и друзья с почтением видели, что улица, где те поселились, на самом деле очень длинная, а не какой-то там закоулок. Потом нумерацию поменяли – не знаю точно когда.

Вот и у меня теперь – дом 121…

Постскриптум

Среди улиц в центре Москвы, на которых прошла моя жизнь, практически нет ни одной не сменившей название. Но процесс переименований шел совершенно нелогично: часть улиц вернула исторические названия (при этом порой обидев заслуженных людей, увековеченных в них), а часть – наоборот, заместив новыми те самые исторические названия (при этом увековечив многих достойных). Одним словом – путаница и невнятица…

Первые мои годы прошли на 3-й Миусской улице. Этого адреса на карте Москвы больше нет – есть улица Чаянова.

На новую квартиру, как я уже писала, мы переехали в кооператив преподавателей Московской консерватории в Брюсовском переулке. Через некоторое время его повысили до улицы и переименовали. Мы стали жить на улице Неждановой. Но и ее сегодня нет на карте Москвы. Улица опять превратилась в переулок, на этот раз – в Брюсов.

Неподалеку была школа, в которой я проучилась с первого класса до выпускного вечера. И опять-опять… Школа стояла на улице Станиславского, теперь ее адрес – Леонтьевский переулок. Но в списке московских улиц и сейчас есть улица Станиславского (в районе Таганки, кстати, раньше Малая Алексеевская, а потом – Малая Коммунистическая).

К бабушкам-дедушкам я ездила в гости на одном из трех троллейбусов, ходивших по улице Горького. Вынуждена заметить, что и эта улица теперь именуется иначе – Тверская. К тому времени мамины родители переехали в отдельную квартиру, но недалеко – в Ново-Васильевский переулок. Уже без утомительных комментариев просто отмечу, что вскоре переулок стал улицей Юлиуса Фучика.

Мой главный взрослый дом, где прошли четыре десятилетия, выходил на улицу Герцена (ныне Большая Никитская) и два переулка – Скатертный (слух ласкает уцелевшее имя) и Скарятинский (называвшийся тогда улицей Наташи Качуевской).

У Андерсена есть сказка “О том, как буря перевесила вывески”. Очень похоже на то, что я описала: “Бедные городские жители, особенно же приезжие, совсем сбились с толку, попадали совсем не туда, куда хотели, и что мудреного, если они руководились только вывесками!”

Но я-то не вывесками руководствуюсь. Потому что вся моя жизнь прошла вокруг Садового кольца, в его объятиях, то по одну, то по другую его сторону: между Герцена и Горького, между Никитской и Тверской…

Планета Юшино, или Сталк по заброшкам

Я мечтала попасть туда, как все мы тогда мечтали попасть на другие планеты. Да это для меня, московской девочки, и была другая планета. Родители, никогда не бывавшие в такой глуши, долго сопротивлялись, но мое упорство, а потом и слезы сделали свое дело. Провожали они меня напутствием: “Обещай, что, если тебе не понравится, вернешься через три дня!”

Но как мне могло не понравиться? И после моих рассказов никого не удивило, что и вопрос будущего лета был решен. Сейчас эти две поездки в моем сознании почти слились, я уже не всегда могу отделить события одного лета от другого…

“Брянская область, Севский район, село Юшино”… Когда оттуда приходило письмо, я читала его вслух по многу раз, потому что моя няня – тетя Паня – не умела разбирать почерк младшего брата Петра. А ведь он окончил семь классов, работал одно время счетоводом в конторе и выводил ровные строчки почти писарскими, но недоступными ей – с двумя годами церковно-приходской школы – буквами. Когда я открывала конверт, тете Пане, наверное, казалось, что брат ее видит, поэтому она всегда прихорашивалась, перекалывала шпильки на своем крошечном, с грецкий орех, пучочке или тщательно поправляла платок. Я терпеливо читала письмо два-три раза подряд – медленно и с выражением, а потом каждый день в течение недели. В конце концов я выучивала его наизусть:

Здравствуй, дорогая сестрица Прасковья Ивановна, с приветом к тебе из Юшино брат Петр Иванович и его жена Таисия Степановна. Мы все, слава Богу, живы-здоровы, чего и вам желаем. Новостей особых пока нет. У деда Бокая крыша в сарае провалилась, его зашибло, на санях отвез Васька-конюх в район. Корова наша отелилась благополучно, теленочек такой хорошенький, рыженький со звездочкой белой на лбу, но по весне придется продать – куда нам еще… Ваньку-косого поймали на самогонке, додумался, дурила, тишком в городе на рынке приторговать. Говорят, если штраф огромадный не заплатит, посодют в тюрьму. Лексей участковый приехал, аппарат увез, а браги две фляги на землю вылил – вся деревня два дня от духа пьяная ходила. Паня, здоровье наше пока неплохое, тяжело только стало управляться с хозяйством, мочи нет, спина пополам переламывается, ночами не сплю, а барсучий жир, что бабка Жилиха дала, помогает не очень. Ты все-таки там, в Москве, спросила бы врачей. А то фелшер мне такое сказал, мол, спина твоя не лечится ничем, а только лежанием на печи без всякой работы. Глупой! По осени еще до снега приезжал с Украйны сын Нинки-свистелки. Привез гостинцы. Рассказывал, как работает в шахте. Мы-то думали, что у нас жисть тяжелая, а все ж не под землей, где цельный день никакого Божьего свету. Приезжай, любезная сестрица.

Остаюсь ваш любимый брат Петр Иванович

Наконец диктовался ответ. Для проверки точности записи я должна была читать каждое предложение, а потом раза два письмо целиком. Поправок тетя Паня не делала никогда.

Тетя Паня много лет спала на раскладушке, которую расставляла каждый вечер почти вплотную к моей кровати, пока отец не “выхлопотал” ей комнату в коммуналке. А все мое детство, как только мы гасили свет, я начинала приставать к уставшей за день от домашних хлопот няне: “Давай играть в колхоз!” Когда в школе проходили “Поднятую целину”, многое казалось мне странным. Тетя Паня, родившаяся в 1916 году, ярко помнила, как отца заставили отвести в колхозное стадо корову со странным для меня именем Витонка – кормилицу семьи, где Паня была младшим, одиннадцатым ребенком. И почему-то злоба и отчаяние, а вовсе не энтузиазм и радость коллективного труда окрашивали ее рассказы.

Игра наша была почти неизменна: утром приходил бригадир к председателю или же звеньевой к бригадиру “за нарядом”. И они, обсудив погоду, обязательно начинали препираться, в основном о том, что, мол, другому звену досталась работа полегче.

Няня задремывала, я протягивала руку и теребила ее: “Не спи!” Она ворчала, но, чтобы я отстала, говорила: “Все, вон подводы, пора ехать на поле”. Или: “Дождь собирается, скорее метать стога!” Это или что-то подобное означало, что начинается работа. А собственно в работу мы никогда не играли. Я знала едва ли не всех жителей небольшого села Юшино, династическую таблицу председателей колхоза, нехитрые достопримечательности – сельпо и клуб, умела петь любимые в селе застольные песни и намертво затвердила, на какие вопросы ни в коем случае нельзя отвечать. Последнее касалось обстоятельств переселения тети Пани в Москву, в частности “четверти самогона”, благодаря которой ей удалось добыть вожделенный, но по дохрущевским представлениям совершенно не нужный колхозникам паспорт.

И вот скоро я туда отправлюсь!.. Как на другую планету!.. Перед отъездом, чтобы не тащить тяжести с собой, мы послали сами себе посылки с консервами и подарками обширной тети-паниной родне, так хорошо знакомой мне по письмам… Дорогу эту я не забуду никогда. Общий вагон, где на полке положено было ехать троим, а на самом деле – сколько уместится. На станции Суземка поезд стоял минуту, надо было успеть выгрузить чемоданы и тюки, там у меня в давке слетела и навсегда сгинула на шпалах новая туфелька. Бережливая тетя Паня ругала меня и поминала туфельку все лето. И наконец – телега, устланная пахучей соломой, и впервые в жизни меня везет не мотор, а живое существо – гнедая лошадь с дивными глазами, как у красавиц, какими иллюстрировал мой дед старинные восточные сказания…

Больше всего меня поразило, что хаты были крыты соломой и что в деревне не было электричества. Потом я узнала, что до войны свет там был, но то ли фашисты, то ли наши взорвали плотину, и за двадцать лет, прошедших после Победы, так ничего не было восстановлено.

Поселили нас в освобожденном по этому случаю от хлама чуланчике. В нем не было потолка. Над головой – стропила и скат крыши. Во время сильных дождей то и дело на мой набитый сеном тюфяк сочилась капель. Зато украшен к нашему приезду он был едва ли не лучше избы. Стены побелили, пол застелили домоткаными половичками. В углу икона. А над лежанками цветные репродукции, наверное, из “Огонька” – помню как сейчас: непременная “Золотая осень” и почему-то врубелевский “Демон”. Пахнет свежим сеном – им набиты матрасы.

В доме большой стол, над ним икона с лампадкой – настоящая старая. На стенах – фотографии в самодельных рамках: напряженные позы, застывшие лица и почему-то непропорционально большие руки, аккуратно сложенные на коленях. Кровати с металлическими высокими спинками с блестящими шариками и разномастными подушками и подушечками, поставленными высокой пирамидой.

В первые дни мне было трудно есть приготовленную в печи еду – мешал привкус дыма, потом привыкла. Я все боялась, что кормить будут кашами, к которым с детства питала отвращение. Но, на мое счастье, оказалось, что главная еда – картошка, которую я обожала во всех видах.

Как же непохожи были эти два лета на привычную дачную жизнь, где компания моих ровесников гоняла по округе на велосипедах! У кого-то играли в пинг-понг, а у кого-то родители разрешали в карты – в “кинга” или просто в подкидного дурака, где танцевали под пластинки твист и чарльстон, вечерами пили со взрослыми чай на террасе под непременным оранжевым с бахромой абажуром, а потом чинно прогуливались, неспешно беседуя, по улицам поселка.

Здесь вечером выходят на горку встречать стадо. Там же узнают все новости. Я поначалу все удивлялась, как находят в этой толпе свою корову, а когда стала ухаживать за телочкой Галкой, увидела, какие у них у всех разные лица. Телочка была маленькая, ее еще не гоняли в стадо, а привязывали пастись на длинной веревке к колышку. В полдень надо было принести ей ведро воды, она уже ждала меня, и мы долго шептались щека к щеке, и иногда она облизывала мне лицо своим неожиданно шершавым языком.

В деревне компании сверстников у меня не завелось. Тетя Паня всячески ограждала меня от дурных влияний, притом что налитая мне, тринадцатилетней, стопка самогона за взрослым столом ее совершенно не смущала, как и крепкие словечки, каковыми изобиловала речь на посиделках, пока разговоры не сменялись пением “Вот кто-то с горочки спустился…”. Самогона, именовавшегося “ликер «Три бурака»”, поскольку гнался из свеклы, всегда было вдоволь, на стол ставилась огромная сковорода “жаренки”, то есть яичницы с салом, соленые огурцы, и так можно было сидеть допоздна. Со взрослыми я чувствовала себя легко. Когда первый острый интерес ко мне прошел (полагаю, что наш приезд был некоторое время главной местной новостью), у меня появилось много добрых знакомых. Я была страшно любопытна, а людям всегда приятно, когда с ними беседуют о важном для них. Московская жизнь отошла далеко-далеко. И как о самом существенном я писала домой:

У тетки Даши окотилась овечка. А у соседки Натальи заболела корова, так она дала ей литр самогона, и она поправилась. Зато вчера случилось несчастье: упала в кальер корова. Десять мужиков еле вытащили. Думали, придется резать, тетя Маруся так страшно кричала, прямо выла. А потом зоотехник посмотрел – цела корова. Праздновали. Пели “Из-за острова на стрежень…”.

Несмотря на запреты, гнали самогон все. Но принимались известные участковому не хуже, чем всем остальным, меры предосторожности. Снаружи на дверь вешался огромный висячий замок – никого, мол, нет дома, потом надо было влезть в окно, запереться изнутри – и можно начинать. Дым валит из трубы, но замок-то снаружи! Пуще всего боялись конфискации самогонного аппарата – большая ценность.

Единственная моя фотография из Юшино: едем на телеге, судя по граблям – ворошить сено, я улыбаюсь, но крепко держусь за бортик. Сзади меня тетя Паня (она очень гордилась, что “городская”, и при первой возможности снимала платок), а правит лошадью жена Петра Ивановича – Таисия Степановна. Ломаю голову: кто мог снимать? Скорее всего, это зять Петра Ивановича, муж старшей дочери Валентины. Они жили в городе Севске. У них мы были в гостях, когда приезжали на ярмарку на Яблочный Спас. Петр Иванович не мог оторваться от телевизора и был совершенно потрясен, когда узнал, что у меня дома телевизора нет (не по бедности это было, а, вероятно, из родительского снобизма, и я так же залипала у друзей). Райцентр – старинный город Севск был далеко – километров десять, пешком не очень-то дойдешь, надо ждать подводы или попутки. Поездка туда – событие. Особенно по праздникам. Я писала домой:

Вчера был Спас, ездили в город на ярмарку. Она представляет собой довольно дикое зрелище: весь город в грузовиках и подводах. Шум и толкотня невообразимые. Продают вещи, которые в Москве не пойдут даже под вывеской “удешевленные товары”. Огромное количество овощей и фруктов. Яблоки стоят 30–40 копеек ведро. Удивительные старики продают деревянные грабли, плетухи, коромысла, пральники. И тут же – поросят, коров, петухов.

Интересно, что деревню помню в подробностях, а вот райцентр оставил только общее впечатление пыли, убожества и скукоты.

Сейчас я бы, наверное, радовалась тому, что уцелели купеческие дома старинного уездного города, что сохранились храмы и возрожден Спасо-Преображенский монастырь. Это я вычитала в интернете, там и фотографии есть. В интернет я полезла лишь затем, чтобы сориентироваться в географии, точнее понять, где была моя деревня. Но, как часто бывает, зависла. Я чуть позже расскажу, что выдала мне не знающая ностальгии Всемирная паутина. В углу небольшого сада росла старая яблоня. Иметь фруктовый сад было вообще-то не по карману – за каждое плодовое дерево, кроме вишни и сливы, до середины пятидесятых годов нужно было платить налог. Тетя Таиса, увидев, что я облюбовала раздвоенный ствол и стала устраиваться там с книжкой, рассказала, что яблоню эту спас от вырубки Петр Иванович – за красоту и необычность сорта – больше в деревне таких не было. Там я читала не только книжки, но и письма. Почта, надо сказать, работала прекрасно. Письма в этот медвежий угол приходили за четыре дня. И – надо же – часть сохранилась! Мой дед писал мне в ответ своим потрясающим, неповторимым почерком:

Все твои наблюдения и соображения справедливы. По идее Ламот-Фуке и Жуковского – все простые, земные вещи и события для существа с живою душой должны быть исполнены особой прелести и очарования. Бертальда может скучать, если нет развлечений, праздников, необычных событий. Но может ли скучать Ундина? – конечно, нет! Потому что ход обычных, будничных дел и событий полон для нее глубокого смысла. Ундина с любовью принимает мир самых простых вещей и дел, всему тихо радуется, всем готова помочь. Вот и оказывается, что она земная – в самом высоком смысле слова…

Делаю вывод: в это время читала “Ундину”… А дед работал над очередными книжными иллюстрациями. И писал мне:

Я предвижу, что ты вернешься домой этакой крестьяночкой: основные разговоры будут о скоте и навозе. И это – очень, очень хорошо!

Когда много лет спустя я прочитала статью Лотмана “Декабрист в повседневной жизни”, я вспомнила своего деда. Прожившего в волошинском коктебельском доме три предреволюционных года, ходившего с Максом на этюды и вернувшегося полным антропософских идей, которые проросли в моем двоюродном брате, лежащем теперь на маленьком кладбище в Дорнахе около Гётеанума, где он жил и работал, став адептом Рудольфа Штайнера и одним из шести Великих магистров. И тогда меня поразило замечательно точное рассуждение Лотмана: “…подлинно хорошее воспитание культурной части русского дворянства означало простоту в обращении и то отсутствие чувства социальной неполноценности и ущемленности, которые психологически обосновывали базаровские замашки разночинца. С этим же была связана и та, на первый взгляд, поразительная легкость, с которой давалось ссыльным декабристам вхождение в народную среду, – легкость, которая оказалась утраченной уже начиная с Достоевского и петрашевцев… Эта способность быть без наигранности, органически и естественно «своим» и в светском салоне, и с крестьянами на базаре, и с детьми составляет культурную специфику бытового поведения декабриста, родственную поэзии Пушкина и составляющую одно из вершинных проявлений русской культуры”…

Я сижу на раздвоенном стволе и грызу яблоки. Они еще не совсем созрели, но их вкус я буду потом помнить долгие годы. Я спрашивала, какой это сорт. Мне ответили “опороть”. На всех рынках я тщетно искала эту “опороть”, искала во всех энциклопедиях. Потом нашла. Это оказался “апорт”.

Но не так много времени проводила я на своей яблоне. Неожиданно я втянулась в крестьянскую работу. Это получилось как-то само собой. Попросилась в поле посмотреть. Стоять и глазеть было стыдно, начала помогать. Все поначалу умилялись, мол, барское дитя развлекаться изволит. В общем, типа Льва Николаевича – “пахать подано, ваше сиятельство”. Разозлилась ужасно. Назавтра повязала по-здешнему косынку и попросила грабли – ворошили сено. Через неделю уже никто не удивлялся, все только радовались лишним, пусть и слабеньким рабочим рукам.

Я страшно боялась ездить на возах. С вершины даже лошадь, его тянущая, казалась игрушечной, а сено, хоть и туго свитое веревками, ходило ходуном и кренилось набок при каждом повороте. Идти было далековато, ныли руки в мозолях, гудели ноги, и так заманчиво было влезть на стог и, покачиваясь, плыть над лошадью и бабами с граблями на плечах. Но необъяснимый страх не пускал меня наверх. Это было в первый приезд. А во второй я писала домой:

“Год на год не робит”, как тут говорят, засуха, с сеном совсем плохо, беда. В прошлом году с ног валились от сенокоса, только успевали между дождями ворошить да копны копить, а теперь все наоборот. Наконец разделили проценты сена. Намерили пайки. Сейчас начали возить. Сегодня будем класть большой стог возле двора.

Летний день год кормит. Одновременно с сенокосом надо было думать о том, как согреть дом зимой. С дровами было сложно. Хоть и пели “Шумел сурово брянский лес”, и нарекли эти места партизанским краем, а на заготовку дров надо было получать разрешение – чуть ли не на рубку каждого дерева. Зато торфа было в избытке – не ленись копать! Как торф роют – не видела, зато про сушку знаю все. Уже немного подсохшие брикеты – черные кирпичики с резким специфическим запахом – складывали в невысокие пирамидки определенным образом, как бы в шахматном порядке, чтобы они хорошо продувались ветром. Через неделю-другую их перекладывали, чтобы просушить другие стороны. Это называлось “кольцевать торф”. По времени совпадало это с сенокосом. Главное – дождей бы не было! А ближе к осени торфяные кирпичики складывали в высокие штабеля – кубовали. На самый верх я уже класть не дотягивалась – были они выше моего тогдашнего роста. Ближе к дому под навес перевозили торф после первых морозов…

Дня три стоит хорошая погода, и все спешат закубовать торф. В прошлом году я боялась класть стенки, а только середину, а в этом уже клала всю стенку сама. Впрочем, что вам объяснять, вы ведь всей технологии не знаете.

А потом я заболела. Простудилась. Поднялась температура. Тетя Паня в полном ужасе требовала лошадь – везти меня в райцентр к врачу. Но ее уговорили пропарить меня в бане, натереть грудь каким-то жиром и уложить на русской печке. Ну и внутрь самогончика с перцем, конечно. Я стоически вытерпела эти процедуры. На следующий день лежала в чуланчике и принимала визитеров. С другого конца деревни приковылял, опираясь на палку, одноногий с войны дед Бокай. В руке у него была зажата карамелька. К ней прилипли табачные крошки. Вот это помню, как вчера. Дороже подарка в жизни моей, наверное, не было. Потом пришла баба Дуня, принесла своих особенных малосольных огурчиков и каких-то оладий. И так до вечера. Так что врач не понадобился.

Кроме работы были и развлечения, например, походы в лес. Жена дяди Пети тетя Таиса – баба-гренадер, выше тишайшего Петра Ивановича на голову, относилась к ним неодобрительно. Мне она казалась очень грубой, сейчас думаю, что только из-за не ведающей запретов колоритной речи. Помню, когда мы принесли грибы, она сказала что-то глубоко непечатное, а потом добила логикой: “Вот собака, жрет что дают. А грибы ваши она станет есть? Нет, не станет. А я, человек, буду этих слизняков хавать?!” (Бедная Таиса, пусть земля будет ей пухом, показать бы ей устриц, а потом цену на них!) А грибов в “плетухах” мы принесли много. В письме моем упоминаются боровики, подберезовики и таинственные “матрюхи” (кажется, это те, что у нас называют свинушками).

Тетку Таису я побаивалась. Она олицетворяла все то, что делало здешних людей непохожими на привычных мне – городских. Но именно она занималась моим просвещением, методично рассказывала про колхозную жизнь. После войны она работала на ферме, отвечала почти за двадцать коров. Вставала в три часа ночи на утреннюю дойку. К восьми возвращалась домой и бралась за дела. В полдень – дневная дойка. Потом огород. И опять на ферму, на вечернюю дойку. Домой возвращалась к ночи. Молоко дважды в сутки отправлялось на молокозавод. Бидоны тяжеленные сами таскали. “Это, – говорит, – про меня” – и, подбоченясь и потряхивая в такт головой, заводит:

Вот и кончилась война.

Я осталася одна.

Сама лошадь, сама бык.

Сама баба и мужик.

Но больше всего я любила нечастые прогулки вдвоем с тетей Паней, когда она рассказывала всякие истории из своей жизни, о которых молчала раньше, видимо считая меня маленькой. Тут я впервые узнала, как она потеряла свой правый глаз – выкололо острым сухим стеблем. Я с детства привыкла к неподвижности этого зрачка, только старалась отворачиваться, когда она на ночь вынимала протез и опускала в чашку с водой, куда я никогда не заглядывала. А однажды мы встретили старика, с которым они обнялись и долго сидели на пригорке под березой. Тетя Паня то и дело вытирала свой единственный глаз уголком платка и совершенно забыла про меня, чего никогда с ней не бывало. Когда старик ушел, она заплакала по-настоящему, всхлипывая и размазывая слезы по лицу. Оказывается, это был ее жених Семен, все было сговорено, и на Красную горку намечена свадьба. Монашки готовили приданое, но тут случилось несчастье. Навсегда осталась она Панькой Кривой и вековухой. Семен каждый день приезжал к больнице, где она лежала, и плакал на крыльце. Но преступить сельские законы не смог: калека – не жена. Потом уже тетя Паня поведала мне, как танцевали под гармошку, как гуляли до рассвета, и даже показала плетень, у которого впервые поцеловались…

На праздники, сколько я себя помнила, мы всегда посылали в деревню подарки: к Новому году, 8 Марта и 8 сентября – день Владимирской Божьей Матери – престольный праздник давным-давно закрытого храма, по традиции отмечаемый уже как вполне светский. Что-то вроде “Дня деревни Юшино”. Прежде всего сюда отправлялась отслужившая свое, а порой и просто надоевшая одежда. Приехав, я то и дело с радостью узнавания видела на ком-нибудь свои или родительские одежки, зачастую использованные в самых немыслимых сочетаниях. Печенье всегда посылали, конфеты – карамель, леденцы, ириски, – лекарства (почему-то не таблетки, только мази). Посылки собирались не за один день. Копились просьбы из писем. Просьбы бывали самые неожиданные. Я еще тогда поняла, что в городской жизни работает принцип: “У меня должно быть не так, как у других” (подразумевается – лучше), а в деревне наоборот: “И у меня должно быть как у других”. Поэтому в письме могло быть написано: “А еще пришли мне рубаху голубую, как у Кольки Рябого” или “Очень хочется мне шапку зимнюю типа «боярыня», как у Вальки Заварной”. Ящики фанерные подолгу стояли дома, какие-то посылки обшивали серой тканью, а адрес писали химическим карандашом, чтобы не смылся. Карандаш этот тетя Паня хранила в специальной коробочке. Это был очень интересный предмет: вроде карандаш как карандаш, а если намочить (конечно же, послюнявить, отчего на языке на некоторое время оставались сине-лиловые пятна) – писал как ручка. Но при мне, летом, было не до праздников, только Яблочный Спас. Но одно настоящее большое застолье я застала. Правда, не праздничное, а поминальное. Умер бывший председатель колхоза, не нынешнего “Большевик”, созданного не так давно в кампанию по “укрупнению”, а еще того, “8 Марта”. Я его видела не раз: высокий, очень худой, весь из жил старик. Он приходил на горку встречать стадо, опираясь на кривую палку. Выделялся он тем, что на голове носил соломенную шляпу (на поминках об этом скажут – “под Хрущева”). Умер он как раз в те дни, когда я болела и лежала на печи, так что на похоронах не была. Но даже моей тете Пане было очевидно, что пропустить поминки совершенно невозможно, поэтому меня, несмотря на летнюю погоду, закутали в колючую шаль и взяли с собой.

Удивительно, что я запомнила, о чем говорили. Что колхоз тогда был маленький, председатель на лошади за день во все бригады успевал заехать, а не только в правлении сидел, бумажки перебирал. Много разговоров было про пенсии, которые, наконец, стали полагаться и колхозникам. Я помню, как считали, что можно купить на 12 полагавшихся рублей – серьезное выходило подспорье. Пели хором, конечно. “Каким ты был, таким остался…”, “Вот кто-то с горочки спустился…” Потом стали просить: “Тонька, теперь ты…”, и некрасивая толстая баба вдруг запела сильным чистым голосом грустное “Степь да степь кругом…”.

Единственная каменная постройка в Юшине – полуразрушенная церковь. В ней-то и было до укрупнения правление колхоза и что-то вроде клуба. Решила погуглить. Набираю в поисковике “Брянская область, Севский район, достопримечательности”.

В основном братские воинские могилы: где обелиск с именами, где пирамидка со звездой без имен, а где – типовые памятники – чаще всего красноармеец в плащ-палатке со склоненной головой. Клише “партизанский край”. Такая братская могила за невысокой оградой была и в Юшине. А есть, например, и неожиданное: “Памятное место, где в 1905 году восставшие крестьяне разгромили имение помещика Майендорфа”. Сколько таких “памятных мест” по всей многострадальной России!

И вдруг: “Брянщина – родина мамонтов”. Оказывается, в 1988 году в песчаном карьере около Севска случайно обнаружили едва ли не самое крупное в Европе скопление мамонтов: собрали целое семейство – папу, маму и четверых мамонтят. А всего нашли 3500 костей стада мамонтов из 30–35 особей. Вот и знай, чем останется твой край в истории…

Ну и, конечно, храмы. Нашла я и юшинский. “В начале XIX века построена каменная церковь Владимирской Божьей Матери, закрыта около 1930 г., частично сохранилась”.

Воодушевленная, я вбила в поисковую строку тот адрес, который писала на конвертах…

Канал “Бродячий турист”. “Всем привет!!! Я создал свой канал на Ютюбе по походной тематике. Обзоры на снаряжение. Сталки по заброшкам. Покатушки по бездорожью…”

И два ролика Паши-туриста “Сталк по заброшенному селу Юшино” – осень и зима. Всезнающий Паша сообщает, что максимальное число жителей Юшина было в 1926 году – 810 человек. “С последними жителями отсюда жизнь ушла…” А дальше, не раз и не два: “Как же красиво тут!” И правда… Камера прикреплена у Паши на лбу, изображение вздрагивает при каждом шаге: поля, лес, речка. Проезженных дорог нет, тропинки едва протоптаны.

Конечно, я ничего не узнаю, не могу узнать, но оттого, что я здесь была, когда несли воду из колодца на коромысле, зажигали после заката керосиновую лампу-семилинейку, гремели молочными бидонами, вынимали ухватом картошку из печи, нестройно пели хором, чувство утраты сжимает горло. Ведомый странным увлечением, Паша-турист подходит к полуразвалившимся домам, в некоторые рискует зайти: разграблено все, в первую очередь металл и кирпич. А вот на стенах кое-где уцелели картинки в самодельных рамочках.

И в каждом доме мне мерещился тот самый…

По Минскому тракту

В прежние годы говорили “по такой-то дороге”, имея в виду дорогу железную, машины мало у кого были. Так вот “Переделкино”, “Голицыно” и “Малеевка” – три подмосковных писательских “дома творчества” были по разным дорогам: “Малеевка” и “Голицыно” с Белорусского вокзала, а “Переделкино” – с Киевского. Но на машине дорога одна – Минское шоссе.

Были дома творчества в Коктебеле, Пицунде, Дубултах, едва ли не в каждой тогдашней советской республике, – и во многих я бывала, но там работа совмещалась с отдыхом, особенно у моря, а подмосковные дома по преимуществу были настоящим рабочим кабинетом, хоть и с неизбежными пьянками и адюльтерами – куда без них.

Кого только я там не встречала… Случилось так, что с отрочества мой путь пересекался со многими замечательными, в том числе знаменитыми людьми. И вот что интересно: я – такая любительница чтения мемуаров, сама едва ли об этих людях когда-нибудь напишу. Не представляю себе, чтобы я осмелилась вложить в их уста какие-то слова, да и общее впечатление опасаюсь передать, хотя, как я уже писала, пиетета по отношению к “великим” с детства не испытывала.

Для меня эти “ближние дома” действительно бывали домами, по-разному в разные периоды жизни. “Малеевка” – это, прежде всего, отрочество, “Переделкино” – два десятилетия после папиной смерти и мамина старость, а “Голицыно” – всего месяц, но зато именно тот, когда я ждала рождения дочери…

* * *

Многие думали, что главный корпус “Малеевки” и есть сохранившаяся усадьба XIX века. На самом деле деревянный барский дом сгорел еще в годы войны, а каменный возник в пятидесятых годах и был всего лишь “под старину”. Центральная часть с массивными колоннами и флигелями, где располагались библиотека, столовая, биллиардная, медчасть, спортзал и кинозал (да-да, все это было!), соединялась – и это главное (во всяком случае, для меня) – с жилой частью – роскошным зимним садом, полным огромных кустов и карликовых деревьев. Между ними стояли массивные деревянные скамьи, располагавшие к уютным беседам.

Как теперь понимаю, я стала рано ездить туда одна, лет в двенадцать: на метро до “Белорусской”, полтора часа электричкой до “Дорохово”, куда к определенному поезду приезжал автобус из Дома творчества. Режим в “Малеевке” был строгий: детей не пускали. Но меня знали, родители жили там подолгу, поэтому я даже вместе с ними ходила в столовую. Ресторанов я тогда не видывала, поэтому мне вся еда казалась ужасно вкусной, не говоря о том, что ее приносили и уносили официантки. Я обожала неспешные прогулки по дорожкам с разными людьми и умными разговорами после обеда или ужина, когда загорались белые шары-фонари с надписью черным: “Тише! Шум мешает работать!”, вечерние посиделки у кого-то в комнате. Когда там жили и дед Леонид Евгеньевич с женой Верой Николаевной, было еще интереснее. В “Малеевку” обычно ехали “на два срока”, то есть на 48 дней. Заказывалось такси-универсал, которое буквально набивали вещами. Вера Николаевна, например, всегда привозила с собой этажерку-вертушку для книг, дед – принадлежности для рисования. Были любимые комнаты. Родители добивались 37-й, две смежные клетушки (отец рано вставал работать, а маму нельзя было тревожить до завтрака, который, кстати, отец часто приносил ей в комнату, что было предметом завистливых сплетен других писательских жен). На обед и особенно ужин полагалось, как в лучших домах, наряжаться. Если 37-я была занята, брали так называемую первую гостиную – самую большую комнату в торце коридора (ее, кстати, любил и дед, потому что она была очень светлая, хотя они чаще всего жили в 14-й, прямо за зимним садом. Уцелели не все мои портреты, которые он рисовал там. Особенно одного жалко, в мои лет восемнадцать, – в три четверти углем). Комнаты эти были по нынешним понятиям нищенские – только раковина, удобства общие в конце коридора. Если добавить естественное отсутствие в природе мобильников, для связи был один телефон-автомат в вестибюле, к которому (когда работал) всегда была очередь, слышно бывало плохо, приходилось чуть ли не кричать, в кабинке душно – дверь приоткрыта, а то и распахнута, так что все разговоры были общедоступны. Главное развлечение – еженедельные поездки на автобусике в Новую Рузу, где в сельмаге вдруг могло возникнуть что-то дефицитное даже по московским понятиям. Был биллиардный стол. И кино по вечерам. За круглыми железными коробками с кинопленкой ездили в Верею и брали на целый месяц. Помню, как родители сопровождали киномеханика, чтобы выбрать фильмы из весьма странного списка (например, именно там я впервые увидела “Земляничную поляну”).

Был там замечательный врач-лагерник Захар Ильич, диетсестра Елизавета Ивановна, официантки (которых – забытое слово – именовали подавальщицами), уборщицы, извинявшиеся, что “Би-би-си ваше со стола на тумбочку переставила – пыль вытирала”. Это была реальная большая семья, где все всё друг о друге знали, что при житье под одной крышей, с общим туалетом и общим телефоном было неизбежно.

Я никогда не была в “Малеевке” в зимние каникулы, когда разрешали брать с собой детей и – по чудесному определению легендарной местной библиотекарши Люси – “Малеевка превращалась в Бармалеевку”. Я вообще что в детстве, а особенно в юности сторонилась “аэропортовских”, то есть писательских детей, на чьих путевках писали “сыпис” или “допис” (как сокращали жен или, того хлеще, мужей дочерей писателей – умолчу). Гордыня, снобизм – не знаю. Как теперь понимаю, многих дружб лишилась.

В последний раз я была в “Малеевке” с мамой, через год после смерти отца, в 1992-м. К этому времени дом перестроили, номера теперь были двухкомнатные со своим санузлом и новой мебелью. Но что-то уже неуловимо менялось.

И изменилось.

Как написал о “Малеевке” Александр Городницкий:

Хрустальная люстра в большой и безлюдной столовой,

Раскрытая книга над аляповатым карнизом.

Дом творчества был здесь – какое нелепое слово, —

Оно постепенно становится анахронизмом.

Несколько лет назад одна из моих студенток хотела писать дипломную работу о домах творчества, поехала в “Малеевку” и не сумела попасть за высокий забор… Там теперь отель.

* * *

Деревянная дача в Голицыно (знаю, знаю, что по правилам положено склонять, но не могу) когда-то принадлежала известному московскому антрепренеру и драматургу Федору Коршу. С начала тридцатых годов она стала “писательской”. Но осталась именно дачей даже к концу семидесятых, когда мы провели там счастливый месяц. Я была уже глубоко беременна, далеко от Москвы уезжать не хотелось, но хотелось покоя. И я его получила в полной мере.

На двух этажах поместилось всего с десяток комнат, крошечных, не помню, была ли в каждой хотя бы раковина.

По утрам за деревянным столом в саду сотрудницы даже не кухни, а бухгалтерии перебирали гречневую крупу, я иногда им помогала. (Как-то одна из них, похвалив мое платье, сказала чудесно: “Наверное, из импортных стран”, мы потом долго этот мем в семье использовали.)

Ели за общим столом (опять забытое ныне слово – табльдот), за обедом в центре овального (или круглого?) стола ставилась супница, а к ужину – самовар. Когда все было готово, официантка обегала комнаты и стучала в каждую дверь, громко возглашая: “Кушать, пожалуйста!” – чтобы блюда не остыли. Была в этом какая-то не просто домашность, а старорежимная, казалось, повсеместно к этому времени (шел год 60-летия революции) уже утраченная милота.

До нас жили здесь многие: от Куприна и Ахматовой до Гайдара и Олеши. А вот после нас уже никто не жил, вскоре дом сгорел практически дотла. И на его месте возвели каменное безликое здание. Судьба его оказалась печальна. Пошли имущественные разборки, Союз писателей разделился, Литфонд практически погиб, началась нескончаемая борьба за право собственности. Дом стал общежитием для гастарбайтеров, а потом и вовсе превратился в необитаемый. Первой жертвой пали металлические предметы: чугунные батареи и тому подобное отправились на металлолом. Алюминиевое панно, украшавшее фасад, тоже было распилено и предназначено для тех же целей, однако местные жители его отбили и, говорят, выкупили за 7000 рублей. Уж не знаю, что с ним сталось. В комментариях в Интернете отзывы однотипны: “заброшенный, неиспользуемый объект”, “мимо проезжал – никаких следов жизни не заметил”.

* * *

Случилось так, что недавно я попала на экскурсию по переделкинскому кладбищу. После обязательного набора “Пастернак, Чуковский…” прошла по аллее, где милая экскурсовод, ускорив шаг, прокомментировала: “Здесь лежат советские писатели. Время расставило все по своим местам: сейчас их имен никто не помнит”. Я вдруг почувствовала себя членом стада вымерших динозавров. Я-то помнила не только имена, не только их самих – жен, детей… Но, как уже упоминала, об этом не напишу.

Переделкино стараниями Романа Абрамовича преобразилось. Там теперь один из главных центров литературной жизни: семинары, конференции. В так называемом новом корпусе – гостиница и писательские резиденции. А я помню, когда он только построился, казался роскошным: санузел в каждой комнате, вестибюль в мраморе (именно за это злые языки тогда прозвали его “Обкомом”).

В старом корпусе – музей советского писательского быта. Подсчитала: мама проводила там по два месяца каждое лето после смерти отца в 1991-м до 2011-го, потом стало ей трудно. То есть двадцать лет я покупала ей путевки, собирала вещи и перевозила. Миша был в деревне, а я почти каждый день после работы ехала в Переделкино, гуляла с мамой и Майей Левидовой (один пьяненький поэт как-то приветствовал их: “Добрый вечер, красотки Изергиль!”). Обе бывшие красавицы, элегантные старухи. Майя – с вечной сигаретой, худая, резкая и стильная, и мама – плавная и царственная. С двух сторон они держали меня под руки. А я – никакая после работы, полутора часов в пробках (первые годы машина была без кондиционера, в жару мокрое полотенце на плечи клала) – чувствовала себя Золушкой и замарашкой, как с детства в мамином присутствии.

Так вот. В старом корпусе – музей. Я с трудом нашла в себе силы даже зайти на территорию Дома творчества. Все-таки это в первый и в последний раз в жизни в комнатах, где я двадцать лет жила, сделали музей. Но обещала себе вернуться.

Пастернаковской дачи новые веяния пока не коснулись. Как-то сидели на террасе на презентации новой книги. И потрескавшиеся оконные рамы с миллионом слоев неровной белой масляной краски и советскими шпингалетами, приоткрытые в полузапущенный сад, меня пронзили забытой дачной памятью.

* * *

Я понимаю, что это звучит как ностальгия, практически как тоска по сгинувшим советским временам. Но когда я роюсь в памяти, пытаясь отыскать нечто, что хотелось бы не то чтобы вернуть – это по миллиону причин немыслимо, – едва ли не единственное, что приходит на ум, – разговоры на тропинках и скамейках, неизменное картофельное пюре – гарнир ко всему – и нестройный стук пишущих машинок, которые новые поколения почему-то упорно называют “печатными”, хотя тогда так никто не говорил.

Интернациональная улица, синий забор

Войну мамины родители встретили на даче в Малаховке, поначалу надеялись переждать. А потом Малаховка стала очень бандитским местом – дорога с электрички, особенно темными августовскими вечерами, грозила неприятными, а то и опасными встречами. Так, продав ту дачу, из Малаховки перебрались чуть дальше от Москвы – на станцию Отдых. Это случилось в год моего рождения.

* * *

Я знала на нашем участке каждый сантиметр, каждое дерево, сейчас мне кажется: каждую травинку, хотя был он огромным – тридцать шесть соток. Высоченные сосны – фирменный знак “Казанки”. Считалось, что сосновый воздух полезен. И ели там были громадные, и березы. А еще сирень, жасмин, спирея… И клумбы – розы, флоксы, пионы… А вот огород был бедный, не входило это в сферу бабушкиных интересов. К тому же маленький рыночек неподалеку и местные “тетеньки”, регулярно приносившие корзины прямо к ступенькам открытой террасы, тянувшейся вдоль всего фасада, вполне обеспечивали потребность в свежих овощах-фруктах и молоке-сметанке.

Большая часть сада была дикой, заросшей – мое детское счастье! Сад казался безграничным, и мечталось, чтобы лето было бесконечным. Любимый угол сада – у заднего забора за круглым столом, утопленным в кустах сирени. Там – заросли недотроги. Надо было нажать на стручок, чтобы оттуда с волшебным щелчком выскочили зернышки, а сам он завился тугой спиралью. Это можно было делать часами.

Лет до десяти выходить за калитку особенно и не хотелось: были всего-то два-три маршрута к подружкам, на соседние дачи. Но вечерами бабушка с приятельницами любила прогуляться, “сделать кружочек” по тускло освещенным редкими фонарями улицам. Наша – Интернациональная – была центральной, а потому заасфальтированной, остальные – песчаными. Я увязывалась за этой дамской компанией и с упоением вслушивалась во “взрослые” разговоры, никогда не встревая, стараясь быть незаметной – я так боялась, что меня прогонят! Иногда, к моей досаде, кто-то спохватывался: “Здесь ребенок!” – и всегда это было на самом интересном месте! Часто говорили о мужьях, вообще о мужчинах. Многое было мне, конечно, непонятно, но кое-что запало в сознание. Например, навсегда запомнила, как одна солидная, даже пожилая, как мне казалось (лет, наверное, сорока), хоть и самая красивая дама сказала: “А когда он небритый, назавтра лицо у меня целый день горит”, все засмеялись, а у меня почему-то в солнечном сплетении завертелся волчок. Обсуждали, конечно же, моды, маски из клубники и огурцов, ругали домработниц… А когда мы возвращались домой, было совсем не страшно идти по длинной тропинке от калитки к дому, где на террасе желтым пятном горел большой абажур с бахромой.

На ночь полагалось закрывать деревянные ставни. Это был целый ритуал: один человек снаружи сдвигал створки и подпирал по диагонали железной палкой. Она заканчивалась штырем с прорезью, который вставлялся в сквозное отверстие. Тот, кто был внутри (чаще всего именно я), должен был ловко просунуть в эту щель чугунную затычку, которая не давала возможности открыть ставни с улицы. Потом полагалось громко сказать: “Готово!” – чтобы человек снаружи отпускал палку. Калитка запиралась на щеколду, а вечером в ее проушины вдевался замок. Это уж точно было чисто ритуальное действо, поскольку перелезть через невысокий штакетник не составляло никакого труда.

Раз и навсегда заведенный порядок соблюдался неукоснительно. Каждый месяц на телеге привозили баллоны с газом. Надо было отдать пустой баллон и квитанцию об оплате, и тогда возница – загорелый и весь состоящий из жил – прикатывал тяжелую красную капсулу и водружал в железный ящик под окном кухни. Газ могли привезти неожиданно, в любой день, поэтому квитанция всегда была приколота на одном и том же месте к занавеске английской булавкой вместе с рублем (или десяткой, кто же теперь упомнит, какие были тогда деньги), полагавшимся за услуги. Но самое главное – разрешали угостить лошадь куском черного хлеба с солью.

Аэропорт “Быково” был рядом, самолет с гулом пролетал низко-низко, так что, если задрать голову, когда он выныривает из штрихов сосновых верхушек, можно было отчетливо видеть круглые окошки и черные цифры на крутом серебристом боку. Без самолетов никакой тишины не бывает, ее не слышно. Приезжавшие из Москвы гости первым делом пили чай. Но вдруг рев моторов заглушал рассказ о городских новостях, и они неизменно восклицали: “Как вы здесь живете?!” А потом почему-то на некоторое время замолкали. Слушали тишину.

Ну и дачная компания: велосипед, пинг-понг, подкидной дурак, костер и жаренные на палочках сосиски… Первая любовь…

Бывали и праздники, в устройстве которых принимали участие взрослые, как правило, если чей-то день рождения падал на лето. Мой приходился на последнюю неделю августа, когда дома постепенно становились пустыми и чужими: упаковывались картонные ящики и узлы, что-то пряталось в “тайники”, доступные, конечно же, любому мало-мальски неленивому вору. И часто, особенно если уже наползали холод и дожди, к моему огорчению, праздник бывал скомкан. И все-таки однажды (исполнялось мне девять или десять лет) он удался. Друзья еще в полном сборе, был чай (ясно помню трубочки с вареньем, которые пекла домработница моей бабушки Лиза), а потом – самое главное.

И это главное – мой отец. Под его предводительством, нацепив самые немыслимые одеяния, шляпы и шали, разрисовав лица жженой пробкой, оглашая чинные улицы дачного поселка дикими воплями и пением, мы обошли всю округу. И не было большей радости, если наше торжественное шествие сопровождалось захлебывающимся лаем собаки, преследовавшей нас параллельным курсом вдоль забора, или же ревом соседских малолеток, рвущихся ринуться за нами следом под негодующие возгласы взрослых.

Пинг-понговый стол был достопримечательностью именно нашего участка. Не знаю, как терпели взрослые многочасовые, бьющие в уши удары-щелчки невесомого шарика по фанерному покрытию. Но это бывало не каждый день. Потому что на другой даче был стол, как будто созданный для подкидного дурака. А в углу третьей дачи была специальная площадка, на которой можно было разводить костер и поджаривать на палочках хлеб, а если повезет – сосиски, а потом на углях печь картошку. Машин на улицах в ту пору было немного, поэтому родители не боялись отпускать нас на полдня гонять на велосипедах по всему поселку. Сейчас такое трудно себе представить, тем более что не было мобильников, а было только одно четкое правило: “быть дома к такому-то часу”.

Иногда кого-то из нас “припахивали” полоть клубнику или окучивать картошку, и мученик на полдня выпадал из общего праздника жизни. Но случалось это нечасто: участки здесь были большие и лесные, а огородики, как правило, для порядка. В почете были цветочные клумбы: флоксы, пионы, садовые ромашки, даже розы.

Среди моих дачных друзей были, впрочем, такие, которые не садились на велосипед, только тоскливо провожали глазами нашу удаляющуюся кавалькаду, следя, как медленно оседает поднятая нами пыль. По некому графику они брали папки с нотами и шли заниматься на дачи, где стояло пианино, приносившее хозяевам некоторый арендный доход. Я чувствовала свое превосходство, но вместе с тем жгуче завидовала им, их власти над звуками.

Эти летние компании, в которых были, конечно, свои дружбы-вражды, свои кланы и партии, иногда распадались к сентябрю и возрождались с началом школьных каникул, а иногда становились настоящими сообществами, образовывали связи на всю жизнь. Но, как правило, когда участникам исполнялось лет четырнадцать-пятнадцать, дача не просто переставала притягивать их – становилась в тягость, и хотелось только одного: чтобы родители не тянули на ненавистную электричку, а дали наслаждаться пыльным московским летом, долгими светлыми вечерами на дворовых скамейках.

Мамин брат, старше меня на тринадцать лет, был студентом Бауманского института. Общежитие, где жили многие его однокашники, располагалось неподалеку, в Малаховке. В начале лета они часто готовились у нас к сессии, а по вечерам устраивали танцы на большой открытой террасе. Я, стараясь казаться незаметной, пристраивалась в самом уголке, дрожа, чтобы меня не прогнали или с позором не отправили спать. Мне было лет восемь-десять, когда в Москве появились “стиляги”, начали танцевать рок-н-ролл, и было удобно на мне – маленькой и легкой – отрабатывать замысловатые па. Твист не требовал партнера, а как его танцевать, было объяснено в известном фильме Леонида Гайдая устами Бывалого в исполнении Евгения Моргунова: “Носком правой ноги вы давите окурок… Второй окурок вы давите носком левой ноги. А теперь оба окурка вы давите вместе!” Для создания настроения подходил фокстрот в исполнении Майи Кристалинской: “Пусть дни прохо-одят, спешит за годом го-о-д, – когда минутка грустная приде-е-т, я обниму тебя, в глаза твои взгляну-у, спрошу: «Ты помнишь нашу первую весну-у-у?»” Ну и, конечно, “Маленький цветок” – бессмертная мелодия.

* * *

Той дачи давно уже нет. “Там живут чужие господа” – как пел Вертинский. Говорят, наш дом снесен и на его месте красуется вычурный новорусский особняк. И забор, конечно, совсем-совсем другой.

А когда-то на всей длинной улице, где заборчики традиционно красили зеленой или – реже – коричневой краской, был только один синий – наш – дом, № 44. Но мы даже не упоминали номер, а обозначали особую примету: “Интернациональная улица, синий забор…”

Много лет прошло, почти тридцать. Но вот однажды, гуляя в парке, я услышала весенние запахи только что оттаявшей земли. И меня накрыло. Не могла понять, в чем дело. Это точно не деревня, я так глубоко это загнала внутрь, что редко позволяю организму вытаскивать даже запахи. И вдруг – дача в Отдыхе! Мы ездили с бабушкой Соней каждый год “открывать” дачу после зимы. Собственно, открывать там было нечего – как отпирали, так и запирали, уезжая. Главное было проверить, влезали ли воры, а это бывало нередко. И вот не вспомнила – как-то прямо пережила: электричка, вокруг дачники с лопатами, саженцами… (Кстати, полузабыто значение слова “дачник”, раньше оно обозначало главным образом тех, кому сдавали дачу. У бабушки – больше для компании, чем для денег – всегда кто-то снимал комнату, чаще всего – немолодая пара, так что, никогда не живши в коммуналке, прелести общей кухни я познала.) Конечно, никакой машины. От станции идти минут двадцать. И как сойдешь с платформы на тропинку, в нос прямо ударяет вот этот самый запах. Сначала бубнеж с платформы: “Внимание, идет поезд!” – еще напоминает о городском шуме, а чуть погодя еще один удар – теперь в уши, – тишина… Знакомые заборы, всё знаешь, до каждого корня на дорожке. Отпираем дом – там могильный после зимы холод, но – ура – никого не было. А дальше все делится пополам. Обязательная и ненавистная всем подросткам повинность – дачная барщина. В нашем случае она вполне бессмысленная: сгребать прошлогодние листья с лесного участка в 36 соток задача неподъемная, только дорожки можно очистить. Зато потом – трапеза на террасе: чай в термосе, ни газ, ни электричество не подключено, да и водопровод в поселке летний, еще не запускали, бутерброды, конфетки… А главное – ожидание, предвкушение лета как чуда.

“Здесь я бессмертен…”

“В Москве зимовка, а здесь – жизнь”, – так неизменно говорил Миша, когда мы весной перебирались в свою тверскую деревню. Он много писал о деревне, больше всего я люблю его прекрасные “Путешествие по воду” и “Хождение за три леса”. Для одной из наших общих книжек мы вместе написали эссе “Месяц в деревне”. И заканчивалось оно так: “Рассказ о деревенской нашей жизни невозможно закончить, можно только прекратить”. Не то чтобы мне нечего было теперь сказать – просто больно. Я продала дом со всем, что в нем было, со всем, что с радостью собирала четверть века.

* * *

Печная труба – вот что остается после пожара. В огне погибли два дома наших друзей. Да и друзей с каждым годом остается все меньше: кого уж нет, кто доживает в московских квартирах и до деревни уже не добирается. А раньше-то на мой день рождения собирались человек тридцать… Какой праздник мы устроили на десятилетие нашей деревенской жизни, украсив дом огромным плакатом: “10 лет вместе!” Вообще праздником становились каждые выходные. Нам всегда было о чем поговорить, не лень было готовить всякие изысканные блюда. Ну и, конечно, немало бутылок ставилось на стол, хотя постепенно, с годами, все меньше. Выпивали не “безыдейно”, всегда находился повод. Миша не был мастером застольных речей, но у него был неизменный коронный номер. В кульминационный момент застолья он вставал и возглашал: “За нашу великую малую родину!” При этом он всегда находил какие-то неожиданные, подходящие к случаю заходы, едва ли не по-грузински пышные. И непременно кто-то говорил: “Ну собери уже книжечку своих тостов…”

Вообще-то ему был чрезвычайно несвойствен пафос. Но однажды мы ехали на машине к Волге, прямо навстречу закатным лучам. И вдруг он сказал: “Знаешь, когда я здесь, я бессмертен”. Я была потрясена и попыталась свести все к нашей привычной игре цитатами – мол, как у Пастернака: “И вот, бессмертные на время, / Мы к лику сосен причтены / И от болезней, эпидемий / И смерти освобождены”. Но он почти раздраженно возразил: “Нет, я серьезно”.

* * *

Лучше о забавном. Местные персонажи попадались весьма колоритные.

Растатуированный, похоже с ног до головы (верно, сидел), пастух Боря. Зовет меня “мамочка”. Потому что я таскаю для него у Миши “Беломор” и подкармливаю. Однажды он на несколько дней пропал. И прошел слух: коровы сломали поскотину, ограждавшую загон, и разбежались. Когда Боря появился, был он еще худее и чернее. Ведь стадо было совхозное. Беда. Спрашиваю:

– Поймали?

– Поймали.

– Пересчитали?

– Пересчитали.

– Ну как, все на месте?

– Одна лишняя.

Пьяница Гена, все лето бравший понемногу в безнадежный долг, вдруг пришел почти трезвый:

– Сколько я тебе должен?

Понимаю, что не стоит называть какую-то сумму, тем более что никогда не считала – а у него все равно денег нет. Вдруг вынимает тысячную купюру. Я не беру:

– Гена, это много.

Он обиженно сует мне деньги и – с широким жестом:

– Купи шоколадки себе и дочке.

У него была преданная овчарка Альма, из-за которой он чуть не замерз насмерть. Свалился пьяный в сугроб, мужики хотели поднять, отвести домой, а она никого близко не подпускала. Альма умерла, и Гена говорил, запинаясь:

– Сколько раз хотел завести новую собаку. Было у меня такое по-полз-но-ве-е-ние.

Он вообще любил сложные слова, употреблял их смешно, произносил всегда по слогам и растягивая гласные. Однажды сказал, что его уговаривают бросить пить, предлагают полечиться, но не у врача, а у какого-то “хе-ра-се-енса”.

Молочница Таня уговаривает выпить самогонки.

Я: Спасибо, я за рулем, да и не пью.

Она: Что значит – не пью? Ну выпьешь – и будешь пить.

* * *

Наше последнее деревенское лето, за полгода до Мишиной смерти, было непростым. Он уже жил на аппаратах, не мог дойти до леса и с трудом – до ближайшей рощи. Я установила генератор на случай отключения электричества. Меня спрашивали, не страшно ли мне с таким больным в этой глуши. И я совершенно убежденно и с полным спокойствием отвечала: “Нет, не страшно. Здесь он бессмертен”.

О ценном и бесценном

В наше время люди всему знают цену, но понятия не имеют о подлинной ценности.

Оскар Уайльд

Десятая муза

Вот теперь не вспомню, где я это прочитала или услышала, – но точно. Оказывается, есть десятая муза – муза честной халтуры. Для кого-то эти слова могут звучать оксюмороном – понятие “халтура” не подразумевает усердия и, наоборот, обозначает некую легкую, необременительную работу, а иногда и попросту становится синонимом кое-как или даже откровенно плохо выполненной задачи. Этимология этого слова не вполне ясна, словари расходятся в трактовке. Наиболее распространены две версии. Так называлось вознаграждение священника за совершение заупокойной службы и дармовая еда на поминках, или же слово происходит от древнегреческого “медная монета”.

У нас это слово тоже бытует в двух значениях: недобросовестная работа или любая побочная, помимо основной. Так вот. За всю свою полувековую трудовую жизнь я никогда не жила только на зарплату. Из-за вышеописанной двойственности я не любила называть другие источники заработка халтурой, хотя в моем кругу это слово чаще использовали без негативной коннотации.

Мой дед, замечательный живописец, иллюстрировал книги, делал монументальные работы – расписывал вокзалы, санатории и театры. Можно ли это назвать халтурой? (Кстати, не в его ли дневниках я вычитала про десятую музу?)

Не знаю, как сложилась бы папина судьба, если бы он продолжал писать свои стихи. В конце концов, в качестве (хотела написать “не главного”, но рука замерла: а вдруг именно это и было главным?) одного из занятий и деда, и Веры Николаевны, и моей тети Софьи Прокофьевой, и двоюродного брата Сережи Прокофьева была поэзия – и прекрасная. Но папа стихов после Литинститута не писал. Мама, в частности из-за этого, всячески пыталась ограничивать его связи с родными. Боялась “плохого” влияния. Он неизменно утверждал, что решение его вполне сознательное, что он трезво оценивает свои способности, а потому считает возможным сосредоточиться на художественных переводах.

Как почти все тогдашние переводчики восточной поэзии, языков отец не знал, приходилось доверяться подстрочникам. Но он относился к работе чрезвычайно скрупулезно с точки зрения реалий, деталей и прочих страноведческих и культурологических сторон, на моих глазах бесконечно мучил консультантов. Помню папины дискуссии о соотношении точности и передачи смысла с его другом Александром Ревичем, в которых неизменно возникал Пастернак с “Гамлетом” и “Фаустом” и Бараташвили “Цвет небесный, синий цвет / Полюбил я с малых лет”…

Писал отец и оперные либретто. К нам приходили композиторы, я любила, пристроившись в уголочке, слушать их обсуждения, то, как они по-разному подходят к сочетанию музыки и слова.

Пока я работала в Институте мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО АН), писала и переводила для журнала ЮНЕСКО “Museum”. Это довольно драматичная история. Я мечтала вырваться из Института, держали там только интересные люди, с которыми общалась. Только спустя годы поняла, насколько они действительно были интеллектуалами первого плана: Георгий Мирский, например. И, кстати, очень квалифицированны и, как ни странно на первый взгляд, либеральны были сотрудники Международного отдела ЦК КПСС и МИДа, с которыми я делала статьи для “Международного ежегодника”. Да и походы в эти закрытые, строго пропускные конторы были целым приключением. А когда я решила поступить в аспирантуру, одним из потенциальных руководителей был Дональд Маклейн из знаменитой “кембриджской пятерки”. Тогда я почти ничего об этом не знала, кроме того, что он был когда-то нашим резидентом. Настоящий британский джентльмен. Думаю, что мы бы сработались. Но после нескольких предварительных встреч с “Дональдом Дональдовичем” общение наше прервалось – он сильно болел, а потом в 1983-м умер. Мои надежды уйти от экономики в музейное дело провалились – в журнал “Museum” взяли по звонку из Минкультуры чью-то дочку (а я многое для них делала и вовсе бесплатно, и они меня хотели взять в штат, очень огорчались, что пришлось взять другую).

Но я не об этом.

А потом – конец восьмидесятых, начало девяностых. Очень нужны были деньги, как и всем. Конечно, профессия худо-бедно кормила. И даже подкармливала. Помню, как, например, радовалась, когда коллеги из других изданий давали рукописи на так называемое внутреннее рецензирование. Платили за объем прочитанного. Странно вспоминать: компьютеров-то не было, поэтому все рукописи читались “живьем”, то есть на бумаге. И были они довольно увесистые. И вот чем тяжелее сумка, тем, значит, больше в ней авторских листов, а стало быть, и гонорар будет весомее.

В эти годы я начала писать свои книги. Понятно, что на доходы от них нельзя было рассчитывать, притом времени стало еще меньше. Однако идея побочных заработков носилась в воздухе. Первой пробой стал английский язык. Спасибо нашей замечательной спецшколе – подготовила прекрасно. И хотя после выпускного бала я не совершенствовалась – пригодилось. Началось с того, что подруга упросила помочь дочке – не вылезает из двоек, – бесплатно, разумеется. Твердая тройка в четверти, а через полгода – четверка потрясли родителей одноклассниц. И вскоре у меня было уже несколько платных уроков. А потом мама одного мальчика попросила позаниматься с ней – готовилась к собеседованию в иностранной компании. Через год отбоя не было, заработало сарафанное радио. Дальше – новый виток: стали приглашать в разные офисы. Мода была, да и совместные предприятия росли тогда как грибы после дождя. Я подходила к занятиям очень добросовестно: каждый случай был индивидуальным, надо было искать разные пособия, придумывать методики, изобретать один велосипед за другим… Но меня то и дело прошибал холодный пот при мысли о возможном разоблачении, всё-таки профессионалом я не была. Как-то в одном офисе я столкнулась с пришедшим пораньше боссом – мы занимались 45 минут до начала рабочего дня. Узнав, кто я, он радостно заговорил со мной по-английски. От ужаса я не могла понять почти ни единого слова и только улыбалась и кивала невпопад. Обошлось. Начальник оказался индийцем, а чтобы их понимать, нужна тренировка. Забавные бывали ученики. Один – менеджер фирмы, экспортирующей в Россию рубашки и галстуки, буквально засыпал на уроке, несмотря на все мои попытки его увлечь и развлечь. Оживлялся он только тогда, когда узнавал слово, попадавшееся ему на упаковках, – радовался как ребенок, и энтузиазма хватало на весь урок. И потому я каждый раз изощрялась, чтобы невзначай вставить в упражнение “полосатый”, “узкий”, “модный” и т. п. Другой – из самых безнадежных – прямо-таки стенал: “Ну почему нельзя сказать просто, как по-русски?” Тем не менее ученики мои сдавали тесты, проходили собеседования, получали повышения по службе. Сколько раз я порывалась покончить с преступным дилетантством, но без этих доходов оплачивать репетиторов дочки и отдавать долги за дом в деревне было бы сложно. Да и учеников бросать не хотелось.

И тут явилось спасение. Оно пришло вместе с ящиком вина. Кто-то из друзей рекомендовал меня фирме, начавшей экспортировать в Россию заморский алкоголь. Первая брошюра, которую предстояло написать, была о чилийских винах (они-то и были в ящике). Бутылки мы славно опустошали в дружеских компаниях, заказчики запас добросовестно пополняли. Кроме того, были доставлены ворох фотографий и толстая папка, вмещавшая гору бумаг с разнообразными полезными и бесполезными сведениями. Я погрузилась в исследования терруара, танинности, полнотелости и терпкости вин, видов бочек и пробок. Всё связанное с вином оказалось не только интересным, но чрезвычайно романтичным. Чего стоит, например, термин “доля ангелов”, означающий всего-то процент испаряющегося через поры деревянных бочек… Работа была принята на ура. Меня пригласили на дегустацию в шикарный ресторан. Коктейльным платьем в тот вечер мне послужило концертное, взятое напрокат у подруги-пианистки. Следующие полгода мои друзья наслаждались винами других стран Нового Света, а я расширяла свои винодельческие знания. Но все хорошее кончается. Вина Израиля – региона горы Кармель были не так хороши, а на изощренных требованиях кошерности я и вовсе сломалась. А может быть, просто устала.

Примерно в те же годы, был грех, однажды на легкие деньги купилась. Кто-то из бывавших в нашей квартире на Большой Никитской, уставленной старинной мебелью и набитой книгами, присоветовал ее знакомым киношникам как замечательную натуру для съемок эпизода в доме старого профессора. Обещали снять за одну ночь, ничего не испортить, все потом поставить на места. И заплатить сто долларов – тогда большие деньги. Однако, когда из всех квартир стали выглядывать привлеченные суетой соседи, а через мою гостиную начали прокладывать рельсы для камеры, я готова была сама приплатить, лишь бы они ушли. Веселая выдалась ночка!

С тех пор прошло много лет. Но мне везло: никогда не приходилось заниматься тем, что не нравилось, раздражало, не приносило удовлетворения. Я написала и издала одиннадцать книг, неизменно работала в любимом журнале, преподавала, редактировала, рецензировала. Не иначе как десятая муза опекала меня.

В отношении к деньгам люди делятся на две категории: одни стремятся больше заработать и готовы не щадить сил, другие предпочитают экономить, но не перетруждаться. Но есть, конечно, и любители легких денег, и скупые рыцари. Мое отношение к деньгам, как я думаю, сформировалось еще в детстве.

Когда мне было девять лет, я мечтала о наборе цветных карандашей (сорок восемь оттенков!!!) в трехъярусной размером с книжку картонной коробке, которая удерживалась в стоячем положении подставкой с шелковой тесемкой. Попадавшие мне в руки монетки я кидала в прорезь на спине черной глиняной кошки-копилки с нарисованной хитрой мордой и красным бантиком на шее. Сначала монетки с глухим стуком падали на дно, затем стук перешел в легкий звон – и тут-то грянула хрущевская денежная реформа.

Конечно же, я мало что могла понять в ее финансовом механизме, но уловила одно: если монетки немедленно не извлечь, труды пропадут даром. Мне уже не нужны были никакие карандаши, мне было только жаль кошку, которая так уютно прижилась на подоконнике. Оказалось, что до этого я не задумывалась о том, что ценой получения денег должна будет стать гибель безвинной копилки. Я плакала, взрослые меня утешали, обещали карандаши, уговаривали не трогать кошку, но я, рыдая, бросила ее на пол и убежала, оставив ворчащей няне собирать разлетевшиеся по полу монетки и глиняные черепки. Я отказалась пересчитывать деньги, хотя меня уверили, что их как раз хватает, карандаши были торжественно куплены, но потеряли для меня всякую привлекательность.

Бывали, конечно, и потери. В таких случаях работала спасительная мысль, что это всего лишь деньги. Известно: “Спасибо, Господи, что взял деньгами”.

Мой муж завоевал обожание наших соседок по деревне, когда я очень хотела купить себе новые сережки, но надо было чинить забор. И вот подружки, стоя среди разбросанного штакетника, причитали, как же мне идут эти серьги, я лицемерно кивала на забор, хотя внутри рыдала. И тут подошел муж и решительно сказал: “Покупаем серьги. Забор на себя не наденешь”. Наша шкала ценностей была общей…

Я не видела лица людей, проигравшихся в пух и прах в казино. Но однажды я видела, как на глазах у владелицы в буквальном смысле полетели в море ее бриллианты. На так называемом женском пляже в сочинском санатории, где, сняв купальники, предавались ровному загару небедные матроны и куда я забрела из любопытства один-единственный раз, они красовались нагишом, но при полном комплекте драгоценностей. И вот одна, надев купальник и собираясь окунуться, сняла сверкавшие на солнце серьги и кольца и устроила в перевернутой широкополой шляпе, которую сменила на купальную шапочку. Шляпу положила на топчан и попросила подругу присмотреть. Женский пляж размещался на выдающемся в море пирсе с реечным полом. Когда дама, насладившись купанием, вернулась к своему месту, она изящным движением схватила шляпу и со словами: “Как хорошо!” – взмахнула ею и водрузила на голову. Никто не успел среагировать на то, как бриллианты, взблеснув на мгновение, исчезли в промежутках между рейками пола и, красиво говоря, их поглотила морская пучина. Не стану описывать, что было дальше, скажу только, что вскоре на пирс примчалась бригада скорой помощи. Говорят, долго еще ныряли охотники за сокровищами в масках, но вроде бы тщетно.

Настоящей нищеты на мой век не выпало. Но периоды бывали разные. Когда только-только родилась дочь и одновременно тяжело болела свекровь, мы жили очень стесненно. Но изо всех сил старались этого не замечать, хотя порой я втайне приходила в отчаяние. И вот однажды кто-то из друзей сказал нам, что в антикварном магазине на улице Горького видел настоящий костяной китайский маджонг. Это был период нашего запойного увлечения тогда еще не вошедшей в моду игрой. И набор для игры был самодельным. Кости были сделаны кустарным способом, а иероглифы едва ли сумел бы опознать настоящий китаец. Мы без колебаний купили тот маджонг. Он стоил почти месячную зарплату мужа – единственного на тот момент кормильца семьи. Этот, казалось бы, легкомысленный поступок помог нам поверить в то, что все наладится и что есть нечто поважнее белого хлеба.

Деньги всегда были нужны. Сначала на репетиторов для дочери – а их было ох как много! – потом на машину, потом на дом в деревне. И полностью надо было содержать маму после смерти отца (тридцать лет). А еще потом хотелось поездить по миру. И наконец – долгая болезнь мужа и годы сиделок для мамы…

* * *

После похорон мамы я задумалась. Долги отданы, сиделки отпущены. Новый этап жизни. Работать можно, что называется, в охотку. А что бы я бросила? И поняла, что все жалко. Потому что интересно. И потому что уже много сил вложено, и потому что отдача есть. И какое же это, оказывается, счастье…

Спасибо десятой музе, она пока со мной…

В мире дольнем, или Вещи в себе

Дольний мир, мир долины – земной, здешний, в отличие от высшего, горнего мира – высокого, истинного и космического. Наш дольний мир с его вещной, предметной, суетливой и не всегда осмысленной жизнью в значительной степени иллюзорен.

Несколько лет назад глава одного итальянского города издал официальный указ, запрещающий держать золотых рыбок в круглых аквариумах. Это было признано жестоким обращением, поскольку, находясь в сосуде с изогнутыми стенками и глядя наружу, рыбка видит искаженную картину реальности. Но кто сказал, что мы сами видим истинную? Да, с точки зрения золотой рыбки, картина отличается от нашей, но можем ли мы утверждать, что она менее реальна?

Как, например, мы можем доказать, что видим цвета одинаково? (Ах, какие они бывают – цвета: альмандиновый, “биллиардного сукна”, “влюбленной жабы”, или вердигри…) Нельзя же посмотреть на мир глазами другого человека. Эту условность восприятия, как и все прочие, приходится принимать.

Понятие, введенное Иммануилом Кантом (“калининградским философом”, как именовали его в советские времена), “Ding an sich” чаще переводят как “вещь в себе”, но я встречала и как “вещь сама по себе”. Так, мне кажется, понять куда проще: человек видит мир вовсе не таким, каким он является на самом деле, а таким, каким он ему представляется.

Летом 1928 года Сергей Прокофьев сочиняет две фортепианные пьесы. В “Автобиографии” он пишет: “…я работал над двумя довольно большими вещами для фортепиано, в которых мне хотелось углубиться в музыку и в самого себя, мало интересуясь облечь содержание в форму, с размаху лезущую в сознание слушателя. <…> Пьесы получили название «Вещей в себе» ор. 45. <…> К сожалению, название, по-видимому, вызвало ошибочное впечатление, что это абстракция и чистая игра в звуки. Прочтя название и увидя местами сложное изложение, иные поленились добраться до самой музыки. Между тем один и тот же композитор может думать то сложно, то просто”.

Я думала, что услышу перевод кантовской мысли на язык звуков, но не вполне осталась удовлетворена. Огорчилась, однако потом успокоилась отговоркой о таинственности и непостижимости музыки, о невозможности ее словесного объяснения или – как минимум – множественности таких равно справедливых истолкований.

Да, предметы и люди, живое и неживое в известной мере условность. Вот две цитаты:

Там наверху окно смотрело вниз,

Завешанное неподвижной шторой,

И, словно лоб наморщенный, карниз

Гримасу придавал стене – и взоры…

Александр Блок

Я постыдно люблю смотреть на освещенные окна, пытаясь разглядеть, а нет – так угадать, какая там происходит жизнь. И если долго вглядываться в дом, начинает казаться, что это он смотрит на тебя своими окнами-глазами.

Дайте мне еще одну жизнь, и я буду петь

В кафе “Рафаэлла”. Или просто сидеть,

Размышляя. Или у стенки стоять буфетом,

Если в том бытии не так пофартит, как в этом.

Иосиф Бродский

Тут уже прямое высказывание о том, что в иных воплощениях мы можем оказаться и деревянным предметом мебели.

А Владимир Набоков писал: “Ночью особенно чувствуешь неподвижность предметов – лампы, мебели, портретов на столе”. И в этом “особенно” таится особость наших отношений с неподвижными соседями по дольнему миру.

Едва ли не самым ценным из моих детских сокровищ был утаенный шарик ртути из нечаянно разбитого мною градусника (меня даже не ругали, не до того было, потому что всей семьей обшаривали комнату, отодвигали кресла и диваны, чтобы поймать, уничтожить ядовитые, ускользающие от веника капли), а я завороженно смотрела на таинственное вещество, соединившее в себе свойства жидкого и твердого, подвижность и неподвижность, на живое серебро.

У моей знакомой в кухне постоянно прорывались трубы, то в одном, то в другом месте. И однажды по вызову пришел очень пожилой сантехник. В ответ на ее жалобы он кивнул на кухонный стол: “А вы уберите вот это”. Стол покрывала клеенка с видом Венеции. Когда она сменилась на веселенькую клетку, протечки прекратились.

Эта связь живого и неживого, вещей и внутреннего мира человека вызывает в памяти толстовскую фразу из “Войны и мира”: “Наташа надела то старое платье, которое было ей особенно известно за доставляемую им по утрам веселость”. Думаю, у каждого есть какие-то вещи, которым приписываются подобные мистические свойства. У меня часто возникает такая неожиданная привязанность именно к старым, претендующим на выброс предметам, хотя в принципе я отношусь к тем, кто легко расстается с вещами и не накапливает в доме горы хлама.

Одно из забытых ныне понятий – перелицовка. В моем детстве было обычным делом, когда распарывали пальто или костюм и перешивали, сделав изнанку лицевой стороной, а вытертую, изношенную сторону спрятав за подкладкой. Зимнее пальто в те времена не шили, а “строили”. Покупали по частям. Причин было две. Не было сразу денег или невозможно было купить (“достать”): ткань, “приклад” (тоже забыто, что бывает не только оружейный, но и швейный – подкладка, пуговицы, кнопки и пр.), меховой воротник… Мечтали о нем, как Акакий Акакиевич о своей шинели.

Для всяких переделок была у нас домашняя портниха Анна Ивановна – сухонькая, маленькая, как мне тогда казалось, очень старая. Она жила в большой, темной коммунальной квартире, панически боялась соседей и просила приходить только в будние дни и в те часы, когда большинство из них были на работе, не звонить в звонок (ждала на лестнице) и молча нырять в ее комнату – она была первой по коридору. Там стояла швейная машинка, все было завалено кусками ткани, и я неизменно получала в подарок связку разноцветных лоскутов, которые очень пригождались для кукольной жизни. Чтобы приладить воротник, Анна Ивановна вставала на деревянную скамеечку – иначе не доставала. Походы к ней с мамой я очень любила. Жила она на одной из Брестских улиц, в задах только что построенной тогда гостиницы “Пекин”. Мне чрезвычайно нравился роскошный сталинский ампир со скульптурами, барельефами, башенками и огромными часами (это много позже я узнала, что гостиница широко использовалась “органами” и, говорят, внутри украшающего здание шпиля есть некие секретные помещения для сотрудников КГБ). Да, так вот самыми любимыми одежками были вовсе не купленные, новые, а именно переделанные из старых, привычных, “известных за доставляемую по утрам веселость”.

Когда не стало отца, мама сказала: возьми что-нибудь на память. Моя рука сама потянулась к плетеной соломенной мусорной корзине, которая стояла под письменным столом. Трудно вообразить более странный выбор! Но в долгие часы, когда я читала папе вслух, сидя за этим столом при свете настольной лампы, а он лежал в полумраке на диване, моя нога то и дело задевала ее закругленный бок. И это движение и прикосновение, и еще не вытряхнутые скомканные его рукой листы бумаги соединились для меня в единый образ, символ.

В мире дольнем не существует застывшей иерархии. Вспомним теперь Тургенева: “Кружево – прекрасная вещь, но глоток свежей воды в жаркий день гораздо лучше”. Едва ли можно оспорить это утверждение, как бы ханжески не хотелось.

И вот ведь причуда русского языка: не иметь цены оказывается высшей степенью признания. Слово “бесценный” обозначает сокровище, которое нельзя оплатить всем золотом мира, и оно странным, нелогичным образом является синонимом “драгоценного” – как любимый человек, как наша единственная жизнь в мире дольнем.

“Империя” слушает!

Дня за три до отъезда меня неизменно накрывает дорожная лихорадка, reisefieber. Даже если я долго мечтала об этом путешествии, даже если не возникло никаких новых обстоятельств, ему препятствующих, если все готово… Пожалуй, единственная ситуация, вгоняющая меня в состояние, близкое к панической атаке. В эти дни я люблю свой город и свой дом, как никогда, и не хочу его покидать. Дело не в том, что я страшусь дороги или подстерегающих опасностей, не в том, что я боюсь чего-то, могущего случиться в мое отсутствие (хотя привкус этого, несомненно, присутствует), точно не в том, что я опасаюсь новых мест и обстоятельств… Одним словом, природа этой неведомой напасти мне неизвестна. И я порой сама себе удивляюсь: как человек, заведомо зная о предстоящих мучениях, любит путешествия едва ли не больше всех других занятий на свете?

Синдром Стендаля я пережила однажды в жизни. Это случилось много лет назад на развалинах Помпеи у знаменитого дома поэта-трагика. Был жаркий день начала октября, нас привез туристический автобус, и бойкий синьор на смешном русском добросовестно отрабатывал программу. Черный цепной пес, хорошо знакомый по множеству репродукций… Такое житейское, хоть и на благородной латыни, предостережение “Cave Canem”, наверное, именно в силу своей обыденности буквально пригвоздило меня к мозаичному полу. “Останусь здесь жить”, – сказала я, и в тот момент сквозь головокружение и накатившую слабость свято верила в то, что поселюсь навсегда среди руин погибшего две тысячи лет назад города. И единственная мысль, которая сверлила мозг: вот в древности писали “бойся собаки”, а у нас пишут “осторожно, злая собака”, не просто непредсказуемый зверь, а непременно “злой”!..

Я долго приходила в себя. Состояние, в которое вдруг погрузило меня пребывание среди античных развалин, было настолько глубоким и правдоподобным, что возвращение в реальность потребовало усилий. С тех пор такого со мной не случалось, но острые переживания дивных пейзажей или великих творений искусства посещали не раз.

Воспоминания и впечатления – этого никто никогда не отнимет, этим можно владеть безраздельно и вечно. Вот для чего нужны путешествия.

Казалось бы, пиши путевые заметки, а то и травелоги, раз уж так одолевает “охота к перемене мест”. Но не тут-то было – все душевные силы уходят на эмоциональную вовлеченность, растворение в моменте… Когда выныриваешь на поверхность, кажется, что главное мгновенно забывается, а остается лишь яркое послевкусие, непередаваемое словами. Даже в моем дневнике время путешествий ограничивается указанием дат и маршрутов – а ведь в нем находится место для вполне незначительных событий.

При всем при том на моей персональной шкале ценностей путешествия занимают одну из почетных верхних строчек. Но вот что гложет: я не люблю о них рассказывать. Мне всегда кажется, что не то и не так. И уж если я начинаю рассказывать, то точно не о том, чего от меня ждут: никаких красот, никаких главных достопримечательностей, никаких восторгов. Потому что делиться по-настоящему хочется тем, что другим покажется совершенно несущественным, а то и странным.

Несколько примеров.

О Венеции. Не каналы, гондолы и палаццо, даже не вода, которая сочилась из-под плит площади Сан Марко, а шар на кончике трубки стеклодува, который рос на глазах, после чего я при первой возможности пошла на мастер-класс, и кособокая вазочка, которая только что с моей помощью возникла из песка, всегда стоит на моем столе.

О Кенозерском заповеднике. Не невероятные уникальные расписные потолки в деревянных храмах – “небеса”, не зеркала озер, а странная конструкция, напоминающая доску объявлений, на которой была закреплена солнечная батарея. Сюда, на берег, не дотянуто было электричество, а от батареи питалась пожарная сигнализация деревянного храма. И еще записи рассказов деревенских архангелогородских старух, одна из которых в пословице выразила то, о чем мечтает каждый: “С ног – да в гроб”.

О Париже. Не Эйфелева башня, которая вблизи оказалась невероятной красавицей, не бульвары, не набережная Сены, не Монмартр, не Нотр-Дам, а советы Марьи Васильевны Розановой, напоившей нас чаем в своем доме в Фонтене-о-Роз (который она называла “Фонтене-о-Розанофф”). Узнав, что мы впервые в Париже, сказала в своей едкой манере, что смотреть надо в первую очередь общественный туалет в стиле ар-нуво на площади Мадлен, и непременно прокатиться на поезде метро без машиниста, причем в первом вагоне.

О бунинских Озёрках. Не о том, что именно этот дом и эти места описаны в “Жизни Арсеньева”, а о том, что дом оказался крошечным и никак не похожим на то, как мы привыкли рисовать себе дворянскую усадьбу, и еще о том, что там на столе стояла чашка из такого же немецкого антикварного сервиза, что и та, из которой я каждое утро пью кофе.

О Китае. Не о Запретном городе и невероятных размерах площади Тяньаньмэнь в Пекине, не о шанхайской набережной, а о том, что подлинность Великой Китайской стены доказывает для меня разная высота ее ступенек, и о молодой девушке-гиде, которая все время цитировала Мао Цзедуна, начиная едва ли не каждую фразу словами “Великий председатель товарищ Мао говорил…”, притом что на дворе стоял 2012 год и “великого кормчего” уже три с половиной десятка лет не было на этом свете.

О заповеднике Дивногорье. Вовсе не потрясающие меловые горы и пещерные храмы, а воронежский чернозем, так въевшийся в подошвы моих кроссовок, что в их рельефах живет по сей день, несмотря на все щетки и чистящие средства.

О Барселоне. Не о невероятной Саграда Фамилии, не о парке Гуэль, а о том, что у великого Гауди один глаз был дальнозорким, второй – близоруким. Не потому ли он видел мир совсем иным, не потому ли его творения не похожи ни на какие другие?

О деревне Учма под Угличем, куда я недаром долго стремилась, чтобы попасть в частный “Музей судьбы русской деревни” и посмотреть экспозицию “Старухи о любви”, где собраны предметы и записи рассказов местных жительниц. И меня потрясло, как одна из них вспоминала, что ее возлюбленный говорил: “Ты такая красавица, прямо как на шоколадке «Аленка»”. Мало я слышала более трогательного за свою жизнь…

Об Амстердаме, ставшем одним из самых моих любимых городов мира. Не каналы, не цветочный рынок, не дом Рембрандта, а зимние картины Ван Гога, полностью перевернувшие мое представление о художнике, а еще “Женщина, читающая письмо” Вермеера, к которой я несколько раз ходила как на свидание.

Об Узбекистане. Не минареты и медресе в Самарканде и Бухаре, не резьба и ковры, а невероятный цвет изразцов – бирюза и лазурь, и еще верблюжата в Кызыл-кумах по дороге в Хиву.

Об Израиле. Не великие библейские святыни, не Мертвое море, не шумные базары, а то, что пустыня, – это не песок, а розовато-желтые камни.

О Вологде. Не соборы, не “резной палисад”, не музей “Мир забытых вещей”, а кружевной мавзолей Ленина и панно “День выборов в Верховный Совет СССР”. Всё это в Музее кружева, где я не удержалась и купила чудовищно дорогой, но дивный воротничок, который приспособила к любимой кофточке.

Об Анталье. Не море и пестрые лавочки, а глиняные таблички в Археологическом музее, на каких античные дети писали буквы, слова и примеры по арифметике. И то, как во дворе музея гуляла кошка, и я насыпала ей сухого корма из мешочка, который носила с собой, чтобы радовать бесчисленных турецких кошек, и вдруг подбежал павлин, отогнал кошку и стал его клевать, а потом она пристроилась рядом.

О Байкале. Не суровая масса чистейшей воды, не шагающие деревья на Ольхоне, не удивительное лежбище нерп, а то, как по рации отвечали с борта, когда наша сопровождающая с берега вызывала шлюпку: “«Империя» слушает!” Так громко назывался наш маленький, на 26 кают, теплоход, о котором, впрочем, писали в рекламных буклетах, что это “самый крупный и комфортабельный круизный лайнер на Байкале”.

Об Англии. Не Биг-Бен, не Британский музей, не Тауэр, не впечатляющие старинные колледжи и лужайки Кембриджа, а собор в городе Или, где посетителям предлагается этакий сервировочный столик на колесиках с зеркальной столешницей, чтобы можно было разглядывать его впечатляющие своды, не запрокидывая голову до боли в шее.

О Елабуге. Не красавица Кама, даже не ужас балки, на котором свела счеты с жизнью Марина Цветаева, а портомойня, куда она ходила за водой, – жуткая в своей убогой будничности.

О Марокко. Не яркость центральной площади Марракеша, не лабиринты медин, не ослепительная синева Шефшауэна, не мощь океанских волн, почти накатывающих на громаду мечети в Касабланке, а выразительные глаза и невероятной длины ресницы верблюда, который нес меня на спине по барханам пустыни Сахара.

О Старой Руссе. Не старинный курортный парк, видевший даже великих князей, не дом, где жил Достоевский, а адреса “Братьев Карамазовых” и больше всего – поиски “Илюшиного” камня, который обнаружился у стены унылого трехэтажного жилого дома.

О Сибири. Не ошеломляющая мощь Оби, не безлюдие таежных просторов, не стойбища оленеводов и нефтяные вышки Югры и Ямала, не полчища мошки и комаров в тундре и не скелеты мамонтов, а разноцветные, как детские строительные кубики, дома в Салехарде, Ханты-Мансийске и Сургуте, дающие глазу отдых от почти бесконечных в тех краях снегов.

Этот список можно было бы длить и длить. Но кому интересны такие рассказы? А для меня важнее всего именно то, что всплывает в памяти первым, то, что затмевает – пусть на мгновение – все шедевры и красоты, остающиеся навсегда отметины от вспышек счастья.

Пусть банально, но справедливо утверждение, что воспоминания и впечатления никто и никогда у нас не отнимет. Они вправду бесценны.

Искусство золотого шва

Должна признаться: у меня не так много несбывшихся мечтаний. Одно из них – Япония. Полагаю, уже не сбудется… Может быть, примешивался сюда привкус горечи несбывшейся профессии?

Когда я была девочкой, вариантов не существовало: поэт – Пушкин, река – Волга, фрукт – яблоко, переводчик с японского – Вера Маркова. Веру Николаевну – вторую жену моего деда – в семье звали Добрушка. Своей родной бабушки я не помню, она умерла в моем раннем детстве, поэтому Добрушку почитала за нее. Ее идея сделать меня преемницей-японисткой очень нравилась деду, но все уперлось, как всегда, в мамино желание, точнее нежелание, и папино полное ей подчинение. Причина проста: мама всячески пыталась ограничить влияние “той семьи” не только на отца, но и на меня. Надо было писать либретто для советских опер, переводить по подстрочникам поэтические “письма русскому брату”, чтобы в доме были деньги на поездки, наряды, домработницу и походы по антикварным магазинам. А там, “на Миусах”, царили хаос и безбытность. Там порицали отца за то, что не пишет своих стихов, там была антропософия и попытка жить будто не при советской власти. Кто знает, возможно, все сложилось и к лучшему. Но это пусть и не самая глубокая, но одна из детских моих ран. Потом Япония пришла ко мне вместе с мамой подруги Маши и ее книгой о японских садах, а позже с книжками по икебане уже моей мамы. Конечно, невозможно даже приблизиться к волшебству Веры Николаевны, но, быть может, я научилась бы понимать и в меру способностей передавать по-русски тайну, заключенную в таинственных черточках и изгибах иероглифов… Меня когда-то поразило, что в основе японской каллиграфии лежит не просто изящество линий, а целая система почерков, каждый из которых имеет смысловые особенности. А самый изысканный стиль называется “травяное письмо”, поскольку его плавно стелющиеся строки походят на колеблемую ветром траву.

На самом деле я очень мало знаю об этой стране. Но каждое новое упоминание действует на меня двояко: с одной стороны, я все больше понимаю, насколько это другая планета, насколько мне ее не постичь, с другой – любая деталь точно бьет в цель, оказываясь невероятно созвучной и близкой. Прежде всего, это касается красоты мира. Ведь именно в Японии в школьной программе есть уроки любования природой. Где еще люди умеют различать 240 оттенков цвета и использовать 24 слова для обозначения сезона? В каком еще языке для разной силы дождя существует 120 понятий?

Повторюсь: я почти ничего не знаю о настоящей Японии, но одна из самых моих любимых книг – “Записки у изголовья” Сэй-Сёнагон (в переводе, конечно же, Веры Николаевны). А моя приверженность жанру короткого эссе близка к тому, что японцы называют дзуйхицу (“вслед за кистью”), когда мысль и рука идут рядом. Недаром я когда-то сформулировала, что жанр эссе – это полет мысли в заданном квадрате. И где можно найти больше щемящих смыслов, чем в трехстишиях – хокку?

Мне никогда не проникнуть дальше самых внешних контуров, не то что глубины той философии, которая пронизывает жизнь этой почти марсианской для нас страны. Однако отношение к природе и к вещному миру пронзает меня подлинностью и близостью к моему. Вот, например, пассаж о бумаге из написанного почти сто лет назад эссе Дзюнъитиро Танидзаки “Похвала тени”: “В то время как в европейской бумаге мы видим только предмет практической необходимости и ничего больше, при взгляде на бумагу китайскую или японскую мы воспринимаем от нее какую-то теплоту, доставляющую нам внутреннее успокоение. Одна и та же белизна носит совершенно иной характер в бумаге европейской, с одной стороны, и в бумаге японской хосё либо белой китайской тоси – с другой. Поверхность европейской бумаги имеет склонность отбрасывать от себя лучи, в то время как поверхность хосё и тоси мягко поглощает в себя лучи света, подобно пушистой поверхности первого снега. Вместе с тем листы этих сортов бумаги очень эластичны на ощупь и не производят никакого шума, когда их перегибаешь или складываешь. Прикосновение к ним дает то же ощущение, что и прикосновение к листьям дерева: бесшумности и некоторой влажности”.

В японской эстетике есть понятие “югэн”, им обозначают смутные глубинные ощущения, как бы обостренное переживание непостижимости, невыразимости мироздания. Когда накатывает созерцательное настроение, но не знаешь, как выразить это таинственное чувство, вспоминаешь о нем.

До того, как я узнала об этом, считала, что точнее всего это зыбкое состояние выражено у Тютчева:

Тени сизые смесились,

Цвет поблекнул, звук уснул —

Жизнь, движенье разрешились

В сумрак зыбкий, в дальний гул…

Мотылька полет незримый

Слышен в воздухе ночном…

Час тоски невыразимой!..

Всё во мне, и я во всем!..

Сумрак тихий, сумрак сонный,

Лейся вглубь моей души,

Тихий, томный, благовонный,

Все залей и утиши —

Чувства мглой самозабвенья

Переполни через край!..

Дай вкусить уничтоженья,

С миром дремлющим смешай!

В самый тяжелый момент утешительной опорой мне неожиданно явилась японская философия кинцуги – подход к реставрации керамики с помощью лака, смешанного с золотым порошком. Все склейки, трещины, изъяны не только не прячутся, не замаскировываются, а наоборот – подчеркиваются, выделяются золотом. Суть в том, что эти изъяны неотделимы от общей истории предмета, шрамы и заплатки на его теле – свидетельство напряженности какого-то момента, когда он не устоял, дрогнул, но возродился в новом качестве.

И чем дальше, тем яснее понимаешь: утраты, переживания – это часть тебя, часть твоего пути: не рубцы на теле жизни, а искусство золотого шва.

Мой синодик

Сердце мое —

Записная книжечка в тертых

обложках.

Там заседает мой маленький

священный синодик.

Два столбика, все в родительном,

Никого в умирательном: тебя,

тебя, тебя,

тебя, тебя,

вас четыре,

и тебя, и вас.

Сергей Круглов

Сквозь щелку в портьере

Мои родители всю жизнь были на “вы”. Такое естественное для девятнадцатого века обращение было совершенно не принято в советском быту. Я привыкла, не замечала, но многажды приходилось отвечать на недоуменные вопросы людей, встретившихся с ними впервые.

Отец относился к маме благоговейно и требовал того же от всех. Они поженились 20 мая 1949 года. Каждый месяц до конца своих дней отец отмечал 20-е число, как он говорил – “наш день”, и дарил маме мелкие подарочки.

С раннего детства я знала, что это для нее в картонном стаканчике икра в холодильнике – не для меня. Это я встаю рано и иду в школу, отец садится за письменный стол “гнать” строчки переводов, а мама спит, поэтому надо ходить на цыпочках. Это ее красивые платья на креслах висят, по нескольку раз примеряются, а ты себе свяжи кофточку, сшей юбочку.

Я до поры до времени воспринимала все это как любой заведенный порядок – совершенно естественно. Так же, как принимала свою судьбу: мама – королева, а я не то чтобы Золушка или нелюбимая дочка, но что-то обыкновенное, “как все”. А она – особенная.

Помню, как однажды отец с кем-то разговаривал по телефону из кухни. Мамы не было дома. Я вертелась рядом, няня тетя Паня готовила обед. И отвечая на вопрос о маме, отец сказал: “Ну что она… Вы же знаете: идет по улице – все кругом падают”. И тетя Паня в раздражении бросила на пол деревянную ложку, которой помешивала суп, громко пробурчав: “Ногу еще никто не сломал?..”

Конечно, не могли меня не задевать слова, что “мама – красавица, а я… вылитый отец”. Но поскольку это было со мной с рождения, то стало привычным.

Работать отец маму не пускал. Ее стаж – три месяца, еще до моего рождения. Окончив романо-германское отделение филологического факультета МГУ, она попала на радио, где должна была пересказывать и сверять переводы на немецкий песен о Сталине: “с ним и счастье счастливей и солнце светлее”, “он как горный орел”, “о самом родном человеке, о солнце, о правде народов”… Но тут должна была я появиться на свет, затем и “отца народов” не стало. Карьера мамы на том и закончилась.

Я плохо помню маму в моем детстве. Там был отец, няня тетя Паня, бабушка Соня и дед Исаак, дядя Сеня и другие обитатели “миусской” квартиры. А мамы почти не было. То есть она была в соседней комнате, в кухне за обедом, но не помню, чтобы она мне читала книжки или укладывала спать, водила в театр или на елку… Наверное, именно поэтому так ярки отдельные моменты. На углу улицы Станкевича и Герцена был маленький, кажется, даже одноэтажный домик с вывеской “Галантерея”. Теперь это угол Вознесенского переулка и Большой Никитской, домик принадлежит церкви Малого Вознесения, а слова “галантерея” не только в названии магазина, но и в активном словаре не найти. Тогда для меня это был остров сокровищ, оправдывающий свое происхождение от французского “galanterie” – “галантность, изящность”. Я буквально прилипала к застекленным прилавкам-витринкам, где лежали ленточки, булавки, всякие пуговички, цветные нитки и блестящие наперстки, расчески и бигуди. Едва ли мы часто что-то там покупали, но всегда заходили, потому что магазинчик лежал на пути в святая святых – комиссионный магазин, о котором чуть позже.

Иногда мама отводила меня в частную группу в Козихинском переулке – детский сад прошел мимо меня. И эта недалекая дорога у меня с ней связана.

Едва ли не каждый вечер родители уходили, чаще всего в Дом литераторов, который тогда переживал пору расцвета: литературные вечера, полузапрещенные фильмы, концерты. Ходили и в ВТО (актерский клуб Всесоюзного театрального общества), и в ЦДРИ (Центральный Дом работников искусств), и в Дом композиторов (который вообще был в нашем дворе), гораздо реже в театр или Консерваторию. Почти не посещали рестораны и редко выбирались в гости (а у нас их практически не бывало). Все это было рядом, но почти всегда отправлялись на такси. В начале шестидесятых радиофицированные такси только-только появились, было их немного, и вызвать машину по телефону было непросто. Но отец знал девочек диспетчеров по именам, те узнавали его по голосу, и такси приезжало тут же. Уже в конце жизни мама как-то в разговоре произнесла слова, которые ярче всего могли бы рассказать о ее жизни: “У меня никогда не было зонтика. Ведь если идет дождь, зачем выходить на улицу?”

Обычно перед вечером мама часа на два ложилась отдыхать, потом начинала собираться. Она всегда долго и обстоятельно одевалась. Интересно, что она употребляла довольно мало косметики, никогда не делала в парикмахерской укладку, в основном носила распущенные длинные волосы или собирала их в пучок, а потом завела несколько париков с короткой стрижкой – для разнообразия и на случай, если волосы были недостаточно свежевымыты. Однако облачение было священнодействием. Мамин шкаф занимал весь длинный коридор. Вещей было много, каждое платье висело на отдельной вешалке. В ванной было зеркало во всю дверь, а напротив, над раковиной, – трельяж, трехстворчатое зеркало. Эта конструкция позволяла рассмотреть себя со всех сторон, под разными углами.

Когда они уходили, мы с тетей Паней вскоре укладывались спать. Она ночевала рядом со мной, расставляя каждый вечер раскладушку около моей кровати. Но самое интересное случалось, если мне удавалось проснуться в момент возвращения родителей. Это, конечно, выходило не каждый день. В комнате была застекленная дверь, занавешенная тяжелой зеленой портьерой. Тетя Паня мирно спала, а я, наполовину высунувшись из постели, аккуратно подцепляла тяжелую ткань и открывала узенькую щелочку. Мама в короткий миг, когда проходила мимо меня по коридору – часто в одних чулках, чтобы не шуметь, – была совершенно другой, как будто там, в неведомом мне праздничном мире, с ней происходила какая-то метаморфоза. Она приносила с собой аромат нездешней жизни – может быть, старинной, может быть, волшебной. Так или иначе, то, что я видела сквозь щелку в полутьме, не имело ничего общего с виденным при свете дня. И мне казалось тогда, что вся мамина “дневная” жизнь была именно подготовкой к этой, второй – настоящей. Папа следовал за ней тенью – непременной, но незаметной.

Особенно торжественной была подготовка к Новому году и Старому Новому году. Эти праздники требовали вечерних туалетов, длились – как правило, в Дубовом зале Дома литераторов – всю ночь, что в моих глазах делало их таинственно-прекрасными.

Дома мама чаще всего ходила в халате. Естественно, не каком-нибудь замызганном, байковом в ядовитых цветах, с жирными пятнами на животе. Халаты были шелковые, до самого пола. Больше всего она любила кимоно – с широкими рукавами и диковинными птицами или драконами на спине. Конечно, в таком халате ни жарить картошку, ни стирать было невозможно, но мама этим никогда и не занималась.

Хозяйство было делом тети Пани. Дом был в порядке: чисто, всегда есть обед. Кстати, еда родителей не слишком интересовала. Тетя Паня готовила невкусно и однообразно, деликатесов и сладостей в доме почти не бывало. Но бюджетом заведовала мама. Деньги мелкими купюрами раскладывались по конвертам – на неделю, всегда определенная сумма на еду и бытовые нужды, это выдавалось тете Пане “под отчет”, и так называемое “энзэ” – прочие расходы. Конечно, никакие такси, наряды и прочие “вечерние” потребности сюда не входили.

Покупка одежды, или, как тогда часто говорили, “тряпок”, занимала в жизни дома весьма значительное место. Естественно, покупали их не в Мосторге… Это отдельная сага, здесь – только пунктир. Во-первых, была та комиссионка на Герцена, путь к которой лежал мимо “Галантереи”. Конечно же, все продавщицы маму знали, а потому ей предоставлялась невероятная привилегия. В магазине был обеденный перерыв – с 14 до 15. Около двух часов можно было прийти и обсмотреть новые поступления, а ровно в два забрать понравившееся домой для спокойной примерки, с тем чтобы в три часа вернуться с деньгами и неподошедшим товаром. Туда же через некоторое время отправлялись надоевшие наряды. Вторым источником были немногие выезжавшие за границу, главным образом балетные труппы. Маму снабжали как танцовщицы Большого театра, так и ансамбли Игоря Моисеева и “Березки”. Кстати, одна супружеская пара танцовщиков после раннего выхода на пенсию обзавелась редкостью по тем временам – вязальной машиной, и мама очень полюбила изготовленные ими шерстяные брюки. И особенным событием бывал приезд из почти заграничной Риги с большими чемоданами дамы “из бывших”. Я очень ее любила. Она даже иногда останавливалась у нас, и тогда наступали веселые дни – приходили “тетеньки” примерять заморские “тряпочки”. Их присылали ей какие-то родственники, оказавшиеся в Европе, и продажа вещей, как я понимаю теперь, была единственным источником дохода дамы, муж которой был расстрелян (слышала, как одна из маминых приятельниц об этом сказала шепотом). Однажды она задержалась у нас чуть дольше и за эти дни расшила блестками белые тапочки-чешки для моей роли Золушки в школьном спектакле. Она спасла не только костюм, но и мое настроение. Главная роль – это было здорово, но всё портили мои короткие волосы, не позволявшие сделать красивую старинную прическу, и отсутствие хрустальных башмачков. И вот одна проблема была решена. В этой даме – кажется, ее звали Татьяна Владимировна – было нечто, отличавшее ее от всех прочих, какой-то неопознаваемый тогда, но явственно ощущавшийся налет “несоветскости”.

Бабушка часто рассказывала мне, как они были в эвакуации в Кирове. Дед, уже тогда работавший в Моссовете как ценный специалист по строительному лесу, должен был оставаться в Москве, а семью отправил. Случилось это осенью 1941 года. В самом начале войны они переселились на дачу в Малаховку, наивно считая, что пересидят там трудные месяцы – о годах никто тогда не думал. Они набили сарай дровами, что при дедовых связях было несложно, сделали всякие продовольственные запасы и купили козу. Козу, правда, вскоре продали: кроме домработницы, никто подхода к ней так и не нашел, а молоко и той не нравилось. Когда все-таки зашла речь об эвакуации, бабушка деловито собралась в дорогу. На ней была большая семья (а ей было-то всего тридцать четыре года – немного, как я теперь понимаю): пятнадцатилетняя дочь – моя мама, двухлетний сын и старая мать, моя прабабушка. Она очень болела и там, в эвакуации, и умерла. Прабабушку звали Бетти, и я много лет была уверена, что это уменьшительное от имени Елизавета, но оказалось, что она так звалась по паспорту. Она была рижанка, родным ее языком был немецкий, на нем она по преимуществу говорила со всеми в семье, что с началом войны пришлось скрывать. Это, кстати, определило выбор вуза для мамы – разговорным немецким она владела в совершенстве, дорога на романо-германское отделение открыта. И хотя к моменту ее поступления в Московский университет еще не была провозглашена ГДР, пропаганда в советской зоне оккупации работала на полную мощность, специалисты были нужны. Мама, например, защищала диплом по творчеству немецкой писательницы-коммунистки Анны Зегерс.

В эвакуации пришлось несладко. Маме моей было пятнадцать, по тем временам и обстоятельствам – едва ли не взрослый человек, но она была любимицей отца, избалованной белоручкой, и годилась только на то, чтобы менять на рынке привезенные отрезы ситца и связанные бабушкой носки на круги замороженного молока. К тому же она вскоре заболела крупозным воспалением легких, причем это совпало с тяжелой болезнью и смертью Бетти.

Когда отправлялись в эвакуацию, надо было взять с собой минимум вещей. Битва шла за книгу, с которой мама отказалась расстаться, – “Определитель бабочек”. Именно это в какой-то степени примиряло с кошмаром детства, который меня так и не покинул в течение жизни. Коллекции бабочек мама начала собирать еще девочкой, тогда в Подмосковье их было еще много. Лимонницы, капустницы, павлиний глаз, траурница, ночные мотыльки хранились в грубоватых, но застекленных деревянных ящичках. Крымские и кавказские трофеи – уже в более современных витринках. Судя по тому, что они провисели на стене более полувека – нет, кое-какие чуть ли не восемь десятилетий, – не потеряв цвета и формы, препарированы и засушены они были по всем правилам. Располагались они прямо над моей кроватью. Эти распятые трупики, пригвожденные булавками, вызывали у меня ужас. Я их ненавидела. Особенные страдания причинял мне главный хит коллекции, занимавший отдельный киот. Я не могла (точнее, не хотела) запомнить ни русское, ни латинское название бабочки-монстра, для себя считая “мертвой головой” (а может, она ею и была). Приходившие гости восхищались коллекцией: “Прямо живые!” – и это было правдой. Я же, как зомбированная, не смела их снять, пока мама была жива, даже тогда, когда она ослепла, слегла и не смогла бы меня уличить. Но это первое, что я сделала после ее ухода.

Увлечение бабочками идеально вписывалось в мамин характер, превратившись впоследствии в самое главное ее хобби – аранжировку цветов. Но это пришло значительно позднее.

Как ни странно, все началось с сухих степных колючек. Мама привозила их из Коктебеля и Ялты, они висели в связках вверх стеблями, и из-под них долго приходилось выметать серовато-бежевую труху. Потом они воплощались в многоярусные композиции (“Пылесборники” – ворчала тетя Паня), украшали столы, шкафы и подоконники. Ковыль, полынь, перекати-поле и чертополох причудливым образом оказывались элегантными украшениями интерьера.

А интерьер в квартире был совершенно необычным. Поскольку отец переводил поэтов из республик Средней Азии, родители там часто бывали. Из этих поездок они привозили множество экзотических вещей: от национальных музыкальных инструментов до керамики, от ковриков и подносов до серебряных украшений. Все это размещалось на стенах и полочках (обычно специально заказанных под размер). Потом отец ездил в Индию, а вместе они посетили Китай и даже совершили теплоходный круиз вокруг Африки. Надо отдать должное: все небольшие деньги, которые полагались советским туристам, были потрачены именно на предметы местных умельцев. Теперь я понимаю, что это был в основном китч именно для туристов, но тогда фигурки, подносики и картинки казались совершенно аутентичными. Вся эта красота развешивалась по стенам и расставлялась на полочках, отчего квартира напоминала музей. Придумывание развески и расстановки трофеев было целым ритуалом. Меня до обсуждений не допускали, но самые жаркие споры и почти ссоры на моей памяти вспыхивали именно из-за нескольких сантиметров высоты полки или расположения экспонатов. Каждый, кто впервые переступал порог, останавливался пораженный небывалым интерьером. Сделано все было со вкусом, который у мамы был отменный. Несмотря на обилие вещей, никакого впечатления тесноты не создавалось. Мама в этой обстановке чувствовала себя гармонично, мне – до самого ухода из родительского дома – она была, конечно же, привычна, но чужда. Но была и оборотная сторона. Мамин отец единственный, кажется, раз по какой-то причине должен был у нас заночевать и утром говорил мне, как противно ему было ночевать в одной комнате “с этими идолами”, имея в виду метровые деревянные африканские скульптуры – весьма натуралистичные, хоть и условные, определяя их своим любимым и самым сильным ругательством в его лексиконе – “паскудство”.

В конце шестидесятых годов мама попала на выставку флористики и познакомилась с членами клуба “Вторая жизнь цветов”. И вдруг поняла, что можно комбинировать сухоцветы с живыми цветами. Через некоторое время она начала посещать заседания клуба, и я, как оруженосец, стала сопровождать ее туда каждую среду, таская неподъемные сумки с вазами, наколками, секаторами и прочими необходимыми инструментами. У нее открылся настоящий, серьезный талант. Мамины изящные руки, с неизменно длинными, покрытыми лаком ногтями, не знавшие никакой физической или хозяйственной работы, оказались неожиданно умелыми. Ведь аранжировка цветов требует способности не только компоновать букеты, но и закрепить цветы и ветки, сделать букет устойчивым. А чтобы он долго сохранял свежесть, надо знать многие секреты. Мамины успехи были настолько велики, что ее несколько раз приглашали в посольство Японии, где мастера икебаны школы Согэцу давали мастер-классы. Но через некоторое время от клуба мама отошла. Там требовались участие в выставках, помощь в оформлении цветами разных помещений, составление букетов на заказ. Это уже было подобие работы, а такое в ее жизни исключалось. С тех пор цветы были дома всегда. Причем с годами мамино искусство совершенствовалось. А я научилась снимать с веток кору, вымачивать их в кипятке и придавать им нужный изгиб, “купать” их в сахарном песке, изготавливать держатели и фиксаторы и под покровом ночи бегать по дворам, чтобы срезать подходящий цветущий побег. И в какой-то момент стало очень жаль, что рано или поздно цветы увядали и композиции безвозвратно исчезали. Тогда возникла идея их фотографировать. Пришлось мне и этому обучиться. Надо сказать, что дело это непростое: ракурс, освещение, масштаб – всё имеет значение. А еще несколько лет спустя мне пришла в голову идея заказывать закладки и календарики с этими фотографиями – сначала маленькие, а затем настенные и перекидные. Конечно, это стоило некоторых усилий и серьезных денег, но лучшего подарка не было. Цветы были дорогие, я возила маму на оптовые склады. И этим она занималась до тех пор, пока не стало сдавать зрение и утрачиваться ловкость руки. Зная, что у меня никогда так изысканно не получится, я никогда даже не пыталась. Я, увы, таланта не унаследовала…

В маме было странное противоречие. Она очень тонко чувствовала природу, но при этом была стопроцентно городским жителем. Ненавидела дачу в Отдыхе и сбегала оттуда в город под любым предлогом. Часто что-то выдумывала. Тетя Паня как-то призналась мне, что мама надевала на себя два платья: сначала понаряднее, а сверху – попроще, чтобы не вызывать никаких подозрений. Не то чтобы она сбегала на свидание, просто в Москве она не смогла бы выйти на улицу в “дачном” виде. За двадцать пять лет она так и не побывала у нас в деревне, хотя восхищалась фотографиями дома и пейзажей и охотно слушала мои восторженные рассказы. Ей это было не просто неинтересно, всякий шаг в сторону от цивилизации ее страшил. “Дитя асфальта” называл ее отец. Но не меньший ужас вызывали у нее новые районы Москвы. Однажды я повезла ее в Марьино, где принимал кем-то рекомендованный врач. “Неужели тут можно жить?” – изумлялась она. Попав однажды в метро в час пик, она по возвращении все спрашивала, что такое сегодня случилось, не подозревая обыденности подобной толкучки. Но при этом была готова лезть в реально опасный овраг за каким-нибудь приглянувшимся сорняком или склоняться над прудом за кувшинкой, хотя плавать не умела. Воду вообще не терпела, даже в море заходила не дальше чем по пояс.

В Москве больше всего мама любила Тверскую улицу, вокруг которой прошла вся ее жизнь. Ей не мешал шум, толпы и машины, не надоедали одни и те же маршруты прогулок. И нередко именно на Тверской происходили удивительные встречи. Однажды к ней подошел человек в огромной меховой шапке, унтах и с мешком вроде наволочки в руке и спросил, не хочет ли недорого купить мех рыси. Они зашли в кондитерский магазин, и там в уголке мама заглянула в мешок. Внутри была целая, хорошо выделанная, мягкая шкура рыси с головой. Цена была действительно смехотворная. Отец потом шутил, что она купила кота в мешке. Из этого меха сшили шапку, куда делись остатки – не знаю. А в другой раз к ней подошел человек, “такой приличный, лет сорока”, и вполголоса предложил купить какой-то белый порошок. Мама говорила, что растерялась и сказала, что вот она жизнь прожила (ей было лет шестьдесят), а никогда его не пробовала. На что он галантно и с чувством произнес: “Мадам, значит, вы еще не начинали жить”. Вспоминая этот случай, мама шутила, что в старости вообще-то нужно что-то “для настроения”, и для этой цели могла выпить за ужином рюмку хорошего коньяка.

Мама была чрезвычайно выдержанной. Я не помню никаких сильных проявлений эмоций, не помню, чтобы она когда-нибудь повысила голос. Так и не знаю, было ли это от внутренней силы или же от свойственной ей холодности. Думаю, скорее последнее, но не понимаю, как это могло сочетаться с таким обостренным эстетическим чувством.

Мы с ней были совершенно не похожи. Я была “вся в отца” как внешне, так и по характеру. Но при этом наши художественные вкусы практически всегда совпадали с абсолютной точностью. Нам нравились одни и те же книги, одни и те же произведения искусства. И позднее, когда после смерти отца мама, пережившая его на тридцать лет, оказалась полностью на моем попечении, именно это стало основой, фундаментом наших отношений.

Она была совершенно беспомощна в быту, осталась, как говорится, без средств к существованию – мизерной пенсии (все-таки никогда не работала) на что могло бы хватить? Два-три раза в неделю я возила ей в контейнерах еду, восемь-десять блюд. Муж мой как-то сказал: “Я ем тёщины объедки”. Я посетовала, что это не слишком эстетично, и он переиначил: “Будет тёща – будет пища”. Но безропотно терпел, что я каждую субботу на целый день забирала маму к нам, ездила на цветочные склады, покупала новые кофточки и в течение двадцати лет, пока она была в силах, на два месяца брала путевки в Переделкино и через день ездила туда ночевать, чтобы вывести маму гулять – она уже плохо видела и ходила со мной под руку.

Ну а потом – сиделки, капризы, слепота, памперсы, скорая, полиция, понятые, надпись на памятнике…

Я не могу оценить, какую жизнь мама прожила. Как я теперь понимаю, ее внутренний мир был закрыт от меня. И сейчас он остался не менее таинственным, чем в детстве, когда я видела ее через щелку в портьере.

Таблица умножения любви

Со дня смерти отца прошло тридцать лет и три года. Умер он скоропостижно, хотя нельзя сказать, что неожиданно. Врачи говорили: с его аневризмой разрыв аорты может случиться в любой момент, а один из них, отвечая на мой вопрос, можно ли папе уезжать далеко от Москвы, с хирургическим цинизмом ухмыльнулся: “Хоть на Северный полюс!” С медицинской колокольни он был прав. Отец умер во сне от разрыва аорты. Я разговаривала с ним по телефону поздним вечером, а утром он не проснулся. Ему было шестьдесят шесть лет, и я только теперь понимаю, как это рано.

Я осознала, что на самом деле произошло, когда на Центральном телеграфе заполняла бланк телеграммы с крупной надписью “Международная”. Шел июль 1991 года, границы только-только открылись, я на следующий день должна была улетать в гости в Стокгольм. Телеграмму полагалась писать по-русски, но латиницей. И вот это нелепое “umer”, на котором ручка, цепочкой привязанная к массивному столу – капитальному, как и всё в огромном высоченном зале с колоннами, в этом почтово-телеграфном дворце, – процарапала сероватую, неопрятную бумагу; именно это легко перенесенное на чужие буквы слово – не надо было думать, как передать несуществующие в других языках звуки, – именно это слово наконец обозначило окончательность, непоправимость случившегося.

Прошло тридцать лет и три года. Но я все равно не смогу написать о папе связно, не смогу рассказать, каким он был. О чем-то я до сих пор не считаю возможным рассказать, о чем-то просто не сумею. Поэтому – фрагменты.

* * *

Папа часто надо мной подтрунивал. Помню, как мы с ним сидим в очереди в детской поликлинике перед дверью с табличкой “Терапевт”. Я только-только научилась читать и, разобрав по слогам незнакомое слово, поинтересовалась, что оно означает. Папа сказал, что так называется врач, к которому мы идем. На мой вопрос, что со мной будут делать, папа с самым серьезным видом ответил, что там меня будут терапить. Естественно, затащить меня в кабинет после этого было непросто.

В другой раз он подначивал меня в кондитерском отделе Елисеевского гастронома спросить у продавщицы в белом фартуке, белых нарукавниках и невероятно высоком белом колпаке, есть ли у них шоколадное полено. Я о таком деликатесе никогда не слышала, поэтому для меня это звучало так же нелепо, как, например, шоколадное бревно. Я стеснялась и отказывалась, а когда он сам нарочито громко задал этот вопрос, мне казалось, что я от стыда провалюсь под землю или на меня рухнет с потолка огромная хрустальная люстра в виде кисти винограда. К моему изумлению, ничего страшного не произошло, а немолодая продавщица со вздохом ответила: “Что вы, даже уже и не помню, когда последний раз привозили”.

Но бывали и более серьезные случаи. Однажды на улице мы наткнулись на очередь за бананами. Она была не такая длинная, но давали сколько-то “в одни руки” – непременный спутник советских дефицитов. Отец шепотом велел мне молчать, а когда мы подошли к заветной цели, попросил в три раза больше, чем полагалось. Люди вокруг возмущенно зашумели. Тогда папа придал лицу горестное выражение и сказал: “А если бы у вас была тройня?” Воцарилась сочувственная тишина, и мы торжественно понесли домой связки экзотических плодов.

А много лет спустя, но еще в пору того, советского “железного занавеса” он сам стал жертвой розыгрыша. Позвонил чрезвычайно взволнованный приятель – крупный адвокат по уголовным делам, человек с большими связями и обеспеченный – именно потому все казалось убедительным. Он сказал, что возникла возможность поехать на неделю в Ниццу, посмотреть Лазурный берег, подробно изложил условия, в том числе финансовые. Предполагалась высокопоставленная группа, проблем с разрешением властей быть не должно. Решать надо было до вечера. Хорошо помню, как родители обсуждали это невероятное предложение, считали деньги, взвешивали за и против. Решили ехать… Позвонили и услышали звонкий смех. На календаре было 1 апреля. Розыгрыш удался.

* * *

У меня скверная память. Детство я помню какими-то кусками и вспышками. И почти не помню в нем маму: няня тетя Паня и папа. Из детства лучше всего помнятся лето и болезни.

Больше всех лекарств я любила горчичники, потому что эта процедура сопровождалась непременным ритуалом: отец садился на край моей постели и широкой рукой с короткими толстыми пальцами (форму которой я, увы, унаследовала) прижимал прикрытые китайским полотенчиком с райскими птицами в центре мокрые прямоугольники к моей груди. Тут-то и начинался очередной рассказ из жизни удивительного семейства, являвшегося только вместе с простудой. Его звали Дядя Толстый, ее – Тетя Болстая, детей у них не было, зато имелась домработница, с несколько странным именем Лисичка. Дядя Толстый (это было имя, а вовсе не кличка, и не факт, что он был толстым) работал в Министерстве, что звучало для меня таинственно, и часто ездил в командировки, где с ним случались разнообразные курьезы. Сейчас трудно сказать, почему наибольший восторг у меня вызывала история, как Дядя Толстый послал очень важную телеграмму самому Министру и в конце, как положено в телеграмме, написал “целую”, вызвав праведный гнев начальства и чуть не вылетев с работы. Грудь уже нещадно жгло, горчичный запах щипал ноздри, но я терпела – запросишь пощады, и жди конца сказки невесть сколько…

Отец, в “зимней” жизни не слишком общительный и всегда занятый работой, летом, на даче, проводил со мной гораздо больше времени. Мы уезжали на велосипедах в далекие путешествия, по пути придумывая названия для разных мест. Мое любимое – большая поляна, сплошь заросшая желтыми цветами. “Берег Желтых Лютиков”, – торжественно провозгласил отец. “Берег Лютых Желтиков”, – откликнулась я.

Отец, вероятно, считал, что я воспитываюсь в чересчур тепличных условиях, поэтому время от времени взламывал обычный порядок вещей. Чтобы научить меня зажигать спички, он бросал их горящими на пол, пытаясь перешибить внушенный мне няней страх перед пожаром. Но главное – отец стремился дать мне вкусить самостоятельности.

Редкие поездки в Москву были приключением. Плотный, цвета пробки билет, который со щелчком пробивает контролер, над вагонным окном на крючках веревочные авоськи, в них, как в люльках, покачивается белый батон… Мне было лет пять-шесть, когда мы поехали, кажется, в Люберцы. Я, как ни странно, даже помню, что поездка эта была связана с какими-то хлопотами о газовых баллонах. На обратном пути отцу пришла в голову идея отправить меня одну, а самому приехать на следующей электричке. Предполагалось, что воспитательным целям будут служить несколько остановок, преодоленных мною в одиночестве, а встреча наша состоится на лавочке платформы. Электрички тогда ходили часто. Доехала я без приключений, была чрезвычайно горда собой и уверена, что все смотрят на меня и думают уважительно, мол, такая маленькая, а едет одна. Я вышла на правильной остановке, села на лавочку и стала ждать. Представляю себе, что испытал отец, увидев в расписании, что моя электричка была последней перед полуторачасовым перерывом, так называемым дневным “окном”. Мне же сначала стало просто скучно, а потом нестерпимо захотелось по-маленькому. Спасительные кусты были совсем близко, но между нами лежали рельсы с деревянным настилом, и голос из динамика то и дело монотонно извещал: “Внимание! Идет поезд! Внимание! Идет поезд…”, делая пропасть непреодолимой. Кроме того, я боялась, что, как только я уйду, подоспеет электричка, и мы потеряемся. К тому моменту, когда прибежал отец, добравшийся на какой-то попутной машине, мое отчаяние достигло пика. Но его призыв никому не рассказывать о случившемся я исполнила.

А “познавать жизнь” отец повез меня лет в десять. Он прочитал объявление на столбе, что в клубе в Малаховке состоится товарищеский суд над соседями, и счел случай подходящим. Дело было нехитрым. По разные стороны забора затеялись стройки: один возвел летнюю кухню, второй – уборную. За всю последующую жизнь я едва ли слышала столько мата сразу. Этот опыт пополнил копилку наших общих секретов.

* * *

Училась я неплохо. Но иногда впадала в ступор. С пространственным воображением у меня хуже некуда. Наверное, мой топографический кретинизм той же природы. Я совершенно не запоминаю дорогу в городе, в лесу теряю направление через минуту (любопытно, что за рулем даже до появления навигатора я все находила). Задания по черчению за меня делал школьный поклонник, намеренно лепя допустимое количество ошибок – чтобы поверили, потому что в классе я и спичечный коробок не могла изобразить. А вот с геометрией, точнее, стереометрией был кошмар. Апофеозом стало сечение куба плоскостью по трем заданным точкам. Я чуть в сумасшедший дом не попала, пытаясь одолеть эту премудрость. Однако здесь есть хоть какое-то объяснение. Но вот почему я никак не могла выучить таблицу умножения – того не ведаю. И тогда отец придумал хитрый способ. Он расчертил лист ватмана на клеточки и на каждое действие придумал задачку. Со словами дело пошло куда лучше. Но вот беда: на вопрос, который требовал, естественно, короткого ответа, состоящего всего лишь из цифры, я выдавала все полностью. Кое-что помню до сих пор. Вот мой любимый: “По лестнице идет пьяный. На лестнице семь ступенек. На каждой он споткнулся по четыре раза. Сколько раз споткнулся пьяный?” И на вопрос: “Сколько будет семью четыре?” – я бойко отвечала: “Пьяный споткнулся двадцать восемь раз”. На четырежды девять было что-то про воздушные шарики, а вот на шестью семь и семью шесть были волшебные звери “ушанчики”: соответственно, шестеро по семь ушей и семеро – по шесть.

А еще в младших классах наказанием было изготовление наглядных пособий. Я – совершенно безрукая, и отцу приходилось мне помогать (правда, с этим у него тоже было не очень). Помню, как надо было зачем-то смастерить квадратный метр – из ткани или из бумаги. Ткани под руками не оказалось, и мы тщетно пытались склеить какие-то листы, которые то предательски скручивались, то подло расходились по швам.

У отца была оригинальная теория изучения иностранных языков, и я стала подопытным кроликом. Своим каллиграфическим почерком он записывал для меня, не знавшей ни слова по-немецки, стихи Гейне и Гёте, читал вслух и велел учить наизусть, попутно объясняя всю встречавшуюся грамматику. Я помню по сей день от начала до конца волшебные “Ich weiß nicht, was soll es bedeuten, Daß ich so traurig bin…” и таящее неясную опасность “Wer reitet so spät durch Nacht und Wind?..”, но не только музыка чужого языка, а вся его структура, грамматический скелет вошли в меня навсегда.

* * *

Я ходила в школу почти с удовольствием, хотя некоторые предметы давались мне непросто. Папа считал, что иногда надо прогуливать, потому что эти дни использовались для тихого чтения или какой-нибудь внешне бесполезной возни в закрытой от других комнате. Справок от врача на один пропущенный день тогда не требовали, записки от родителей было вполне достаточно. Но у меня и их не просили. И до сих пор, снимая с полки давно не читанную книгу, я обнаруживаю в ней закладку: вчетверо сложенный лист бумаги с совершенно стандартным содержанием – менялись только число и имя-отчество классного руководителя: “Уважаемая…! Моя дочь Северцева Алёна не была в школе (такого-то числа) из-за сильной головной боли. С уважением, С. Л. Северцев”.

Записок таких было великое множество. И каждый раз я вздрагиваю, увидев папин почерк, который он специально выработал, вероятно, по примеру своего отца. Но тот был художник, а потому некоторая “виньеточность”, “фиоритурность” была понятна и оправданна. А папа придумал почерк, при котором, даже в скорописи, каждая буква отделена от другой. И все свои черновики он писал только простыми карандашами. Зачеркивать не любил, часто переписывал заново (раньше говорили “перебелить рукопись”). И вот – поверишь тут в науку генетику – я пишу все, что только можно, простым карандашом, терпеть не могу, когда что-то зачеркнуто, лучше сто раз перепишу. А вот почерк безнадежно испорчен компьютером…

* * *

Папа не любил рассказывать о войне, но в День Победы надевал награды. Он возил на грузовике снаряды, поэтому после войны ни разу не сел за руль. В восемнадцать лет, в сорок втором году он попал под Сталинград. Пытаюсь представить себе: мальчик из рафинированной московской семьи художников и музыкантов, не представляющий себя иначе как поэтом и в 1941-м году принятый в ИФЛИ… В землянке? В окопе? За Родину, за Сталина? Фронтовые сто граммов? Медсестричка? Глаза в глаза с мальчиком-немцем? Убей его?..

В одном из писем с фронта домой он писал: “Я готовился к большему, но не знал, что бывает худшее. Оказалось, что я никогда не мерз, не бывал грязен, не терпел от людей. Мне, привыкшему к вниманию и сочувствию, холод людей, которым в самом деле не хватало еще жалеть и одобрять незнакомого парнишку, – казался беспощадностью”.

А вот открытка. На лицевой стороне выцветшей типографской краской напечатаны немудрящие стишата:

За честь жены,

За жизнь детей,

За счастье Родины своей,

За наши нивы и луга —

Убей захватчика-врага!

Текст, написанный папиной рукой, краток:

12 мая 1945 г.

Дорогие родители! Война – кончилась!

Я – жив.

С приветом из Берлина

Сергей.

Здесь значимо каждое слово: и дата, и место, а главное – “Я – жив”.

* * *

Всю войну отец сочинял стихи. После войны, точнее, после Литературного института, который он все-таки закончил как поэт, учился у Владимира Луговского, – перестал. Он считал (так и не знаю, насколько искренне), что у него нет серьезного дарования, а вот поэтические переводы, которым он посвятил жизнь, ему по плечу. Возможно, и так, но примеры Семена Липкина и Арсения Тарковского, его коллег по этим занятиям (“Ах, восточные переводы, как болит от вас голова!”), но и поэтов, до сих пор отзываются во мне болезненным уколом.

Переводил он разнообразный Восток, как и многие мастера тех лет, не зная языков, по так называемым подстрочникам (остроумцы зло шутили, мол, “перевожу с любого языка на свой текущий счет”), но прекрасно разбираясь в национальных, страноведческих и поэтических тонкостях. Он начинал заниматься хинди, однако это требовало слишком большого времени. Несколько дальше продвинулся в индонезийском, который считал куда более легким.

Я, еще девочкой, много помогала отцу. Он, например, терпеть не мог писать всякие примечания и вообще прозаические вставки. Я часто сидела с ним рядом и тогда, когда какие-то поэтические места шли трудно. Бывали и анекдотические случаи. Помню, был перевод с узбекского, речь шла о древней стране Согдиане. И папа ошибся с ударением, посчитав, что оно должно упасть на последнюю гласную. Поэтому рифма “Согдиана – страна” попала в рефрен, а рифма “она” и подобные встречались без счета. Жуткую переделку мы осуществляли вместе. Много смеялись, сбегали в Елисеевский магазин за ветчиной (прямо чувствую ее вкус во рту) – мама благоразумно не выходила из своей комнаты… Или – с аварского. Мало того, что Авария как часть Дагестана по-русски звучит двусмысленно, так еще героиня носила вполне распространенное там имя Офто-бой (или что-то похожее), которое при произнесении вслух превращалось в “автобой”, что вкупе с Аварией создавало комический эффект, незаметный на письме. Когда папа это обнаружил, масштабы катастрофы были значительны. Мы опять смеялись, искали варианты замен (про ветчину в тот раз не помню). И такого было немало. Сейчас с изумлением понимаю, что мне было всего-то лет тринадцать-четырнадцать.

* * *

Я точно знаю, когда кончилось мое детство: 26 апреля 1966 года. Мои родители на несколько дней улетели по делам в Ташкент и попали в землетрясение. По “доброй” традиции тогдашних советских времен о такого рода событиях если и сообщали, то далеко не сразу – вероятно, сначала “наверху” вырабатывалась по данному поводу “генеральная линия”. Но “вражеские голоса”, конечно же, мгновенно вынесли эту новость в первую строку, по неизбывному журналистскому обычаю нагромождая всевозможные ужасы. Пережив ряд звонков от родственников и друзей родителей, но не дождавшись весточки от них самих, спустя сутки я поняла, что отныне – сирота. И минута разговора с Москвой, которой еще через сутки с помощью какого-то большого местного начальства добились родители, чтобы сообщить, что они живы и здоровы, уже не могла вернуть меня в прежнее качество.

В тот день, в какой-то мере потеряв отрочество, ту эпоху в жизни, про которую Пастернак сказал, что она – “часть, превосходящая целое”, я сразу стала взрослой.

Рассказы про землетрясение, многократно повторявшиеся для всех, жаждавших узнать, как было на самом деле, демонстрация выключателя, разбитого пополам качавшимся в гостиничном номере шкафом, интересовали меня мало.

Прошло недели две, и как-то отец попросил меня принести ему чаю. Когда я поставила чашку на стол, он взглянул на нее и побледнел. На мой испуганный вопрос он, несколько смущаясь, объяснил, что на чашке была маленькая трещинка и он впервые за все это время осознал, в каком переплете они побывали.

* * *

Отец, любивший делать все во многих экземплярах и заблаговременно, приготовил фотографии на надгробный памятник себе и маме. Не просто выбрал, а сделал овал на фаянсе – только приклей. Мамина фотография – молодая и его любимая, – пусть все видят, на какой красавице он был женат. А вот себе сделал чудовищную – не просто не похожую, а какую-то угрюмую и почти отталкивающую. Но я его волю выполнила, и много лет неизменно огорчалась, приезжая на кладбище. А потом камень упал и раскололся. Трещина прошлась как раз через папину фотографию. И тогда, поставив новый памятник, я с чистым сердцем поменяла ее на нормальную. Но почему, почему выбрал он себе такую ужасную? Безразличие? Непохоже на него. Вера в бессмертие души?..

Бедный мой отец! Он так хотел приобщить меня к антропософии, а я была совершенно не готова воспринять его пламенные лекции. Единственное, что вошло в меня прочно и до сих пор кажется бесспорно убедительным: почему мы считаем, что человек – венец творения, вершина эволюции. Страшная гипотеза о том, что в живом мире происходят разделения и одна часть уходит вперед, теория, что не человек произошел от обезьяны, а в известном смысле наоборот. Что помимо всего, предсказанного в Апокалипсисе, предстоит разделение: духовно высокая, “передовая” часть пойдет вперед, и в итоге разница между ними и теми, кто остановится, будет не меньше, чем между человеком и обезьяной. Мою бессмертную душу это устрашает. Но и оправдывает усилия по самосовершенствованию и стремлению делать добрые дела. Однако остальные антропософские постулаты при всей их логичности оставили меня глубоко равнодушной. У отца было плохо со зрением, и я много читала ему вслух, в том числе лекции доктора Штайнера. Я включала магнитофон, чтобы отец мог переслушать их, если захочет. Ему нравился мой голос, он говорил, что я могла бы сделать карьеру в качестве диктора на провинциальном радио. “Почему – провинциальном?” – спрашивала я, хотя знала ответ. Сколько в детстве меня мучили логопеды, а пришепетывать так и не отучили.

Десятки (!) кассет, мною начитанных, – овеществленные часы моей жизни! Жалею ли я о них? Думаю ли, что могла потратить их “на себя”? Нет, никогда. Наверное, они давали кое-какую пищу моему уму и направление мысли, но главное – создавали ту паузу, порождали то время, свободное от домашних забот и принудительно посвященное абстрактным размышлениям, входящее в привычку и необходимость, которое мне так было бы трудно выкроить.

Для меня и сегодня эстетическое в широком смысле значимее интеллектуального и, стало быть, философского. Возможно, оттого я не крепка в вере, но в силу примера жертвенности и личного подвига верую бесспорно.

* * *

До операции на легких, как оказалось – совершенно не нужной (диагноз был врачебной ошибкой), папа за работой курил болгарские сигареты “Шипка” без фильтра, всовывая их в янтарный мундштук, который прочищал разогнутой большой скрепкой. Как мне забавно читать серьезные литературоведческие разборы крупных филологов о строчке Бродского в знаменитом стихотворении “Не выходи из комнаты…”, где сказано: “Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?” Она кажется загадочной, если не знать, что болгарские сигареты “Солнце” были очень похожи на “Шипку”. Но слово “солнце” провоцирует на расширенное и углубленное, философское ее толкование. Когда выяснилось, что мучительная операция была проведена зря, отец при выписке сказал, что хочет извлечь из нее хоть какую-то пользу – бросит курить. Но тут же добавил, что непременно начнет опять в день своего семидесятилетия (вероятно, тогда, в пятьдесят, это казалось ему уже глубокой старостью, когда уже ничто не вредно). До этого юбилея он не дожил…

Еще он любил грызть семечки, крупные, непременно нежареные, за которыми тетя Паня ездила на рынок. Уходя гулять во двор, я иногда подтаскивала горсть из глиняного бочонка, в котором они хранились.

* * *

У отца не бывало ни выходных, ни отпусков. Я с детства так привыкла к этому, что до сих пор этот режим жизни не кажется мне странным. Он рано вставал, но днем всегда ложился поспать на часок, уверяя, что просыпается отдохнувшим (вот это мне не передалось).

Впрочем, я многое унаследовала. Помимо того, что внешне и многими чертами характера я очень на отца похожа, передались какие-то странные вещи. Например, как и он, я люблю писать только простыми карандашами, пользуюсь ручкой только в случае необходимости поставить подпись или заполнить официальный документ. Беру чистый лист бумаги, даже если надо записать одно слово. Пишу ежедневные списки дел, а иногда в середине дня переписываю набело, раздражаясь многочисленными вычеркиваниями. Терпеть не могу тесную, обтягивающую одежду, очень пунктуальна… Список можно продолжать.

* * *

Отец много болел, часто попадал по разным поводам в больницы. Как я теперь понимаю, мои почти ежедневные посещения с неизменным термосом супа, котлетами или жареной курицей и были долгие годы самым “нашим” временем: мы были одни, над нами ничего не висело, не было спешки. И, пристроясь где-нибудь в коридоре на продавленном диване, обтянутом искусственной кожей, или жестких казенных стульях, мы могли спокойно поговорить. Именно в такие минуты отец чувствовал себя свободно, расспрашивал о моей жизни, мог подсунуть тайком от мамы неподотчетную денежку.

Но иногда отцу надо было сдавать срочную работу. Во второй половине дня, когда врачи расходились, нам разрешалось занять пустующую ординаторскую или какой-нибудь процедурный кабинет, где можно было сесть только на покрытой клеенкой кушетке, устроив на коленях бумагу на подложенной для жесткости папке.

* * *

Я живу без него тридцать лет и три года. Но не могу писать об отце. Потому что сейчас, когда я старше его, когда и мамы нет на свете, когда я стала сиротой, я наконец поняла в нем так многое, потому что именно сейчас мне по-настоящему хотелось бы с ним поговорить… Но теперь я могу только заполнять клеточки когда-то начерченной им таблицы умножения, ставшей для меня таблицей умножения любви.

“За расставаньем будет встреча…”

Чашечка кофе на набережной

Когда “взрослые” с обеих сторон узнали, что мы хотим пожениться, были буквально шокированы. Я много лет спустя пытала своих родителей: “Неужели вы ничего не видели, не понимали?” Они все отрицали, мол, радовались, как дети общаются.

Мы были знакомы с детства, дружили еще наши родители.

Свадьбы не устраивали, но белое платье с фатой у меня было. Когда подавали заявление в загс, не учли, что 24 февраля идет вслед за 23-м, а потому все цветы в городе будут скуплены для ветеранов (тогда, в 1973-м, были еще вполне в силах настоящие участники Отечественной войны). И тут я получила совет, который многажды выручал меня всю советскую эпоху, когда еще не возили самолетами голландские розы, гвоздики и тюльпаны, а в магазинах цветы не стояли в неотапливаемых комнатах. Продавщица-цветочница шепнула: “Купите за неделю, завернете в бумагу – и на нижнюю полку холодильника. Вынете – как только что срезанные”.

Мы были студентами, еще не доползли до середины обучения. Большинство Володиных однокурсников по физтеху жили в Долгопрудном, в общежитии. Семейных пар было мало, естественно, часто собирались у нас. Я делала любимое блюдо: слои вареной картошки, нарезанной кружочками, перекладывались всем, что находилось в холодильнике – от селедки и сосисок до соленых огурцов и тертого сыра. Сверху этот слоеный пирог щедро заливался майонезом. Через полчаса из духовки вынимался огромный противень, на всех хватало.

Что семьи не получается, стало ясно довольно быстро. Мне хотелось вить гнездо, ему это было совершенно не нужно. Я тогда не могла понять, что свобода для Володи на самом деле главная ценность, по-мещански давила.

На студенческие каникулы мы, уже супруги, поехали в Закарпатье, в Ясиня, где Володя намеревался кататься на горных лыжах. Горные и водные лыжи и большой теннис – тогда был джентльменский набор для физиков. Я кататься не собиралась, всегда боялась лыжных горок (вообще лыжи не любила, а разницы между равнинными и горными не понимала; знала бы я, как полюблю горные лыжи через много лет). С нами были еще несколько Володиных друзей по физтеху. Меня это огорчало, я жаждала медового месяца. Сейчас понимаю, что это было первым, конечно, тогда не замеченным звоночком, предвестником нашего расставания. Жили мы в доме, невероятно чистом, но совершенно чужом. В нашей комнате стены были покрашены небесно-голубой краской, по которой летели, взмахивая крыльями, нарисованные по трафарету белые лебеди почти в натуральную величину. Хозяйка-венгерка каждое утро вносила поднос со свежими булочками и кофе. Все катались, я гуляла, пили глинтвейн на горе, что казалось какой-то нездешней жизнью. Гора, как я теперь понимаю, была убогая, но пара скрипучих бугельных подъемников казалась верхом совершенства. В один прекрасный день мне надоело гулять, я решила спуститься на санках. Хотела попросить у хозяйки ее большие сани, стоявшие под навесом для дров, но ее не было дома, я подумала, что вряд ли бы она мне не разрешила и взяла без спросу. Почему мне никто не объяснил, что в отличие от лыж санки неуправляемы? Наверное, я свой план никому не открыла. Когда я покатилась вниз, вся гора замерла. Видимо, это выглядело страшно. На середине спуска санки подо мной развалились на две части (как выяснилось, в старину они делались без гвоздей, а колышки не выдержали). Первая улетела вниз, за ней катилась я, а за мной – вторая половина. Внизу ко мне уже бежали люди. Я сильно расшиблась, была вся в синяках, но волновали меня только сломанные санки. Впрочем, через три минуты прибежала хозяйка, уже узнавшая о происшествии, ахала, предлагала какие-то волшебные травы от ушибов, а на санки махнула рукой.

Потом началась оттепель, снег растаял (конечно, ни о каких пушках тогда речи не было), и мы поехали в Одессу. Сняли комнату на 12-м (кажется) Фонтане. Тогда я полюбила зимнее море. Эта хозяйка, в отличие от закарпатской, была неприятной и все время охала, что не хватает денег, и сокрушалась, что мало с нас взяла. Нажилась она в семидесятом году во время холеры, когда люди там застряли на карантине и готовы были платить втридорога за отдельную комнату. “Ох, хоть бы каждый год была та холера”, – вздыхала хозяйка. Несколько одесских дней были прекрасны, одни из самых светлых в нашей недолгой супружеской жизни.

Летом мы полетели в Кисловодск, сняли там дурацкую, невероятно уродливую квартиру, мне в ней все было отвратительно: розовые с золотыми цветочками обои, аляповатые переводные картинки на кухонном кафеле… В этом тоже сказался Володин выбор: не на море, куда все. Нашей главной едой были кабачки, настолько дешевые, что почти бесплатные. До сих пор запах жареных кабачков – память о том лете. Денег было мало, экономили, чтобы потом пойти поужинать в ресторан, где на стенах висели ковры и оружие, а зал назывался политкорректно и невнятно – “национальный”. Мы много гуляли, разговаривали и вроде бы пришли к какому-то общему знаменателю. Но осенью опять погрязли в мелких разногласиях, и в декабре я вернулась к родителям. И тут началось самое интересное. Как только ушла общая территория, наш роман вспыхнул вновь. Мы встречались каждый день, проводили долгие часы в бывшей “нашей” комнате, а потом расставались до завтра. Мне сейчас трудно даже восстановить, почему мы не съехались вновь (и Володя этого не помнил). Но постепенно ежедневные встречи стали еженедельными. Я много плакала в те месяцы, мне казалось, что я все сама разрушила, что ничего хорошего уже никогда не будет.

А потом у каждого стала появляться своя жизнь.

Господи, нам было по двадцать лет!

До развода, который случился три года спустя, мы не встречались. Зато отметили его тепло и радостно и даже напились, чего практически не случалось в нашей общей жизни. Я к тому времени, пережив ряд приключений, уже жила новой семьей. Володя стал приходить к нам в гости.

Лето мы проводили на даче на Отдыхе. У Володи был бурный период поисков подруги. Он приезжал обычно к вечеру, когда возникала очередная кандидатка, как говорила моя бабушка, “на смотрины”.

Через год я родила дочку. Из роддома меня забирали трое мужчин: папа, муж и Володя. Вскоре я очень заболела, надо было искать лекарство, Володя нашел.

Мы не теряли друг друга никогда. О решении не возвращаться в Советский Союз с конференции на Западе Володя сообщил мне вполголоса на кухне. Он, наверное, уже был большим ученым, не знаю, для меня эта физика что китайский. Тогда СССР еще не кончился, и был навсегда. Увидимся ли?

Увиделись. И в Москве, и в Париже мы с Мишей у него жили. И Дину, маму его, хоронили. И после Мишиной смерти он меня очень поддержал.

Как это все проскочило-пролетело…

…Двадцать четвертого февраля 2022 года Володя позвонил мне со словами: “Ну как тебе наш день?” 24 февраля 2023 года могла бы быть наша золотая свадьба, и мы нервно веселились, строя планы, как бы ее отметить. Роковое число – он умер 24 октября. В 2022 году. До золотого юбилея не дожил…

Но вскоре после того телефонного разговора, когда в России запахло бедой, Володя пошутил: “Что ли еще разок на тебе жениться, получишь вид на жительство во Франции” – отчасти всерьез. Наши разговоры, в основном по видеосвязи, становились все более частыми и долгими. И однажды он сказал: “Чем так болтать, лучше бы за чашечкой кофе на набережной”. Это стало нашим паролем. Мы смеялись, что заслужили это право всей долгой жизнью рядом. Несмотря ни на что, мы в те месяцы очень много смеялись. Он успел прочитать мою последнюю книжку, говорили о ней.

И за два дня до его внезапной смерти мы строили планы, рассуждали, где бы лучше нашу чашечку кофе пить…

Как в стихотворении так любимого им Давида Самойлова, которого часто читал наизусть:

Давай поедем в город,

Где мы с тобой бывали.

Года, как чемоданы,

Оставим на вокзале…

И до щемящей концовки, которую он знал с юности, и, может быть, именно поэтому, вопреки ей, все понял вовремя:

О, как я поздно понял,

Зачем я существую,

Зачем гоняет сердце

По жилам кровь живую,

И что, порой, напрасно

Давал страстям улечься,

И что нельзя беречься,

И что нельзя беречься…

Как по нотам

Она называла меня Васька – не помню, а может быть, и не знала никогда почему. Всю жизнь всем представляла меня двоюродной сестрой, я неизменно смущалась, но никогда не перечила – я и чувствовала ее как сестру. В своих консерваторских компаниях, если оказывался кто-то незнакомый, шла та же формула, но с добавлением: “Моя двоюродная сестра. Нормальный человек – не музыкант”. Мы обе родились под знаком Девы, были тезки – Елены, только я Васька, а она Лёка.

Есть смешная фотография: я у Лёки на коленях, мне лет шесть, ей, соответственно, четырнадцать. Со временем разница в возрасте совершенно стерлась, особенно после того, как у нас с интервалом в год и два дня родились дочки. А когда она заболела, я и вовсе стала как бы старшей.

Был только один период, когда эта разница оказалась существенной. Лёка была уже замужем, а мне было лет тринадцать. О ее жизни в те годы, о неудачном браке и драматичном разрыве я узнала спустя несколько лет.

Лёка присутствовала в моей жизни, сколько я себя помню. Ее отец, пианист, был ассистентом моего дяди в Консерватории, приходил на Миусы. Летом они снимали дачу в Отдыхе напротив нас, а потом, много лет спустя, когда родились девочки, опять стали снимать ее же.

Ей все в моей жизни было интересно. Она требовала ежедневных подробных рассказов. Я часто раздражалась, но, только когда Лёки не стало, осознала, насколько это на самом деле было мне важно. Она очень радовалась моим удачам, когда что-то из задуманного у меня получалось, неизменно комментировала: “Как по нотам”. Но часто приходилось возражать ей: “Вовсе нет, это было, скорее, чтение с листа”.

Она была очень хороша собой, невероятно подвижное, улыбчивое лицо и, как принято говорить, море обаяния. Любила красивую одежду, была неутомима в набегах на магазины, где неизменно хотела перемерить все, что висело на вешалках, даже если ей этот предмет был заведомо не нужен. Меня же это мучило, я терпела такие совместные походы с трудом, быстро уставала и не получала никакого удовольствия.

Для своих консерваторских учеников Лёка – Елена Владимировна – была не просто преподавателем, а как кто-то из них сказал – “мамкой”. Они ее обожали. Она изображала их с таким юмором и артистизмом, что я всегда просила рассказывать об уроках, и эти рассказы превращались в настоящий сериал.

Судьба не была к ней ласкова. И личная жизнь так и не сложилась, и болезни-болезни. Ей не было сорока, когда она очень сильно захромала, и дело шло к неподвижности. Великий доктор Илизаров в Кургане обещал помочь.

Я полетела на операцию. Новый корпус для его центра только строился, и клиника представляла собой старое, плохо оборудованное здание. Была осень, весь транспорт, включая автобусы, был мобилизован на уборку урожая, поэтому от гостиницы до больницы можно было добраться только на такси. Потом пошли дожди, и без резиновых сапог преодолеть расстояние от машины до корпуса стало сложно.

В послеоперационной палате я совершила диверсию. По правилам, аппарат Илизарова должен был ни на что не опираться, а висеть, иначе он причинял боль. Однако специальных кроватей не хватало. Тогда я легла на пол и, напрягая все силенки, расцепила пружины, чтобы образовалось отверстие. Пружины я сложила в мешочек и стала ждать врача, готовая отразить нападение и, если что, заплатить за испорченное государственное имущество. Однако врач, приходивший с чемоданчиком инструментов, вроде как у сантехника, осмотрев кровать, позвал старшую сестру и велел подготовить еще несколько таких же для “бедренников”. Потом надо было разрабатывать ногу, чтобы не было контрактуры коленного сустава. Мы обе плакали, но я, отвернувшись – не могла видеть страдание на Лёкином красивом лице, – сгибала и сгибала ногу. Я ходила с ней в операционную на перевязки, чтобы поддерживать ногу на весу – сестер было мало. Поначалу не хотели меня пускать, мол, в обморок упадете, потом сдались. А по коридору мы прогуливались с бутылочкой нашатыря, поднося жгучую ватку то к ней – больно, то ко мне – жалко… Но следующие двадцать лет, пока не подкрался рак, Лёка могла ходить.

Она была мужественным человеком, казалось, ничего не боялась, разве что лестниц, которые давались ей с трудом. Круг ее друзей был очень широк, она любила соединять людей, принимать гостей. У нее была отличная память, и жизненные перипетии друзей и учеников она помнила в деталях и пыталась принять в них деятельное участие.

А потом – опять операция и двадцать пять сеансов лучевой терапии. Двадцать пять раз мы ездили на Каширку в онкологический центр им. Блохина, грустно прозванный “Блохинвальдом”. Химеотерапии, которая должна была начаться следом, Лёка ужасно боялась: еще бы, такие роскошные, уже с проседью волосы, неужели выпадут? Неожиданный тромб избавил ее от этого.

…Малый зал Консерватории на панихиде был до отказа заполнен коллегами и учениками. И музыкой.

* * *

Военные называют погибших: “безвозвратные потери”. Но, если отшелушить с этих слов казенный налет, они окажутся точными. Не вернуть. Присоединились к большинству.

Встретимся…

С запертыми устами

Нашу родину буря сожгла.

Узнаёшь ли гнездо свое, птенчик?

Борис Пастернак. Определение души

Параолимпийское спокойствие

Когда-то (сейчас кажется, что в иную эпоху) на телевидении был проект “Путешествие из Петербурга в Москву” по следам Радищева. В деревне Пешки, той самой, где писатель разразился знаменитым “Звери алчные, пиявицы ненасытные…”, местная сельская учительница простодушно говорила на камеру: “Живем, конечно, плохо, но не так плохо, как по телевизору показывают”. Бедная, она-то, наверное, хотела подыграть, что дела, мол, не так плохи, но прозвучало это трагикомично. Как раз по телевизору-то мы куда чаще видим потемкинские деревни, нежели радищевские.

Но несколько раз в жизни мне довелось явственно, как говорится, на собственной шкуре, убедиться в том, что личное, чувственное впечатление – совсем не то, что на экране, хоть нам порой кажется, что мы вместе с героями переживаем в полной мере.

В девяностых годах я жила на Большой Никитской улице, и в просвет между домами из окна был виден Белый дом. Когда в девяносто третьем танки стреляли по нему, шел прямой репортаж, кажется, CNN (да-да, было такое!). И каждый залп я слышала дважды: сначала из окна, а потом через несколько секунд с экрана.

…Меня угораздило прилететь в отпуск в Израиль 6 октября 2023 года. На следующее утро всех разбудил сигнал воздушной тревоги. Началась война. Двенадцать дней, в которые я планировала ездить на море и экскурсии по историческим местам, я провела по большей части в убежище. Скажу честно: я готова была бы пожертвовать таким опытом. Ракеты, рвущиеся прямо над головой, сбитые “Железным куполом”, постоянное напряжение. Это не было похоже на фильм, даже документальный…

Впрочем, и к личным переживаниям можно отнестись по-разному.

Митрополит Антоний Сурожский вспоминал о своем военном опыте: “Я помню, я лежал на животе, был май месяц, стреляли над головой, я делался как можно более плоским и стал смотреть перед собой на единственное, что было: трава была; и вдруг меня поразило, какая сочная, зеленая трава, и два муравья ползли, тащили какое-то маленькое зернышко.

И я загляделся, и вот на этом уровне вдруг оказывается жизнь, нормальная, цельная жизнь. Для муравьев пулеметов не было, стрельбы не было, войны не было, не было немцев, ничего не было, была крупица чего-то, что составляло всю жизнь этих двух муравьев и их семейств”.

Здесь нет попытки отгородиться, а только лишь попытка осознать масштаб, соразмерность “нормальной, цельной” жизни и мировых, вселенских катастроф, которые бушуют над нашими головами. Что, впрочем, никак не означает, что жизнь каждого от них не зависит.

Петр Яковлевич Чаадаев, о котором Осип Мандельштам резко вопрошал: “Уж не алмазом ли проведен он по стеклу?”, писал: “Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами”. Это из того самого сочинения “Апология сумасшедшего”, которое не было опубликовано при жизни автора – при жизни, впрочем, объявленного умалишенным.

И как тут не повторить то самое – сакраментальное: “Время все расставит по своим местам…”? И добавить что-нибудь про уроки истории. Хотя история, как выясняется, мало чему учит. В Русско-японскую войну царская пропаганда поначалу именовала противников макаками. А потом, уже после поражения России в Цусимском сражении, генерал Драгомиров, если не путаю, назвал ее войной “макак с кое-каками”… Шапкозакидательство так и осталось нашим фирменным приемом.

Вдруг поймала себя на том, что сейчас сложно найти собственные слова… Поэтому еще одна цитата. Пушкин, “Борис Годунов”:

Уверены ль мы в бедной жизни нашей?

Нас каждый день опала ожидает,

Тюрьма, Сибирь, клобук иль кандалы,

А там – в глуши голодна смерть иль петля.

* * *

Мы калеки, инвалиды. Фантомные боли, хоть и мучают по ночам, но слабеют. Мы забываем, что были иные времена. Нынешние потрясения становятся обыденностью. Мы перестаем сначала возмущаться, а потом и удивляться.

Все, что нам осталось, – параолимпийское спокойствие.

Белые садовые ромашки

“Судебный отчет по делу антисоветского «право-троцкистского блока»”, изданный в 1938 году, довольно толстый том в канцелярской серой обложке, оказался в домашней библиотеке моего мужа. Я еще не была знакома с Анной Михайловной Лариной-Бухариной и считала нужным подготовиться не только к редактированию ее воспоминаний, но и к встрече с ней. Передав рукопись в журнал “Знамя”, она уже пообщалась с двумя редакторами и категорически их отвергла. У меня шансов было еще меньше: я годилась вдове Бухарина во внучки и уже потому едва ли была подходящей кандидатурой. Но случилось так, что мы не только сработались, но, рискну сказать, подружились.

Была весна 1988 года. Золотое время Перестройки. Через год наступит ее апофеоз – I Съезд народных депутатов, когда страна буквально приникнет к радио– и телетрансляциям и станет неотрывно следить за яростными сражениями, готовящими ее новое будущее. А пока идет не менее яростное разбирательство с прошлым. Поток мемуарных публикаций. Но воспоминания вдовы Бухарина – “любимца партии”, выучившей наизусть его политическое завещание и всю свою молодость отдавшей ГУЛАГу, – стоят особняком. Их ждут.

К моменту нашего знакомства с Анной Михайловной я была на грани нервного срыва. Ни рассказы Шаламова, ни “Архипелаг ГУЛАГ” – вообще ничто не шло в сравнение с ужасом протоколов судебных заседаний. Я перестала спать, стала раздражительной и чувствовала себя физически больной.

Через год я буду редактировать мемуары Камила Икрамова “Дело моего отца” – о “подельнике” Бухарина по процессу “право-троцкистского блока”, Акмале Икрамове, расстрелянном, как и Бухарин, в марте 1938 года на Бутовском полигоне. Рукопись при Твардовском была принята “Новым миром”, но опубликована не была. Кончилось дело тем, что в бухгалтерских документах автору пришлось подменить мемуары главами из детской книги. Сам Камил впервые был арестован в шестнадцать лет.

Камил был потрясен моим знанием деталей хода процесса и почти буквальным цитированием и рассказал такую историю. Еще тогда, в оттепельные годы, работая над книгой, он делал выписки из “Судебного отчета”. Однажды к нему зашел его друг Владимир Войнович и, пока Камил варил кофе, увидел выписку из допроса Вышинским Акмаля Икрамова, которые были обозначены инициалами. Он прибежал на кухню со словами: “Прости, Камил, я случайно прочитал. Ты никогда не говорил мне, что пишешь пьесу. Это же гениальный диалог!”

Камил был тяжело болен. Последние месяцы его поддерживала только работа над рукописью. Я приезжала каждый день, мы проходили страницу за страницей, и я опять погрузилась в тот страшный морок. Я боялась, что Камилу, уже почти не встававшему с дивана, тяжело не только работать, но и раз за разом перечитывать, снова переживать все, что происходило с отцом: “Нам дано совершенно справедливое звание врагов народа, предателей родины, шпионов, убийц… я все, что знал, раскрыл, всех участников преступлений назвал и сам себя разоружил. Поэтому, если что можно сказать в свою пользу, прося о защите, о пощаде, так это то, что я сейчас – раздетый человекоподобный зверь”. Это из его последнего слова.

Камил успел подержать в руках номер журнала с началом публикации. До выхода в свет окончания он не дожил… Он умер в июне 1989 года.

Но до того мне предстояло пройти “первый круг”. Переборов себя, я позвонила Анне Михайловне и через два дня входила в маленькую, по-спартански обставленную квартиру около метро “Академическая”. Анна Михайловна жила в интересных местах: в Кремле, откуда ее выселили в уже наполовину опустошенный арестами Дом на набережной, куда и за ней вскоре пришли. Теперь – здесь. А через некоторое время я навещу ее на новой квартире – неподалеку от Новых Черемушек, в – как сказали бы теперь, а тогда еще не говорили – элитном комплексе, который местные жители нарекли “Царским селом”… Я читала, что Ларина была красавицей, видела ее молодые фотографии. Сейчас передо мной была седая женщина, может быть даже выглядящая старше своих семидесяти четырех, с лицом, о каких говорят “печеное яблоко”, маленького роста, суховатая. А вот тут я не откажу себе в штампе: таких ясных, распахнутых голубых глаз я, пожалуй, не видела никогда. Начало разговора было настороженным и напряженным. Как я теперь понимаю, спасла дело и определила дальнейший ход событий и развитие отношений моя искренность. Я сказала, что боюсь сойти с ума, погружаясь в чудовищные подробности, что уже потеряла сон и не знаю, как меня терпят домашние. Я сказала, что мне стыдно говорить об этом с ней, для которой это не книжное знание, а прожитая жизнь. После этого признания мы долго пили чай, и – смешно сказать – Анна Михайловна меня успокаивала и утешала.

Она не то чтобы была литературно одарена. Но что бесспорно – памятлива не только на детали, но на передачу эмоциональных состояний и живых диалогов. И не стеснялась говорить ни о чувствах, ни о собственных заблуждениях. Меня ужасала наивная, непоказная преданность тонких, интеллигентных и образованных людей “делу партии большевиков”, но говорить об этом надо было с осторожностью, как по минному полю идти. Далеко не сразу наши беседы стали настолько доверительны, что я могла, не выбирая ни слов, ни градуса своего отношения, обсуждать не только сталинскую эпоху, но и актуальную политическую ситуацию.

Перестроечные власти предоставили вдове Бухарина на лето дачу – маленький деревянный домик (насколько я помню, без особых удобств) в Малаховке. По счастливому совпадению я с семьей проводила отпуск в двух остановках на электричке по той же дороге, поэтому наши встречи стали практически ежедневными.

Во всех источниках скупо написано, что Бухарин был реабилитирован в 1988-м и в том же году посмертно восстановлен в партии. Реабилитирован в феврале, а дата восстановления – 21 июня. Значит, Анна Михайловна, хранившая в памяти письмо-завещание мужа, адресованное “Будущему поколению руководителей партии”, тем летом ждала именно этого… Партии коммунистов оставалось жить три года…

А полувеком раньше в Крыму произошло их первое, робкое, намеками объяснение в любви. Через неполных четыре года двадцатилетняя Анна Михайловна к своей фамилии прибавит фамилию Бухарина. Николаю Ивановичу было сорок шесть. Еще через два года у них родится сын, который будет отнят у матери, не будет знать, кто его отец, и свидание их с Анной Михайловной случится, когда он будет уже студентом, а у нее за плечами останутся годы и годы тюрем, лагерей и ссылок. Камил Икрамов так описывал свой разговор с Юрием Николаевичем Лариным, уже известным художником: “Ты представь себе, что твоя история попадает в руки Диккенса, Гюго или Дюма. Взяли крохотного мальчика, отняли у родителей, отца казнили и опозорили, мать на много лет посадили в тюрьму. Понимаешь, не молодого матроса заключили в замок Иф, а мальчика, и мальчик этот не знал своей подлинной фамилии, отчества и чей он сын. А потом – Москва, известность… Получился бы роман «Человек, который смеется» или «Граф Монте-Кристо»”.

В воспоминаниях о том дне в Гурзуфе с чисто женской подробностью Анна Михайловна напишет: “На мне было голубое ситцевое платье с широкой каймой из белых ромашек”.

В вечерних июньских сумерках, стоя на подмосковной платформе, по случайному ли совпадению я держала в руках букет белых ромашек? За час до того я вернулась на дачу после долгого сиденья с Анной Михайловной над рукописью. Не успела я войти в дом, как бабушка, с живейшим интересом следившая за моей работой и хвастаясь мною перед своими подружками, выпалила: “Ну, рассказывай, как Анна Михайловна отреагировала!” “На что?” – не поняла я. И тут выяснилось, что только что по радио передали новость о восстановлении в партии Бухарина…

Мне так хотелось быть добрым вестником, что я кинулась к клумбе, нарвала больших садовых ромашек и, несмотря на позднее время, помчалась в Малаховку. Я была настолько включена в прошлое Анны Михайловны, что значительность события и момента казались мне тогда чуть ли не эпохальными.

Почти ночное мое явление на пороге маленькой застекленной терраски с оконными переплетами из мелких ромбиков, с букетом ромашек было эффектным. Я и вправду увидела первую реакцию. И главное, что я увидела, – гордо поднятую голову: справедливость восторжествовала.

Странно сегодня ворошить это. Но вот свидетельство, вот доказательство: я взяла с собой одиннадцатилетнюю дочь, потому что подумала: “Она должна запомнить этот день”. Я тогда еще не читала “Письмо в Россию” Владимира Набокова: “Прокатят века – школьники будут скучать над историей наших потрясений”…

Анна Михайловна отстояла название мемуаров, которое мне по-редакторски казалось банальным, но для нее имело полный и окончательный смысл – “Незабываемое”. Они вышли в сокращенном виде в трех осенних номерах “Знамени” в 1988 году. Резонанс был огромный. Конечно, тут же нашелся издатель. Но Анна Михайловна поставила жесткое условие: отдаст рукопись только при том условии, что редактором полного текста буду я.

В издательстве меня встретили неласково. У них было достаточно своих сотрудников, а мне надо было платить какой-никакой гонорар. Я приехала домой раздосадованная, но отказаться не могла – обещала Анне Михайловне. Спустя неделю я отправилась туда забирать распечатку текста с тяжелым сердцем, предвкушая косые взгляды. Но меня ждал не просто теплый – горячий прием: не знали, куда меня усадить, предлагали чай-кофе… Я была потрясена такой метаморфозой и терялась в догадках. Оказалось, что накануне к Лариной ездил главный редактор с договором. Как многие юридические документы, издательский договор прочитать и понять нормальному человеку нелегко. Дотошный автор требовал разъяснения каждого пункта. На третьем часу разбирательства издатель не выдержал: “Анна Михайловна, это же чистые формальности…” И я представляю, как, подняв на него свои ясно-голубые глаза, она ответила: “Я подписывала протоколы допросов. Пока не пойму – не дождетесь”. И тут они поняли, что в моем лице обрели буфер, что им не придется иметь дело с этой неуступчивой дамой.

* * *

С тех пор прошло уже больше тридцати лет. Много потрясений успело случиться в России. Школьникам будущих поколений будет над чем поскучать…

“Но это же не может длиться до бесконечности…”

Читала – не помню где, – что после депортации крымских татар какому-то сотруднику фронтовой газеты было поручено за одну ночь переименовать весь Крым. Это, конечно, преувеличение, но в возможность такого абсурдного приказа я почти готова поверить. Я выросла в то время, о котором острословы говорили: “Все что угодно может быть лишь во сне или же в Советском Союзе”. Но моему поколению выпало не только это. Началась Перестройка. И мы, по Окуджаве, “зря распахнули счастливые крыла”.

Лето 1990 года. Я уже работаю в журнале “Знамя”. Нашему главному редактору Григорию Яковлевичу Бакланову удалось уговорить Елену Георгиевну Боннэр на первую публикацию в России “Воспоминаний” Андрея Дмитриевича Сахарова. А я с некоторых пор считаюсь в редакции специалистом по контактам с суровыми дамами: только что мы напечатали мемуары Анны Михайловны Лариной-Бухариной, которая до меня отвергла двух редакторов. Мы едем в знаменитую сахаровскую квартиру на улице Чкалова. Григорий Яковлевич немного волнуется, по дороге покупаем цветы, долго выбираем, советуемся. Розы, не сговариваясь, отвергаем, а вот что в итоге купили – не помню. Разговор сложный, мы не можем опубликовать текст целиком, журнальная площадь не позволяет, надо сокращать. О первой жертве договорились сразу: это “научные” главы с формулами и разнообразными “физическими” сюжетами. Но наше редакторское дело – тест на внимательность: что-то сократишь, глядь – в другой главе на это автор ссылается. Так что требовалась еще и ювелирная работа. Когда принципиальная договоренность была достигнута, Бакланов откланялся, оставив меня для конкретных разговоров. Уходя, сказал с улыбкой:

– Надеюсь, вы тут без меня Алену не съедите. А то о вас всякое говорят.

И Елена Георгиевна, как всегда точно улавливая интонацию и безошибочно попадая в тон собеседнику, ответила:

– Ну, если что, я косточки на адрес редакции отправлю.

Потом я работала с Еленой Георгиевной уже над ее собственными книгами – “Postscriptum”, “Вольные заметки к родословной Андрея Сахарова” и, конечно же, над замечательными мемуарами “Дочки-матери”. Приезжала я обычно к вечеру, прямо из редакции. И первым делом, не слушая никаких отговорок, Елена Георгиевна принималась меня кормить. Я соглашалась, даже если была не голодна, потому что это было время поговорить о чем угодно. А с Еленой Георгиевной хотелось разговаривать. Суждения ее, хотя и казались мне иногда излишне прямолинейными, были оригинальны, часто справедливы, и умела она находить какие-то правильные слова.

Елена Георгиевна начала много болеть, потом уехала к детям в Америку, и мы на несколько лет потеряли друг друга из виду.

Но вот однажды мне позвонил директор издательства “Время”, где были изданы две мои книги прозы (бывают странные сближения!), и слегка растерянно рассказал следующее. Он вознамерился издать воспоминания и публицистику Сахарова. “С трудом”, как он сказал, нашел телефон Елены Георгиевны в Бостоне (боже мой, он был в моей записной книжке! – но кто же знал). И она сказала, что хотела бы иметь дело со мной. Звоню.

– Елена Георгиевна, как я рада, что вы меня помните.

– Конечно помню, и записку вашу храню.

Подумалось: ну да, возраст… Никаких записок я ей никогда не писала. И вдруг понимаю, что с памятью-то плохо как раз у меня.

Сентябрь 1993 года. Верховный Совет по инициативе коммунистов и неожиданно вставших на их сторону Хасбулатова и Руцкого ставит на голосование вопрос об импичменте президенту Ельцину. На Васильевском спуске митинг в защиту Бориса Николаевича. Кто жил в те годы, атмосферу тогдашних митингов никогда не забудет. Мы стоим в задних рядах. Боннэр – у храма Василия Блаженного среди выступающих – не то на платформе, не то просто на грузовике. У нас маленький радиоприемник, настроенный на “Эхо Москвы”. Импичмент проваливается. Там, “в президиуме”, этого еще не знают. Я пишу записку и отправляю в путешествие через многотысячную толпу. Сколько же рук ее коснулись, прежде чем она достигла цели! И вот она доходит до адресата. Елена Георгиевна берет микрофон и сообщает всем со ссылкой на меня эту новость. Была записка, была, а толпа была народом…

* * *

Вскоре после нашей первой встречи с Еленой Георгиевной я познакомилась с Юрием Шихановичем. “Я считаю Юру Шихановича одним из самых «чистых образцов» диссидента «классического типа»”, – эта оценка А. Д. Сахарова, которую я прочитала в “Воспоминаниях”, поначалу сковывала меня. О въедливости Шиха, как звали его друзья, ходили легенды. Все учившиеся у Юры в МГУ на отделении структурной и прикладной лингвистики филологического факультета вспоминают о его экзаменах, которые, когда запирали здание МГУ, продолжались неподалеку в огромном зале круглосуточно открытого Центрального телеграфа на Тверской, тогдашней улице Горького.

Юра говорил, что его основная профессия – математик, а вторая ипостась – редакторская (дотошен он был до крайности), но я бы добавила к этому третью – поэзия. Он знал наизусть множество стихов и любил их читать.

Написание наших комментариев к книжному, уже полному варианту “Воспоминаний” давалось немалой кровью. Мы часами сидели рядом, буквально водя пальцем по строчкам. И Елену Георгиевну мучили изрядно. Однажды она очень рассердилась на какой-то очередной малозначимый вопрос и на всю знаменитую сахаровскую кухню – “Вы что, хотите сделать то, чего не смог КГБ, хотите меня уморить?!” А когда дошло дело до нового издания, того самого, в издательстве “Время”, все стало еще сложнее. Елена Георгиевна в Америке, на этот раз мучаем ее по электронной почте. Ведь в восьмитомнике впервые увидят свет “Дневники”, к которым обязательно нужен комментарий, чтобы хоть что-то объяснить. Прорва работы… А нам хотелось, чтобы собрание сочинений вышло к 85-летию Андрея Дмитриевича.

Случилось так, что в моем ближнем кругу, где, конечно же, ходил по рукам самиздат и велись на кухнях вольнодумные разговоры, не было людей, подписывавших коллективные письма – что уже было достаточно смело, а тем более – готовых идти за свои убеждения за решетку. А Юра, как и ряд других диссидентов, сначала был пущен “по психиатрической линии”, оказался в психбольнице в подмосковной Яхроме, где стал председателем совета больных своего отделения и даже выпускал стенгазету, и все норовил пропустить вперед даму – санитарку, сопровождающую его на осмотр, которой по инструкции было положено идти сзади. Следующим пунктом стал лагерь…

Поначалу, когда я приходила в тесноватую квартиру на Мишиной улице, где на Юрин день рождения жена Аля и дочь Катя умудрялись по-царски принять не один десяток гостей и бегала непременная в их доме собачка, испытывала некоторую неловкость. Я все представляла себе, как вваливаются в узкую прихожую гэбэшники с обысками, вылавливать материалы “Хроники текущих событий”. И представляла себе картину: Юра своей еще не искалеченной в лагере правой рукой выводит, как свидетельствовал очевидец, замечание на протоколе допроса: “Обыск проведен небрежно, не осмотрено то-то и то-то…”

В Юре непостижимым образом уживались вроде бы несовместимые черты зануды и романтика, рационалиста и идеалиста. Рискну сказать, мы стали друзьями. И мне не доводилось встретить более преданного друга.

Не успела я записать Юрины воспоминания, прособиралась… Хотя выбила у него обещание поговорить под запись, даже подарила ему на день рождения маленький диктофон, чтобы отрезать путь к отступлению. Но Юра сказал, что у него есть одно условие. Я напряглась. “Начинать буду с самого детства”. Выдохнула. А потом сказала: “И у меня есть условие”. Самое смешное, что я сейчас не могу вспомнить, что тогда имела в виду. Наверное, какую-то ерунду, просто чтобы за мной осталось последнее слово. Ответил Юра своей любимой формулой: “Я согласен со всем, что вы скажете в ближайшие пять минут”. А сколько меня ни просили после его ухода написать о нем – не могу, подступалась – не получается.

Как-то мы сидели у Юры дома, в тесной кухоньке. Уже пропустили по паре рюмочек, и я, осмелев, задала мучивший меня вопрос: “Вот за это вы боролись, за это сидели в психушке и лагере, за то, что сейчас?” Разговор тот был весной 2011 года, за несколько месяцев до Юриного ухода.

Повисла пауза. Юра не просто подбирал слова, он собирался с мыслями. Я обычно старательно избегаю передавать прямую речь, делаю это только тогда, когда уверена, что помню дословно. Это помню: “Грубо и пафосно говоря, за то, чтобы остаться собой. А вообще-то да – за свободу информации, сегодня интернет, и свободу въезда-выезда”.

В октябре 1994 года Георгий Владимов восклицал в письме Льву Аннинскому: “Россия сегодня – самая свободная страна! Но – это же не может длиться до бесконечности!..”

Мы перещеголяли всех философов, заткнули за пояс Аристотеля с Гегелем: мы, похоже, знаем, что такое бесконечность.

“Мы все учились понемногу…”

Никакой спорт, никакие развлечения и игры никогда не доставляли мне такого наслаждения, как чтение лекций. Только на лекции я мог весь отдаваться страсти и понимал, что вдохновение не выдумка поэтов, а существует на самом деле.

Антон Чехов. Скучная история

…В одну и ту же реку

Слова престижная, элитная школа в моем детстве еще не были в ходу. Не существовало и понятия частная школа – все школы были государственными. Но постепенно все менялось. А судьба приводила меня в школы в разных ипостасях: ученицей, затем учителем и, наконец, родительницей.

Птенцы Григория Ивановича

Образование я получила в школе, которая, наверное, заняла бы почетное место в рейтинге, если бы таковые составлялись в шестидесятых годах.

Во-первых, школа размещалась в самом центре Москвы, на тогдашней улице Станиславского (ныне Леонтьевский переулок). Сегодня это звучит гордо: у Тверского бульвара, а тогда Москва была маленькая и внутри Бульварного кольца густонаселенная, жили там люди без различия чинов и званий и по преимуществу в коммуналках. И школу выбирали (даже и не выбирали, в нее записывали) по единственному принципу – поближе, и все одноклассники добегали до дому минут за десять, не больше, а кое-кто заскакивал туда на большой перемене.

Но все-таки центральное положение школы выделяло ее из общего ряда. Например, во втором, кажется, классе к нам пришла настоящая американка – мулатка Кэрол, по поводу чего созвали экстренное родительское собрание, где было объяснено, что с ней дружить детям можно, потому что ее папа – корреспондент коммунистической газеты. Мы и дружили. С домом Кэрол у меня связаны три ярчайших потрясения: ей платили за то, что она мыла посуду и убирала комнату, у нее была морская свинка и роликовые коньки, а главное – она носила колготы и, бегая по классу, не прижимала к себе юбку, как делали мы, чтобы не вылезали поросячьего цвета байковые панталоны. А однажды – никогда не забуду – мы были допущены в святая святых, в кабинет ее отца, где стояла невиданная кожаная мебель и телевизор с большим экраном без привычной увеличивающей линзы, и смотрели, как Хрущев у трапа самолета обнимает слетавшего в космос Гагарина.

Но вскоре произошел переворот – школа получила приставку “спец”, и нас, не дожидаясь, как обычно, пятого класса, стали учить английскому языку, причем (большая новость для того времени) для этого поделили на три группы. Никакого отсева, как водится нынче, не проводили.

Около школы был пустырь, где еще до того, как мы надели уродливые коричневые форменные платья с черными фартуками и (надо же!) сатиновыми нарукавниками, началась стройка. Излишне говорить, что на стройплощадку ходить строжайше запрещалось, а потому все свободное время мы проводили именно там. Это в те годы было довольно экзотично – строили в центре немного. Ходили слухи, что возводят не просто дом, а какой-то чуть ли не секретный объект, что в целом оправдалось: был отгрохан один из первых домов для большого начальства, его окружили забором, поставили охрану, а дети членов ЦК КПСС вполне естественно стали учениками ближайшей, то есть нашей, школы.

Мне трудно сказать, обрадовало ли их появление наших учителей и директора, предполагаю – напугало: лишняя головная боль. Нам же было все равно. Справедливости ради скажу, что вели себя высокопоставленные отпрыски вполне скромно, выделялись мало, тех, с кем сошлись поближе, приглашали на дни рождения (а сын члена ЦК КПСС, занимавшего очень высокую должность, по дружбе делал за меня “форматки” по черчению – никак это искусство мне не давалось).

Но с появлением “детей ЦК” в нашу жизнь вошли многочисленные поездки: экскурсии по Москве и Подмосковью, летний подмосковный лагерь, месяц в Туапсе и автобусное путешествие по Кавказскому побережью и как венец всего – туристическая поездка в братскую Чехословакию.

Сотоварищи наши опять-таки ничем не выделялись, хотя случались курьезы. Одна из “дочек” между прочим сказала папе по телефону из Туапсе, что упала и подвернула ногу, и час спустя, завывая сиреной, к нам примчалась скорая помощь с бригадой хирургов из Краснодара, чтобы выяснить, что девочка только что ушла на прогулку в горы. И только однажды нам открылась изнанка номенклатурного бытия. Купив газету, учительница прочитала, что один из пап получил новую должность, и, на свою беду, рассказала об этом его дочке. У той началась настоящая истерика: поскольку перемещение было не по вертикали, а несколько в сторону, она не могла понять, повышение это или крах карьеры. В переговорном пункте долго не давали Москву, и изрядно напуганная наша учительница кричала телефонистке: “Немедленно соедините! Сейчас дети ЦК будут разговаривать!” А одна картина по сей день стоит у меня перед глазами. Папа приехал на вокзал проводить сына в очередное путешествие. Я оказалась в том же купе и видела трогательную сцену прощания. Отец стоял на перроне напротив окна, а справа и слева от него, точно вписавшись в оконную раму, навытяжку стояли двое в одинаковых пальто и, как мне показалось, с одинаковыми профилями. Такой двуглавый орел, только клювами вовнутрь.

Учили нас, наверное, хорошо – во всяком случае, при поступлении в вузы мы были вполне конкурентоспособны. Среди учителей были люди совершенно замечательные, всем им земной поклон, многим – царство небесное, но о них не хочется скороговоркой. Хотя опять-таки всякое бывало. Однажды наша преподавательница обществоведения взялась трактовать какое-то актуальное международное событие, и тут с задней парты кто-то негромко, но внятно сказал: “А Анатолий Максимович вчера совсем по-другому объяснял…” И всем ученикам десятого “Б” было понятно, что речь идет о комментаторе “Би-Би-Си” Анатолии Максимовиче Гольдберге, – всем, кроме училки.

Но про директора не могу не сказать. Григорий Иванович был человек огромного (или так казалось?) роста с громовым басом. Отличительными его особенностями были потрясающая память и феноменальная, малообъяснимая осведомленность. Обычно перед началом уроков он сидел на банкетке у входа на лестницу и подзывал к себе то одного, то другого ученика с такими вопросами: “Как там рука у бабушки твоей, Ольги Николаевны, гипс еще не сняли?”, “Приняли твою сестричку Танечку в музыкальную школу?” – и так буквально о каждом из нескольких сотен своих подопечных. Входя в класс (а вел он уроки истории), он неизменно говорил: “Садитесь, варвары и дикобразы”. Уже в старших классах до нас дошли слухи, что он когда-то был разведчиком; сейчас я верю, что так оно и было. (Почему-то подумалось о том, что в те времена “разведчик” и “шпион” четко стояли на разных семантических полюсах, наш мог быть только разведчиком, а их — шпионом. Не то теперь.)

Я проучилась все десять лет в этой элитной, престижной, победившей бы во всяческих рейтингах школе, совершенно этого не заметив. Сейчас она тоже входит в число таковых, с пристроенным бассейном и теннисным кортом.

А вот дом по соседству потемнел, увял, и я не уверена, что его нынешним обитателям легко и просто “устроить” в близлежащую школу своих чад…

Но под конец самое главное.

Мы окончили школу пятьдесят пять лет назад. И до сих пор встречаемся. И не по два-три человека, счастливо сохранившие, как бывает, школьную дружбу на всю жизнь. Мы занимаем банкетный зал ресторана, обнимаемся и через несколько минут уже видим вовсе не то, что отражают зеркала, да и ведем себя не как пожилые, состоявшиеся, часто многого добившиеся люди, а как шалуны-школьники. И это – счастье!

“… хлопал в ладоши ногами”

Знаете ли вы, что такое “слон” в исполнении учащихся секции водного поло – деток с ростом под два метра и неохватной шириной плеч? Они вспрыгивают на плечи друг другу, и на новую молоденькую учительницу в школьном коридоре движется горластая громада тел. При этом слон не шелохнется, не дрогнет, потому что у каждого элемента этой конструкции спортивный разряд не ниже первого. И происходит это в первую перемену первого сентября в первый день работы. А к следующей перемене выясняется, что “слоном” на тебя пошел именно твой класс: страшная директриса (а школьные директрисы, особенно для “молодого специалиста”, все страшные) благословила тебя классной руководительницей 9 “А” словами:

– Вы молодая, может, они с вами будут хотя бы на равных.

И, вспоминая это бледное благословение, понимаю, что ключевые слова здесь “хотя бы” – директриса боялась детей не меньше меня. Нет бы понять это тогда же… А я-то! Боже мой!

Подопечные мои были моложе меня всего на шесть лет, что уже а priori создавало некоторые проблемы. Но дополнительное психологическое давление на мои слабые нервы оказывало то, что я при своем среднем росте чувствовала себя лилипуткой: ладно бы мальчики-пловцы, так девочки в большинстве своем баскетболистки. Дело в том, что школа мне по распределению попалась элитная и тоже “спец” – спортивная при ЦСКА. Были в этом некоторые преимущества, в том числе материальные. Трижды в неделю тренировки у ребят были не только днем, но и утром, и уроки начинались позже, а в остальные дни в мои обязанности входило следить за оплачиваемой ЦСКА “самоподготовкой” (слово какое-то военное), по-простому – приготовлением домашних заданий.

Естественно, уроки достались мне в самых разных классах, поэтому “самоподготовки” тоже хватало, тем более что районные методисты любили нагрянуть на урок без предупреждения – и горе, если не оказывалось у тебя в тетрадочке подробного плана, начинающегося, согласно правилам, с до сих пор для меня таинственной “целевой установки урока”.

С ребятами я ладила на удивление хорошо. Хотя, конечно, всякое бывало. И довести могли. До белого каления. Когда хочется одного: шмякнуть тяжелым по башке. Во всяком случае, слов точно не находится. Выплескиваешь ярость записью в школьном дневнике. Как одна их моих коллег: “Хлопал под партой в ладоши ногами”.

Автор сей сентенции – учительница русского языка. Но в гневе. Нажим на первую букву “о”, угодившую под ударение, порвал бумагу. Какие тут правила? А с другой-то стороны: ну как словами передать движение? Как бедной учительнице “довести до сведения родителей” на узком нижнем поле дневника, в чем именно заключалось “безобразное поведение” нежно любимого чада, которое весь урок без устали колотило одной ногой об другую?..

А еще всякого рода “внеклассные мероприятия”! Только молодость, энтузиазм и изобретательность могли выручить и избавить меня и моих деток от многих чудовищных затей. Можно же, например, рассказ о раскопках Шлимана в Трое назвать требуемым “Вечером интернациональной дружбы”? Справедливости ради должна сказать, что в отличие от своих сверстников (а сравнивать было легко, потому что при ЦСКА была только параллель “А”), проводивших время во дворе или у телевизора, мои спортсмены были любознательны и жадно хватали информацию.

Что касается этой самой “внеклассной работы”, то опыт у меня уже был. Еще студенткой я работала в подмосковном пионерском лагере, где по регламенту требовались ежедневные “мероприятия”, приходилось изощряться. Правда, там львиную долю внимания приходилось отдавать элементарной безопасности: то девочки пошли за ягодами, вылезли через дырку в заборе и чуть не заблудились в лесу, то мальчик разбил голову, прыгнув “рыбкой”, как в бассейне, с бетонной тумбы на асфальт. А то и вовсе анекдотические случаи. Мой любимый. Младший отряд, детишки семи-восьми лет. На утренней линейке суровая старшая вожатая казенно-устрашающим голосом напоминает, что, мол, завтра воскресенье, могут приехать ваши мамы и папы, однако это вовсе не установленный родительский день, который через неделю, а потому мы их не пустим. И – грозя пальцем: “Кто родителей увидит – собирает вещи и с ними уезжает из лагеря”. В моем отряде рыдает мальчик: “Мама точно приедет, я ее увижу, а из лагеря уезжать не хочу-у-у”. Я успокаиваю его, обещаю увести на прогулку в дальнюю рощу. Но – как в воду он глядел. Мама находит наш отряд, а сыночек, закрываясь руками (“Я тебя не вижу!”), бросается наутек, ломая кусты. Мама – в крик, жалоба на меня начальнику лагеря. А мне наплевать на маму – мне бы ребенка найти…

Но вернусь в школу. На уроке все было хорошо, а вот в учительской… Подавляющее большинство коллег – “жены офицерского состава”, проживающие в общежитии военно-воздушной академии им. Жуковского, расположенной неподалеку. Представьте – всю жизнь по военным городкам, а тут наконец – столица. Одевались они по своим понятиям: летом – шелк и парча, зимой – кримплен (был такой ныне забытый материал, синтетический до неживого скрипа-шуршания при малейшем прикосновении), но непременно и круглогодично с люрексовым блеском. Соответственно форме и содержание. No comments!

И директриса:

– Ты учитель истории – идеологический работник. И язык у тебя подвешен, от запятой можешь продолжать. Того и гляди пойдешь на повышение. Я выбила в райкоме партии квоту…

– Да я…

– Дура, ты еще молодая, понимала бы, тебе ж добра желают.

Ушла, захлопнув за собой дверь, и вдруг я услышала, как ключ повернулся. Это она заперла меня в пустовавшем классе (мол, посиди, подумай хорошенько) с листом бумаги и перьевой ручкой с фиолетовыми (непременными для заявлений о приеме в партию) чернилами. Пришла со звонком через сорок пять минут. Молча забрала чистый листок и ручку. С того дня мне в школе было не жить. Ясно это было нам обеим. Год заканчивался, и директриса с легкой душой готова была поставить разрешающую визу на моем заявлении об уходе, что, впрочем, должен был утверждать городской отдел народного образования, поскольку из моих барщинных трех лет как “молодого специалиста” прошло только два.

Но до этого мой класс должен был сдать экзамены, благополучно преодолеть выпускной бал. Проблем и хлопот миллион, душа болит, а в высоком кабинете я уже персона нон грата.

И, как всегда в такой момент, начались неприятности. От страха ошибиться запорола бланк “аттестата зрелости”, пришлось вступать в преступный сговор с выпускником и родителями, чтобы те промолчали о страшном преступлении: по ошибке в графе “Трудовое воспитание” вместо “удовлетворительно” рука вывела “хорошо”, а это могло повлиять на “средний балл”. Помнит ли еще кто-нибудь это уродливое порождение минпросовской бюрократии, поломавшее за свое недолгое существование немало судеб?

А дети уже за два года стали родные. А родители, которые спортсменов своих видят только вечером, когда те замертво падают от усталости, засыпая чуть ли не за ужином, названивают мне по телефону (домой, естественно). И полагают, что я должна знать все, включая, конечно же, и их амурные дела, и вообще кто где и с кем в любой момент находится. А я, честно говоря, и знала. Звонит, например, мама:

– Елена Сергеевна, извините, пожалуйста, Танечка сегодня обещала домой пораньше прийти, у папы день рождения, а ее все нет и нет…

– Не волнуйтесь, скоро будет, просто она сегодня на одной ножке до метро прыгает – на пари.

Но вот прошли экзамены, без эксцессов (а как стращали!) отгремел выпускной бал, и вслед за своими подопечными покинула школу и я.

Встреча выпускников была у меня дома спустя несколько лет. Разница в возрасте к тому времени стерлась, но я так и осталась для них Еленой Сергеевной, а они для меня Машами и Сережами. За прошедшие с тех пор полвека я так ни разу не побывала в той школе. Увы, детей из виду потеряла. У них, конечно же, давно у самих внуки-школьники. Но мне почему-то самонадеянно кажется, что не раз, обсуждая их школьные проблемы, они вздыхали и своим мужьям-женам говорили: “А вот у нас была Елена Сергеевна…”

“…а за дневником пустьотец придет”

Впечатления родительские у меня самые скромные. Это, впрочем, естественно. Все, что связано с собственными детьми, воспринимаешь пристрастно и пытаешься их неправоту в тех или иных случаях если не оправдать, так объяснить. Все равно невозможно до конца отделаться от ощущения, что твоего ребенка обижают взрослые дяди и тети и он нуждается в родительской защите. Сковывает мои размышления и то, что слишком много вопросов осталось без ответа, рецептов у меня нет, так что нечего сотрясать воздух. Потому – лишь некоторые эпизоды.

Всего десять лет прошло с окончания моего учительства, когда я повела первый раз в первый класс свою дочь. Выбор школы, конечно же, был непростым, а последующее “устройство” в нее еще сложнее. Покупка ранца, примерка формы, тогда еще обязательной и точно такой, какую я носила в свою пору, только белый фартук нейлоновый – помять оборки не страшно. Такая же линейка в школьном дворе…

А потом начались будни. Изготовление наглядных пособий – бич родителей первоклассников, дежурство в школьном буфете, перепачканные руки и мазня в тетрадках…

И самое мучительное: жаришься в пальто в толпе родителей в вестибюле, участвуешь в бесконечных разговорах, из которых тебе становится ясно: либо все хвастливо привирают, либо твой ребенок – дебил (постепенно выясняется, что верно первое предположение). Наконец детей выводят, и – домой. Да что я разжевываю – все через это проходили.

Но для меня первые дочкины школьные месяцы были осложнены совершенно неожиданно постигшим меня чувством раздвоения личности. К тому времени я вроде бы забыла о своем недолгом учительском опыте, давно не ощущала себя, как говорили в раннесоветскую эпоху, школьным работником – “шкрабом”, но вдруг при звуке школьного звонка и неповторимом шуме перемен защемило сердце – не по ту ли “сторону баррикады” мое настоящее место? Результаты той работы были поистине налицо, а полезность писательского или редакторского труда чем измерить?

А тем временем была провозглашена перестройка, и учителя задались вопросом: “Что можно?” И поскольку школа была хорошая, процесс пошел очень быстро – так, что родителям порой и угнаться было трудно, потому что вскоре вопрос видоизменился и зазвучал с еще большим изумлением и резким логическим ударением на первом слове: “Всё можно?”, а затем и вовсе преобразовался в восклицание: “Всё можно!”

В один прекрасный день моя дочь, за полгода до того принятая в пионеры по полной традиционной программе, сказала мне, что все это ей надоело и галстук она больше носить не будет. По дурацкой родительской привычке нравственно воспитывать я ей объяснила, что так не делают, что если она не хочет больше быть пионеркой, то должна пойти к старшей пионервожатой и сказать об этом, может быть, написать заявление… Язык мой еще договаривал, а внутри екнуло: на что толкаю ребенка – на малолетнее диссидентство, все-таки советское начало сидело еще прочно. Надеялась, что разговор забудется. Не тут-то было. Дня через три прибежал ребенок веселенький из школы и сообщил: старшая пионервожатая сказала, что заявления никакого писать не надо, а галстук можно не носить. Именно в тот момент я поняла, что жизнь и впрямь изменилась.

То было межеумочное время, когда в преподавании гуманитарных предметов царил такой разброд, что, побывай марсианин на уроке истории в соседних школах, ни за что не догадался бы, что речь шла об одних и тех же событиях. Личность учителя стала решающим моментом. Даже при самом либеральном директоре редко где были настоящие “команды единомышленников”.

Хорошая школа была у дочки. Но ее пришлось покинуть. Из-за учительницы литературы, явившейся, как призрак коммунизма, в раскрепощенный другими, дорвавшимися до свободы учителями класс. Последняя капля – домашнее сочинение на свободную тему: “Мои любимые места Москвы”. Ужас положения был в том, что мы, родители, очень остались им довольны и всячески тринадцатилетнюю наследницу хвалили, но жирная двойка “за содержание” нас отрезвила и подтолкнула к окончательному решению. Возмущению литераторши не было предела: “Маленькая девочка, а такие упаднические настроения! Надо же, любимое место у нее – кладбище!” Тщетно я пыталась вставить словечко (а идти объясняться пришлось – оскорбленный ребенок рыдал), втолковать, что, во-первых, не просто кладбище, а то, где похоронены дедушка и бабушка, да и смысл шире, эпиграф, между прочим самостоятельно отысканный из Пушкина: “Любовь к отеческим гробам” – об этом говорит. Куда там…

Перешли в другую школу, на тот момент, наверное, лучшую в Москве. Но, что делать, гены родителей-гуманитариев сыграли злую шутку – и вот двойка по геометрии за полугодие. И что же? Из каких-то стародавних времен (неужели вечное?): “А за дневником пусть отец придет!”

Недаром говорят, что школа – едва ли не самое консервативное учреждение; то и дело узнавались ухватки и обычаи, унаследованные от моего ученического либо учительского опыта. Но многие учителя, долгие годы исподтишка сеявшие истинно “разумное, доброе, вечное”, с легкостью и радостью вышли из подполья. Случился некоторый исторический парадокс: зачастую именно их питомцы, в детском саду декламировавшие “монтажи” к революционным праздникам и разучивавшие хором “Ленин всегда живой…”, не были готовы к тому, чтобы в мгновение ока стать поколением, выбравшим пепси. Так водораздел и прошел: кто успел побывать и октябренком, и пионером, и комсомольцем, кто только октябренком и пионером, кто не пошел дальше “внучонка Ильича”, и, наконец, кто с первого класса знал: разрешено все, что не запрещено.

И все-таки, несмотря на все издержки, я тогда была счастлива. О качестве образования в тот момент думалось меньше, главное было – не то, чему учили, а чему не учили, чем не забивали головы. Постепенно стали появляться учителя-экспериментаторы, зазвучали старорежимные слова “гимназия”, “лицей”, робко было произнесено “частная школа”. И всем было уже ясно, что всё можно, но (как жить России без проклятых вопросов?!) встал во весь рост, да так и высится по сей день новый вопрос: “А что нужно?”

Я не знаю, когда появился термин “аттестат зрелости”, во всяком случае, это не советский канцелярит, а понятие, бытовавшее еще в дореволюционных гимназиях. Так или иначе, если на минутку вникнуть в его истинный смысл, станет смешно: какая там зрелость у этих детей! И страшно подумать, что многие беззаботно резвящиеся на “Последнем звонке” мальчишки чуть ли не сразу становятся солдатами настоящих войн.

Что же касается собственно знаний, то кому раньше, кому позже (а кому, впрочем, и никогда) открывается, что путь от казенного “обнаружил при отличном поведении следующие знания…” до сократовского “я знаю, что ничего не знаю” растягивается на всю жизнь.

Синдром самозванца

На Новый год среди поздравлений было такое: “Ваш мастер-класс – лучшее, что случилось со мной в прошлом году, за вычетом разве что свадьбы”.

Благодаря гостей-учеников за то, что приехали ко мне за город, услышала в ответ: “Это вам спасибо. Мы же на вас подсели, как на наркотик”.

На семидесятилетие они подарили мне сертификат на полет на воздушном шаре.

О подобных вещах я напоминаю себе и повторяю-повторяю, когда в очередной раз меня охватывает чувство бессилия и начинает казаться, что ничего я не могу им дать, что мой анализ поверхностен, мои советы убоги, а то и вовсе закрадывается мысль, что за моей спиной они говорят обо мне всю правду… Но потом оказывается, что опять и опять в мою группу конкурс, и я успокаиваюсь. На какое-то время…

Если не считать работы в школе по распределению в качестве “молодого специалиста”, преподавать я начала в шестьдесят лет и совершенно случайно. Меня пригласили прочитать лекцию в Институте журналистики и литературного творчества – ИЖЛТ. В итоге я осталась там на несколько лет, придумала три авторских курса: о редактировании, о стилистике, о литературных журналах, вела дипломные работы… Вспоминаю с радостью и благодарностью. Чудесные студенты. А преподаватели… Евгений Жаринов, Арсений Дежуров, Михаил Павловец, Владимир Борисович Микушевич… и, как говорится, далее по списку. Никто ни разу не попросил у меня планы курсов, все ориентировались на посещаемость и отзывы студентов. Не знаю, была ли еще в каком-нибудь вузе такая творческая обстановка и такая свобода. Лишили аккредитации. Удушили… Правда, тогда я институт уже покинула, потому только, что захотела жить за городом и не быть привязанной к расписанию.

Но к тому времени в моей жизни возникла CWS, литературная школа Майи Кучерской.

Меня постоянно спрашивают: кто приходит туда, зачем людям, зачастую взрослым, состоявшимся в своей профессии, идти на курсы литературного мастерства? Неужели все рассчитывают публиковаться и стать знаменитыми писателями? У меня есть тысяча разумных, обоснованных ответов и один – самый точный и честный, но совершенно иррациональный: “За счастьем”. Почему-то спрашивающим не приходит в голову, что писательство – как вариант – может иметь целью не только стремление к Нобелевской премии по литературе (хотя иногда – и так). Впрочем, отчасти я их понимаю. Странное желание: составлять из букв слова, а потом превращать их в текст – “лучшие слова в лучшем порядке”, подчиненные твоей собственной логике и логике придуманного тобой повествования, заставлять вымышленных героев радоваться и страдать, предпринимать обдуманные и спонтанные шаги, совершать подвиги и ошибки, наконец – рождаться и умирать по твоей воле. Что поделаешь… Мне тоже многое кажется странным: подлёдная рыбалка, например.

Хотя лед тут присутствует, и очень тонкий. Я не устаю твердить про субъективность оценок, про то, как следует воспринимать критику, про творческие кризисы, но постоянно сталкиваюсь не просто с огорчениями – с отчаянием. И все мои стенания о необходимости самоиронии, о том, что, несмотря на всю серьезность, это все-таки игра, далеко не всегда достигают цели.

Я люблю своих… (постоянная моя трудность: не хочется говорить “учеников”, а другое слово не находится), короче – я их люблю. Мы проводим вместе много времени, видимся чаще, чем со многими родственниками и друзьями, не расстаемся, когда курс заканчивается. А каждая их публикация, книжка, победа в конкурсах – немножко и моя победа. Одним словом, я тоже иду туда “за счастьем”.

Еще один вопрос, который мне часто задают: “А что вы там делаете? Разве можно научить писать? Разве не талантом все определяется?” Ну как объяснить?

Мы разговариваем, наполняем друг друга. Как говорят пианисты о техничном, но неталантливом собрате: “Ему нечем играть”, так и без внутреннего богатства будет нечем сочинять.

Мы учимся читать, чтобы писать, обсуждать чужие тексты, чтобы понять собственные. Мы убеждаемся, что вдохновение вдохновением, но писание отчасти труд физический.

Мы создаем среду, в которой разговор идет не только о правилах, которые полезно знать, чтобы сознательно их нарушать.

Со стороны наши так называемые занятия могут показаться весьма странными. Я могу сказать словами Стендаля: “Роман – это зеркало, которое несут по дороге” – и рассчитывать на понимание. Могу рассказать, как я, когда мы с мужем писали книгу о Лорис-Меликове, была настолько в него погружена, что как-то поставила лишнюю тарелку к обеду. Я могу приводить примеры из своей жизни, не боясь быть неверно понятой. Говоря о собственной болезненной зависимости от слова, даже в критические моменты, рассказать о том, как умирал от старости, на двадцать первом году жизни мой любимый кот и мне мучительно было смотреть на сотрясавшие его похудевшее тельце судороги. Но в голове у меня крутилось: “Какое некрасивое слово «судороги»”. Есть же какое-то другое… Кота не стало, я плакала, мне было очень скверно. Примерно через неделю совершенно без всякого повода у меня в голове всплыло слово “конвульсии”. И я, только успокоившись немного, как будто заново пережила его последние часы. Я могу со стыдом, но без стеснения поведать о фактических ошибках, которые открылись, когда мои книжки уже стояли в магазинах. Я могу признаться, что ничего не поняла во фрагменте, выложенном кем-то для разбора. И жду того же от своих… собеседников.

Может быть, самое сложное. Совместить анатомирование текста (“Музы́ку я разъял, как труп”) с его таинством; “поверяя алгеброй гармонию”, суметь признать, что порой не понимаешь, как это сделано. Как не разрушить, не погубить эту тонкую ткань?

Теперь я не боюсь вести семинары и мастер-классы для молодых и не очень. И когда в свободные от занятий часы вместо того, чтобы пить вино, гулять в лесу, играть в компьютерную игру или крутить романы, они идут со мной в кафе, чтобы за чашкой кофе говорить о литературе и о жизни, мой синдром самозванца уступает место ощущению собственной нужности, компетентности и даже исключительности.

Правда, только на время…

Еще не время

Я не бегу. На свете смерти нет:

Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо

Бояться смерти ни в семнадцать лет,

Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,

Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.

Арсений Тарковский

Недрогнувшей рукой

О старости и тем более о смерти писать раньше было не очень принято. Я не беру в расчет религиозные и философские сочинения или поэзию, которую всегда волновали эти темы, в стороне оставляю толстовскую “Смерть Ивана Ильича”, “Чуму” Альбера Камю и другие классические произведения. Я имею в виду более практическую плоскость. Лет двадцать назад я задумала книжку о старости, делала наброски. Мне казалось, что я стану едва ли не первопроходцем, нарушившим некое табу. И вдруг, буквально в один момент это стало не только можно, но модно: начали возникать разнообразные общества, всякие программы “Долголетие”, “Серебряный возраст”, а Владимир Яковлев даже не побоялся назвать свой проект “Возраст счастья”. Мой интерес тогда угас, но сейчас, два десятилетия спустя, когда я сама вошла в пору, которую на “Официальном портале Мэра и Правительства Москвы” трогательно именуют “ранней старостью”, мне уже с новой точки захотелось к этому вернуться, теперь уже, можно сказать, начать делиться опытом. Впрочем, это скорее ирония: как в большинстве жизненных ситуаций, на всех ее этапах чужой опыт редко бывает не только применим, но даже и полезен.

Однако, если бы я сейчас вернулась к идее той книжки, одна из глав непременно называлась бы “Я старею в третий раз”.

…Моя бабушка почти до конца была в трезвом уме и твердой памяти. Я поняла, что приближается ее последнее путешествие, когда однажды она назвала меня мамой. Как только я зашла в квартиру, она, по обыкновению, тут же отправилась на кухню ставить чайник, чтобы угостить меня – именно от нее у меня фамильная тяга к сладкому, – и позвала: “Мама, иди, чай готов!” А потом, уже в комнате, где раньше всегда царил безупречный порядок, долго рылась на журнальном столике, пока с облегчением не вытащила из стопки газету: “Вот, записала слово, чтобы не вылетело из головы”. На белой кайме газеты крупно и немного коряво было написано – “ОБУЗА”: “Не хочу быть обузой”.

…Маме был отмерен самый долгий век из моей родни – почти девяносто шесть. Притом, что всю жизнь ныла и жаловалась (мой муж иронизировал, что ее надо спрашивать не “Что хорошего?” – а “Что плохонького?”), глубокую старость и слепоту она переживала достаточно стойко и, пока была на ногах, пыталась, с моей помощью, ей сопротивляться. Я поняла, что она сдалась, когда в конце зимы, последней своей зимы, она сказала: “Жалко, что тебе малы будут мои замшевые сапоги, – такие удобные”.

Мне приходилось много времени проводить с ними, запасаться терпением, а уходя – глубоко вдыхать несвежий городской воздух, со странным наслаждением впитывать уличный шум и скользить взглядом по толпе, потому что все это была реальность, а там, за дверями квартир, она истаивала с каждым днем. И казалось несправедливым, что в моей активной, наполненной жизни мне приходится так расточительно тратить время на уходящую натуру, что я ни в коем случае не должна выказывать спешки, торопиться уйти, ссылаясь на важные дела… Я уже знала, знала, что только потом, когда уже ничего не поправить, пожинаешь плоды: невыносимые уколы стыда, что жалела время, или наоборот – успокоение, что в целом не в чем себя упрекнуть.

Все мои изобретения, которые могли бы помочь даже не поддержать, а заместить слабеющую память (например, вслух считать: “раз-два-три”, глотая три вечерние таблетки, чтобы не думать, приняла ли), и масса прочих мелких мнемонических приемов действовали недолго. И угасание их физических возможностей не шло ни в какое сравнение с моим ужасом перед невесомым облачком испарявшихся ментальных. Я понимала, как для них, лишенных внешних впечатлений, были важны мои ежедневные приходы и долгие, по нескольку раз в день телефонные разговоры – почти единственная связь с удаляющимся миром. И я придумывала и придумывала, что бы такое рассказать, чтобы развлечь, но не вызвать в ответ страшного в своей правдивости: “А я уже никогда…”, на которое нечего возразить. Это была практически неразрешимая задача. И единственное, что было безболезненно, – провоцировать воспоминания…

Завидую людям с ранней памятью. Думаю: если эти ничтожные мгновения, застрявшие в сознании, так важны для меня, как же богаты те, у кого младенчество навсегда осталось частью жизни, а не рассказами старших.

В рассказе Борхеса “Фунес, чудо памяти” герой “знал формы южных облаков на рассвете тридцатого апреля тысяча восемьсот восемьдесят второго года и мог мысленно сравнить их с прожилками на книжных листах из испанской бумажной массы, на которые взглянул один раз, и с узором пены под веслом на Рио-Негро в канун сражения под Кебрачо. Воспоминания эти были непростыми – каждый зрительный образ сопровождался ощущениями мускульными, тепловыми и т. п.”. Это, разумеется, не то, о чем стоит мечтать, наверняка такая нагрузка трудно переносима.

Но мы проходим мимо прекрасных мгновений, а то и пробегаем, торопясь, на автомате, не фиксируя внимание на таких моментах, хотя надо копить их и иногда даже пересчитывать, как Скупой рыцарь заветные монеты, как деньги “под старость” или “на черный день”. Это своего рода подушка безопасности, которая спасет, когда сузится палитра впечатлений.

Однако уже сейчас, если тоска цепко хватает за горло и не нашептывает, а прямо-таки вопит, что никогда уже не будет ничего хорошего, да и было ли оно вообще, пресловутая сила воли противостоять этому неспособна. Одни лишь воспоминания могут вернуть утраченное равновесие и надежду. Многое повторяется, многое поправимо, многое зависит от тебя самого.

…Я терпеть не могу зиму, и каждый год переживаю страх, что снег никогда не растает, а деревья не покроются листьями. Когда-то я “запомнила” чудный вид на высокий берег Волги, куда за березовую рощу падал огненный шар солнца. Я теперь всегда могу закрыть глаза, увидеть этот дивный пейзаж. И никто у меня этого не отнимет.

В моих выписках есть замечательная формула, как когда-то я пометила, принадлежащая историку Василию Осиповичу Ключевскому (как ни искала, браня себя за тогдашнюю небрежность, сейчас источника не нашла): “Любимое занятие старости – подделывать воспоминания”.

Да, живительны и утешительны зачастую бывают не обычные воспоминания, а ложные – по-научному конфабуляции, когда события, происходившие на самом деле, совмещаются с придуманными, или даже замещаются ими, и человек остается в совершенном убеждении, что все происходило именно так, как ему подсказывает искаженная память. И, кстати, куда чаще толчок дают не прямые напоминания, а самые неожиданные и парадоксальные ассоциации.

* * *

Многие мои ровесники избегают даже говорить о надвигающейся старости и неизбежном уходе. Конечно, людям, верящим в жизнь вечную, отвечать на многие вопросы проще.

Но вот моя атеистка-свекровь на вопрос врача, заданный ей за два часа до смерти: “Что вас беспокоит?” – ответила, задыхаясь: “Меня беспокоит, хорошо ли я воспитала своих сыновей”.

Когда довелось так близко соприкоснуться с настоящей высотой духа, многое становится не страшно. Хотя бы писать о самом сокровенном недрогнувшей рукой.

Предполагаю жить

Искренне изумляюсь, для чего люди, главным образом женщины, пытаются скрыть свой возраст. На мой взгляд, куда приятней, если обо мне скажут: “Надо же, ей столько-то лет, а она еще…” Да, меняется отражение в зеркале, сужаются возможности, сокращается, как говорят экономисты, горизонт планирования. И, соответственно, растет цена времени.

“Прокрастинация” – красивое иностранное понятие, с недавних пор прокравшееся в нашу жизнь. Впрочем, оно не так давно вошло и в научный оборот, как и “синдром отложенной жизни”. На самом-то деле, именуясь не терминами, а простыми словами, эти истины известны человечеству с давних пор. У людей сложные и хитроумные отношения со временем: они ловко умеют обманывать сами себя, смещать приоритеты, откладывать трудное на завтра, искусно лавируя и умело совмещая в своих интересах несовместимое: “Я подумаю об этом завтра” и “Carpe diem” – “Лови момент”.

В одном из Посланий Апостол Павел говорит, что мы должны дорожить временем, потому что дни лукавы, а в той же главе Екклесиаста, откуда бесконечно цитируют “время разбрасывать камни и время собирать камни”, сказано и более общее: “Всему свое время, и время всякой вещи под небом”. Из этого следует многое, в частности понимание того, что́ мы можем в юности, а что́ становится уделом старости (кстати, не хотелось бы воспринимать это только лишь в мрачном свете). Мы моты, транжиры, не способные не только всегда, но даже иногда поступать так, как если бы настоящий миг был единственным доступным нам, не чувствуем реальности и уникальности момента.

Два с лишним столетия назад знаменитый баснописец Иван Андреевич Крылов под Новый год написал пародийную “Похвальную речь науке убивать время”. Начиналась она так: “Наконец сбыли мы с рук еще один год, убили триста шестьдесят шесть дней и можем сказать торжественно: не видали, как прошло время!” Зачин тоста, подходящего и сегодня для любого новогоднего застолья.

У почтенного возраста не так много преимуществ, и чтобы ими воспользоваться, надо приложить серьезные усилия. Оставим в стороне необходимость заботиться о здоровье и поддерживать физическую форму, значительных сил требует сохранение формы моральной и ментальной. И здесь огромную роль играет самоирония.

Многие доктора овладели искусством утешительных дефиниций. Слышала – применительно к себе, например, такие:

эндокринолог о результатах УЗИ щитовидки: “Есть кое-что, но не волнуйтесь: не успеет вырасти”;

стоматолог о пломбе: “Учтите, это последний подход к снаряду”;

окулист: “Пока это еще не глаукома, а естественный износ”.

Все любят ссылаться на киплинговского промахнувшегося Акелу, а мне запомнился рассказ путешественника, посетившего какие-то экзотические острова, о том, как старый вождь умолял его дать ему краску для волос: “Если люди моего племени заметят, что я седею, они убьют меня”.

Перевод латинского крылатого выражения “Memento mori” – “Помни о смерти” – остряки переиначили: “Не забудь умереть”. А вот психотерапевты-экстремалы стали практиковать такой метод лечения депрессий как “гроботерапия” – сеанс, имитирующий процедуру похорон с укладыванием в гроб, погребальной музыкой и речами и в самых жестких случаях забиванием гвоздей в крышку. Говорят, после такого приключения вкус к жизни резко возрастает.

Когда я думаю о том, что жизнь конечна, заставляю себя понимать, что не кончена. И главное здесь – помнить о смыслах, о подлинных ценностях. Виктор Франкл, пройдя через невыносимый опыт нацистского концлагеря, доказал возможность сохранить надежду и достоинство именно на этой основе.

Однажды в молодости видела символ кошмарной работы – что там Сизиф… Еще в докомпьютерную, страшно сказать, эру повели нас в типографию на экскурсию. И там сидела среди прочих наборщица иероглифов (пояснила, что русско-японский словарь) – женщина средних лет, такая бесцветная, что волосы, губы, глаза сливались в одну белесую поверхность. Ее спросили, как она различает значки, трудно, наверное, набирать, не понимая смысла, и она таким же монотонным, лишенным интонации голосом односложно ответила: “Привыкла”.

Много лет я об этом не вспоминала, а недавно вдруг всплыло в памяти, и, конечно же, сразу откликнулось сном. Будто я сижу у огромного стола, он медленно движется, вроде как конвейер. А на нем статуэтки гипсовые ползут однообразной нескончаемой чередой – “Мыслители” роденовские, сантиметров по тридцать ростом. Передо мной раскрытая амбарная книга, и я должна взять каждую фигурку в руки, осмотреть и записать, чем она отличается от других. Какое же счастье видеть в своей работе смысл…

Принято считать, что чем старше человек становится, тем сильнее подступает страх смерти. Но тысячу раз прав Мандельштам:

О, как мы любим лицемерить

И забываем без труда

То, что мы в детстве ближе к смерти,

Чем в наши зрелые года.

“Ближе к смерти” я, как, наверное, и все, бывала не один раз. Иногда это была реальная опасность, а иногда – страх, даже ужас возникал на пустом месте.

Мне было лет четырнадцать, когда у меня на руке развился огромный гнойник – флегмона. Лечили-лечили, в конце концов стало ясно, что без операции не обойтись. Меня положили в больницу, что само по себе стало некоторым шоком. Наркоз был общий, надели маску, но не предупредили о том, какие могут возникнуть ощущения. Довольно быстро я стала задыхаться, пыталась что-то сказать, но тщетно. Недалеко от меня гремели инструментами хирургические сестры, продолжая весело болтать, что еще больше усиливало мой ужас: я поняла, что произошла какая-то роковая ошибка и я умираю. Я отчетливо помню, о чем щебетали сестрички – о том, как лучше чинить порванные чулки. (Представляете, как давно это было!) Одна из них страстно рекламировала какую-то чудо-иглу для поднятия петель. И уже в полусознании я подумала, как это нелепо, что последнее, что я слышала в жизни, – разговор о порванных чулках…

Однажды я всего лишь споткнулась на лестнице: ничего особенного, нога подвернулась. Но боль была такая, что встать я некоторое время не могла. Я сидела в оцепенении даже не от боли, но от досады, что вот – раз, и другая жизнь: никаких тебе вечерних прогулок по снежным дорожкам или зеленым лугам, никакой зарядки по утрам (я еще не знала, что зловредная ступенька навсегда разлучила меня с любимыми горными лыжами и узконосыми зимними сапожками на каблуках). Я тогда, кажется, впервые поняла, как хрупок человек, что такое пресловутый “один неверный шаг”; новое знание с каждой минутой обретало все более расширительный смысл, и страшные картины могущих случиться мгновенных катастроф заслонили уже происшедшую беду. И именно на той злополучной лестнице я поверила и в то, что человек “внезапно смертен”.

А потом мне на голову упала с крыши сосулька. Судя по размерам осколков и реакции прохожих, мое легкое сотрясение мозга стало недорогой платой за это происшествие. И в аварии я попадала. Одним словом, всякое бывало. Когда я оказалась в Израиле во время хамасовских атак, сидела в бомбоубежище, а над головой рвались сбитые “железным куполом” ракеты и по нескольку раз в день жизнь прерывало завывание воздушной тревоги, почему-то я не столько думала о грозящей опасности, а перебирала в памяти все напасти, которые прошли мимо.

Болезни – без них не проживешь. Как это ни странно, по сию пору самой тяжелой болезнью в моей жизни была корь. Впрочем, именно так и бывает, когда детские болезни настигают взрослых. Я подхватила ее в детском театре, через несколько дней заразила пятилетнюю дочь. У меня была очень высокая температура и устрашавшая даже видавших виды инфекционистов сыпь: молоденькая медсестра, присланная из поликлиники взять кровь на анализ, долго стояла у двери, боясь подойти, и все спрашивала: “А точно не чума?” Болела голова, и было очень жалко себя, до слез. Я и плакала, а когда меня начинали успокаивать, сдерживать рыдания становилось невозможно. Подходила зараженная мною, тоже вся в коревой сыпи и ревущая в три ручья дочка и, захлебываясь, умоляла: “Мамочка, милая, не умри, а то меня злая мачеха изжарит на сковородке…” Ясное дело, я уже причитала в голос, краешком сознания проклиная разом все страшные сказки.

На мою долю пришлись три эпидемии.

Когда мне было семь лет, отец отправился в туристическую поездку в Индию. С ним в группе был художник Алексей Кокорекин (автор плакатов времен Великой Отечественной войны: “За Родину!”, “Смерть фашистской гадине!” и других). Из экзотической страны он привез черную оспу, которую не сразу диагностировали, но она стала быстро распространяться. Кокорекин скончался. При всей любви советских властей тщательно скрывать подобные ЧП, сделать это не удалось. Началась массовая вакцинация, Москва была закрыта, отменили даже железнодорожные и авиарейсы. Полномасштабной эпидемии удалось избежать. Естественно, все контактировавшие с покойным – вплоть до таможенников в аэропорту и продавцов комиссионных магазинов, куда он успел сдать привезенные сувениры, и людей, их купивших, – были выявлены и немедленно изолированы. Но родители вместе со мной скрылись за город от грозившего помещения на сорок пять дней в карантин (не знаю, как они на такое решились).

Летом 1970 года, когда была эпидемия холеры, я работала в археологической экспедиции на раскопках античной греческой колонии Ольвии. После окончания нашей смены мы, естественно, отправились в Одессу – всего-то сто с небольшим километров. О том, что Одессу закрывают на карантин и прекращают всякое транспортное сообщение, я узнала, вернувшись в Москву. Стало ясно, что улетела я оттуда одним из последних рейсов – в полном счастливом неведении…

Про пандемию ковида ныне живущим рассказывать не надо. Скажу только, что в самый первый, страшный ее период я дважды была в тесном контакте с людьми, тяжело заболевшими буквально на следующий день. Обошлось.

Поэты умеют таинственным своим языком выразить то, что обычные люди не способны (или же боятся) высказать обычными, будничными словами. У Некрасова: “Тяжело умирать, хорошо умереть”, у Ивана Тхоржевского о том же: “Легкой жизни я просил у Бога, легкой смерти надо бы просить”. И – как всегда у Пушкина: простота, ирония, предельная завершенность и точность: “…Предполагаем жить… И глядь – как раз – умрем”.

* * *

Как часто со мной бывает, какая-то случайная встреча, картинка, эпизод, фраза, даже слово вырастает в символ, становится метафорой. Когда что-то невысказанное, мучительное концентрируется в неожиданной точке.

Вот однажды увидела старичка – маленького, сухонького. У него в руке был узелочек, как у персонажа мультфильма. Его хотелось привязать к палке и нести на плече – чисто “Ежик в тумане”. В голове вертелось неуместное: странник, калика перехожий. Куда он шел? Из какого тумана в какой туман? Он примеривался, как успеть перейти широкую улицу, пока горит зеленый свет. Стоял и наблюдал, пропустил уже две смены светофора. Я тоже остановилась, сама не знаю почему. Хотела подойти и помочь, но застеснялась. И когда он решился и шагнул на мостовую, я пошла за ним следом, чтобы жестом остановить поток, если тот замешкается. Но он пересек улицу и неторопливо побрел дальше. Куда? Что было в том узелке? Меня это почему-то мучает по сей день. Кажется, в нем и была тайна. Или хотя бы ключ к разгадке…

И еще. Прошлой осенью в саду Борисоглебского монастыря по дороге из Ростова в Углич увидела розовато-сиреневые цветы. Оказалось, это безвременник – он цветет тогда, когда земля уже покрывается слоем опавших листьев. Оказывается, и так бывает.

И – как писал Арсений Тарковский: “Жизнь хороша, особенно в конце…”

Предполагаю жить…

Иллюстрации

С мамой и папой на даче в Отдыхе. Я обрита наголо. 1954

Мой дядя Самуил Евгеньевич Фейнберг (дядя Сеня) с учениками, студентами Московской консерватории. Слева – Константин Холмогоров, отец моего мужа Михаила Холмогорова. Та самая фотография, которая хранилась в обеих наших семьях

Дядя Сеня за роялем. Рисунок Л. Е. Фейнберга. Частное собрание

Валентин Яковлев. Портрет моей будущей бабушки Марии Ивановны Коровиной (1916), увидев который мой дед заочно в нее влюбился. Частное собрание

Фейнберги на даче на Николиной Горе: моя бабушка Мария Ивановна, дедушка Леонид Евгеньевич, его брат Самуил Евгеньевич, мой папа и его младшая сестра Соня. Начало 1930-х

Папа с младшей сестрой, будущей знаменитой детской писательницей Софьей Прокофьевой. 1940-е

Папа на фронте. 1943

Мама. 1940-е

3-я Миусская улица (сейчас ул. Чаянова). Дом композиторов, где жили папины родители и где прошли мои первые детские годы

Конверт от моего детского письма, подписанный рукой отца

Мы с двоюродным братом Сергеем Прокофьевым, будущим антропософом, на Миусском сквере. Зима 1955 года

С подругой всей жизни Лёкой, Еленой Чичельницкой (Натансон). 1959

3-я Миусская улица (сейчас ул. Чаянова), 7. “Дом с белочкой”, где жили мамины родители. Внизу – та самая белочка

Бабушка, мамина мама Софья Ефремовна Прудовская, 1930-е

Дед, мамин папа Исаак Борисович Прудовский. Санаторий “Монино”, 1949

Чаепитие с соседями на даче в Отдыхе. В центре – папа и мама, слева – мамин брат Юрий Прудовский, справа – дядя Сеня и я. Конец 1950-х

Мама и папа в Отдыхе. 1963

Меня приняли в пионеры. 1963

Едем на сенокос. Единственная моя фотография из деревни Юшино, родины моей няни тети Пани. 1964

Конверт письма деда Леонида Евгеньевича мне в деревню Юшино

Мой портрет, нарисованный дедом Л. Е. Фейнбергом в Доме творчества писателей в Малеевке. 1972

Мы с первым мужем Владимиром Акулиным. 1973

С Мишей и нашей дочкой Витой. 1983

Мой дед Леонид Евгеньевич со второй женой Верой Николаевной Марковой и сыном, моим отцом. Малеевка, 1977

Дом 30 в Скатертном переулке, где мы жили с 1979 до 2017 год

Наш дом в деревне Устье Тверской области, где мы четверть века проводили каждое лето

Мама на презентации одной из моих книг. 2012

Последняя наша с Мишей общая фотография. 2016. Фото А. Степаненко

Content

Елена Холмогорова
Недрогнувшей рукой

Безутешная радость

Водяные знаки

Высшая награда

Какого цвета аленький цветочек

Связка скрипичных ключей

Не точки на карте

В объятиях Садового кольца

Планета Юшино, или Сталк по заброшкам

По Минскому тракту

Интернациональная улица, синий забор

“Здесь я бессмертен…”

О ценном и бесценном

Десятая муза

В мире дольнем, или Вещи в себе

“Империя” слушает!

Искусство золотого шва

Мой синодик

Сквозь щелку в портьере

Таблица умножения любви

“За расставаньем будет встреча…”

С запертыми устами

Параолимпийское спокойствие

Белые садовые ромашки

“Но это же не может длиться до бесконечности…”

“Мы все учились понемногу…”

…В одну и ту же реку

Синдром самозванца

Еще не время

Недрогнувшей рукой

Предполагаю жить

Иллюстрации