Брэдли Ник

Кошка и Токио

* * *

Copyright © Nick Bradley, 2020

This edition is published by arrangement with Johnson & Alcock Ltd. and The Van Lear Agency

Cover design by Carmen R. Balit

The interior illustrations were designed by Mariko Aruga

© Флейшман Н., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

* * *

Моим родителям – за все, что есть на свете…

И моим братьям – за все прочее.

Голубая кошка

Прекрасно любить этот город большой,

Любить городские дома, небоскребы,

И всех этих добрых и щедрых дам,

И прочих достойных горожан,

Снующих по многолюдным улицам,

Окаймленным рядами раскидистых сакур,

Где на ветках беспечно галдят воробьи.

В этом громадном городе ночью способна уснуть

Только зыбкая тень голубой одинокой кошки.

Тень кошки, готовой поведать о печалях рода людского.

Призрачно-синяя тень счастья, живущего только в грезах.

Я вечно пытаюсь догнать неуловимые тени.

Я думал, Токио благословен всегда, даже

в промозглый снежный день.

Но взгляни вон туда – к холодной стене привалясь,

спит оборванец замерзший. Что может

присниться ему?

Хагивара Сакутаро (1923 г.)

Перевод с японского Ника Брэдли

Татуировка

Кентаро поднес к губам горячий кофе и легонько сдул поднимающийся от чашки пар. Свет в рабочем кабинете его тату-салона был приглушен, и свечение от экрана ноутбука придавало его лицу с белесой щетиной голубоватый оттенок. Отражаясь в стеклах очков, на открытой веб-странице медленно полз вверх нескончаемый перечень ссылок. Наконец ладонь мужчины взялась за беспроводную мышку с замызганными, сальными кнопками. Кофе был еще настолько горячим, что невозможно пить, а потому Кентаро пока поместил его на стол – справа от подставки для напитков – и лениво почесал в паху.

Он кликнул по одной из ссылок, и перед глазами появилась загрузочная панель.

Короткая пауза – и на экране ноутбука развернулась прямая трансляция с некой веб-камеры. Показывали чью-то спальню. Помещение было тесным, на книжной полке виднелось множество учебников по юриспруденции – возможно, комната принадлежала студенту университета. На кровати страстно целовалась парочка. Оба были раздеты. Не замечали ничего вокруг.

Некоторое время Кентаро просто сидел и смотрел. Затем расстегнул брюки, запустил руку в ширинку.

На входе в салон звякнул колокольчик. Кентаро напрягся и прислушался.

– Здравствуйте! Есть кто? – послышался из зоны ожидания девичий голос.

– Извините, одну минуточку!

Кентаро торопливо закрыл ноутбук, совладал со своим естеством и вышел из кабинета поприветствовать нового клиента.

У дверей стояла девушка, с виду старшеклассница. На первый взгляд ничего примечательного в ней не наблюдалось. Типичная униформа в матросском стиле, стандартная короткая стрижка и мешковато обвисшие на лодыжках носки. Вероятно, чтобы как-то выделиться среди сверстниц, девица покрасилась в блондинку. Хотя в нынешнюю пору так делали, наверное, все. Надо полагать, доучивалась она последний год. И похоже, зашла сюда по ошибке.

– Чем могу быть вам полезен, мисс? – Кентаро постарался изобразить учтивый тон, исполненный внимательности к клиентам.

– Я бы хотела сделать у вас татуировку, – вскинула подбородок посетительница.

– О, понимаю, мисс… Простите, а как вы отыскали мой салон?

– Порекомендовал один мой друг.

– И ваш друг… кто?

– Это не имеет значения. Я хочу татуировку. – И девушка попыталась пройти вглубь салона.

Тогда Кентаро уперся рукой в стену, преграждая ей путь:

– Послушайте, мисс, не совершайте глупостей. Вы еще такая юная!

Она уперлась взглядом в его руку:

– Мне уже восемнадцать. И прекратите называть меня «мисс».

Он неохотно опустил руку:

– Вы вообще подумали об этом как следует?

– Да, подумала. – Девица настойчиво глядела ему в глаза. – Я хочу татуировку.

– Быть может, вам лучше сейчас уйти и еще пару дней серьезно поразмыслить?

– Я и так уже долго и всерьез об этом думала. Я хочу татуировку.

– Но, может быть, вы все-таки не до конца все просчитали? Вы, например, уже не сможете бывать в онсэне[1].

– Меня не манят горячие источники.

– Но люди подумают, что вы якудза. Это будет жутковато смотреться на такой милой юной девушке, как вы.

Девица раздраженно закатила глаза:

– Мне все равно, что подумают люди! Я хочу татуировку.

– К тому же это дорогое удовольствие. Может вылиться и в три миллиона иен.

– У меня есть деньги.

– Послушайте, я набиваю их традиционным способом, в старинной технике тебори[2], абсолютно все делая вручную. Я не из тех выскочек с их жульническими методиками, которыми кишит теперь Сибуя. Даже гангстеры, которым я делаю татуировки, порой не в силах стерпеть боль.

– Боль я стерпеть способна. – Она в упор поглядела на Кентаро, и лишь в этот момент он заметил нечто совершенно необычное в ее глазах – этакое мягкое свечение, светло-зеленый, почти прозрачный цвет радужной оболочки, какого он еще ни разу не видел ни у одного японца.

– Любопытно, – произнес Кентаро и, перевернув табличку на входной двери с надписью «Закрыто», жестом пригласил девушку последовать за ним. – Пойдемте тогда в кабинет и все обсудим.

Войдя в рабочую комнату, он сразу же включил яркое верхнее освещение, и их взорам предстал похожий на высокую кушетку массажный стол, куда укладывались его подопечные, а также фотографии различных клиентов, побывавших у Кентаро за многие годы: с шипящими драконами, выпучившими глаза карпами кои, женщинами топлес, с синтоистскими богами и замысловатыми иероглифами на обнаженных спинах, ягодицах и руках. Многие его заказчики были якудза.

Своему ремеслу Кентаро учился у одного из старых мастеров в квартале Асакуса и теперь славился как исключительно талантливый татуировщик, на редкость преданный этому искусству. Ничего на свете он не любил так, как наносить ирэдзуми[3] на чистую, нетронутую кожу, создавая целые картины на небольших участках обнаженной плоти. Единственное, что было сравнимо с удовлетворением от создания шедевров на коже других людей, – это чувство превосходства над гангстерами, безвольно распластавшимися на его столе.

– Возможно, будет немножко больно, – предупреждал он клиентов.

– Потерплю, – обычно отвечали те.

«Ага, все так говорят!» – усмехался он про себя.

И принимался за работу. Кентаро осторожно прокалывал плоть металлическими иголками, как того требует традиционный стиль тебори, усвоенный им от старого мастера, и крохотными порциями вносил тушь, оставляя свой след у них на коже на необозримый срок. И в каждом легком шевелении клиента Кентаро ощущал еле сдерживаемую боль. В каждом сокращении мышц и движении суставов, в скрипе стиснутых зубов. Ему доставляла несказанное удовольствие мысль о своей власти над этими людьми, мнящими себя королями, над этими владыками преступного мира. Его творческое господство было безграничным. Он единолично создавал образы и сюжеты, которые оставались живой частью его клиента навсегда – иной раз даже и после смерти. Если клиент жертвовал свою кожу в Музей патологической анатомии, то перед кремацией ее срезали с трупа, после чего нужным образом обрабатывали и отправляли на хранение. Многие из творений Кентаро ныне красовались под стеклом в этом музее.

Кентаро знал, что он лучший в своем деле, – как и якудза, высоко ценившие его дар художника. Но доселе у него почти что не было клиенток. Даже женщины-якудза не заглядывали к нему за татуировками. Все они шли куда-то в другие салоны.

И вот сейчас перед Кентаро внезапно оказалась клиентка.

– Куда мне лучше сесть? – спросила она.

– Ах да. Сейчас… – Он поспешно вытащил из угла комнаты стул и подставил к письменному столу. – Вот, садитесь, пожалуйста.

Девушка присела на край стула и положила руки на колени.

– Итак, какую именно татуировку вы бы себе хотели?

– Город.

– Город?

– Да, Токио.

– Это, скажем, весьма… оригинально.

– И что? – вновь сверкнула она взглядом.

– И где бы вы желали ее расположить?

– На спине.

– Это будет довольно непросто…

– Послушайте, мистер. Сможете вы это сделать или нет?

– Разумеется, смогу. Давайте обойдемся без резкостей. Мне только надо определиться, как лучше это сделать. – Кентаро подпер ладонью подбородок, поглядел на закрытый ноутбук, и тут его осенило. – Так! Минуточку…

Он поднял крышку ноутбука, потыкал пальцами в клавиатуру, нетерпеливо ожидая, когда же техника проснется. И компьютер вправду оживился, показывая, как прильнувшую лицом к камере деваху от души отжаривают сзади. Из динамиков донесся низкий утробный стон.

Красный как рак Кентаро спешно закрыл окно порносайта. Украдкой взглянул на сидящую рядом посетительницу, но та, похоже, с интересом разглядывала висящие на стенах фотографии с татуировками его бывших клиентов. Так что как будто обошлось. А ведь чуть было не спалился!

Сделав серьезное лицо, он открыл другой браузер, кликнул сохраненную закладку с картами Google. Когда программа загрузилась, набрал в строке поисковика «Токио». Карта на экране увеличилась, и город заполнил собою все окно. Кентаро нажал на «вид со спутника», а затем еще сильнее увеличил изображение.

С каждым кликом детали становились все крупнее и зримее. Сетки городских кварталов с прожилками дорог и длинными изгибами рек и каналов, вольготно раскинувшимся Токийским заливом, многочисленными венами и капиллярами железных дорог, неустанно перекачивающих по всему городу потоки людей…

– Потрясающе! – воскликнула девица. – Хочу такое себе на спину!

– Нет. Такое попросту невозможно.

– Я пришла к вам потому, что вас считают лучшим в своем деле. – Она вздохнула. – Видимо, они ошиблись.

– Никто не сможет это выполнить.

– Уверена, что смогу найти кого-то за хорошую плату.

– Вопрос тут не в хорошей плате, дело в степени мастерства. Я один из немногих хориси[4], еще оставшихся в Токио.

– Тогда что же вас останавливает?

– На это потребуется много времени. Может, год, а может – и четыре. – Кентаро снял очки и взмокшими ладонями потер лицо.

– Я располагаю временем.

– И к тому же это будет очень больно. – Он с трудом подавил усмешку.

– Я же вам уже сказала: боль меня не пугает.

– И вам придется лежать передо мной вот на этом столе лицом вниз полностью обнаженной.

– Разумеется. – И она тут же, безо всякого стеснения, принялась расстегивать блузку.

У Кентаро что-то жарко крутанулось в животе, и он поспешно опустил глаза в пол. Помедлив мгновение, поспешил в ванную за детским косметическим маслом. В масле у него определенно не было никакой надобности, однако Кентаро пришло вдруг на ум, что это будет хорошим поводом прикоснуться к ее телу. Тут же ему вспомнился мастер, наставлявший его, когда Кентаро еще только постигал азы ремесла. Старик небось перевернулся бы в гробу, увидев, как он проделывает эту уловку с детским маслом.

Когда он вернулся в кабинет, девица уже лежала, полностью обнаженная, на столе лицом вниз. Кентаро не мог поверить собственным глазам. Ее кожа была совершенством, образцом безупречности! Мышцы поясницы идеально перетекали в ровные округлые ягодицы, от которых упруго расходились крепкие бедра. Приблизившись, Кентаро взволнованно сглотнул.

– Ну что, сейчас мне надо смазать вашу спину маслом.

– Делайте что считаете нужным, – слегка шевельнулась она на столе.

Он выдавил на правую ладонь порцию масла. Бутылка испустила этакий протяжный пукающий звук, за который Кентаро чуть было не извинился, но все же промолчал. Он с щелчком закрыл крышку и принялся втирать масло в кожу девушки. Тело ее засияло под ярким освещением, и недавно полыхнувший в животе у Кентаро жар начал спускаться ниже.

– Итак… Как вас зовут?

– Наоми.

– М-м-м… Наоми… Красивое имя! И что, у вас есть молодой человек?

Девушка слегка откатилась набок, чтобы повернуться лицом к Кентаро, и опять устремила на него прямой взгляд. Глаза ее вспыхнули светло-зеленым. Открылись небольшие груди.

– Послушайте, мистер, давайте без глупостей. Я пришла к вам, чтобы сделать татуировку, и это единственное, что мне от вас требуется. Я уже успела заметить, что вы смотрите у себя на ноутбуке что-то непотребное, и по мне – так на здоровье. Каждому, знаете, свое. Хотя не знаю, как бы отнеслась эта парочка к тому, что вы подглядываете за ними через веб-камеру. Может, об этом вам и стоило бы подумать. Но в отношении меня я не позволю никаких непристойностей. Я плачу вам за услугу, так что будьте профессионалом. Договорились?

Кентаро бессильно взмахнул масляными ладонями:

– Подглядываю? Я? Через веб-камеру? Не понимаю, о чем вы…

– Оставьте эту чушь! Не хочу даже и слышать. – Она снова распласталась на столе. – И кстати, у вас ширинка нараспашку.

Кентаро опустил взгляд на брюки, поспешно застегнулся, после чего приступил к работе.

В своем ремесле Кентаро был великолепен, как никто и никогда. Он мог часами концентрироваться на сверхкропотливом занятии – и обычно клиент просил сделать перерыв прежде, чем сам мастер уставал. Набивая татуировку, он всей душой вкладывался в свое творение, и друзья-художники всегда высоко ценили его произведения.

Наоми приезжала к нему в салон в течение нескольких месяцев – всякий раз, как у нее выпадало свободное время. И Кентаро всегда был рад их встречам. Для Наоми у него имелись особенно тонкие иглы, специально изготовленные лучшим мастером клинков в Асакусе.

Кентаро предстояло изобразить чернилами целый мегаполис – по всей спине, плечам, рукам, ягодицам и бедрам. Начал он с дорог, силуэтов зданий, линий рек, набивая контуры еще до того, как определился с цветами татуировки. Требовалось сперва полностью наметить этот призрачный, похожий на гигантскую ракушку остов Токио и лишь затем, покончив со всеми контурами, начинать затенение деталей и вносить цвет. На создание всей татуировки уйдет пара лет – при условии достаточно регулярных визитов Наоми, в каждый из которых Кентаро предстояло набивать лишь небольшой фрагмент изображения. Существенен был и вопрос о том, сколько боли сможет вынести его клиентка за один сеанс.

Кентаро энергично принялся за дело, подробно прорисовывая очертания города, что, по традиции тебори, выполнял бамбуковыми палочками, тонкими металлическими иголками на их концах глубоко прокладывая линии в коже Наоми и наполняя их чернилами. Она поистине была одним из самых выносливых клиентов за всю его практику: ни разу даже не поморщилась от боли. Прицепив к своим очкам пару увеличительных стекол, дабы прорисовывать тончайшие элементы татуировки, Кентаро изобразил совершенно микроскопические нюансы облика города, что при взгляде с расстояния идеально дополняли его целостность.

Затруднение у него вызывал только один момент: невозможно было, работая над конкретным фрагментом, удерживать в сознании вид города в целом. Ему приходилось продвигаться малыми осторожными шажками, сверяясь с увеличенным на экране ноутбука фрагментом. В отличие от всех предыдущих своих работ, которые Кентаро был в состоянии мысленно видеть целиком, размеры и масштаб макроскопического города были чересчур велики, чтобы эту картину способен был разом схватить человеческий мозг.

Несколько сеансов ушло на то, чтобы вытатуировать контуры. Наконец Кентаро завершил последнюю деталь – собственный тату-салон в Асакусе, где сейчас и работал. Крышу заведения он планировал оставить незакрашенной, дабы в финале, блюдя давнишнюю традицию, набить там свою подпись.

Едва закончив прорисовывать контуры черными чернилами, Кентаро был готов приступить к закрашиванию цветом, затенению, прорисовке мелких деталей. Начать он решил с Сибуйского диагонального перехода[5].

– Хм-м… – задумался он, остановив работу.

– Что-то не так? – подняла голову Наоми.

– Да вот прикидываю: то ли изобразить, как люди переходят перекресток у станции Сибуя, то ли как ждут зеленого сигнала.

– Не надо мне никаких людей!

– В смысле?

Наоми вновь опустила голову и закрыла глаза:

– Я хочу просто город. И не хочу никаких людей.

– Но какой же город без людей?

– Неважно. Это моя спина и моя татуировка. И я за это плачу.

– Хм-м…

Кентаро почувствовал укол гордости. Наоми действительно регулярно оплачивала его работу, и он считал ее хорошим клиентом. Однако он был одним из лучших татуировщиков в Токио и привык, чтобы заказчики соглашались с его дизайном. Они никогда не диктовали ему, что делать. Живущий в нем художник, естественно, вспыхнул гневом, и все-таки, как говорят японцы: «Kyaku-sama wa kami-sama desu» – «Клиент – наш бог».

«Что ж, ладно, – решил он. – Она потребовала „никаких людей“. Но ведь животные – не люди?»

Черными штрихами и полутенями он нанес на татуировку небольшую кошку, добавил ей пару цветных пятен, дабы она была трехцветной, поместив ее прямо напротив фигуры Хатико[6], что у выхода с вокзала Сибуя, после чего, довольный, продолжил свою работу.

В какой-то момент, уже вовсю работая над затенением татуировки, Кентаро начал не на шутку опасаться, что теряет рассудок.

Наоми обычно разговаривала с ним во время сеансов, прося Кентаро описывать тот фрагмент города, над которым он работает в данный момент. Она указывала, в какой части Токио какое время года желает получить, и Кентаро безропотно изображал то осень с ее красными кленами и ярко-желтыми кронами гингко, то весну с нежным розовато-белым цветом сакуры в парке Уэно.

– А сейчас ты где? – спрашивала она.

– В Гиндзе. Только что закончил башню «Накагин»[7].

– Здорово! В Гиндзе пусть у нас будет зима.

– Понял, – отвечал Кентаро и принимался цветом и тенями изображать свежий белый снег, что за ночь укрыл квартал. В результате город на спине у Наоми выглядел как лоскутное покрывало со всеми четырьмя временами года.

Частенько, когда Кентаро трудился над неким фрагментом Токио и обсуждал это местечко с Наоми, на следующий сеанс она являлась, посетив эту часть города. Она приносила мастеру какое-нибудь угощение или сувенир – сласти из Харадзюку или румяные гёцза[8] из Икебукуро, и Кентаро от этих знаков внимания смущенно краснел.

Иногда они вместе пили зеленый чай, и Наоми рассказывала ему о том, что с ней случалось в промежутке между их встречами или что доводилось наблюдать в городе. Насколько продвинулось, к примеру, строительство Олимпийского стадиона, когда она в очередной раз проходила мимо. Она рассказывала Кентаро о жизни разных людей, населяющих Токио, и мастер всякий раз тихо, не перебивая, ее слушал.

Однажды, когда они сделали небольшой перерыв во время сеанса, длившегося несколько часов, и Кентаро занялся чисткой инструмента, Наоми указала на большую художественную книгу с гравюрами в жанре укиё-э Утагавы Куниёси[9] и спросила про нее. Кентаро снял альбом с полки и вручил девушке, предложив ей сесть в его кресло и полистать. Утагава всегда вдохновлял Кентаро – с творениями этого художника его познакомил учитель, заставивший Кентаро не один месяц копировать рисунки Куниёси, прежде чем вообще допустил к живой коже.

Наоми села, положив книгу на колени, и стала медленно переворачивать страницы.

– Вот эти какие классные! – то и дело восхищалась она, подробно разглядывая каждый рисунок и обводя пальцем многочисленных кошек и демонических чудищ.

– Да, он был настоящей легендой, – вздохнул Кентаро.

– Мне вот эта очень нравится, – постучала она пальцем по странице, и Кентаро, поглядев в альбом, увидел куртуазную сценку с огромной призрачной кошачьей головой на заднем плане. Кошки там, поднявшись на задние лапы, танцевали в точности как люди, широко взмахивая передними лапами и покрывая головы шейными платками.

– Ну да, – согласился Кентаро. Он еле подавил смешок, припомнив, какую шутку сыграл над Наоми, вытатуировав кошку на ее спине.

– О, ты только на этих взгляни! – приподняла она книгу поближе к мастеру. – Он превратил актеров кабуки в кошек!

– Это вообще довольно любопытная история… – заметил Кентаро. Внезапно умолкнув, он унес на место инструменты и вернулся к книге, заглядывая девушке через плечо.

– Продолжай, – Наоми вскинула на него свои необычные глаза.

– Ну, в те времена театр кабуки приобрел скандальную репутацию, превратившись в неприличное, даже морально разлагающее действо – чуть ли не в оргию на сцене.

– Прикольно! – бесстыдно ощерилась Наоми.

– Вот только правительство так не считало. И оно объявило вне закона любые художественные изображения актеров кабуки.

– Но это же идиотизм! – возмутилась девушка.

– Ну, в общем, да. Короче говоря, Утагава вместо людей-актеров изобразил кошек. Такой вот способ он придумал, чтобы обойти цензуру.

– Смышленый парень! – Она снова обратилась к книге, разглядывая гравюру, на которой три кошки в кимоно сидели вокруг низкого столика, играя на сямисэн[10].

– Мой старик-учитель был просто повернут на этом художнике.

– А где сейчас твой учитель?

– Ушел в мир иной, – ответил Кентаро и указал на фото на стене: – Вот он на снимке.

Наоми поглядела на фотографию, где угрюмый мужчина стоял рядом с совсем еще молоденьким Кентаро, причем в том же самом салоне, где они находились сейчас.

– Вид у него очень серьезный, – заметила Наоми.

– Да, он таким и был. И невероятно строгим. Заставлял меня вставать в четыре утра и целый день прибираться и подметать в салоне. И занимался я у него этим целых два года, пока он наконец позволил притронуться к иголкам и коже. Сумасшедший старый хрыч! – с улыбкой покачал он головой.

Наоми задумчиво поглядела на Кентаро:

– А почему у тебя нет ученика?

Тот вздохнул – тихо, без обычного самодовольства:

– Ну… С чего бы начать…

– Может, с начала? – пожала плечами Наоми.

– Видишь ли, наше правительство сильно постаралось, чтобы создать дурную славу ирэдзуми – в точности как некогда попал под цензуру кабуки. Татуировки с некоторых пор начали ассоциироваться с криминальным миром. Так что желающих постигать это ремесло становилось все меньше. Знаешь, когда-то, в давние времена, носить татуировку было почетно: это был своего рода знак отличия среди пожарных. В народе пожарные пользовались любовью и большим уважением – совсем не как те бандитские отморозки, что ныне выставляют наколки напоказ. В общем, я, похоже, отклонился от темы… Так о чем я говорил?

– Ты говорил, что теперь никто не хочет учиться на хориси.

– Ах, да… Ну разумеется! В Сибуе полным-полно дилетантов, использующих для татуировки эти новомодные технологии. Никто не хочет постигать старинную методику тебори. Никто не желает трудиться в поте лица. Всем хочется чего попроще. Вот только ни одного из них настоящим художником не назовешь…

– В отличие от тебя, – улыбнулась Наоми.

Кентаро покраснел от смущения и опустил взгляд в пол.

– Пойдем уже, Наоми, – сказал он, быстро допивая чай. – Давай-ка продолжим.

И вот тогда-то это впервые и произошло.

В какой-то момент, когда Кентаро уже наполовину закончил раскрашивать татуировку, глаза его скользнули к Сибуйскому перекрестку, который он давно уже доделал. Он посмотрел на статую пса Хатико, прошелся взглядом по торговым улицам Харадзюку… и тут у него что-то словно щелкнуло в голове. Он вновь глянул на статую…

Кошка исчезла!

Кентаро несколько раз моргнул и помотал головой. Может, он просто чересчур устал? Однако, посмотрев на то же место снова, убедился: кошки там больше не было.

Может, он лишь во сне изобразил ее у девчонки на спине? Ну да, это было самое простое объяснение того, что ее нет. Возможно, ему приснилось, как он вписывает в татуировку маленькую кошку, и во сне это происходило настолько живо, что он решил, будто все на самом деле.

Ну да, видимо, так оно и было. Так что все в порядке. Ведь сны порой вторгаются в реальность, не так ли?

Однако в тот же самый день, когда Кентаро собрался затенить участок тату возле Токийской телебашни, его взгляд зацепило нечто такое, отчего пробежал по телу холодок. Он прошелся глазами вверх по улице от станции Хамамацутё в направлении телебашни. И внезапно на одной из боковых улочек, ответвляющихся от крупной магистрали, увидел ту самую кошку.

– Какого…

– Всё в порядке? – шевельнулась Наоми.

– Да, конечно, – ответил он.

Игла в его пальцах начала слегка подрагивать, но Кентаро все же удалось взять себя в руки и успокоиться. Быть может, он просто неправильно запомнил то место, где изобразил кошку? В этом и объяснение! Больше не обращая на нее внимания, Кентаро продолжил работу, нанося красно-белый узор на телебашню.

Между тем в начале следующего сеанса, прежде чем приступить к рисунку, он вновь поискал глазами кошку на второстепенных улочках близ станции Хамамацутё – и не сумел ее найти. А затем когда раскрашивал деревья в парке Инокасира, то увидел, как кошка притаилась у озера в глубине парка.

Она явственно перемещалась!

С того дня Кентаро с ужасом ждал очередного сеанса с Наоми. Он уже не мог начать работать, пока не найдет кошку, и, бывало, целый час рыскал глазами по татуированным улицам, прежде чем был способен взяться за иглы и чернила. Это сильно тормозило процесс создания татуировки в целом, что выходило теперь намного дольше, чем изначально планировалось. Наоми никак не реагировала на то, сколько времени он тратит на работу, и постепенно их сеансы становились все более долгими и выматывающими, поскольку Кентаро начал преследовать призрак кошки.

Ему уже снилось ночами, как она рыскает по городу, и он то и дело просыпался от кошмара, обливаясь потом, в ужасе от тщетных попыток найти эту иллюзорную тварь. «Ни за что не поймаешь! – словно дразнила кошка, подмигивая Кентаро своими спокойными зелеными глазами. – Старый ты дуралей! Не поймаешь, не поймаешь!»

Кентаро хотелось ухватить ее за шкирку и хорошенько встряхнуть, а потом вырезать прочь из татуировки, вырвать без следа – из своего творения, из своего Токио и, главное, из своей Наоми. Потому что она действительно принадлежала теперь ему. Разве не так? День за днем укладываясь перед ним на столе.

На одном из сеансов Кентаро почти весь вечер тщательно искал кошку, высматривая ее на улицах и переулках, однако та нигде не проявлялась. Тогда, словно теплой водой, его окатила волна облегчения: должно быть, существование этой кошки с самого начала было лишь плодом воображения.

Однако стоило его взору скользнуть по кварталу Роппонги, как сердце снова ёкнуло: кошка была здесь. Выходила из метро. Причем высоко задрав хвост, как будто дразнилась.

В тот день он сумел кое-как, небрежно поработать над татуировкой всего лишь полчаса, после чего Наоми потребовалось уйти.

Когда Кентаро почти заканчивал свой долгий труд, он понял наконец, что должен сделать. К тому времени у него под глазами пролегли темные круги, он потерял аппетит, едва заставляя себя проглатывать пищу, и сделался тощим как скелет. Белесая щетина выросла в лохматую неухоженную бороду, а глаза, точно две капли черной туши, глубоко запав в глазницы, рассеянно скользили по стенам салона.

Обычно Кентаро почти не выходил на улицу и вообще избегал общества. Бóльшую часть свободного от работы времени он проводил в интернете или рисовал и раскрашивал на бумаге эскизы татуировок. Но вот однажды он решительно двинулся по старинным улочкам Асакусы, на ходу что-то бормоча себе под нос. Шел он чересчур торопливо и с ходу натолкнулся на бомжа в пурпурно-малиновой бандане. Кентаро внезапно вскипел гневом и, не в силах сдержаться, наорал на бродягу, который ему вслед еще долго расточал извинения. У одного известного мастера клинков, у которого Кентаро всегда закупался инструментом, он приобрел нож. Мастер поглядел на него с некоторым недоумением, однако никак не стал комментировать ни изможденный вид своего постоянного клиента, ни тот факт, что Кентаро всегда покупал у него только иглы, а клинки – еще ни разу.

Принеся нож домой, Кентаро хорошенько его заточил. Проверил остроту на пальце – и даже от легчайшего нажатия из кожи выступила кровь. Затем он приклеил нож скотчем к нижней стороне массажного стола – туда, где его не смогла бы заметить Наоми. И стал ждать.

Наконец Наоми пришла на последний (как, во всяком случае, оба они предполагали) сеанс и стала, как обычно, без отлагательств раздеваться. Одновременно принялась рассказывать, как побывала на летнем фестивале фейерверков, показала свою фотографию в нарядной юкате[11], которую выбрала по случаю праздника.

Кентаро кивал и улыбался, делая вид, будто внимательно слушает, и вообще старался вести себя как можно естественнее.

Он на славу поработал и теперь испытывал какое-то головокружительное удовлетворение оттого, что этот кошмар вот-вот закончится. Он завершил затенение последнего участка татуировки на ее руке – вблизи станции Кита-Сэндзю, – затем обвел глазами квартал Асакуса, найдя последний не заполненный тушью пятачок – крышу его собственного тату-салона. Провел пальцем путь от ворот Каминаримон возле храма Сэнсо-дзи до своего заведения.

Вот теперь он и сделает то, что задумал: напишет свое имя на крыше салона, заявив тем самым, что татуировка полностью закончена. После чего достанет нож и…

Однако стоило ему взяться набивать свое имя, как он увидел, что та самая кошка на татуировке сидит прямо перед его салоном. И тогда – с леденящей душу ясностью – он понял, что если оторвется от татуировки на спине Наоми и выглянет за дверь, то увидит сидящую там кошку, пытливо глядящую на него своими зелеными глазами.

Он шумно глотнул воздух и с силой зажмурил глаза.

Впрочем, созданный им город при этом никуда не делся. Кентаро словно видел его теперь из космоса. Его мысленный взгляд был точно глядящая на город сверху фотокамера. Затем эта камера начала увеличивать масштаб, стремительно приближая земной шар, фокусируясь на Японии, на Токио, вплоть до детального отображения улиц. Она прошла сквозь красную крышу его тату-салона, и Кентаро увидел самого себя, работающего над великолепной спиной Наоми, и свой вытатуированный город. Между тем мысленная камера и не думала останавливаться. Кентаро потерял над ней контроль. Она словно пробила татуировку и стала проникать дальше все в том же порядке: сквозь Японию, сквозь Токио и квартал Асакуса, сквозь крышу его салона – и снова в татуировку. И так – раз за разом до бесконечности.

Он понимал, что если не откроет глаза, то так и застрянет в этом навечно. Проходя один и тот же круг, снова и снова увеличивая перед собой город, улицу, салон. Точно загнанный в ловушку.

И все же Кентаро не торопился разомкнуть веки.

Ведь если он откроет глаза, то обнаружит, что на крыше его салона уже нет подходящего места, чтобы добавить подпись. Что там – самая настоящая красная крыша. И перед ним раскинется настоящий город с миллионами людей, спешащих туда-сюда, входящих и выходящих из всевозможных зданий и станций метро, гуляющих по паркам, едущих по автомагистралям, живущих своей жизнью. Город, который безостановочно перекачивает по трубам их испражнения и перевозит в цинковых контейнерах их тела, который хранит все их секреты, все надежды и мечты. И сам Кентаро больше не будет сидеть по другую сторону экрана, отстраненно наблюдая за всем. Он тоже станет частью этого города – одним из этих бесчисленных людей.

По-прежнему не открывая глаз, Кентаро пошарил рукой под столом, отчаянно нащупывая припрятанный нож.

Весь дрожа, разомкнул наконец веки.

Мышцы на спине у Наоми напряглись, словно ожили.

И так же пробудился к жизни город…

Упавшие слова

– Жил-был один хитроумный антиквар по имени Гозаемон…

Охаси ненадолго умолк, и его глаза влажно блеснули в тусклом свете. Его седые волосы были убраны назад, к затылку, под пурпурную бандану. Морщинистое лицо завершала длинная клочковатая борода. Излишне худощавый для своих лет человек, хотя и с едва наметившимся из-за возраста дряблым брюшком, он стоял на коленях на широкой подушке, простирая перед собою руки, – в классической позе рассказчика ракуго[12].

– Он был ушлым, изворотливым человеком, – продолжал Охаси, и его голос эхом разносился по безмолвной комнате, – который не видел ничего зазорного в том, чтобы переодеваться в бедного монаха и ходить по домам стариков, высматривая старинные вещицы и скупая их за бесценок, чтобы потом продавать втридорога в своей антикварной лавке.

Было время, когда Охаси исполнял ракуго в больших залах перед толпами зрителей – и богатых, и бедных. И всякий раз рассказывал свою историю так, словно делал это в последний раз, донося свои слова до слушателей как будто на последнем вздохе. Каждую историю он выбирал специально для конкретной аудитории.

Он кашлянул, прочищая горло, и продолжил:

– Как-то раз, за гроши выманив у одной женщины дорогую книжную полку, пройдоха по имени Гозаемон остановился перекусить в лавке, где подавали сладкие вареники. Заказав блюдо, он уселся на стул за столиком снаружи и стал ждать, когда принесут еду. И вот, сидя там в ожидании, он приметил старую замызганную кошку, лакавшую из миски молоко. Однако заинтересовала его отнюдь не кошка. Миска, из которой та с жадностью лакала, была антикварной посудиной, за которую он несомненно мог бы выручить аж триста золотых. Гозаемона прошиб холодный пот и охватил знакомый трепет от предвкушения нечистой сделки. Тем не менее он взял себя в руки, принял невозмутимый вид, и, когда престарелая хозяйка вынесла ему заказанную снедь, Гозаемон обратился к ней…

Когда Охаси озвучивал своих героев, его голос и манера говорить полностью менялись, так что можно было подумать, будто в него и впрямь вселялся изображаемый персонаж. Играя Гозаемона, он слегка сдвигал голову вправо, складывал ладони и говорил бойко и словоохотливо. Когда же изображал старушку-хозяйку, то сдвигался влево, весь сгорбливался, морщил лицо и скупо произносил слова, в доли секунды становясь старше лет на тридцать. В промежутках между репликами он обращал лицо к аудитории и говорил бодрым голосом рассказчика.

– Какая прелестная у вас кошечка! – сказал Гозаемон.

– Что? Вы про эту старую ветошь? – изумилась старушка.

– Да, про эту вот милую кошечку. – Гозаемон опустился на колени, чтобы погладить животное. Кошка тут же зашипела на него, выгнув спину дугой. – Очень напоминает мою, которая, увы… Нет, об этом даже больно говорить… Мои дети так любили нашу старую кошку!

Гозаемон притворился, будто сдерживает рыдание, и старушка сочувственно склонила голову набок.

– Быть может… О, мне даже неловко об этом просить… – Он поднял умоляющий взгляд на хозяйку.

– О чем же? – спросила старушка, выпятив нижнюю губу.

– Не согласитесь ли вы продать мне эту кошку?

– Этот старый мешок с блохами?

– Да, эту очаровательную кошечку.

– Прямо и не знаю… Она ведь ловит у меня мышей!

– Я бы заплатил за нее, – продолжал Гозаемон, и голос у него слегка задрожал.

– В самом деле? – подняла бровь хозяйка.

– Три… то есть две золотые монеты.

– Вы сказали «три».

– Ну хорошо. Умеете вы торговаться, мадам! Пусть будет три.

– Договорились!

Гозаемон просиял. Он вручил старушке три золотые монеты, затем опустился, чтобы подобрать кошку, и та незамедлительно укусила его в ладонь. Однако Гозаемон даже не обратил внимания на боль. Он протянул руку к своей настоящей цели – дорогой старинной посудине, из которой только что пила кошка.

– Эй! – тут же вскрикнула женщина. – Что это вы делаете?

– Да ничего, просто хочу забрать кошачью миску.

– Зачем?

– Так ведь она потребуется кошечке!

– Я вам дам другую. – Старушка зашла в лавку и вскоре вынесла другую, дешевую плошку. Наскоро вытерла ее о передник, оставив на нем коричневое пятно.

– Но ведь кошечка будет тосковать по своей, так сказать, личной миске…

– Эта кошка станет пить откуда угодно. К тому же вы не смеете просто так забрать эту миску: она стоит триста золотых.

Гозаемон был потрясен ее словами, однако совладал с собой, чтобы этого не выдать.

– Три сотни золотых? – делано изумился он. – И вы позволяете кошке лакать из столь дорогой посуды?

– Да, ведь это мне дает возможность продавать приблудных кошек по три золотых за штуку.

И старушка хитро ухмыльнулась.

Охаси идеально обронил концовку своего рассказа, после чего низко поклонился аудитории и улыбнулся. Вытер пот со лба. Это было безупречное исполнение народной сказки Neko no sara – «Кошачья миска».

Аудитория издала звучное «мяу».

Охаси поднялся со своей задрипанной плоской подушки и подошел к небольшой гладкошерстной кошке окраса калико[13]. Все это время она тихо сидела напротив. Единственная на сегодня слушательница восседала, выпрямив спину и поставив перед собой лапы, – почти в той же позе, что и сам Охаси, пока исполнял свою сказку.

– Ну что, давай-ка мы теперь тебя покормим! – почесал он кошку за ухом.

Покинув конференц-зал давно заброшенного капсульного отеля, они направились по ветшающим от времени коридорам туда, где находился спальный закуток Охаси. В старом отеле было довольно темно, но он обитал здесь самовольным поселенцем уже так давно, что мог перемещаться по этому зданию и с закрытыми глазами. Кошка, понятное дело, точно так же не испытывала проблем с ориентацией. К тому же темнота прятала от глаз некоторые неприглядные моменты: грибок, расползающийся по сырым стенам, прогнившие местами половицы, отстающие обои. А еще – омерзительные лица на старых рекламных постерах пива Kirin: эти призывно улыбающиеся физиономии, где-то уже порвавшиеся в клочья, где-то исказившиеся за годы.

Именно эта кошка расцветки калико привела Охаси в пустой отель десять месяцев назад, когда он потерянно бродил по большому городу, ища какое-нибудь место, где можно поспать. Однажды студеным вечером, когда Охаси дрожал, скрючившись под мостом, незнакомая маленькая кошечка лизнула его в руку, посмотрела в глаза, после чего отошла на несколько шагов и остановилась в ожидании, когда человек последует за ней. Отель, куда она привела Охаси, был уже много лет закрыт, и, похоже, с тех пор никто этим заведением не интересовался. Еще одна жертва лопнувшего экономического пузыря – чересчур больших вложений и слишком малого спроса. Если бы Охаси кому-то рассказал эту историю, ему бы не поверили – и тем не менее эта маленькая трехцветная кошка действительно спасла ему жизнь.

И вот кошка и Охаси неспешно прошли мимо нескольких рядов пустующих капсул – крошечных спальных ячеек, составленных одна над другой. Каждая из них напоминала эдакий просторный гроб с занавесочкой над входом, которую следовало опускать на время сна. В былые времена здесь могли перекантоваться напившиеся после работы белые воротнички, опоздавшие на последний поезд до дома. Но теперь эти капсулы никем не использовались – за исключением одной.

Охаси нырнул в свою капсулу и включил небольшой фонарик на батарейке. Окруженный неприютной пустотой, он постарался украсить свою ячейку старыми фотографиями, специально подобранными, дабы напоминать о лучших временах. На снимках изображался молодой и куда более стройный Охаси в стилизованном кимоно: то исполняющий на сцене ракуго, то раздающий автографы, то встречающийся с поклонниками, то выступающий на телевидении, то отдыхающий со знаменитостями. Напоминание о тех днях, когда он мог собирать полные театры, общаться на равных с кинозвездами, писателями и художниками… Напоминание о прежней жизни.

Фотографии членов своей бывшей семьи он хранил в стареньком экземпляре «Потери человечности» Дадзая Осаму[14] и крайне редко открывал эту книгу, чтобы на них взглянуть. Впрочем, ему никогда особо не нравился Дадзай Осаму.

Опустившись на колени на своем футоне[15], Охаси протянул руку вглубь ячейки и достал из магазинного пакета с ручками баночку рыбных консервов. Потянул за колечко на крышке, открывая, и поставил еду на пол перед кошкой. Мяукнув, та принялась за рыбу, а Охаси, рассеянно погладив кошку, взялся просматривать газету.

Покончив с содержимым банки, кошка села и стала наблюдать, как старик, держа газетенку в руках, глядит куда-то в пустоту. Между тем кошке требовалось его внимание. Она потерлась головой об обвислые рукава и штанины Охаси, помечая его собственным запахом. Этот кошачий жест он расценивал как «Ты – мой».

Для себя Охаси достал из того же пакета онигири[16] с лососем и, стянув обертку, начал неторопливо жевать, время от времени прикладываясь к бутылке с холодным пшеничным чаем.

– Через минутку мы с тобою выйдем прогуляться, – сказал старик кошке, прежде чем снова набить рот. – А потом, вечерком, я, возможно, повидаюсь с друзьями.

Кошка лизнула лапу и на мгновение зажмурилась.

Охаси тихонько выскользнул из окна, глядящего в глухой переулок. Этим путем он всегда попадал внутрь и выходил из отеля – и этим же путем его десять месяцев назад привела сюда кошка. Он никогда не пользовался парадной дверью, чтобы не вызвать подозрения у полиции или чрезмерно любопытных жителей квартала. Кошку он тоже выпускал из заднего окна. Она целыми днями бродила где-то сама по себе, охотясь за более вкусной пищей, чем мог раздобыть для нее старик.

Охаси тоже уходил на весь день на своего рода охоту.

Перейдя дорогу, он пробирался в тихий переулок, снимал синий тарпаулиновый тент с деревянной тележки, которую старательно смастерил из нескольких дощечек и пары старых велосипедных колес. Затем, толкая перед собой тележку, Охаси отправлялся бродить по улицам города в поисках провианта, и колеса сопровождали его в пути привычным, мерным перестуком.

Целый день он рыскал по городу, собирая алюминиевые банки, чтобы сдать на вторсырье. Шарил палкой в мусорных урнах рядом с торговыми автоматами, сотни тысяч которых были рассеяны по улицам Токио, опорожнял каждый бачок, хорошенько сплющивая банки тяжелой металлической дубинкой, чтобы побольше поместилось в тележке. Для Охаси это стало ежедневной рутиной, однообразие которой разбавлялось лишь грохотом колес да лязганьем дубинки, придавливающей банки к мостовой. Собрав все, что удавалось найти за день, он спрессовывал банки еще плотнее, раскладывал по сумкам и отвозил в пункт приема металлолома, где менял на деньги.

Когда Охаси только начал вести бродячую жизнь, улицы Токио казались ему сущим лабиринтом. Нескончаемая череда продуктовых лавок, минимаркетов, сетевых закусочных и ресторанов сливалась для него в одну невероятно длинную улицу, которая начиналась от небоскребов района Синдзюку, тянулась мимо бесчисленных магазинов одежды в Харадзюку, мимо универмагов Гиндзы – и так вплоть до больших жилых многоэтажек, выстроившихся у Токийского залива. В прежней своей жизни Охаси почти что никогда не перемещался по городу пешком – он обычно брал такси или добирался подземкой. Но теперь ему приходилось ходить через весь город на своих двоих, и у него не сразу получалось в нем ориентироваться.

Казалось, будто теперь Токио стал вращаться вокруг него с немыслимой скоростью. Мимо проносились автомобили, над головой неистово мчались поезда монорельса. Даже люди, выходившие из метро, целеустремленно бежали по своим делам, пока он неспешно катил перед собой по улицам тележку. В прежней жизни он тоже был одним из этих торопливых бегунов и нисколько не пугался столь быстрого темпа и пульсирующей жизни Токио. Но теперь он более не вхож в метро и не может подниматься на лифте на верхушку небоскреба, чтобы насладиться открывающимися оттуда видами. Теперь те самые небоскребы служат ему лишь отметками на линии горизонта, ориентирами на местности. Прекрасные виды города в лучах заката с высотных зданий теперь были для него лишь угасающими воспоминаниями. Когда Охаси закрывал глаза, чтобы представить свой нынешний город, то мог вообразить его лишь на уровне мостовых.

Прособирав целый день банки, с устало согбенной спиной и ноющими от долгой ходьбы ногами, Охаси остановился возле круглосуточного магазина Lawson[17], подойдя к заднему входу. Он сел возле тележки на край тротуара и стал терпеливо ждать. Точно в определенное время дверь открылась, и наружу вышел юноша лет восемнадцати. На нем была бело-синяя полосатая лоусоновская униформа.

– Охаси-сан![18] – окликнул он.

– О! Макото-кун! – Охаси поднялся, чтобы поздороваться с юношей. – Как у тебя дела? Как учеба в университете?

– Да ничего, все отлично.

Вид у парня был усталый. Словно чего-то стесняясь, он пригладил рукой слегка растрепавшиеся волосы. Охаси нравилось, что Макото не мажет их гелем, чтобы носить шипастую прическу, как многие ребята его возраста. В другой руке юноша держал при себе пластиковый пакет с ручками, как будто пряча его от посторонних глаз.

– Замечательно! И что, скоро оканчиваешь? – Охаси стоял перед парнишкой очень прямо, церемонно опустив руки по швам и застыв перед тележкой, словно пытался ее собой загородить.

– Да. Точнее, как раз окончил.

– И что теперь? Куда нацелился дальше?

– Подал заявку на стажировку в юридический отдел одного крупного PR-агентства, которое сейчас задействовано в подготовке Олимпиады. Это идея родителей, – добавил, пожав плечами, Макото.

– Они, должно быть, очень тобой гордятся. И я тобой тоже горжусь!

Макото довольно улыбнулся. Тут он вспомнил о ноше, которую неловко держал в опущенной руке.

– Кстати, вот… – Он передал старику пакет, в котором что-то негромко звякнуло. – Тут немного, но это все, что удалось добыть для вас на этой неделе.

– Макото-кун! Здесь более чем достаточно. Спасибо тебе огромное! – Охаси начал перебирать содержимое: рыбные консервы, бутылочки с пшеничным чаем, онигири – все с истекшим сроком годности и предназначенное на выброс. Затем его рука наткнулась на бутылку со спиртным, и Охаси на миг застыл. – Ой… Макото-кун!

– Что?

– Тут сётю[19]… Боюсь, мне этого не надо. – Он выудил бутылку из пакета.

– Извините. Я забыл, что вы не… это… Ну, вы же все равно можете это взять. Может, кому-то из ваших друзей захочется?

– Я лучше не буду, если тебя это не обидит. – Охаси протянул бутылку юноше. – Извини, не хотел бы показаться неблагодарным. Но я не могу… А почему бы тебе самому ее не забрать? Ты такой… славный, общительный… Хм…

Последовало неловкое молчание. Охаси уперся взглядом в стену, избегая глядеть парню в глаза.

– Ладно… Если вы уверены, что не хотите… – Макото забрал бутылку.

– Премного тебе благодарен, Макото-кун. Чудесного вечера!

– Вам тоже, Охаси-сан. Надеюсь, увидимся на будущей неделе?

– Было бы чудесно! Если тебя это не слишком обременит.

– Берегите себя.

– Всего хорошего!

Охаси повесил пакет на крючок тележки и покатил ее по улице дальше.

Макото глядел ему вслед до тех пор, пока старик не скрылся за поворотом. На мгновение он задумался о том, как грустно видеть такого хорошего человека в столь печальном положении. Всегда такого вежливого и чинного… С седой бородой и почти белыми волосами, тот немного напоминал юноше Гена из видеоигры Street Fighter II[20].

Покачав головой, Макото зашел обратно в магазин.

Вечерами, устав после тяжелого дня, Охаси частенько встречался с приятелями в так называемом лагере – небольшом поселении бомжей, приютившемся возле железнодорожных путей в крошечном парке, где бывали разве что только бездомные. Здешние обитатели старались поддерживать в лагере какой-никакой порядок, и откровенных нерях здесь не приветствовали. Запахи, царившие в этой части парка зимой, не казались такими невыносимыми, однако в разгар лета местные жители вечно жаловались на тянущуюся оттуда вонь мочи. Грохотавшие мимо стоянки поезда заменяли бродяжьему сообществу часовую башню, а стук колес по рельсам напоминал о том, как неудержимо бежит время. Те, кто жил в лагере, держались особняком и по большей части вели себя довольно тихо, так что полиция их почти не трогала.

Охаси прошел вдоль ровных рядов компактных самодельных жилищ, выискивая приятелей.

– Двигай сюда! – окликнули его.

Повернувшись, он увидел компанию из троих мужчин, съежившихся перед небольшим костерком под одним из немногих парковых деревьев. Неспешной походкой он направился к своим добрым знакомым.

– Добрый вечер, джентльмены! – поприветствовал их Охаси.

Он разулся, поставил свои ботинки рядом с другими и уселся на синий дешевый тарпаулин, который друзья расстелили вокруг огня. Теперь на траве ровным рядком стояли четыре пары обуви.

Симада поприветствовал Охаси легким кивком, не меняя привычно-серьезного выражения лица.

– И тебе добрый, Охаси-сан! – На круглом лице Таки расплылась его неизменная радушная улыбка.

– Чем сегодня занимался? – спросил Хори, худенький и зубастый.

– Все тем же, чем всегда. Ну, а вы как, друзья? – Охаси извлек из своего пакета бутылку с пшеничным чаем и предложил остальным. Все отказались. К этому времени они уже хорошо знали Охаси, чтобы не предлагать взамен свое саке[21].

– Ходили в церковь, – сообщил Симада.

– Раздобыли бесплатной еды, – присовокупил Хори.

– И то, что питает души, – задумчиво изрек Така.

– Ага, и еще… суши. Хотя, если точнее, супчик, – хохотнул Хори.

Мимо прогрохотал поезд, на время прервав их разговор.

– Тебе тоже надо было сходить с нами, Охаси, – продолжил Хори. – Пожрал бы хоть на халяву!

– Верно, Охаси-сан. У Господа всегда найдется для тебя место в сердце, – умоляюще поглядел Така на Охаси.

– Да у меня и так вроде все в порядке, – отозвался Охаси, озадаченно уставившись на пляшущее пламя, словно там происходило нечто такое, что требовало неотложного внимания. Затем он огляделся, словно ища, за что бы еще зацепиться глазом, и наконец взгляд его упал на крестик, висевший на шее у Таки.

Охаси припомнил, как однажды приятели все же уговорили его пойти с ними в церковь. Хори с Симадой только-только окрестились и лишь примеряли к себе образ добрых христиан, а вот Така уже уверовал во все это по-настоящему, до глубины души. Охаси грустно было наблюдать, как эти люди, которым в жизни сильно не повезло, пляшут под чужую дудочку ради бесплатной кормежки. Перед едой требовалось долго сидеть и слушать священника в дешевом костюме и с зализанными назад волосами, вещающего, как Иисус Христос умер, дабы спасти всех и каждого. Так вот, в тот раз пастор неожиданно заявил – причем без малейшей даже тени сомнения, – что жители Хиросимы и Нагасаки заплатили за грехи свои. Услышав такое, Охаси сперва даже ушам не поверил. Неужто этот человек и впрямь говорит столь чудовищные вещи?! Он что, действительно верит в то, что исходит из его собственных уст?! После такого Охаси ни разу больше в церковь не ходил. Ему тошно было при мысли, что эти хваленые христиане охотятся на несчастных людей, опустившихся на самое дно жизни, кормя их отвратительными помоями и еще более мерзкими идеями. Буддисты на это никогда бы не пошли!

А по завершении той проповеди во дворе церкви появились высокомерные дамочки, подававшие бездомным суп мисо. И, судя по тому, как они избегали смотреть людям в глаза, по тому, как морщились и воротили носы, Охаси видел, что им противен запах и запущенный вид этих отбросов общества. И было слишком очевидно: суп они там подавали только для того, чтобы убедить самих себя, что они хорошие, добропорядочные люди.

– Тут кое-какие слухи поползли… – молвил Симада.

– Да? – откликнулся Охаси и поглядел на приятеля, низко опустившего свое серьезное лицо.

– На бездомных по городу облавы, – скосил на него взгляд Симада.

– С чего вдруг? – Охаси сдвинулся чуть набок, сев поудобнее, и сделал глоток пшеничного чая.

– Из-за Олимпиады, – пояснил Хори. – Давай, Симада, расскажи-ка ему сам!

– Ну… – Симада сделал глоток саке. – Люди исчезают с улиц. Как Танимото, например. Помнишь такого? Никто не знает, куда он делся. Пропал. Уже несколько недель никто его не видел. Исчез бесследно. С тех пор как объявили, что у нас будут проводить Олимпиаду, что-то постоянно происходит. Сносят старые здания, строят новые стадионы, очищают улицы. Короче, всячески наводят лоск. Избавляются от нежелательных элементов. Так что город меняется, – фыркнул он.

Разговор снова прервал поезд, точно по расписанию прогрохотавший мимо.

– А может, Танимото-сан просто вернулся домой, к своей семье? – предположил Така, продолжив беседу.

– После этой жизни невозможно просто взять и вернуться домой, – возразил Симада. – Эта вот грязь, – показал он загрубевшую ладонь, – уже не смывается. Мы теперь не совсем люди. Недочеловеки. Даже для наших родных.

Охаси устремил отсутствующий взгляд в небо, остальные между тем поочередно сделали по глотку.

– Я слышал, людей сажают в фургоны и куда-то увозят, – подал голос Хори.

– Кто тебе сказал? Кто эти фургоны видел? – спросил Охаси.

– Не знаю. Но слухи-то ходят неспроста, сам понимаешь!

– И куда бы, интересно, их могли отвозить?

– Кто знает… – мрачно изрек Симада.

– Сомнительно все это, с каким-то душком, – сказал Охаси, отрешенно взирая в пространство.

– Как у Таки изо рта, – оскалился в зубастой улыбке Хори.

Некоторое время все четверо сидели молча вокруг огня, понемногу потягивая свои напитки и задумчиво глядя на пламя. Внезапно из этой коллективной медитации их вырвал громкий выкрик из потемок:

– Алло!

– Ч-черт… – с досадой буркнул Симада.

– От блин… – мотнул головой Хори.

У Охаси мигом упало настроение.

– Чем это вы тут, засранцы, занимаетесь?! – Огромная неуклюжая фигура, пока что не полностью различимая во тьме, приближалась к костру, неотвратимо надвигаясь на их тихую компанию.

– Ничем, – ответил Хори.

– Что значит «ничем»? Сразу видно, когда что-то эдакое делаешь! Что это вы тут пьете?

– У меня есть пшеничный чай, Кейта-сан. Угощайся, коль желаешь! – предложил Охаси.

– Пф-ф! Пшеничный чай! Кто станет пить это дерьмо? Если только ты не подмешал туда чего-нибудь эдакого…

Грубоватые черты Кейты теперь стали хорошо видны, на испещренной оспинами коже вспыхивали слабые отблески костра. Он пристально поглядел в лицо Охаси, и тот невозмутимо выдержал его мутный взгляд.

– Увы, я больше не употребляю алкоголь, – сказал Охаси, хотя не сомневался, что Кейта и так прекрасно это знает.

– Чушь собачья! Видел я, как ты нажирался в стельку, так что даже ссал в штаны.

– Я полагаю, ты меня с кем-то путаешь, – холодно произнес Охаси.

– Ты что это, назвал меня вруном? – Пробравшись за спину Симады, Кейта обнаружил большую пластиковую бутылку с дешевым саке, которую неспешно распивала у костра компания. – Ага, вот и оно! Как раз то, о чем я и говорил!

Он поднял с подстилки находку, отвинтил крышку и начал большими глотками глушить содержимое. На державшей бутылку руке не хватало двух пальцев – безымянного и мизинца.

– Эй, не увлекайся! – встрепенулся Хори. – Это на всех.

Кейта отнял бутылку ото рта и вытер губы ладонью, вперив в Хори раздраженный взгляд.

– Ну да, я и отпиваю свою долю. Сквалыга ты недоделанный!

Охаси поднял руку:

– Да ладно вам! Уверен, что там на всех…

– А тебя никто не спрашивал! – тут же развернулся Кейта к Охаси. – Ты кем вообще себя возомнил?

– Я просто пытаюсь…

– Ты здесь даже не живешь! Я давно к тебе присматриваюсь. Ведешь себя так, будто ты лучше остальных. Приходишь тут и рассиживаешься, словно какая-то важная шишка.

– Я, право слово…

– Считаешь, что ты лучше нас. И смываешься куда-то на ночь, так что никто и не знает куда. Ты точно бездомный? Зуб даю, что у тебя есть где жить. Возможно, даже и подружка имеется, которая тебе еду варганит! А сюда приходишь, только чтобы обобрать нас, бродяг.

Охаси даже задрожал от возмущения. Но тут за него вступился Така:

– Кейта, Охаси вовсе не хотел тебе нагрубить. Он просто…

– Да мне начхать, чего он там хотел! Ему следует быть со словами поосторожнее!

– Ты что, мне угрожаешь? – пристально поглядел на него Охаси.

Кейта закрутил на саке крышку и швырнул бутылку обратно. Потом вздернул повыше рукав, являя взору бандитскую татуировку, и, сунув руку в карман, извлек оттуда здоровенный мобильник – этакий артефакт из восьмидесятых. Всякий раз, как Кейта доставал свой телефон, в глазах у него появлялся нездоровый возбужденный блеск. Было что-то весьма убедительное в том, как он вживался в роль головореза-якудза.

– Все, что я хотел сказать, – это «не зли меня». Понял? – процедил Кейта. – Не то достаточно будет одного звонка семье: они приедут и все уладят.

И Кейта злобным взглядом уставился на Охаси, пока тот не опустил глаза.

– Что ж, джентльмены, – качнул головой Охаси, – пожалуй, мне уже пора. Приятного вам вечера!

– Не уходи, Охаси-сан, – сказал Симада. – Еще не поздно…

– Спасибо, но нынче я намаялся с работой. – Охаси надел ботинки, поднял с брезента свой пакет. – Хорошего всем вечера!

Отойдя от костерка, он еще некоторое время слышал разговоры компании, затихавшие по мере его удаления.

– Кейта! Ну зачем ты с ним всегда так?

– Чой-то? Он первый начал. Тоже мне, сноб! Считает себя лучше других…

– Он славный мужик.

– А мне он кажется каким-то подозрительным. Не доверяю я тем, кто не пьет!

– Да ладно тебе!

– А эта его синюшно-розовая бандана? Как придурок в ней…

Охаси почувствовал себя уютнее лишь тогда, когда, пройдя по пустым улицам, добрел до старого отеля и, прокравшись внутрь, забрался в свою капсулу. Он потеплее укрылся имевшимися у него шерстяными одеялами и почти мгновенно провалился в сон.

Утром, покормив кошку, Охаси съел привычный скудный завтрак из онигири и пшеничного чая, после чего вылез, как обычно, из окна отеля и начал свой новый день с собирания банок.

Хождение по городу было для Охаси наиболее тяжелой составляющей долгого дня. Сам процесс ходьбы с тележкой, этот мерный ритм заставляли его мозг извлекать из глубин памяти воспоминания и произвольно перескакивать с одного на другое. Сцены из раннего детства сменялись годами учебы в старших классах, в свою очередь перетекавшими в тот период жизни, когда он учился на чтеца ракуго.

Ракуго было всей его жизнью, и теперь он этого лишился. Что сказал бы старик-учитель, когда-то натаскивавший его в этом ремесле, случись ему увидеть Охаси сейчас?

Подобных мыслей он всячески старался избегать. Все эти воспоминания вели к одной и той же черной пропасти. Вместо этого Охаси попробовал размышлять о своих приятелях из лагеря бездомных.

У каждого из них была своя история, свои секреты. Однако в их сообществе придерживались твердого правила: прошлое есть прошлое. Это было нечто вроде мантры. И никто никогда о прошлом не заговаривал. Они уже расплатились по всем долгам, за все, совершенное в былой жизни. Изгои общества, они расплачивались каждый день. Таково было их наказание.

Но все же кое о чем Охаси мог догадываться, наблюдая и слушая их.

Истый христианин Така спал с куклой и нередко сдабривал свою токийскую речь диалектом острова Кюсю. У Охаси возникали кое-какие домыслы насчет куклы Таки, но он старался на них не задерживаться. Серьезный Симада был крайне немногословен и говорил, лишь когда требовалось сообщить что-то важное, и Охаси это нравилось. Зубастик Хори из Осаки все и всегда оборачивал в шутку. Но как раз это его качество и было очень ценно для компании. Если они не могли шутить и смеяться над жизнью, то какой в ней вообще оставался смысл?

А Кейта… Да уж, этот Кейта! Охаси было неловко себе в этом признаться, но все же он предпочел бы, чтобы Кейты вообще не было на свете. С этими татуировками, с обрубками пальцев он уже всем дал понять, что на каком-то этапе жизни был якудза. И этот пресловутый мобильник, который Кейта вечно носил с собой и с грозным видом доставал, был таким громоздким и неуклюжим, что вызывал лишь смех. Что же он ни разу не воспользовался телефоном, когда на него набрасывались юные молодчики? Впрочем, Кейта был яростным драчуном и мог постоять за себя лучше, чем большинство других бездомных.

Потому что иногда их избивали.

Теперь они уже не находили в этом ничего особо страшного. Да, порой к ним наведывались панки-малолетки, чтобы развлечься после выпивки. Самое худшее, когда кого-то подлавливали одного. Тогда ему доставались самые тяжелые побои. Молодчики набрасывались всем скопом на одинокого бездомного и яростно били его кулаками и ногами. Это продолжалось до тех пор, пока у них не иссякала энергия. Когда Охаси избивали в первый раз, он заметил, что сила ударов с каждым разом становится все слабее. Это как будто пережить на море шторм – ведь и дождь, и ветер рано или поздно все же стихнут. То ли что-то притупляло боль, то ли панки понемногу теряли пьяный запал.

Как бы то ни было, чем дольше продолжалось избиение, тем меньше ощущалась боль. И лучше было расслабить тело и не сопротивляться, тогда сломанных костей будет намного меньше. Хуже всего приходилось, когда выбивали зубы. Из-за этого становилось труднее есть. Охаси изо всех сил старался защитить от ударов голову, но тогда кулаком или ногой ему заезжали в пах. И от этого вспыхивала совершенно немыслимая боль, которая словно разъедала все внутри.

Так что всякий раз, когда наученный печальным опытом Охаси ходил по городу, собирая банки, он внимательно озирался, оценивая обстановку. А заодно не торопясь рассматривал подробности городского пейзажа, всегда казавшиеся ему достойными восхищения, – все те мелочи, что теперь каждый день доставляли ему удовольствие и радость. Поднимающееся по утрам солнце, упрямо пробивавшееся через узкие просветы между высотными зданиями. Подернутое дымкой небо, скрывавшее верхушки небоскребов. Множество мелких облаков, которые складывались в причудливые узоры, напоминающие вертких кошек, что игриво носятся друг за другом. Жизнь по-прежнему приносила ему какое-никакое наслаждение. Сколь бы незначительным оно ни было.

Также Охаси любил наблюдать за прохожими, спешащими по тротуарам. Сам же всячески старался, чтобы на него не обращали внимания. Многие просто отворачивали голову, когда он проходил мимо. Впрочем, попадались иногда и странные экземпляры, которые возмущенно глазели на него, словно он совершил что-то дурное, или презрительно бормотали себе под нос нечто вроде «нашел бы лучше работу». Но преимущественно люди, попадавшиеся ему на улицах, были поглощены своим одиночным существованием в этом большом городе. И в этом для Охаси было что-то близкое и ободряющее.

К одиннадцати часам утра он оказался в районе станции Симбаси, чувствуя себя уже изрядно уставшим. Он купил в автомате баночку кофе, тут же вскрыл, уселся на землю рядом со своей тележкой и стал наблюдать за суетой окружающего мира. Возле автомата пили кофе и курили два таксиста. Один из них был низеньким и толстым, другой – высоким и худым. Оба улыбнулись Охаси и поздоровались с ним. Таксисты всегда напоминали ему младшего брата Таро. Чем, интересно, он сейчас занимается? Это было еще одно воспоминание, заставлявшее его сгорать от стыда.

Затем пухлый таксист подошел к нему и отдал три пустые банки. Охаси поблагодарил его. Закончив свой маленький перерыв, он сплющил все четыре банки, включая собственную, и, кинув их к другим, продолжил путь. Добравшись до отеля, спрятал тележку в тихом переулке до следующего утра и снова отправился проведать своих друзей.

Еще на подходе к стихийному лагерю Охаси понял: что-то не так. От стоянки доносились крики. Спрятавшись в кустах и припав к земле, как кошка, он стал издалека наблюдать, что творится возле импровизированных палаток.

Какой-то человек в полицейской форме нес в вытянутой руке, держа за ногу, куклу Таки. Кого-то уводили в наручниках. Другие мужчины в форме яростно сдирали тенты, собирали с земли тарпаулин и запихивали все это в багажники больших пикапов. Картонные коробки разрывали на листы и складывали стопками. Один из бездомных попытался отбиться, начал в ответ драться, но люди в форме были, ясное дело, сильнее, трезвее и куда лучше питались, к тому же у них имелись телескопические дубинки. Охаси еле подавил вскрик, увидев, как мужчина в форме вытащил дубинку, небрежно крутанул запястьем, выправляя ее на всю длину, после чего двинулся к протестующему со спины. Хрясь! И от резкого удара под колени тот повалился на землю.

Одного за другим бездомных тащили мимо остатков их жилищ к фургону и заталкивали сзади в кузов. «Стоп, погодите-ка… – дошло вдруг до Охаси. – Это ж не полицейская машина! Просто какой-то фургон. К тому же без мигалки…» Охаси напряг зрение и разобрал надпись на белом боку машины: Clean Sweep. «Качественная чистка». Отчетливыми черными буквами.

Пора сваливать.

Охаси помчался бегом. Всякий раз, как нога отталкивалась от тротуара, его чуть повислый животик тоже слегка подпрыгивал, равно как и одряблевшая с возрастом кожа под грудью. Мышцы на время забыли боль от усталости после тяжелого рабочего дня, и каждая клеточка тела сейчас словно стремилась исключительно к тому, чтобы оказаться как можно дальше от этого разорения синебрезенточного городка.

Пока он бежал, в сознании вдруг всплыло странное воспоминание – один из уроков биологии в старших классах. Учитель объяснил классу, что если мужчина или женщина пребывают в хорошей физической форме, то, когда они прыгают на месте, у них на теле подскакивают только половые органы. Если же на теле человека при этом двигается что-либо еще, это указывает на излишние жировые отложения. Дескать, в теле все должно приносить пользу, и ему надлежит быть мускулистым. Охаси подумал о лагере бездомных: неужто это было столь нежелательное отложение на теле города? Так ли его требовалось удалять, точно жировую ткань посредством липосакции? Так ли необходимо было срезать и счищать его с мускулов города? Избавляться от этого? И затем, в промежутках между вдохами, в голове стали ритмично вспыхивать слова: нежелательный, невостребованный, неприглядный, неодухотворенный, неподготовленный, неизвестный, незначительный… А еще… Это, конечно, не отдельное слово, но тут явно просилось…

– Эй! – послышался откуда-то негромкий окрик.

Охаси глянул через плечо, однако бега не замедлил.

– Охаси! – снова окликнули.

На сей раз четко прозвучало его имя. Охаси резко обернулся.

Из ближайшего переулка высовывалась знакомая зубастая физиономия.

– Сюда!

Он неуверенно сместился к зубатому оскалу. Стоило приблизиться, как из-за угла вытянулась костлявая рука и втащила его в узкий переулок. И как раз вовремя, поскольку в следующий момент мимо пронеслась полицейская машина с ревущей сиреной, напоминающей какой-то визгливый, уродливый смех. Словно веселясь над шуткой, которую друзья совсем не разделяли и никогда не смогут разделить.

Охаси пытался отдышаться, прислонясь к шершавой стене дома в переулке.

– Охаси-сан! Слава богу, ты спасся!

Бог уверовавшего Таки определенно приглядывал за ним.

– А с остальными все в порядке? – распрямился Охаси, наконец восстановив дыхание.

– Симаду забрали, – сообщил Хори, казавшийся сейчас более сероглазым и мрачным, чем обычно. – Така отлучался в церковь, а я ходил к автомату купить что-нибудь выпить. Когда мы вернулись, там уже вовсю срывали тенты и загоняли народ в фургоны.

Очевидно, бог Таки не счел Симаду достойным своего покровительства. Возможно, тот показался ему слишком уж незначительным созданием.

– И что будем делать? – спросил Хори.

– Может, попробуем найти себе убежище в церкви? – с надеждой поглядел на приятелей Така.

Охаси несколько мгновений колебался, не решаясь озвучить свое предложение.

– Есть у меня одна идея, – медленно произнес он наконец.

– И какая? – сразу оживился Хори.

Охаси проглотил внезапно сгустившийся в горле комок.

– Я знаю одно местечко, где мы все можем затаиться. Там полно помещений.

– Где?

– Но вы должны будете пообещать мне вести себя тихо.

– Разумеется, Охаси! Мы будем тихими, как мышки.

– Хорошо. Тогда идите за мной.

Охаси очень надеялся, что голос не выдал его сомнений. А вдруг это огромная ошибка с его стороны?

– Да где же оно?..

Наконец Охаси распахнул нужное окно и придержал створку, пропуская внутрь Таку и Хори.

– Осторожнее. Стойте, где стоите, у стены. Сейчас я тоже залезу и покажу, куда идти.

– Темень тут какая, Охаси! Где мы вообще?

– Секундочку… – Он тоже спустился в душевую и тихонько притворил за собой окно, оставив лишь маленькую лазейку. – Подождите немного.

– А ты что, окно не закрываешь? – полюбопытствовал Хори.

– У меня есть один друг, который любит навещать меня по утрам. Завтра я вас познакомлю.

– Точнее, подружка? – усмехнулся Хори.

– Завтра увидишь, – улыбнулся в ответ Охаси.

Он сунул руку в карман и вытащил маленький фонарик.

– Нам туда! – Включив фонарик, Охаси указал лучом на выход из комнаты.

– Святые угодники! Где это мы?

– Мне лично напоминает сэнто[22]. Охаси, это что, баня?

– Это старый капсульный отель.

– Ничего себе! И ты все это время жил в отеле?! Да ты прям как король, Охаси-сан! – голос Таки был исполнен благоговейного почтения и зависти.

– Вот это да! А почему ты нам ничего не говорил про это место? – у Хори от возбуждения голос стал тоньше обычного. – А баня-то здесь в рабочем состоянии? Я не прочь окунуться…

Охаси направил луч фонарика на Хори, и тот, сморщившись, прищурился:

– Эй, следи, куда светишь!

– Ой, извини…

Охаси обвел лучом большую купальню, высветив старые серые кафельные плитки, а также дальнюю стену с мозаичным изображением древней покатой Фудзи в окружении лесов, озер и облаков. Местами плитка отвалилась, превратив былую картину в этакий незаконченный пазл с видом горы.

– Водопровод не работает, – сказал Охаси. – Так что, боюсь, в бане нам помыться не судьба. Идите за мной.

Втроем они пошли по темным коридорам капсульного отеля. На сей раз это заняло больше времени, нежели обычно, поскольку Хори с Такой постоянно останавливались, озирались и ахали при виде печальных подробностей этого здания-призрака: сорвавшихся с петель дверец шкафчиков, отслаивающихся от стен обоев, толстого слоя пыли и грязи по всему коридорному полу – то есть всего того, что Охаси давно воспринимал как должное.

Наконец они зашли в помещение со спальными капсулами, и Охаси показал друзьям, где находится его ложе. Те, уважительно кивнув, выбрали себе местечки по бокам от его капсулы, оставив, впрочем, по одной свободной ячейке в промежутке. Им хотелось быть рядом, но при этом располагать хоть небольшим уединением.

– Ну что, джентльмены? Как насчет небольшого ужина?

– О да, если можно! Какой же ты щедрый!

– Да и я не против червячка заморить!

Они уселись и принялись за простенький ужин из онигири и пшеничного чая, которые Охаси выдал из своих личных запасов и честно разделил на троих. В тусклом свете на лице каждого все глубже проступали мрачные морщины.

– Так что? – нарушил тишину Охаси. – Какие у нас планы?

– Может, все-таки податься в церковь?

– Мне кажется, сейчас это несколько рискованно, – заметил Хори.

– Господь позаботится о нас…

– Извини, Така-сан, но я согласен с Хори, – невесело произнес Охаси. – Неизвестно, так ли безопасно будет для нас в церкви. Может, сейчас они сотрудничают с полицией… Кто знает?

– Но где же мы будем добывать еду? – Така возвел глаза к потолку.

– Я смогу кое-что достать, – ответил Охаси.

– Чтобы хватило на троих? – уточнил Хори.

– Думаю, да.

– «Не хлебом единым жив человек», – ввернул цитату Така.

– А что там говорится в Библии про онигири? – смешливо спросил Хори. – Представляю, как Иисус вскрывает для нас эти упаковки!

Тут даже Така не удержался от смеха.

Охаси в этот вечер решил лечь спать пораньше. У него выдался слишком напряженный день. Мужчины пожелали друг другу спокойной ночи, и каждый полез в собственную капсулу. Наедине со своими мыслями, они постепенно отошли ко сну под пронзительные колыбельные дневных тревог и переживаний, то и дело вторгающиеся в видения сна и заставляющие просыпаться в поту.

По утрам сквозь высокие окна отеля внутрь проливались небольшие лужицы солнечного света. В пасмурные дни в здании бывало сумрачно, но, когда на улице сияло солнце, капсулы щедро омывались его теплыми лучами. В такие дни кошка обычно находила для себя теплые участки пола и с удовольствием укладывалась на них мохнатым брюхом.

Проснувшись очень рано, Охаси спустился поздороваться со своей пушистой подругой и тоже лег на полу, чтобы она могла запрыгнуть на него. Трехцветная кошка немного повозилась на Охаси, утаптывая мягкими лапами его дряблый живот. Он деликатно почесал ее под подбородком, а другой рукой погладил выгнувшуюся дугой спину. Кошка начала громко мурлыкать от удовольствия, точно двигатель перед красным светофором. Охаси получше разглядел ее мордочку с покраснением на подбородке, со скопившейся в уголке рта слюной. Что же повидали на своем веку эти прекрасные зеленые глаза?

Как это часто бывало в такие минуты, он вспомнил своего отца. Тот был не на шутку помешан на кошках, и с утра до ночи эти создания в любом количестве беспрепятственно бродили по его письменному столу. В детстве Охаси очень любил свернуться калачиком в углу отцовского кабинета с собранием текстов ракуго: затихарившись так, читать и гладить какую-нибудь кошку.

Так что же повидали эти прозрачные зеленые глаза? И откуда взялась эта кошка? Представить только, в какие тайны и в какую ложь она невольно оказывалась посвящена! Чего только не отчебучивали при ней люди, думая, что их никто не видит!

– Так это и есть твоя подруга?

Кошка повернула голову к вылезавшему из своей капсулы Хори, и Охаси сразу почувствовал, как у животного, оценивающего неожиданную ситуацию, высунулись острые коготки. То ли ей скорее надо удрать от этого зубатого незнакомца, то ли он такой же доставщик консервированного тунца, как и ее приятель с красной головой.

– Не бойся! Это Хори-сан, мой друг. Ну, поздоровайся с Хори-сан!

– Смышленая киса. – Хори почесал кошку за ушами, и Охаси почувствовал, как коготки втянулись обратно. – Симпатичная кошечка. Красивый какой окрас у нее на спинке! Причем какие-то очень знакомые очертания… Это мальчик или…

В этот момент от главного входа в отель донесся громкий треск, после чего из ведущего оттуда коридора послышалось невнятное бурчание двух мужских голосов. Охаси никогда не пользовался тем коридором. Спустя немного времени в комнату к ним ввалилась массивная туша, и у Охаси похолодело внутри: Кейта. Следом за здоровяком смущенно вошел Така.

– Ах вы поганцы! Вот вы где, значит, отсиживаетесь? Аки крысы в норе!

– Привет, Охаси-сан! – сконфуженно улыбнулся Така. – Воистину Господь благословил нас сегодня, ниспослав столь удачную встречу!

– На будущее прошу вас, джентльмены, – произнес Охаси, поднимаясь и спуская на пол кошку, – никогда не пользоваться главным входом. Используйте для этого окно, как я вчера вам показал.

– Да ладно, не выпрыгивай ты из штанов! – Кейта нырнул в одну из свободных капсул и залег там, явно чувствуя себя как дома.

– Извини, Охаси-сан, – прошептал Така. – Я просил его пойти за мной с заднего хода, но он стал буквально ломиться через парадную дверь.

– Ничего, не беспокойся, – тихо ответил Охаси.

– О чем это вы там все шепчетесь? – проревел Кейта из своей капсулы.

Охаси лишь прижал ладонь к лицу.

– А есть у вас чего пожрать? Я голоден как черт, – высунулся Кейта из ячейки и, лишь сейчас заметив кошку, спросил: – А это еще чья шелудивая кошара?

Поднявшись, Охаси достал немного еды из своих стремительно убывающих запасов. Разделил ужин между всеми поровну, покормил кошку. Вскоре ему, похоже, понадобится добыть побольше съестного у Макото.

Вечером дома его ждало довольно неожиданное зрелище. Еще пробираясь через окно, Охаси понял: что-то не так. Громкий смех и голоса слышно было даже снаружи отеля. И чем ближе он подходил к помещению со спальными капсулами, тем сильнее нарастали звуки.

Кто-то прямо посреди комнаты разжег маленький костерок, и вокруг мечущихся с шипением языков пламени стояла плотная мужская компания. Охаси сразу различил среди них Кейту, жадно пьющего из большой пластиковой бутылки сётю. Еще там было несколько людей, которых Охаси в жизни никогда не видел. Все они стояли вокруг огня и шумно разговаривали возбужденными голосами. Така с Хори тоже были здесь, веселясь вместе со всеми. Когда они, подняв глаза, увидели Охаси, их широкие улыбки тут же погасли, сменившись робкими, сконфуженными минами.

– А кто это у нас пришел? – пьяно осклабился Кейта, тоже завидев Охаси.

– Джентльмены, могу я узнать, что здесь происходит? – обратился Охаси к Таке и Хори.

– Да вот просто собрались вместе, только и всего, – смущенно ответил Така.

– А тебе-то вообще что? – с издевкой спросил Кейта.

– Ну, это и мой дом тоже. К тому же я первым здесь поселился, – ответил Охаси. – И было бы неплохо, если бы вы относились к нему с некоторым уважением.

– «Мой дом», смотрите-ка! – фыркнул Кейта. – Ну, отколол! Ты просто топал мимо да наткнулся на брошенное здание. Эдак кто угодно может! Ишь, умник выискался! В розовой бандане, как у педика! Ведет себя так, будто король в огромном замке, а у самого в друзьях разве что глупая кошка!

Компания опять загудела низким рокочущим смехом. Даже Хори с Такой присоединились.

– И все же я был бы вам признателен, если бы вы соблюдали тишину. Если кто-то явится на шум и нас тут обнаружит, у нас будут проблемы. – И Охаси направился к своей капсуле.

– Да ладно тебе, Охаси! Лучше выпей с нами, – негромко сказал ему Хори.

– Нет, благодарю. Я очень устал.

Забравшись в ячейку, Охаси опустил занавесочку над входом и настроился было перечитывать давно залистанный экземпляр «Сестер Макиока»[23], невзирая на шум снаружи.

– Слышь, Охаси! – послышался вскоре голос Кейты.

Охаси опустил книгу и раздраженно уставился на занавеску. Если он ничего не ответит, глядишь, этот балбес от него отвяжется.

– Охаси!

– Что?

Кейта отдернул занавеску:

– Послушай, я извиняюсь. Не хотел тебе нагрубить. Вот, держи…

Кейта протянул ему щербатый стакан с прозрачной коричневатой жидкостью.

– Что это? – спросил Охаси, с подозрением вглядываясь в глумливую физиономию Кейты.

– Твой любимый пшеничный чай, – расплылся тот в улыбке. – Можешь выпить у себя, с книгой в руках, а можешь присоединиться к нашей беседе. Как хочешь. Я просто хотел помириться.

– Спасибо, Кейта. Очень любезно с твоей стороны. Пожалуй, я лучше выйду к вам.

Охаси выбрался из капсулы, взял у Кейты стакан с чаем, и вдвоем они вернулись к рассевшейся вокруг огня компании.

Хори тем временем пересказывал смешную историю про самурая и священника и уже приближался к развязке. Так что Охаси просто тихонько сел и стал слушать. Сам анекдот был славным, однако мастерство Хори как рассказчика сильно не дотягивало до стандартов Охаси. Тот совершенно не рассчитал необходимое для анекдота время и чересчур много разглагольствовал. Наконец Хори дошел до ударной концовки, и компания взорвалась громким басистым смехом. Когда этот шум эхом разлетелся по тихому отелю, все внутри Охаси сжало, словно тисками. Он сразу представил зловещий фургон с черными буквами на боку, колесящий по окрестным улицам.

Охаси взял в руку стакан, о котором успел уже забыть, и глотнул пшеничного чая. Этот знакомый вкус… Не успев проглотить напиток, Охаси с гадливостью выплюнул его. Потом швырнул стакан об пол, разбив его вдребезги. Внутри вскипела ярость. Неистовая злоба на то, что он совершил, что заставил его сделать этот вкус. С его семьей, с самим собой, с собственной жизнью. Он сам был во всем виноват!

Охаси вскинул взгляд на Кейту, который, прищурившись, исходил своим гаденьким, словно икающим, смехом.

– Я тебя убью, – негромко, но очень отчетливо произнес Охаси.

Кейта перестал смеяться.

Охаси двинулся к нему. Хори потянулся было вперед, пытаясь перехватить Охаси за запястье, но тот стряхнул его руку. Через мгновение пальцы Охаси вцепились Кейте в горло и начали крепко сжимать. Несколько рук схватили Охаси сзади, попытались оттащить, но у них не хватало сил, чтобы его остановить. Он стискивал и стискивал пальцы, вкладывая в это всю свою ненависть, все раскаяние, все безысходное отчаяние, что так долго прятал глубоко внутри. Он видел, что лицо Кейты из красного стало синюшным, и все равно продолжал сжимать и сдавливать тому шею.

И он непременно довел бы дело до конца, если бы внезапно некая железная сила не оторвала его от Кейты, выкручивая руки за спину и оттаскивая назад. Ему оставалось лишь смотреть, как Кейта судорожно хватает ртом воздух. Тут же Охаси почувствовал на запястьях тяжесть холодного металла и, оглядевшись, увидел, что все вокруг стало синим. Множество синих униформ с безликими лицами сгрудились вокруг Охаси, возвышаясь над ним, свирепо зыркая и щурясь. Когда же взгляд его сфокусировался на лицах друзей, то в них явственно читался страх: но то ли это был страх перед синими полицейскими формами, то ли ужас перед самим Охаси – перед тем, что он только что пытался совершить…

– Он… Он… пытался меня убить! – Губы Кейты были словно обведены пунцовой каймой, ноздри широко раздувались.

– Этих всех оформить! – раздался из потемок громкий командный голос. – И погасите-ка огонь.

Потом их распихали по фургонам – одного за другим ведя к машине, торопя, подталкивая, запихивая внутрь. И повезли куда-то в ночи в трясущемся кузове.

Охаси лишь невидяще глядел во тьму фургона.

– С добрым утром!

Охаси открыл глаза и, прищурившись, поглядел на стоявшую перед ним расплывчатую фигуру.

– Держите. – В руках незнакомца оказалась кружка с горячим, еще испускающим пар кофе. – Выпейте-ка это.

– Благодарю. – Охаси осторожно принял кружку и свободной рукой потер глаза. Тело ныло от того, что он всю ночь проспал на жесткой лавке.

– Даю вам минуту, чтобы окончательно проснуться, а потом должен буду препроводить вас в комнату для допросов.

Охаси поднял взгляд на молоденького полицейского, стоящего возле открытой двери камеры. Лет ему было примерно двадцать пять, и у него было доброе лицо. Он немного напоминал Макото. Охаси поднес дымящуюся кружку к губам и легонько подул на кофе, прежде чем отпить.

– Где я? – спросил он.

– В изоляторе временного содержания. Нам надо вас лишь коротенько допросить. Это на самом деле лишь формальность. И после этого вы, скорее всего, будете свободны.

– Спасибо.

– Давайте только поспешим, сэр. Нам надо еще столько народу зарегистрировать! И от графика отступать нежелательно. Кофе можете взять с собой. – И полицейский указал на открытую дверь.

Поднявшись с лавки, Охаси неуверенными шагами последовал за ним по коридору. Звуки их шагов гулким эхом отражались от стен, напоминая металлический стук его дубинки, плющащей банки о мостовую. Этот звук неприятно отдавался в животе у Охаси, вызывая небольшую тошноту.

Комната для допросов оказалась простой и аскетичной: желтые стены, стол посередине, длинная лампа дневного света над головой и два стула по бокам от стола, обращенные друг к другу.

Полицейский жестом указал Охаси, куда сесть.

– Подождите здесь немного. Очень скоро к вам кто-нибудь выйдет и составит протокол.

Некоторое время Охаси попивал из кружки кофе и глядел в пустую стену, гадая, что с ним будет дальше. Наконец дверь открылась, резко прервав его задумчивый покой, и в комнату вошел полицейский уже постарше, в очках, несущий в руках несколько листков бумаги.

– Ну, приветствую вас! Нет-нет, не вставайте. Я сержант Фукуяма, и я должен задать вам несколько вопросов.

– Рад с вами познакомиться, Фукуяма-сан! – слегка поклонился Охаси.

Офицер сел, взял авторучку и занес над бланком, готовясь записывать.

– Итак, по порядку. Есть у вас при себе какие-нибудь документы, удостоверяющие личность?

Охаси мотнул головой и уставился в пол.

– Ну, ничего страшного. Сейчас просто заполним вместе эту форму. Ваша фамилия?

– Охаси.

– Имя?

– Итиро.

Кивнув, полицейский занес это в бланк.

– Возраст?

– Шестьдесят четыре.

– Род занятий?

– Ну… Надо полагать…

Офицер поднял на него взгляд:

– Вы работаете?

– Знаете, я собираю пустые банки… Но вряд ли это…

– Хм… Может, это подпадает под «утилизацию отходов»? Как зовут вашего работодателя?

– Видите ли, у меня нет работодателя как такового…

– Хм-м… Может, мне просто указать «безработный»? Так, наверно, будет проще.

– Хорошо.

– Ваш адрес?

– Э-э… как бы…

– Ночуете на улице?

– Можно сказать и так.

– Не беда, Охаси-сан. Просто сообщите нам адрес кого-нибудь из ваших родственников, если можете. Любой на самом деле сгодится. Ну, или номер телефона. Нам понадобится с ними связаться, чтобы они могли вас отсюда забрать.

– Видите ли…

– Любой ваш родственник подойдет, Охаси-сан.

– Я ни с кем из них не поддерживаю связи.

– Послушайте… – Полицейский снял очки и потер пальцами глаза. – Охаси-сан… Я хорошо понимаю, как трудно это может быть для вас. Возможно, вы рассорились со своими родственниками. И может быть, не желаете с ними говорить. Я все это полностью понимаю. Но на самом деле крайне важно, чтобы вы предоставили нам хоть какую-то информацию о родственниках. В противном случае… э-э…

– У меня есть младший брат.

– Замечательно! – В глазах у офицера заблестела надежда. – И какой у него адрес?

– Я с ним не общался уже много лет…

– Но адрес его у вас есть?

– Думаю, да.

– Великолепно. Можете записать его вот здесь. – Фукуяма подвинул к нему ручку и обрывок бумаги.

Охаси написал адрес того дома в Накано, где бывал много лет назад. И сразу же накатили воспоминания об их семейных сборищах… Как он церемонно приветствовал свою невестку, как играл с юной племянницей. Его брат Таро всегда был очень доволен жизнью. У него не то чтобы водилось много денег, но он был настолько счастлив со своей красавицей-женой, улыбчивой и жизнерадостной дочуркой Риоко и старой-престарой сакурой на лужайке в саду! Таро мог бы достигнуть в жизни куда большего, чем работать обычным таксистом. Он писал такие восхитительные стихи! Мечтательные, наполненные красочными образами… Отец невероятно им гордился.

Под той старой сакурой Охаси устраивал для двух их семей домашние чтения ракуго… Тут на глаза у него навернулись слезы. Охаси вспомнилась его давнишняя аудитория: брат Таро, невестка, племянница Риоко, а также жена и дочь самого Охаси, отец… Припомнились их улыбающиеся лица, когда они слушали его забавные истории… Но по мере того как его выступления с каждым разом становились все более пьяными и возмутительными, отец перестал на них приходить.

Таро сейчас наверняка было бы ужасно стыдно за него.

Охаси передал полицейскому бумажку с адресом. Тот быстро глянул на написанное и подвинул обратно к Охаси:

– Не могли бы вы также написать его полное имя?

Охаси написал иероглифы, обозначающие имя брата: Охаси Таро.

– Если позволите заметить, у вас очень красивый почерк. Хорошо. Я сейчас схожу и проверю информацию. Не волнуйтесь, все будет хорошо.

Какой ужасный способ вновь выйти на связь с братом после стольких лет!

Охаси вновь рассеянно взялся за кофе, наклонил чашку к губам, однако ощутил лишь остывший крупитчатый осадок со дна кружки. Во рту остался горький привкус.

Спустя десять или чуть больше минут полицейский Фукуяма вернулся в комнату вместе с человеком в гражданском костюме. Охаси тот мгновенно не понравился. Трудно было точно сказать почему, но все же было в этом человеке что-то фальшивое, несмотря на всяческие усилия казаться добрым и приветливым. Начать хотя бы с того, что он мазал волосы гелем и носил шипастую прическу, чего Охаси совсем не одобрял. Его скользкая, елейная физиономия немного напоминала того священника из церкви, что говорил такие чудовищные вещи о Хиросиме и Нагасаки.

– Охаси-сан… Боюсь, у меня для вас плохие вести. Я позвонил по тому адресу, что вы мне дали, и… Мне очень жаль вас огорчать, но ваш брат там больше не живет. Нынешний владелец дома не смог нам сообщить, куда тот переехал, и у нас нет возможности добыть какие-либо сведения о его новом месте жительства.

– Ох…

– Так вот, Охаси-сан… Все-таки подумайте хорошенько. Быть может, вам удастся припомнить еще какого-нибудь родственника? Хоть кого угодно? Какого-нибудь дальнего дядю или троюродного брата? Кого-нибудь!

– У меня никого больше нет.

– Подумайте еще, Охаси-сан. Это очень важно.

– Извините, но больше у меня никого нет.

Полицейский вздохнул.

– Ну, что же… Мне ничего не остается, как объявить вас лицом без определенного места жительства и препоручить вот этому человеку. Это Танака-сан.

– Рад с вами познакомиться, Охаси-сан! Ничего не бойтесь, мы о вас позаботимся. – Елейный тип изобразил снисходительную улыбку, переводя взгляд с Охаси на полицейского и обратно, точно наблюдал за игрой двух неумелых новичков в теннис.

– Мне очень жаль, Охаси-сан. Но тут уж я ничего не могу поделать. – Сержант поднялся со стула и вышел.

Охаси остался наедине с человеком в костюме, тут же усевшимся на освобожденное полицейским место.

– Ну что, Охаси-сан… Теперь мы препроводим вас в наше учреждение, оно совсем недалеко отсюда. У вас отныне будет замечательный новый дом…

Охаси слушал его долгую, петляющую кругами болтовню, явно призванную сбить человека с толку. Впрочем, он понимал, для чего это надо: чтобы украсть его последнее на свете достояние – свободу.

Кошка неслышно, на мягких лапках пробежала по глухому переулку к заднему окошку отеля. Потом резко сбавила шаг. В воздухе веяло чем-то непривычным. Неужто… дымом? Здесь явно что-то случилось. Окно душевой было, как всегда, открыто, и она ловко шмыгнула внутрь.

В коридорах отеля было, как обычно, тихо, а странный запах становился все сильнее по мере приближения к спальному отсеку. Дойдя до помещения с капсулами, кошка увидела остатки потушенного костра и пустоту.

Тишину нарушило отчаянное «мяу». Человека с красной головой в кровати не оказалось. Исчезли все его вещи, остался только запах.

Кошка недовольно простонала.

Куда же делся этот красноголовый старик?

И где ее обычный завтрак?

Подождав еще несколько минут, она широко зевнула и направилась обратно тем же путем, каким сюда и пришла.

Неторопливой поступью она двинулась по переулку с урчащим от голода животом, ища что-нибудь съестное.

В ее походке чувствовалось беспокойство, едва уловимый признак нарушенного распорядка. Ей будет не хватать этого доброго человека с красной головой. И в то же время кошка черпала откуда-то уверенность, что все у нее будет хорошо. Ведь город был ее другом! И город всем ее обеспечит.

Между тем тот человек с красной головой больше уже не был красноголовым.

Бандану у него забрали, выдали оранжевую робу и привели в новый дом. Когда дверь за ним закрылась, Охаси огляделся. Камера была гораздо просторнее, чем та капсула в отеле, к которой он успел прикипеть. Пол был выстелен толстыми циновками, поверх которых лежали два футона. Один из них уже был занят массивной спящей фигурой, с головой укрывшейся одеялами и громко храпящей. Да, эта ячейка была несомненно больше и чище, нежели та, к которой он привык, однако здесь имелись решетки на окнах и запоры на дверях.

Тяжело опустившись на незанятый футон, Охаси испустил протяжный вздох. Стоило ему это сделать, как храп из-под одеял на соседнем ложе прекратился. Когда Охаси оглянулся на лежащего, покрывала на нем немного сдвинулись, открыв взору сонный оплывший глаз, который при виде Охаси в ужасе расширился. Сам Охаси от неожиданности отшатнулся.

– Это ты? – донесся низкий голос из-под одеял.

– Привет, Кейта! – со вздохом отозвался Охаси.

– Я еще тебя не простил. – Кейта скинул с себя покрывало и сел на футоне.

– Я тебя тоже, – едва размыкая губы, процедил Охаси.

– И все-таки куда нас занесло? В тюрьму?

– Не думаю, что это тюрьма. В полиции же тебя не оставили?

– А по мне, так тюрьма!

– Положим, это не так.

– Ну и ладно. Можешь не задираться. А то вон аж лысина сияет!

Охаси провел ладонью по голове. С исчезновением банданы у него сразу обнажилась широкая плешь.

– Если ты намерен общаться со мной подобным образом, Кейта-сан, то я предпочту не разговаривать вообще.

– И это говорит мне тот, кто пытался меня убить?

– Я не собирался тебя убивать, Кейта-сан.

– Еще как собирался!

– Видишь ли, тебе не следовало делать то, что ты сделал. Понимаешь?

– Это же была просто шутка! Я бы ни за что так не пошутил, кабы знал, что ты так взбеленишься!

– Послушай, Кейта. У меня нет ни малейшего желания делить эту камеру с тобой. И, полагаю, ты тоже его не испытываешь. Но у нас нет выбора. Может, мы просто забудем о том, что случилось, и будем жить дальше?

– Согласен.

Охаси опустил веки.

– Саке сейчас бы хлопнуть… – пробормотал Кейта.

Охаси ничего не ответил. Он не стал говорить Кейте, что, по его мнению, саке здесь однозначно не нальют. Некоторое время они лежали на своих футонах молча, проникаясь этим непривычным, таким чистым и безликим новым домом.

– Кха! Проклятье!..

Охаси тревожно поглядел на шевелящуюся груду одеял на соседнем футоне. Кейта дергался и извивался. Было даже видно, что постель у него мокрая от пота.

Дело было уже к ночи, как раз перед отбоем и выключением света. Охаси еще слышал в коридоре поскрипывание кожаных ботинок охранника. Да, это не была тюрьма: родственники могли в любое время подъехать и забрать здешнего обитателя домой. Но, как каждый вечер сообщал им своим елейным голосом начальник учреждения Танака в своем неизменном костюме, когда они садились в столовой ужинать: «Для вас, парни, пребывание здесь намного лучше, нежели на улицах. Здесь для вас намного безопаснее».

Они жили в этом учреждении всего пару дней, но уже уяснили, что еда здесь ужасная – даже хуже той похожей на помои жижи, которой их угощали при церкви. Но если главный надзиратель вдруг поймает тебя на том, что ты размазываешь пищу по тарелке, то в лучшем случае получишь свирепый взгляд, а в худшем – лишишься такой привилегии, как доступ в отсыпанный мелкой галькой двор.

Во время еды и прогулок во дворике Охаси все оглядывался, ища глазами Таку и Хори, но их нигде не было видно. Возможно, определили на другой этаж. Судя по всему, в использовании этих помещений происходила некая ротация. Все окна в здании были зарешечены, отчего в ясные дни Охаси вспоминал игры с кошкой в ласковых солнечных лучах, что просачивались сквозь грязные окна заброшенного отеля. Где теперь его кошечка? Охаси по ней скучал. Наступление ночи всегда приносило ему некоторое облегчение, потому что он хотя бы на мгновение мог забыть, где оказался.

Однако сегодня Кейта не дал ему покоя, принявшись снова тяжело стонать.

– Ты там в порядке? – спросил его Охаси.

– Отстань!

– Что с тобой стряслось?

– У них что, в этой клоаке нет ни капли алкоголя?

– На-ка, выпей вот это, – подал ему Охаси стакан воды.

– Иди ты на хрен! Не нужна мне твоя помощь!

– Выпей. Сам увидишь, вскоре полегчает.

– Тебе-то откуда знать? Ты ж у нас господин Спасибо-не-употребляю!

– Употреблял когда-то, Кейта. Еще похлеще, чем ты. И я с этим справился.

Кейта спихнул с себя одеяло и подозрительно глянул на Охаси. На лбу у верзилы проступили крупные капли пота.

– А ты уверен, что поможет?

– Не сомневаюсь. Просто на это понадобится несколько дней, и тебе будет очень плохо, я знаю. Но вскоре ты почувствуешь себя намного лучше. Только тебе надо пить достаточно воды.

Кейта протянул трясущуюся руку и попытался взять у Охаси воду.

– Ч-черт… – Он едва не уронил стакан.

– Давай-ка я тебе помогу. – Охаси бережно поднес стакан к его губам.

Шумно прихлебывая воду, Кейта напоминал маленького беспомощного ребенка.

– А теперь поспи.

Свет повсюду выключили, осталось лишь слабое свечение ночника.

Охаси уже почти заснул, когда его снова побеспокоил Кейта:

– Эй, Охаси…

– Что?

– Ты не спишь?

– А ты как думаешь?

– Прости, я что, тебя разбудил?

– Давай уже спи, Кейта.

– Никак.

– А что такое?

– Я просто не могу перестать думать о разном.

– Ну так возьми и перестань, – прокряхтел Охаси.

– Не могу.

– А не мог бы ты тогда думать как-то про себя?

– Извини. – Кейта помолчал несколько секунд. – Неужто у тебя самого никогда такого не бывало?

– Какого «такого»? – Охаси сел на футоне, откинув одеяло в сторону.

– Ну, когда не можешь перестать думать? Оглядываешься на свою жизнь – на те моменты, когда совершал какой-то выбор, – и понимаешь, что сплошь и рядом совершал ошибки. Когда ты понимаешь, что именно привело тебя туда, где ты теперь оказался… – Кейта уставился в пространство, словно силился разглядеть там нечто такое, чего Охаси не видел. – И понимаешь, что если бы когда-то одно и другое сделал совсем иначе, если бы совершил более удачный выбор, то и сейчас был бы в гораздо более приятном и достойном месте.

Ничего не отвечая, Охаси повалился обратно на футон, повернулся лицом в другую сторону.

– Или, может быть, – горько усмехнулся Кейта, – нам просто не свезло.

– Про себя я точно знаю, что это не так.

– В смысле?

– Когда-то я был счастливейшим человеком на свете.

– Это как? – приподнялся на локте Кейта.

– А так. Я получил прекрасное воспитание, у меня была любящая мать и вдохновитель-отец. – Охаси тяжело сглотнул. – Позднее у меня появилась красавица-жена и прелестная дочурка. У меня была работа моей мечты.

– И что случилось?

– Неважно.

– Ты спился?

– Я не хочу об этом говорить.

– Как хочешь. – Кейта немного помолчал, затем продолжил: – Я знаю, что совершил большую ошибку. Родители говорили мне, чтобы я не шел в якудза. Но тогда я был молодым и глупым. На уме у меня было лишь то, как бы выглядеть покруче да послаще потрахаться. Помню, как однажды поехал в Асакусу делать себе татуировку. Причем лишь для того, чтобы впечатлить одну девчонку. Думал, раз уж я стал якудза, то у меня появятся и деньги, и престиж. В итоге она все равно ушла к другому парню. Сказала, он более солидный. А тебе, мол, нигде и ничего не светит. – Кейта вздохнул. – Лучше бы я послушал своих родителей! Клан якудза вовсе не заботился обо мне, как обещал. Всего лишь пара ошибок – да пара отрезанных пальцев. И мне дали пинка. И больше никто не пожелал принять меня в семью.

– Это не так, Кейта.

– Да так, Охаси. Я сам знаю, что грубиян и всех раздражаю. И людям не по душе, когда я рядом.

Охаси поерзал на своем футоне, поглядел туда, где в полумраке громоздилось крупное тело его собеседника.

– Ты один из нас, Кейта. Я, Симада, Така и Хори – мы теперь твоя семья.

Еле угадывающаяся в потемках голова Кейты повернулась лицом к Охаси.

– Правда? Ты действительно так считаешь?

– Ну разумеется.

Это, конечно, не соответствовало правде, но Охаси сейчас готов был сказать что угодно, лишь бы хоть сколько-то поспать.

– Спасибо тебе!

– Не за что, Кейта. Давай уже немного отдохнем.

Последовало недолгое молчание. Потом Кейта, уже в полусне, тихонько произнес:

– Знаешь, Охаси-сан, я уверен, что твоя жена и дочка по-прежнему любят тебя.

Охаси проглотил внезапно набухший в горле комок.

– Спокойной ночи, Кейта.

Той ночью, как и на протяжении многих ночей, ему снился Токио.

Но теперь все было как-то по-другому. Он все так же разгуливал по городу, катя перед собой тележку, однако небо в этот раз было пурпурно-оранжевым. Улицы были пустынными, ни одного человека не было видно. Он двигался в окружении осыпающихся небоскребов, покрывшихся блеклой патиной, и видел, как вдалеке, вдоль бухты, домá отчасти ушли в грунт. Земля еще раз содрогнулась, и здания рассыпались на части и исчезли. Ликвификация, или разжижение грунта, – вот как это называется по-научному. На этом землетрясение прекратилось, и все вокруг снова застыло в неподвижности.

Поезда стояли пустыми, проржавевшими вместе с рельсами. Круглосуточные лавки выглядели так, будто подверглись бандитскому налету. Продукты обрушивались с полок, и все это выкатывалось, вываливалось, вытекало на улицу – однако было гнилым и несъедобным. Пустые алюминиевые банки из-под кофе горами громоздились там и сям. Повсюду были мусор и развалины. И никаких людей.

И так он шел по городу, пока не столкнулся со своей давнишней подругой – кошкой окраса калико.

– Давай за мной! – позвала его кошка, запрыгивая на высокую стену. – Ну же!

– Я так не могу.

– Нет, можешь. Просто попробуй на четырех лапах вместо двух. Так намного удобнее.

Он опустился на карачки – и действительно сразу почувствовал себя легче и проворнее. Он тоже запрыгнул на стену, опустившись рядом с кошкой, и та поглядела на него с самодовольной уверенностью. Он заметил в ее глазах собственное отражение. Теперь он тоже был котом, и они понимали друг друга без слов.

Вместе они стали карабкаться на верхушки крыш, поднимаясь к самым вершинам разрушающихся небоскребов. Они лазали по деревьям, пробирались через узкие щели в укромные закутки, ловили мышей и просто бегали наперегонки по пустынным улицам.

И город принадлежал только им.

– Ну так и что с ними случилось?

– С кем?

– Ну, с твоей женой и ребенком?

Охаси оставил его вопрос без ответа.

– У тебя ведь вроде дочка была, верно? – не унимался верзила.

Охаси быстро взглянул на Кейту. В вопросе не чувствовалось никакого злого умысла, что, впрочем, не делало его менее нежелательным.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом?

– Почему ты всегда этого избегаешь?

– Чего я избегаю?

– Разговора о прошлом.

– Потому что это тебя не касается, Кейта.

– Неудивительно, что они от тебя ушли.

– Что ты сказал?

– Я сказал «неудивительно, что жена с дочкой от тебя ушли».

– Да как ты смеешь!

– А что? Ты никогда ни о чем не рассказываешь. Ты просто заносчивый старикан, который мнит себя лучше других. И мне уже невмоготу сидеть тут взаперти с напыщенным старым мудилой!

– А уж мне-то как невмоготу – сидеть с отбракованным недоякудза, что вечно распускает нюни!

– Пошел ты к черту, старый пень!

Тут раздался громкий стук в дверь, и почти в то же мгновение она распахнулась.

– Какой смысл стучаться, если вы все равно вламываетесь в любой момент? – проворчал здоровяк.

– Кейта, уймись уже! – бросил ему Охаси.

В дверях, сдвинув брови, стоял сурового вида тип.

– Кто из вас двоих это сказал?

– Вот он, – указал Кейта на Охаси.

Охранник тяжелым взглядом вперился в Охаси.

– Гляди ты, умник какой!

– Я вовсе не…

– И слышать ничего не желаю! Оба наказаны. Завтра весь день сидите в камере.

Он резко захлопнул дверь, и снова стало тихо.

– С-сволочь, – прошипел под нос Кейта.

Охаси снова завернулся в футон, но был теперь слишком зол, чтобы уснуть.

Поворочавшись немного, он снова сел и принял свою привычную профессиональную позу.

– Так и быть, Кейта. Ты хотел услышать историю? Я тебе ее расскажу… Жил когда-то один человек по имени Охаси, у которого было все и который все это потерял…

Весь подобравшись, Охаси сидел, поджав под себя ноги и простерев руки вперед, к слушателю, в гордой и величественной позе ракугоки, которым он был и которым будет всегда.

По крайней мере, это у него невозможно отнять.

Street Fighter II Turbo

Стойка Гила / Звуковой удар / Апперкот тигра / Пламя йоги / Удар вращающейся птицы / Хадукен / Удар дракона / Первый раунд / Старт

– Тебе не кажется, что он очень сильно смахивает на Дхалсима? – наклонившись поближе, прошептала мне на ухо Киоко.

Я ощутил на шее ее горячее дыхание, и сквозь табачный дым и запах дешевой выпивки, наполнявшие кафешку-караоке, на меня повеял легкий аромат ее духов. Это были первые ее слова, адресованные лично мне. Мы уже довольно долго работали в одном офисе крупного PR-агентства, но за все это время ни разу не перемолвились и словом. Она вечно смотрела как-то сквозь меня, да и я, признаться, тоже никогда не задумывался о ней всерьез. Вплоть до этого момента мы были словно невидимками друг для друга.

Я повернул голову, чтобы посмотреть на человека, о котором она только что сказала. У того были тощие костлявые руки. В одной он держал стопарь с сётю, в другой – микрофон.

– Прости, что? – На самом-то деле я очень хорошо ее расслышал, вот только не мог поверить своим ушам.

– Да ладно тебе, Макото-кун! Ну, на Дхалсима! Из Street Figh…

– Из Street Fighter II. Ты это хотела сказать?

– Ну да. А ты не находишь? – хихикнула она.

Я снова посмотрел на того человека. Он мотал своей лысой головой в такт мелодии и заплетающимся языком воспроизводил слова песни, время от времени проливая сётю на уснувшую рядом с ним девчонку. После того как Киоко мне указала, я тоже заметил: да, он и впрямь был вылитый Дхалсим. И выражение лица у него точно такое же – ну прям один в один! Именно такая мина у того бывает в тот момент, когда ты делаешь апперкот и опрокидываешь его навзничь, после чего у него появляется обалдевший вид.

– Пламя йоги! – произнес я.

Киоко от смеха фыркнула, и выпивка шибанула ей в нос.

– Прекрати!

– Я и не знал, что ты геймер. – Прозвучало это совсем не так, как бы мне хотелось. Я надеялся, что в моем голосе почувствуется уважительное удивление. Но то, как это вышло, делало из меня скорее придурка.

– Да брось! Какой из меня геймер? – Киоко глотнула из стакана и поглядела на строчки песни, что одна за другой появлялись на экране караоке. – Ну, за исключением Street Fighter II. – И она в лукавой улыбке приподняла уголок губ. – Это моя слабость.

– А который именно? Они же несколько их понаделали… – Я расправил плечи.

– Турбо.

– Когда же ты в нее успела поиграть? – невольно подался я вперед.

– У старшего брата была приставка Super Famicon. Так что детьми[24] мы частенько играли. – В свете от телеэкрана ее глаза влажно заблестели.

– Эй, вы двое! О чем это вы там сплетничаете?

Наш непосредственный начальник Рю решительно скользнул мимо «Дхалсима» и опустился за столик между нами. Несло от него так, будто в этом костюме он с неделю ночевал на работе, а на рубашке у него, как это часто бывало, темнело пятно от соевого соуса. Повернувшись ко мне, он с пьяной фамильярностью обронил:

– Макото, ты, часом, к ней не пристаешь? – После чего, приобняв Киоко, заявил: – Киоко-тян! Поставь-ка какую-нибудь песню! Ты за весь вечер ни разу не спела. У такой симпатичной девушки должен быть ангельский голосок!

– Ой, Рю-кун, ты ж знаешь, я не любитель петь. – Из большой запотевшей бутылки Kirin она налила еще пива в его пустой стакан. Потом вытащила из сумочки маленькое полотенце для рук и тщательно вытерла с ладоней конденсат. – А вот у тебя такой… мужественный голос. Может, ты еще для нас споешь?

Я закурил сигарету и отвернулся.

Эти наши номикаи[25] – на самом деле тоска смертная. Как было бы здорово, если бы я мог просто проигнорировать эти посиделки, как Фло, наша новенькая переводчица-американка! Она просто сказала, что неважно себя чувствует, и ее спокойно отпустили. Вот почему бы и мне так не отмазаться? Печально, но факт: потому что я японец. И, как гласит известная пословица, торчащий гвоздь по шляпке получает.

Причем на этих вечеринках с коллективом никогда не получается поговорить с кем-то по душам, узнать друг друга лучше. Все, что мы делаем, – это напиваемся в стельку да поем в караоке. А еще нам приходится раз за разом выслушивать нудные россказни своих начальников о том, какими крутыми они были в свое время и как все было сложнее в те дни, когда они только пришли работать в фирму. И как нам подается все на блюдечке, и бла-бла-бла. В последний раз я убедился: так говорили как раз те, кто привык жить в этаком собственном пузыре наивной реальности. Мое-то поколение окуналось в дерьмо с самого начала!

Вот наш главный взял в руки микрофон. Начал истошно завывать свой ужасающий кавер британских панков «The Clash – London Calling», определенно задавшись целью загубить эту вещь. Выглядел он при этом как пацан-переросток: отчаянно дергал головой, и жиденькие пряди волос то вздыбливались, то припадали к его лысой макушке. И текст песни как-то мало напоминал английский. Я же сидел, кивая, улыбаясь и в нужные моменты посмеиваясь. И – вместе с остальными – напиваясь до одури. На самом же деле мне сейчас больше всего хотелось уйти из этого бара и отправиться домой спать.

Хотя теперь мне никак не перестать думать о том, что сказала Киоко. О том, как в детстве она играла в Street Fighter II. Причем ни больше ни меньше, а в Turbo!

И теперь мне просто позарез хотелось поиграть в Street Fighter II Turbo.

Вечер прошел плавно, точно длинное, витиеватое предложение, где знаками пунктуации выступали жареные крылышки, картошка фри, всевозможные онигири, пиво и кимчи. Сётю со льдом, сётю с чаем улун, сётю с водой, сётю с сётю, разбавленное сётю… Один назойливый дятел стянул штаны, вцепился в тамбурин и принялся так колотить в него над моей головой под битловское «Hey Jude», что у меня в такт музыке отчаянно зазвенело в ушах.

А еще я не мог украдкой не бросать взгляды на Киоко. Она была, как обычно, в розовом свитерке поло, в сливочно-белых брюках и с распущенными волосами. Разве в офисе она обычно не носила «конский хвост»? Но только ли это в ней вдруг изменилось? Или я просто порядком надрался? В смысле она всегда казалась мне очень красивой девушкой. Даже чересчур красивой для такого парня, как я. Я всегда видел в ней типичную ОЛ – офис-леди[26], которая за ланчем тусуется с другими такими же ОЛ, чтобы поболтать о магазинах, тряпках, косметике – или о чем еще любят поточить лясы девчонки? Не поймите меня неправильно: парни, конечно, тоже любят почесать языком о всякой чепухе вроде бейсбола или кябакуры[27]. Но сам я терпеть не могу подобной дребедени, ведь люди говорят о том, о чем, по их мнению, надлежит говорить, чтобы не чувствовать себя неловко в обществе.

Должно быть, на меня так подействовали ее слова насчет Street Fighter II, потому что теперь я не мог думать ни о чем другом, как о возможности с ней сразиться.

И исколошматить ее до полусмерти – в игре, само собой.

И, глядя, как она потягивает пиво, тихонько покачивая головой в такт композиции U2 «With or Without You», которую завывал сейчас наш главный, я невольно начал рисовать в воображении, как буду играть против нее.

Возможно, своим персонажем она выберет Чунь-Ли. А я, естественно, Кена. Отправимся, скорее всего, на сцену Гила в Соединенных Штатах, потому что там самый крутой саундтрек, и реактивный истребитель на заднем плане, и один чувак среди зрителей, что будто бы дрочит себе между делом.

И вот грянет музыка – которая там просто улет! Комментатор скажет: «Первый раунд. Fight!» – и таймер начнет отсчитывать время.

Возможно, она первым делом молниеносно метнет в меня огненный шар, я же буду отбиваться, раз за разом посылая в нее хадокен – мощный энергетический заряд.

Я вообще сдержанный игрок и не прочь периодически швыряться огненными шарами, выжидая, когда она допустит ту роковую ошибку, что рано или поздно совершают все. В какой-то момент ею овладеет нетерпение, и она решит, что пора нанести решающий удар. Она подпрыгнет высоко в воздух, нацеливаясь крепко ударить мне ногой в голову. И все, кто будет это наблюдать, подумают: «Ну все, Кену кранты. Game over! Сейчас ему снесет башку».

И на самом деле они будут не так и далеки от истины. Даже страстные фанаты «уличных бойцов» могут начать нервничать, что я так долго не отвечаю на ее бросок, считая, что мне следовало бы парировать его, или как-то блокировать, или уйти из-под атаки. Но я веду себя так потому, что знаю: кое в чем я как никто силен (ведь каждый должен иметь какую-то свою, особую фишку!). Мне всегда удавалось выполнить самый мощный ход Кена быстрее, чем кому-либо, против кого мне доводилось играть. Быть может, случись мне родиться в давние времена, я бы, глядишь, прославился как самый молниеносный самурай (как, например, Тосиро Мифунэ в «Телохранителе»[28]). Или, родись я в Штатах на старом Диком Западе, я был бы точно как «благородный разбойник» Бутч Кэссиди… Или все же Санденс Кид быстрее?[29]

Итак, вот она взлетает в воздух и устремляется к моей голове – и мои большие пальцы действуют так шустро, что слышно лишь быстрое щелканье джойстика (глаза бы и не уловили этих движений!), проделывая следующее:

Затем Кен прыжком взлетает в воздух (он способен перемещаться немного дальше вбок, чем Рю, вот почему я выбираю всегда именно его), и его кулак превращается в огненный шар. Удар попадает ей в бедро, и она, отлетев назад, падает на пятую точку. И тут я делаю к ней прыжок, мощным летящим боковым ударом сбиваю ее на землю, после чего делаю сильный взмах ногой (в тот самый момент, когда она пытается подняться) и вновь сшибаю ее с ног. Чунь Ли ошеломленно поднимается, вокруг головы у нее носятся звездочки (ну, или птички), изображая головокружение. Тогда я посылаю Кена в бросок с перекатом, подкидывая ее в воздух. Она падает на площадку, скользит по ней, подымая тучу пыли, и наконец останавливается. Экран дрожит, время замедляет ход. На этом Кен победно вздымает кулак, на экране высвечиваются мои очки – все тридцать тысяч! – и звучит голос комментатора с сильным американским акцентом: «Ты победитель! Отличная работа!»

Не знаю, впрочем, что мне это даст. Вряд ли это произведет на нее приятное впечатление. Не самый, скажем, лучший способ заводить друзей, это понятно.

Я снова глянул на нее украдкой. А ведь она и впрямь меня серьезно зацепила!

Интересно, как она переживет свое поражение? Окажется ли из тех, кто свирепеет, швыряет джойстик на пол и впадает в глубокое уныние? Или попытается уболтать меня на новый бой в надежде отыграться? Или, может быть, проявит себя вполне доброжелательной неудачницей? А может, вообще вызовет во мне досаду, оставаясь холодной и невозмутимой, спокойно отнесясь к моей победе.

В одном я был абсолютно точно уверен: ей ни за что не выиграть. Пока я сам ей этого не позволю.

Итак, как бы там ни обернулось, я уже знал: я непременно должен с ней сыграть.

Финал очередной караоке-вечеринки оказался даже неприятнее, нежели она сама.

Ночь была совсем еще в юных порах – вот только мы уже далеко не были юнцами, чтобы продолжить ее в Сибуе. Собравшись в кружок перед кафе-караоке «Манэки-нэко», принужденно ждали, что последует дальше.

Это тот самый момент, когда никто не может честно признаться, чего бы желал он сам. Кому-то хочется поскорее улизнуть домой, но они не могут себе позволить, чтобы об этом узнали другие. Другие изо всех сил пытаются скрыть, что их тянет продолжать попойку дальше, отправившись тесной компанией на нидзикай[30]. Быть может, они считают, что если они проявят свое желание, а господствующая здесь роза ветров с этим желанием не совпадет, то это нелестно отразит их популярность в коллективе. Кто знает!

У меня же на уме крутилось совсем другое. Я подобрался поближе к Киоко и все пытался выбрать удобный момент, чтобы привлечь ее внимание, не будучи замеченным остальными. Уже приближался традиционный момент тадзиме[31], и мне необходимо было как-то с ней переговорить.

– Спасибо всем, кто сегодня к нам присоединился, – энергично взмахнул своими костлявыми конечностями «Дхалсим», на лысине у которого ярко отражались неоновые огни Сибуи. Видимо, сегодня он выполнял роль организатора посиделок. – Уверен, все согласятся с тем, что этот вечер удался на славу. А теперь, если все вы готовы присоединиться ко мне, дабы, как подобает, завершить этот вечер…

– О-о-о-о-о-о-о-о!.. – Мы дружно повернулись к нашему главному, широко разведя руки и испуская в ночное небо ужасный первобытный вопль.

– О-о-о-о-о-о-о-о! – несколько раз ударил он себя в грудь, точно Кинг-Конг.

– Командир, вы в порядке? – Протянув тощую руку, «Дхалсим» положил ее начальнику на плечо.

– Baka yaro[32]! – стряхнул с себя его руку главный.

– Шеф! – выкрикнули несколько голосов. Компания глядела во все глаза на разворачивающуюся неприятную сцену, и я решил воспользоваться моментом.

– Киоко! – шепотом позвал я.

Она медленно оторвала взгляд от происходящего и отрешенно посмотрела на меня.

– Киоко, я лишь хотел узнать… – Я расстегнул воротничок на рубашке. – Если ты хочешь… и я пойму, конечно, если ты откажешься…

– Что? – с подозрением покосилась она на меня.

Мне явно следовало поспешить. Главный схватил одну из новеньких девушек за плечи и стал легонько поддавать ей коленом по заднице, делая вид, будто устраивает ей взбучку. Все вокруг засуетились, пытаясь его остановить (но так, чтобы не навредить его авторитету). Периодически раздавались озабоченные выкрики: «Шеф, пожалуйста, остановитесь!» – в то время как новенькая ошалело озиралась по сторонам, а глава фирмы снова и снова потчевал ее пинками в зад, выкрикивая нечто невразумительное в небеса.

– Киоко, ты хотела бы сыграть со мной в Street Fighter II?

– Где? – подняла она бровь.

– В каком-нибудь игровом центре. Наверняка здесь есть поблизости!

Кто-то рядом кашлянул, и Киоко отвернулась от меня, многозначительно кивнув в сторону «Дхалсима», которому каким-то образом удалось прекратить поднявшийся гвалт. Наш главный чудесным образом угомонился, и теперь все снова стояли кружком, вскинув руки. И все ожидающе глядели на меня.

– Прошу прощения! – Я тоже поднял руки, и мы наконец совершили тадзиме.

Так что на сегодня определенно ждать было нечего.

Никаких мне «уличных бойцов».

Когда ритуальный кружок распался, я собрался было отправиться домой, однако, заметив Киоко среди компашки, скучковавшейся, чтобы идти на нидзикай, передумал и решил тоже остаться.

Мы были на пути к бару, что восторженно расхваливал ведущий нас сэмпай[33](причем я шел отдельно, дымя сигаретой), когда меня вдруг потянули за плечо и буквально втащили в нишу дверного проема.

– Какого?.. – развернулся я.

Киоко прижала палец к губам, одновременно закрыв мне рот ладонью.

Стоя рядом в нише, мы проводили взглядом своих сотрудников, которые брели дальше, оживленно болтая и сплетничая, в направлении бара. Когда последние уже достаточно отошли, Киоко убрала ладонь с моих губ.

– Пойдем.

– Куда?

– Сюда, естественно. – Она решительно шагнула к двойным дверям позади нас, и те автоматически раздвинулись.

Едва двери открылись, как на меня разом накатили звуки взрывающихся зомби, прибавляющихся бонусов, мегапрыжков, скоростных командных шутеров и бластерных атак. Вслед за Киоко я прошел вглубь игрового центра, в его ослепительно яркие всполохи света. Целая радуга из разноцветных пикселей переливалась вокруг, окутывая нас зелеными, красными, синими пятнами. Перекрывая звуковые эффекты бесчисленного множества игр, из огромных динамиков высоко на стене непрерывно и громко звучала запись Кяри Памю Памю[34]. Мы прошли мимо музыкальных игровых автоматов, где барабанщики отчаянно колотили в тайко[35], а гитаристы наяривали по виртуальным струнам, создавая мощный и непрерывный ритм музыкального хаоса. Затем мы миновали множество бешеных «стрелялок» типа shoot'em-ups.

Похоже, Киоко бывала здесь не единожды. Она целеустремленно направилась к видавшему виды аркадному автомату у дальней стены заведения.

– Нам сюда, – остановилась перед ним Киоко.

– Ух ты! Какой раритет! – И, потянувшись за кошельком, я выудил две монеты в сто иен.

– Не-не, – остановила она меня. – Тебе надо вон там купить жетоны, – указала она на специальный автомат в углу.

– Без проблем. – С солидным видом я приблизился к автомату, вложил в него купюру в тысячу иен и получил пригоршню жетонов. – Этого же хватит, верно? – вручил я их Киоко.

– Более чем.

Она положила жетоны на выступающий бортик автомата, взяла в руку пару, присела на корточки и сунула их один за другим в щель приемника.

Автомат издал знакомый победный сигнал, и на экране высветились две единицы игровой валюты. Киоко я пустил играть слева, сам же занял позицию с правой стороны. Мы стояли очень близко друг к другу. Трудно сказать, почудилось мне это или нет, но наши тела в этот момент как будто соприкоснулись. Меня охватило странное возбуждение, словно между нами пробежал электрический разряд.

– Готов? – взглянула на меня Киоко, и ее рука зависла над стартовой кнопкой первого игрока.

– Конечно. – Я поднес руку к кнопке второго игрока, которая показалась мне немного липкой.

– На счет «три»… – Киоко глубоко вдохнула. – Раз, два, три!

Мы одновременно вдавили наши кнопки.

Экран на миг завис, затем побелел, после чего на нем появились два слова: GAME OVER.

– Какого черта?! – ударил я кулаком по автомату сбоку. – А ну, шурши давай!

– Да ладно тебе, – спокойно сказала Киоко. – Должно быть, просто сломался.

– Блин… А тут есть кому пожаловаться?

– Насколько знаю, нет.

– Черт. Я так этого ждал…

– Да ладно, не беда.

– И что мы теперь будем делать со всеми этими жетонами?

– Можем поиграть во что-нибудь другое, – добродушно предложила она.

– Но я-то хотел играть в Street Fighter II! – Голос у меня, наверное, был как у хнычущего молокососа.

Киоко слегка подтянула рукав на своей розовой кофточке и посмотрела на маленькие серебряные часики:

– Поздновато уже.

– Ну да. Видимо, стоит на этом и закончить. – Я уже чувствовал себя побежденным.

Тут все шумы игрового центра, победные вопли и возмущенные возгласы игроков – все это разом словно хлынуло мне в уши, и внезапно мне сделалось нехорошо. Мельканье яркого света и громкая резкая музыка лишь усугубляли состояние.

– Может, выйдем отсюда на минутку? – направился я в сторону выхода.

– А как же все эти жетоны? – спросила Киоко.

– Да ладно, просто оставь, – махнул я на ходу рукой.

Оказавшись снаружи, я прислонился к стене, жадно вдыхая свежий воздух.

– Ты в порядке? – Двери за спиной у Киоко сомкнулись. Она остановилась передо мной, перекинув через руку аккуратно сложенный плащ.

– Да, все хорошо. Просто надо немного продышаться, – ответил я, стараясь скрыть разочарование.

– Так что? – произнесла она.

– Что? – отозвался я.

– Ты устал?

– Не так чтобы очень. – Я закурил сигарету.

– Потому что… Я понимаю, что это сумасшествие, и это не так чтобы рядом… Но может… – Она в нерешительности прикусила губу.

– Говори. – Я сделал затяжку и выпустил облако дыма подальше от Киоко, в сторону шумной неоновой улицы.

– Я знаю один бар… Ну, скажем, это бар одного моего знакомого…

– И что?

– Это тематический бар, как раз посвященный «уличным бойцам».

– Не может быть!

– Называется «Пламя йоги». Он украшен всевозможными фигурками, постерами и сувенирами из Street Fighter II. Там есть просто гигантский телеэкран с подключенной к нему игровой приставкой, и посетители могут играть там сколько влезет. Ну, то есть пока платят за выпивку.

– Потрясно! Пошли туда!

– Я рада, что тебе понравилась идея. Вот только есть одна проблема… – Киоко почесала в затылке.

– Какая?

– Это в Тибе.

– В Тибе?

– Ну да. Далековато, правда? Ну, и проехали… В другой раз как-нибудь.

– Нет. Поедем сегодня. Тиба не так уж и далеко отсюда[36].

– Серьезно? – В глазах у нее засветился огонек. – Ты не против?

– Разумеется, нет. Раз уж у них и правда есть Street Fighter II!

– Отлично! – Она хлопнула в ладоши. – Ну что, последний поезд отправляется совсем скоро. Давай зайдем в конбини[37]? Можно купить в дорогу пива и чего-нибудь перекусить.

В поезд мы сели с полиэтиленовыми пакетами из магазина, в которых лежали запотевшие банки с пивом, а к ним – онигири с кимчи и свининой (эксклюзивный вариант с солеными водослями нори) для меня и сэндвичи из мягкого белого хлеба (с обрезанными корочками и щедрым слоем нежного арахисового масла) для нее.

Пару раз нам понадобилось сделать в городе пересадку на другую линию, но тут уж я просто доверился Киоко. Судя по тому, как быстро она во всем этом ориентировалась, она, очевидно, уже много раз пользовалась этим маршрутом. На станциях и на платформах уверенно срезала путь мимо выпивох, шатающихся там в надежде поймать последний поезд. Когда мы в итоге сели в скоростной поезд кайсоку[38], который должен был доставить нас прямо до Тибы, то наконец смогли расслабиться и открыть по баночке пива.

Держа в руке пакет со снедью, я неуверенно кашлянул и рассказал Киоко, как на полставки подрабатывал в магазине Lawson, когда оканчивал юридический.

Глаза у нее лукаво засветились, и она сказала по-английски:

– Юридический? Ты не находишь, что это незаконно, сын? – И, поглядев на меня, тут же переключилась снова на японский: – Догоняешь? Не-law-son.

Последовало неловкое молчание, и лицо у нее покраснело. Видимо, мне следовало посмеяться каламбуру. Но почему я не смеялся? Шутка-то была удачная! Просто меня огорошило то, как чисто она говорила по-английски. Ее произношение было идеальным! Мой английский был вроде бы вполне неплох. Я успешно сдал тест Эйкена и тест TOEFL на знание английского и практическое им владение. Я натаскался в его замысловатой грамматике и набрал приличный словарный запас – и все равно у меня оставался очень заметный акцент. Мне никак не удавалось избавиться от сильного отпечатка катаканы[39], что я учил в школе. Но, как бы это ни объяснялось, пока что я оставил ее шутку без реакции. А мне следовало в ответ посмеяться.

– Ха! Да, смешно, – не слишком убедительно сказал я.

Киоко хлопнула меня по руке:

– Не надо притворяться!

– Да не, правда! – «Господи, каким придурком я сейчас выгляжу!»

– Значит, ты тоже работал в магазине, да? – Киоко рассмеялась. – Мне до сих пор снятся кошмары с раскладыванием товара по полкам.

– А я терпеть не мог открывать на кассе пакеты, – приподнял я опустевший пакет, что еще оставался у меня в руке. Потом связал его в плотный узелок и сунул себе в карман.

Затем я попытался развлечь ее затянутыми и скучными рассказами о тех днях, когда подрабатывал продавцом в минимаркете. О забавных и странных людях, что каждый день заглядывали в наш магазин. О запомнившихся мне колоритных личностях: девушке с причудливыми зелеными глазами и пугающе большой татуировкой, таксисте, что постоянно покупал готовый бэнто[40]. Любопытно: кто-нибудь из этих постоянных покупателей обратил внимание, что я уволился? Замечали ли они меня вообще – или я для них был все равно что говорящий автомат? И что, интересно, случилось с тем любезным стариканом в пурпурной бандане? Обычно мы встречались с ним у заднего входа в магазин, и я отдавал ему еду, которая по срокам годности предназначалась для утилизации. Бедный старик! Однажды он просто перестал приходить – еще до того, как я уволился.

– Кампай[41], – чокнулась своей баночкой Asaki c моим пивом Киоко, возвращая меня в настоящее. Меня слегка взяла досада, что она поднесла свою банку ниже моей. Выглядело так, будто она меня уже победила.

– Кампай, – ответил я, после чего большими глотками выпил пиво и причмокнул.

– Ну что… – сказала она.

– Что? – отозвался я.

– Я так понимаю, мы никогда еще не говорили этого друг другу, но все-таки… Yoroshiku onegai shimasu[42]. – И она склонила голову.

– Kochira koso[43], yoroshiku onegai itashimasu, – эхом повторил я, склонив голову еще ниже и произнеся это даже более официально. Надеясь, что это как-то компенсировало мой проигрыш по части кампая.

– Надо же, как формально! – Она достала из сумочки маленькое полотенце и обернула им влажную банку.

– Слушай, а откуда ты так хорошо знаешь, какие поезда идут до Тибы? – Воображаемым летящим ударом я храбро бросился в атаку.

– Потому что я там живу. – Она блокировала мой выпад.

– Почему же ты живешь так далеко, считай, в глуши? – Я взмахнул ногой, целясь противнику ниже пояса.

– Там дешевле аренда. – Она легко перескочила мою ногу. – Ну а ты где живешь? – Она вметелила мне ногой прямо в нос.

– Хм-м… – оторопел я.

– Да, извини, это уже совсем излишнее любопытство. – Она проворно отскочила в свою часть экрана с полной шкалой здоровья. – А когда ты начал играть в Street Fighter II?

С этим вопросом я почувствовал себя куда увереннее.

– Еще мальчишкой. Играл обычно с братьями.

– Со старшими или младшими?

– И так и этак. Я средний.

– Ух ты, средний! И я тоже. И кто у вас был лучшим «уличным бойцом»?

– Ну… Так просто и не ответишь…

– Почему же? – Киоко хлебнула пива и откусила от сэндвича.

– Когда я был маленьким, то всегда побеждал старший брат. Он постоянно нас обоих побивал.

– А что случилось потом?

– Не знаю, как так получилось, но однажды я его победил.

– Ого! Классно!

– Да нет… Я бы так не сказал… Это был не самый лучший день…

Мне вспомнилось, что произошло в тот день, когда я его обыграл. Младший брат был так рад видеть меня победителем, что громко рассмеялся. Тогда старший мертвенно побледнел. Его аж затрясло от злости. Но вместо того чтобы наброситься на меня, он вцепился в младшего и стал бить его кулаком в лицо. Я глядел на это в ужасе, не зная, что делать.

– Ну, а ты как со своим старшим братом? – поспешно свернул я в другое русло. – Ты говорила, что играла с ним. Кто был круче?

– Я, конечно же.

– А где теперь твой старший брат?

– Умер. – Она поглядела в окно.

– Ох, как жаль… Это ужасно…

Она снова посмотрела на свой сэндвич и поморщилась:

– Нет. Извини.

– Что ты имеешь в виду?

– Э-э-э… – Она мотнула головой, потом легонько хлопнула себя по лбу. – То есть на самом деле он не умер. Даже не знаю, почему я так сказала. Прости. Очень гадко, наверно, с моей стороны было так говорить.

– Ну… – Не зная, что ответить, я глотнул пива. Может, она с приветом?

Между тем Киоко положила ладонь мне на предплечье:

– Послушай, я не знаю, зачем я так сказала. Можешь просто об этом забыть?

Я проглотил пиво.

– Естественно.

– В общем, мой старший брат вполне жив и здоров. И мы вовсе не поссорились, ничего такого. Мы отлично ладим. Он живет на Хонсю, в Гунме. Женат, и у него очень красивая жена. И двое прелестных деток. И я регулярно езжу к ним в гости. Вот только… – Она снова уставилась в темноту за окном. Где-то там, у самого горизонта, медленно перекатывались океанские волны, только мы не могли сейчас их видеть. Возможно, сидя в покачивающемся вагоне, все мы ощущали их непрерывное движение.

– Вот только… что?

– Ну… не знаю, как объяснить. Это, наверное, глупо. Вот ты никогда не ощущал, как все в твоей жизни меняется? В смысле даже если в твоей жизни не происходит ничего такого страшного или драматичного. Разве взросление само по себе не наносит человеку душевную травму? Когда я вспоминаю, как мы в детстве сидели со старшим братом на татами, мне невыносимо больно думать, что этот момент жизни остался где-то в прошлом. Эта постоянно накатывающая ностальгия напоминает мне, что мы никогда не сможем вернуться туда, домой. Что тех детей, сидевших там рядом на полу, такие юных и счастливых, уже не существует. Они никогда не вернутся обратно… А о другом моем брате, который намного нас младше, даже не спрашивай… Он перестал ходить в школу и не хочет ни с кем из нас разговаривать. И я ничего не могу с этим поделать. Он всегда был таким жизнерадостным мальчишкой! Но теперь, мне кажется, сам процесс взросления медленно его убивает…

Я даже не представлял, что на это ответить, а потому просто молча слушал. Я был не готов к тому, что она будет со мной настолько откровенна.

– Извини. Несу тут всякую чушь… – вздохнула Киоко.

– Да нет, я так не думаю. Я тебя понимаю! Семья – это очень непросто… – Ну вот опять: начал говорить как конченый придурок!

– Спасибо! – Повернувшись ко мне, она улыбнулась, потом достала из пакета онигири с мясом и кимчи и вручила мне. – Знаешь, а ты умеешь слушать.

– В общем, не огорчайся!

Когда я брал из ее рук онигири, наши пальцы соприкоснулись, и она быстро стрельнула на меня взглядом. Я тут же поспешил что-нибудь сказать.

– А кто у тебя любимый персонаж из «уличных бойцов»?

– Кен, – ни секунды не раздумывая, ответила она. – А у тебя?

Как меня угораздило предположить, что она выберет Чунь Ли? Господи, да я, оказывается, сексист!

– Кен.

– Вот он, выбор настоящего игрока! – улыбнулась Киоко.

– А ты в игре включаешь ускорение? – решил я проверить.

– Ну разумеется!

– Помнишь, как это делать? А то я подчас забываю…

– Ну да. Вниз – R, вверх – L-Y-B. Тебе непременно надо будет сделать это на втором джойстике!

Ого! Да она полностью в теме!

– Слушай, а ты слышала историю создания М. Байсона[44]?

– Это про то, как боксер Балрог в Америке изначально должен был называться М. Байсоном, потому что его смоделировали по образу Майка Тайсона, но разработчик испугался, что Тайсон может подать на «Capcom» иск, и они быстренько переменили имя?

– Интересно, есть ли что-нибудь такое, чего ты не знаешь о Street Fighter?

– Откуда же мне знать, есть такое или нет! – рассмеялась Киоко.

– Можно я кое в чем тебе признаюсь?

– Выкладывай.

– В игре есть пара движений, которые у меня еще ни разу не получились.

– В самом деле?

– Ну да. У меня никак не выходит йога-телепорт Дхалсима и вращающий пайлдрайвер Зангиева[45]. Боюсь даже полюбопытствовать, но все же… Ты умеешь это делать?

– О да, тут пришлось хорошо поупражняться! Это очень сложные движения.

Я определенно недооценивал эту девчонку!

– А ты не против, если я чуточку посплю? – неожиданно спросила она.

– Поспи, конечно.

– И не сочтешь за невоспитанность, если я положу голову тебе на плечо?

– Ну что ты! Пожалуйста.

Киоко пристроила голову мне на плечо, и я почувствовал на шее легкое прикосновение ее мягких волос.

– Разбуди, когда доедем.

– Разумеется.

Чем дальше мы отъезжали от Токио, тем меньше было пассажиров. И наконец в нашем вагоне стало почти пусто. Мы сидели бок о бок у темного окна, и яркий свет внутри лишал возможности увидеть что-либо снаружи. Я сидел и размышлял. Я уже понял, что ни за что не стану побеждать Киоко в Street Fighter II. С той же абсолютной уверенностью, как и то, что этот поезд прибудет на станцию Тиба, я знал, что позволю ей надрать себе задницу.

Между тем поезд остановился на очередной станции, где в вагон не зашел ни один человек. После того как раздался знакомый гудок, сигнализирующий о том, что двери вот-вот закроются, в сужающуюся щель между створками проскочила маленькая трехцветная кошка и запрыгнула на сиденье напротив.

– Ничего себе! – воскликнул я, не удержавшись.

Киоко слегка пошевелилась, однако не проснулась. Левой рукой я как можно осторожнее пошарил в кармане в поисках смартфона, чтобы сфотографировать эту едущую в пригород кошку.

Выпрямившись на передних лапах, она, как статуэтка, застыла на сиденье и поглядела на меня. И в ее светящихся глазах я увидел нечто необычное. Хаос. В ее черных зрачках, казалось, мелькал огромный город, как будто кошка внимательно наблюдала за всеми нами, движущимися вокруг нее. И, так же как образ города бесстрастно отражался от кристалликов ее глаз, ее кошачья сущность отвергала любую мысль о человеческих правилах или контроле над собой. У этой кошки определенно не было хозяина – и в этом я ей даже позавидовал.

Киоко все так же сидела, опустив голову мне на плечо, и от тихого спокойного дыхания ее грудь мерно вздымалась и опускалась. Мои пальцы еще нащупывали в кармане телефон, но стоило мне его вытащить, как поезд подъехал к следующей станции. Двери открылись, и в тот же миг – как будто точно зная, куда ей нужно, – кошка соскочила с сиденья и покинула поезд. Я посмотрел на фотографию, которую успел сделать: какая-то размытая, смазанная ерунда. Вместо кошки там оказался бесформенный пестрый комок, выкатывающийся из вагона. Я коснулся пальцем значка с мусорной корзиной, и неудачная фотография исчезла. Подняв взгляд от телефона, я посмотрел в окно поезда и увидел ту самую кошку, которая, гордо задрав хвост, уходила по платформе прочь.

Через мгновение поезд опять начал тихонько покачиваться. Я прислонился к сиденью спиной и закрыл глаза.

Порой у меня возникает такое чувство, будто наш город – один громадный организм. Словно это гигантское человеческое существо, частями которого мы все являемся. Однако мы ограничены определенными дорогами, водными путями, тоннелями, железнодорожными линиями. Как будто наши пути проложены специально для нас и нет возможности от них отклониться. Вот чем эта кошка отличается от нас! Она может запрыгнуть в поезд где ей заблагорассудится и вольна из него выскочить. Мы же, человеческие создания, тесно связаны с городом и его судьбой. И нам не вырваться из его цепких когтей. Я и рад был бы собрать вещички и переехать куда-нибудь за город, но не могу отсюда выбраться. Я застрял здесь капитально! Детский сад, начальная школа, потом средняя и старшие классы, университет, стажировка… От стажировки – к работе, от работы – к пенсии, от пенсии – к могиле. Таков мой жизненный путь, уже зримо простершийся передо мною. Передо мной и многими миллионами других людей, с которыми я сталкиваюсь каждый день. Город нуждается во всех нас, а мы нуждаемся в городе. Симбиоз, черт подери, в немыслимых масштабах!

Дайте-ка я на секундочку нажму на паузу.

Вплоть до этого момента, как вы, наверное, заметили, я обо всем говорил в прошедшем времени. И многие из вас, пожалуй, недоумевают: «Так чем же все закончилось?»

Так вот. Правда в том, что именно сейчас я и рассказываю эту историю. И именно сейчас я сижу с Киоко в поезде. Считаные минуты назад сюда пробралась кошка, проехала остановку и выскочила из вагона – и это заставило меня прокручивать в уме события минувшего вечера.

Мне вот что любопытно: доводилось ли вам когда-нибудь испытывать этакое щемящее чувство, как будто наверняка знаешь, что произойдет дальше? Это, как и поезд, на котором я сейчас еду, несется вперед и никак не может свернуть со своих рельсов. И, сидя здесь, я как будто заранее знаю, как пройдет остаток вечера. Мало того, я даже не сомневаюсь в его исходе.

А дальше будет вот что.

Мы доедем до Тибы. И оба будем очень рады наконец там оказаться.

Мы сразу двинем к бару ее приятеля и по пути будем болтать о том, как же нам не терпится поиграть в «бойцов». О том, сколько звездочек наберет каждый из нас, на какой сцене будем биться и тому подобной ерунде.

А затем, когда мы уже подойдем к самому бару и увидим над входом вывеску с крупными буквами «Пламя йоги», наши взгляды опустятся к маленькому белому листку бумаги на двери, и мы оба оторопеем.

Еще даже не прочитав записку, примерно догадаемся, что там:

«Сегодня бар закрыт в связи с неотложными семейными обстоятельствами. Приносим свои извинения».

Мы начнем прикидывать, что делать дальше. Может, просто зайти в любой другой бар, взять какой-нибудь выпивки и там уже решить, куда податься дальше? И тогда я, не подумав как следует, предложу:

– Слушай, мы же можем закатиться в отель для свиданий!

Киоко смерит меня презрительным взглядом:

– Ты за кого меня принимаешь?

И до меня дойдет, что я не с того начал, когда это предлагал.

– Нет-нет, ты не так поняла! Я хочу сказать, что в некоторых таких отелях есть игровые консоли. Мы можем сперва поискать в инете, в каком из отелей в Тибе есть Super Famicon. И тогда нам все-таки удастся сразиться в «уличных бойцов»!

Но мои объяснения все равно заронят в ее сердце обиду, и она заявит:

– Я, знаешь ли, тебе не шлюха какая-нибудь!

Тут я впаду в уныние, стану угрюмым и обиженным, потому что имел в виду совсем другое.

Между нами случится небольшая перепалка, и она наконец поймет, что я хотел сказать вовсе не то, что получилось. Вид у меня станет совсем удрученным и жалким. И тогда она тоже извинится. И скажет нечто вроде:

– Вообще я тут живу недалеко. Так что, если хочешь, можешь переночевать у меня.

На что я поинтересуюсь:

– А у тебя есть Street Fighter II?

– Нет, но…

– Ну и ничего, – пожму я плечами. – Значит, просто поеду домой.

– Но до утра поездов уже не будет…

– Могу и подождать.

– Что ж, давай я тогда составлю тебе компанию? – предложит она.

– Да нет, все нормально! Иди спокойно домой.

Возникнет небольшая заминка.

– Ну ладно, – скажет она. – Тогда пока.

– Пока.

На этом мы развернемся и пойдем – каждый в свою сторону.

А когда я в понедельник утром увижу Киоко, она просто посмотрит сквозь меня, словно я невидимка.

Но ничего этого пока что не случилось. Я по-прежнему сижу в поезде, пытаясь вообразить ближайшее будущее. Вот только почему у меня такое чувство, будто все это уже состоялось? Как будто подобное происходило уже тысячи раз и всегда будет происходить. Словно фрагмент записи с камеры видеонаблюдения, снова и снова просматриваемый по кругу. Ее голова все так же покоится у меня на плече, и единственное, о чем я сейчас способен думать, – есть ли у нас хоть какая-то власть над собственной жизнью? И как бы я мог изменить будущее? Ибо что такое судьба, как не тот самый момент, когда, играя в компьютерную игру на высшем уровне сложности, потратив все жизненные силы, ты вдруг совершаешь одну-единственную оплошность?.. Эти мучительные мгновения проходят, как вечность, пока тебя не настигает последний, решающий удар. Ты уже знаешь, что облажался и пути назад нет. Ты можешь сколько угодно нажимать на паузу, однако это не отвратит того, что неминуемо должно произойти.

Ну что ж, пора снова нажать на «старт». Снять игру с паузы и дать ей пройти до конца.

Киоко сонно поднимает голову и открывает глаза:

– Что, уже приехали?

Сакура

– К Уэно, пожалуйста! – говорит она и, низко опустив голову, ныряет на заднее сиденье.

Кивнув, я тяну за рычажок под рулем, который автоматически закрывает задние дверцы. В молчании мы трогаемся с места. На ней розовое кимоно с узором в виде цветущей сакуры. Исключительно изысканное и нежное. По старомодной прическе сразу видно, что она из небольшого городка. В Токио женщины таких причесок больше не носят. Причем готов поспорить, что из городка с богатой историей – вроде Киото, к примеру. Богатая, преуспевающая дама. Не хочу и пытаться угадать ее возраст – это как-то не приличествует джентльмену.

Иногда, когда мне скучно, а день тянется невыносимо долго, я развлекаю себя тем, что пытаюсь определить, что представляет собою очередной мой пассажир. Бывает любопытно составить мнение о незнакомых людях, когда они еще только садятся ко мне в такси, постараться угадать, что они собой являют, чем занимаются и куда едут. Хотя у меня нет привычки совать нос в чью-то жизнь. Большей частью я все-таки сосредоточен на дороге и стараюсь не быть излишне любопытным. Чужие дела меня не касаются.

– Какой чудный весенний день, не правда ли? – произносит пассажирка.

– Совершенно верно, – отвечаю я.

– Я столько лет не видела цветения сакуры в Токио! – вздыхает она.

– Издалека приехали?

– Из Канадзавы. Мне не часто доводится бывать в Токио. Для меня это как подарок.

– Ну что же, надеюсь, вы приятно проведете время!

– Спасибо. – В зеркале заднего вида ловлю ее улыбку. – Я приехала повидаться с подругой-американкой. Вообще она из Портленда, штат Орегон, но какое-то время жила в Канадзаве. А сейчас переехала сюда и работает переводчицей.

Я не могу сдержать улыбки. Эти провинциалы всегда меня изумляют! У токийцев не принято много рассказывать о себе при первой встрече.

Некоторое время мы едем в молчании, затем она снова заводит разговор.

– А вы когда-нибудь бывали в Канадзаве?

– Нет, – отвечаю. – Я на самом деле мало куда ездил.

– Наверное, вы очень заняты работой?

– Да, есть такое дело.

– А дети у вас есть?

«Во дает! Такой глубоко личный вопрос!»

– Да, есть дочка.

– А где она живет?

– В Нью-Йорке.

– Как замечательно! Чем же она занимается?

Я вынужден немного притормозить у перекрестка: на светофоре загорается красный.

– Она замужем за американцем по имени Эрик. Он славный парень, не прочь душевно посидеть за стаканчиком. Любит их пиво и наше сётю. Когда они приезжают сюда на Новый год, мы отлично проводим праздники. И всегда очень грустно, когда они уезжают. Она сейчас в приятном ожидании. Кто бы мог подумать? Я – и дедушка!

– Вы совсем не выглядите как дедушка. Сколько вам лет?

– Шестьдесят.

– А вы с женой поедете в Нью-Йорк, когда дитя родится?

Даже не знаю, что и ответить, – не хочется портить настроение.

– Надеюсь, что да.

– Вам там очень понравится!

«Ей-то уж точно бы понравилось».

– Надеюсь, – отвечаю вслух.

Когда мы подъезжаем к парку Уэно, она вытаскивает из кошелька несколько новеньких шуршащих купюр и с благодарностью вручает мне. Я отсчитываю сдачу, передаю ей, после чего тяну за рычажок, открывая заднюю дверь. Какая удобная штука этот автозамок! Уверен, в желтых нью-йоркских такси таких не водится. Женщина склоняет голову на прощанье, и я тоже низко киваю в ответ. На этом, привычно придерживая кимоно, она выбирается из такси.

На улице ее сразу же встречают три молодые дамы, тоже одетые в кимоно с расцветкой в духе благоухающей весны. Вижу и американскую подругу, о которой говорила пассажирка, – блондинку с голубыми глазами. И кимоно ей, надо сказать, очень к лицу. Подруги тут же начинают оживленно разговаривать, причем эта американка изумительно говорит по-японски. Затем они всей стайкой направляются к парку. Я же трогаюсь дальше, и разговор их быстро затихает.

Подвыпивших гуляк сегодня хоть отбавляй. Они сидят под цветущими кронами, пьют пиво, едят каждый свой бэнто и передают по кругу пластиковый контейнер с жареной курицей из магазина. Некоторые мужчины постарше уже упились в зюзю – спят на расстеленных под деревьями кусках синего тарпаулина. Причем рядом с подстилкой аккуратно выстроена снятая обувка. И так по парку – сотни и сотни пар обуви. Большей частью черные ботинки офисных служащих, но попадаются и сандалии, и туфли на шпильках, и кроссовки, разумеется. Интересно, сколько людей теряют свою обувь в этой всеобщей суматохе по случаю ханами[46]?

Жаль, я не могу к ним присоединиться и тоже спокойно выпить под кронами цветущих вишен. Однако мне все же необходимо пообедать и немного вздремнуть. Короткий дневной сон – единственный способ нормально отработать долгую смену: с восьми утра и до четырех ночи. Дома я почти и не бываю, что, собственно, вполне меня устраивает. Признаться, я вообще не люблю бывать там один. Пустые места в доме – самые действенные напоминания о том, что было там раньше. Этакие негативные пространства. Пустота на другой половине постели, пустой стул, пустующее кресло, пара давно не используемых палочек для еды, что стоят в буфете, чашка для риса, что покоится на полке рядом с суповой миской, – обе уже запылившиеся… И вот что любопытно: хоть я и переехал в это новое жилище, покинув наш прежний дом в Накано после ее кончины, но все равно не смог выкинуть ее вещи.

Наконец я останавливаюсь перед круглосуточным магазином Lawson, куда наведываюсь чаще всего, чтобы купить к обеду бэнто и бутылку зеленого чая. Я улыбаюсь и киваю новенькому парнишке на кассе. Штат здесь, похоже, постоянно меняется, сотрудники то и дело приходят и уходят. В последнее время, как я заметил, здесь работает много выходцев из других азиатских стран – Вьетнама, например, или Китая. Должно быть, студенты. Приятно видеть, что они приезжают к нам изучать японский. Все магазинные упаковки еды и напитков сейчас украшены картинками с цветущей сакурой, и яркие розовые узоры на банках с пивом действуют на меня искушающе.

Но что поделаешь – работа!

Обычно я ем свой обед в машине. Заодно могу послушать какую-нибудь музыку. Сейчас у меня в магнитоле стоит компакт-диск Кэта Стивенса. Иногда я включаю музыку во время работы, но некоторые клиенты бывают против. Так что лучше всего слушать ее во время перерывов или когда я езжу один.

Свернув на тихую боковую улочку, нахожу идеальное место для обеденного перерыва – под сакурой, что раскинула свои пышные ветки над дорогой, создавая благодатную тень. И вот я сижу в машине, включаю «Father and Son» Кэта Стивенса, ем свой бэнто, пью чай и любуюсь вишней в цвету. Это мой тихий, уединенный ханами.

Покончив с едой, откидываю назад сиденье и вытягиваюсь на нем, подложив руки под голову и глядя на цветущие кроны. Сильным порывом ветра с веток срывает лепестки, и они, кружась, точно вишнево-розовая вьюга, усыпают лобовое стекло. Закрыв глаза, я чуть ли не физически ощущаю, как нежные лепестки падают мне на лицо.

Я сплю. Точно знаю, что сплю, потому что оказываюсь в отцовском кабинете и сам он еще жив. Я тихонько наблюдаю от двери, как он пишет свои рассказы. Пользуется он своим старым вечным пером, которое отдал мне перед смертью. На квадратных листах рукописи старательно выводит ярко-синими чернилами кандзи – китайские иероглифы. Когда я вхожу в кабинет, он поднимает на меня взгляд и улыбается. Повсюду лежат аккуратные стопки исписанной бумаги, уже подготовленные для отправки редакторам и издателям. Высокими шаткими башнями сложены книги. В нижней угловой секции его книжного шкафа хранится собрание ракуго, которые мой старший брат Итиро перечитывает снова и снова. А вот и сам он – удобно свернулся на полу с книжкой. Он снова юный отрок.

Я по-прежнему храню отцовскую перьевую ручку, только теперь она лежит в шкафу. Ею не пользовались уже многие годы. Я обещал отцу, что напишу еще много стихов, но так и не выполнил обещания. Я не писал стихи с тех пор, как встретил ее. С момента нашего знакомства я просто не испытывал потребности что-либо сочинять. А затем, когда родилась Риоко, единственным моим желанием было побольше трудиться, чтобы заработать денег для семьи. Чтобы они были счастливы.

Когда я снова поднимаю взгляд на отца, у него уже лицо моего брата. Тот сидит в позе сэйдза[47], в кимоно, с красиво сложенными перед собой руками, как будто вот-вот примется исполнять ракуго.

Итиро всегда был отличным рассказчиком, известным ракугокой.

А теперь его тоже нет.

Я не смог даже позвонить ему – сказать, что она умерла.

Из сна меня выдергивает будильник на смартфоне. Солнце вовсю светит в окно машины, так что я даже просыпаюсь в горячем поту. Спина ужасно ноет. Открыв бардачок, нащупываю баночку с таблетками. Непослушными спросонья пальцами открываю крышку, и с немалым трудом мне удается ухватить ими таблетку. Кладу ее на язык, чувствуя знакомую горечь. Запиваю остатками чая. Затем натягиваю чистую пару белых водительских перчаток, ровно надеваю фуражку, гляжу на себя в зеркало – все ли в порядке? – и наконец отправляюсь работать.

Когда я проезжаю мимо станции Уэно, мне голосует странного вида мужик лет эдак за тридцать. Волосы у него длинные и клочковатые, лицо небритое. Судя по одежде и наружности, это, скорее всего, какой-нибудь фабричный рабочий в выходной день. Он молча забирается в салон, и мы трогаемся с места.

– Куда ехать? – спрашиваю.

– В Акихабару, – бросает он, колюче глядя в окно.

Жилые кварталы снаружи то вьются длинными лентами, то обступают дорогу плотным роем. Солнце стоит высоко, и полуденный жар уже раскаляет асфальт. В воздухе кое-где колышется знойное марево. Стеклянные высотки Акихабары, этого «электрического района» Токио, отражают глубокую синеву неба. Окна серых бетонных коробок среди них – точно вкрапления белых облачков. Будь у меня с собой ручка, я бы это записал. Отцу бы наверняка понравилось.

Когда мы проезжаем мимо группки иностранных туристов на тротуаре, парень вдруг со злостью говорит:

– Мне кажется, или наш город и впрямь наводнили гайдзины[48]?

И щелкает костяшками пальцев.

Меня от звука передергивает.

– Ну да, меня наполняет гордостью…

– А мне от них блевать хочется, – перебивает он.

– Что вы говорите!

– Являются сюда, проявляют неуважение к нашей культуре. Они даже не говорят по-японски! – презрительно фыркает он.

– В самом деле?

– Приезжают сюда, попирают наши святыни, оскверняют наши храмы и могилы. Они не уважают ни нашу историю, ни нашу культуру. Они везде! Ходят по кабакам, пьют как не в себя, лапают наших женщин. Обращаются с нами как с недоумками.

– Прошу прощения, кьяку-сама[49]… Возможно, я что-то не так понял. Но мне казалось, они приезжают сюда как раз потому, что интересуются нашей культурой…

– Да ладно! Вы что, серьезно так считаете?! – Он издает горлом какой-то булькающий звук, будто я сейчас сморозил несусветную глупость. – Америкосы сбросили на нас ядерную бомбу, они выхолостили нас, заставили принять навязанный ими мир. Не наш мир, а их мир! И теперь мы просто стоим и тупо смотрим, как китайцы пытаются отжать у нас острова Сэнкаку[50], а корейцы – Такэсима[51]! Мы уже сделались посмешищем всей Азии, поскольку всем и каждому позволяем вытирать об нас ноги! Гайдзины не уважают ни Японию, ни нашу культуру. И меня от них просто тошнит!

«Что за чушь он несет?» – изумляюсь про себя. Но не могу же я высказать это клиенту!

– Понимаю, – единственное, что я могу сказать.

– Спасибо. Здесь я, пожалуй, выйду.

Я останавливаю такси, он расплачивается. Когда отсчитываю сдачу, мужик протягивает мне какую-то карточку:

– Вдруг заинтересуетесь.

Когда он уже уходит прочь, начинаю разглядывать карточку. На дешевой обтрепанной по краям бумажке напечатано: «Не будь одним из муравьев!» Это что еще такое? Может, «Йоку дантай», эта ультранационалистская группа? Гляжу в окно ему вслед и вижу, как парень скрывается в одном из заведений, где предлагают свои услуги девушки-иностранки. Помотав головой, пихаю карточку в маленький пакетик для мусора, что спрятан у меня в нише для ног.

В течение следующих нескольких часов я вожу туда-сюда самых разных пассажиров: компанию старшеклассниц, решивших закатиться в караоке; пару борцов сумо, под которыми машинка моя жалобно скрипнула и чуть даже просела сзади; одного любезного пожилого профессора с целой стопкой подержанной литературы, что он накупил себе по книжным лавкам в Дзимботё[52].

К заходу солнца я оказываюсь в районе Токийского вокзала. Здания бизнес-квартала Маруноути стремительно пустеют, когда рабочий день подходит к концу. Большинство работников посолиднее на этот день взяли отгул, чтобы от души принять на грудь под цветущими кронами. А вот служащие помоложе как раз в это время выбираются из офисов и спешат присоединиться к празднующим ханами.

Со стоянки такси возле Токийского вокзала я везу одного парня в Симбаси. Сдается мне, он хорошо поднабрался уже в поезде. Возможно, ездил на деловую встречу за город.

– Простите, не могли бы вы ехать чуть медленнее? – просит он, кашляя.

– Разумеется, сэр. Прошу извинить.

– Все в порядке, я просто… Я лишь…

– С вами все хорошо? – Я поспешно подруливаю к тротуару.

– Мне надо… – Он испускает рвотный позыв и закрывает рот ладонью.

Я выдергиваю из бокового кармана гигиенический пакет и как можно быстрее передаю ему. Беднягу рвет, я же смотрю пока в другую сторону. Слышу лишь, как жижа с силой разбрызгивается по бумажному днищу пакета. До ноздрей уже дошел запах кислятины, а потому я украдкой закрываю нос и приопускаю стекло на своей дверце.

– Простите, – произносит он наконец.

– Ничего страшного, сэр. Это бывает. Не стоит извиняться. – Я ободряюще улыбаюсь ему, видя, как ниточка липкой слюны тянется от его рта к краю бумажного пакета. Я передаю назад бумажные платочки, которые всегда имеются у меня в кармашке на дверце как раз для таких ситуаций.

– Благодарю вас! – Он утирает лицо.

– Все в порядке? Можно ехать дальше? – спрашиваю я.

– Думаю, да. Только можно немножко помедленнее?

– Разумеется. Вам нравится Кэт Стивенс?

– Очень.

И я включаю CD-плеер.

Ночами по городу катаешься как по маслу. Днем кругом пробки, все едут бампер к бамперу. А вот ночами, когда дороги пустеют, мое такси плавно и беспрепятственно порхает по городу от одного клиента к другому. Проезжая по ровному бетонному покрытию[53], шины тихонько поют свою песню. Как будто весь город держится на шарикоподшипниках и крутится вокруг меня, а я, будучи его центральной осью, удерживаю все это в целостности. Мне нравится такое ощущение! Это очень похоже на то, что я частенько представляю перед сном – причем еще с самого детства. Мой футон как будто превращается в ковер-самолет, и, лежа на нем, я могу летать по улицам города. Прохожие смотрят на меня, летящего, и показывают пальцем. И иногда я к ним спускаюсь поболтать.

Я принимаю еще одну таблетку, поскольку в пояснице снова начинает пульсировать боль. Потом подъезжаю к стоянке такси, чтобы выпить кофе. Возле автомата уже болтаются, покуривая, Вада с Ямадзаки. Вада как будто еще сильнее прибавил в весе, а Ямадзаки сделался еще тоньше. С расстояния они смотрятся как два забавных персонажа из диснеевского мультика про льва, который мы смотрели с Риоко, когда она была маленькой. Как же их там звали? Один, помнится, был кабан-бородавочник, а другой – вечно остроумничающая крыса.

– Ух ты! Неужто Таро-сан? Ну что, как поживаешь?

– Неплохо, Ямадзаки-сан. А ты?

– Да вот работаю как вол. Но вообще не жалуюсь.

Я отправляю в автомат сто двадцать иен и получаю холодную банку черного кофе. С силой тяну за «язычок», чтобы открыть, и наконец вздыхаю с облегчением.

– Что, Таро-сан, сигаретку? – встряхивает он пачку в своей пухлой руке.

– Arigato[54], я твой должник.

Я беру одну сигарету, и Ямадзаки уже протягивает ко мне щуплую руку, щелкая зажигалкой:

– Не бери в голову! Ты всегда угощаешь Ваду сигаретами. Бессовестный попрошайка! – Ямадзаки ехидно улыбается, приоткрывая пожелтевшие зубы.

Вада глядит обиженно.

– Кстати, о попрошайках. Как там твой сынок, Ямадзаки? – справляется он, лукаво подмигивая.

– Ох, лучше не начинай! Хватит того, что мне жена дома плешь проедает. Еще не хватало, чтобы ты тоже об этом напоминал! Если честно, я даже рад, что из-за работы целыми днями не бываю дома – только бы подальше от семейки!

– А как твоя семья, Таро-сан? – поворачивается ко мне Вада.

Ямадзаки делает страшные глаза. Я отворачиваюсь, прикидываясь, будто просто хочу выдохнуть дым в другую сторону. Мне не хочется ставить Ваду в неловкое положение. Возможно, он ничего не слышал насчет моей жены. Так что я поскорее сменяю тему:

– Кто-нибудь знает, как сыграли Giants[55]?

– Думаешь, у нас есть время следить за бейсболом? – фыркает Ямадзаки, однако чувствуется, он тоже рад, что разговор перевели на другое.

– Я даже не хочу знать, какое сейчас время года! Наш Carp[56] только вгоняет меня в уныние. – Вада родом из Хиросимы и очень этим гордится. – Слушай, Таро-сан, а отчего бы тебе как-нибудь не пропустить с нами по стаканчику?

– Ну, даже не знаю…

– Присоединяйся! Будет весело, – обещает Ямадзаки.

– Я знаю классное местечко, где делают отличные окономияки[57]. Моих друзей заведение, – предлагает Вада.

– Послушай, Вада! – заявляет Ямадзаки. – Таро-сан – коренной токиец. Он привык к изысканности. Думаешь, ему захочется есть эту деревенскую фигню?

Вада в ответ шутливо дает приятелю подзатыльник, и мы дружно смеемся. Некоторое время курим и болтаем о том о сем, ребята записывают номер моего сотового, чтобы договориться как-нибудь вскоре посидеть вместе за выпивкой. Затем повисает неловкое молчание: каждый вынужден признать, что, сколько бы ему ни хотелось стоять тут, пить кофе и курить, время – деньги. Я отчаливаю первым. Толстяк Вада, как и всегда, любезно забирает у меня пустую банку. Я на прощание низко киваю друзьям и возвращаюсь к своей машине. Уже отъезжая, замечаю, что они закуривают еще по одной. Меня даже смех разбирает! Когда эта парочка успевает работать?

Уже опускаются сумерки, и беззвездное небо над головой медленно накрывает мраком неоновое разноцветье города. Светящиеся дороги сходятся и расходятся, изгибаются, свиваются в развязки, петляют по мостам и путепроводам, ныряют в тоннели. Все кругом пересекается и переплетается, точно толстые белые нити лапши в миске с удоном. И по мере наступления вечера город начинает покрываться пóтом и скверно пахнуть.

От лотков с якитори[58], стоящих под железнодорожными путями станции Симбаси, вовсю поднимается дымок, проплывая между ярко раскрашенными фонарями и пожелтевшими, отрывающимися от стен афишами «Историй эры Сёва»[59]. Рядом на тротуаре, на перевернутых ящиках из-под пива, пристроенных в качестве табуреток, сидят отдыхающие офисные труженики – курят, разговаривают, едят якитори на палочках, запивая холодным пивом из больших запотевших стаканов.

Чем глубже вечер, тем более буйными становятся городские выпивохи – и все более одинокими.

Вижу компанию офисной молодежи. Обхватив друг друга за плечи, ребята орут песни, поднимая лицо к ночному небу. Вижу парня, что мочится с пешеходного моста на дорогу внизу, а друзья его весело подбадривают. Смех, да и только! Ну да, им всем надо немного спустить пар. Всю неделю день-деньской они прикованы к своим рабочим местам, заперты, словно в тюрьме, в своих прозрачных офисных ячейках. Преданно служат своей компании. Бедолаги! Я бы ни за что так не смог… Вот почему я выбрал работу таксистом. Здесь, по крайней мере, я сам себе хозяин. Никто не говорит, что делать или куда идти. Все полностью в моей власти.

Немного погодя, совсем уже поздним вечером, в Роппонги я сажаю к себе троицу: двоих молодых людей и девушку. Парни в черных костюмах и белых рубашках – явно офисный народ. Девушка же одета несколько иначе. На ней розовый свитерок с воротом поло и почти белые брюки. Ее розовая кофточка сразу напоминает мне о той молодой особе, что я подвозил сегодня к парку Уэно: у той узоры с сакурой на кимоно были такого же розового оттенка. Только эта девушка помоложе, и волосы у нее убраны в высокий хвост. Один из парней и девушка садятся в салон тихо: парень в пиджаке, у него приятный и приличный вид и прическа вполне приличная – не то что эти торчащие шипами космы, которые так любит делать себе нынешняя молодежь! Второй молодой человек садится не сразу, потому как ругается на кого-то впереди на дороге. Наконец он тоже забирается в салон: пиджак снят, рубашка навыпуск, под нагрудным карманом темнеет пятно от соевого соуса. Бедная девчонка оказывается зажата между ними посередине заднего сиденья.

– В Сибую! – командует неряшливый парень.

– Не-не! – протестует второй. – Извини, Рю, но я уже вне игры. На сегодня больше не пью. И домой уже хочется.

– Да брось, Макото! Не будь таким занудой! Киоко, ты-то, надеюсь, хочешь еще выпить, да?

– Вообще мы сегодня и так уже изрядно приняли… – отвечает девушка.

– Глупости! Вечер еще только начался! Водитель, вези нас к Сибуе!

– Слушаюсь.

Я направляюсь к району Сибуя, однако что-то подсказывает мне, что эти клиенты еще доставят хлопот. Когда у тебя в такси трое в подпитии, между ними частенько вспыхивают разногласия.

– Так в какой бар двинем? – настойчиво вопрошает выпивоха по имени Рю.

– У меня кончились наличные, – отвечает другой – тот, что Макото.

– Водитель, вы карты принимаете? – спрашивает меня Рю.

– Принимаю, – отвечаю я. – Но если есть наличные, это предпочтительнее. А то наша компания заставляет меня самого оплачивать комиссию с карты.

– Не проблема. Можете подвезти меня к какому-нибудь банкомату? Мне по-любому нужно снять деньги.

– Разумеется.

Мы останавливаемся недалеко от банкомата, и Рю вылезает из машины с банковской картой в руке. Двое его друзей остаются на заднем сиденье. Они тихонько шепчутся между собой.

– Слушай, как мы теперь от него избавимся? – спрашивает Макото.

– Господи, даже не представляю! – отвечает девица, которая Киоко. – Он, когда выпьет, такой доставучий!

– А что, если нам с тобой выйти пораньше где-нибудь у метро? Тогда мы сможем от него куда-нибудь свинтить. В ту же Тибу, например.

– Идеально!

– Водитель, а не могли бы вы по пути к Сибуе, куда едет наш друг, высадить нас у какой-нибудь станции метро? – уже более громко обращается ко мне Киоко.

– Без проблем.

Мне не избавиться от предчувствия неприятностей. Так и подмывает сказать этим ребятам, что им пора уже стать взрослыми и научиться правильнее, более открыто общаться между собой, яснее выражать свои чувства и желания. Быть может, в Нью-Йорке, где живет Риоко, таксисты могут что-то высказывать и давать пассажиру советы, но у нас, в Японии, клиент – это бог. А как можно указывать богу, что ему делать?

Наконец Рю садится обратно в машину, небрежно запихивая в бумажник небольшую пачку банкнот по десять тысяч иен.

– Все окей! Гуляем!

Подъехав к станции метро, я вопросительно смотрю на парочку в салонное зеркало. Макото шарит в кармане и вытаскивает несколько купюр.

– Держи, это за нас, – вручает он их Рю.

– За что это? – не понимает тот.

– Мы выходим здесь, – говорит Макото.

– В смысле?! Вы куда?

Я останавливаю такси у самой станции метро и открываю дверь со стороны Макото. Он выбирается наружу первым, за ним Киоко. Она стоит с ним рядом, но они никак друг друга не касаются.

– Вы куда это? – повторяет свой вопрос Рю.

– По домам, – отвечает Киоко.

– Я думал, мы вместе собирались посидеть где-нибудь в Сибуе… – плаксивым голосом возмущается Рю.

– Извини, мы уже очень устали. Поезжай туда без нас.

– Так, может, мы здесь где-нибудь выпьем напоследок? И вы поедете. Водитель, спасибо! Я тоже выйду здесь. – И Рю пытается пихнуть мне в руки деньги. Я уже почти протягиваю руку, чтобы их взять, но сразу отворачиваюсь обратно, поскольку Макото твердо говорит ему:

– Нет, Рю. Поезжай домой.

– Ну и ладно! – отвечает тот и сует деньги Макото: – Забери тогда себе. Мне их не надо.

– Не валяй дурака, просто возьми, и все! Можешь заехать в Сибую, еще выпить – и домой.

– Мне не надо. У меня свои есть деньги.

– Ну, как хочешь. – Макото берет деньги назад.

Рю сидит набычившись.

– До завтра! – улыбается ему Киоко и машет рукой.

– Да ну вас… – огрызается Рю.

На этом я закрываю дверцу машины, и мы отправляемся в сторону Сибуи.

– Придурки долбаные! – бормочет Рю на заднем сиденье. – Подлые засранцы!

Я храню молчание. У меня хватает опыта общения с пьяными. Не только на работе, но и дома тоже: приходилось унимать Итиро в самом гадком его состоянии. Так что с этим кадром я, пожалуй, справлюсь.

– Черт бы всех побрал!

Я включаю Кэта Стивенса. Надеюсь, это улучшит ему настроение.

– Выключи это дерьмо!

– Извините, сэр. – Я послушно выключаю магнитолу.

– Гребаные ублюдки! Задолбало уже все!

– Вы по-прежнему желаете ехать в Сибую, сэр?

– Разумеется, желаю! Что за дурацкий вопрос?!

– Прошу прощения, сэр, – касаюсь я фуражки и киваю. – Просто уточнил на всякий случай. Мои извинения!

– Просто делай свою работу. Води себе такси и не лезь не в свое дело!

– Прошу меня извинить, сэр.

Он глядит в окно, недовольно мотая головой. Мы подъезжаем к Сибуйскому диагональному переходу. Уже полночь, и молодежь гуляет по улицам, готовая, похоже, пить до утра.

– Тормозни-ка!

– Да, сэр.

– Вот, – сует он мне кредитку.

– Сэр, вы не против заплатить мне наличными? Просто…

– Ты еще будешь мне указывать, что делать?!

– Нет, сэр. Просто…

– А по-моему, ты как раз собираешься давать мне указания! Как твое имя?

– Если вы посмотрите на мой подголовник сзади, сэр, то сможете увидеть там имя и номер…

– Я не об этом тебя спросил. Я задал простой вопрос. Как твое имя?

– Охаси Таро.

– Так вот слушай, Таро… – Он подается ко мне так близко, что в его дыхании я чувствую запах спиртного. – Ты знаешь, кто я? И что я могу с тобой сделать? И кто мой отец? Я мог бы вообще тебя уволить, чтоб ты знал. Недоумок!

Я же вспоминаю Итиро и те ужасные вещи, что он нам наговорил. В тот черный день, в саду под старой сакурой…

– Я очень извиняюсь, сэр, – тихо говорю я. – Я не хотел проявить к вам неуважение.

– Вот так-то! И запомни на будущее: я здесь клиент, а не ты.

– Да, сэр.

Я как можно скорее провожу его картой по считывающему устройству, затем открываю дверь, чтобы его выпустить.

– А теперь пошел в задницу, Таро! Ты кусок дерьма, а не таксист. Ничтожество!

И он вылезает из машины.

– Спасибо, сэр! Приятного вам вечера. – Я закрываю дверь и сразу отъезжаю.

Когда я езжу по городу по ночам, то иногда гляжу в окно и вижу чье-нибудь лицо, которое движется с той же скоростью, что и я. И в такой момент кажется, будто мы оба стоим на месте – два призрачных лика, зависшие в воздухе. Иногда этот человек смотрит мне в глаза, иногда отводит взгляд в некую далекую точку, словно разглядывая что-то неразличимое вдали. Его лицо лишь ненадолго зависает в темноте, точно мое отражение. Но стоит мне его увидеть, и оно сразу начинает удаляться. Он поднимается на путепровод, я спускаюсь в тоннель. И так мы разделяемся навеки.

Вот и час ночи! Я останавливаюсь перед «Макдоналдсом» в Сибуе, куда заезжаю всегда, если работаю в это время суток. Скажи я кому, что постоянно приезжаю в одно время в одно и то же место, меня бы, пожалуй, сочли чудаком. Мне трудно признаться в этом даже самому себе, но цель моих визитов – увидеть одну из девушек, работающих там в ночную смену. Вот и сегодня она работает! Как обычно. Я встаю в очередь и пропускаю несколько людей вперед, подгадывая так, чтобы меня обслужила именно она.

– О! И снова здравствуйте! Как поживаете? – улыбается она.

– Genki[60], – отвечаю. – Для такого старикана, как я.

Она смеется, ее зеленые глаза весело поблескивают.

– Что желаете?

– Всего лишь черный кофе.

– Что-нибудь к нему?

– Может, каких-нибудь браунхашей?

– Вы имеете в виду хашбрауны[61]? – хихикает девушка.

– Ага, именно.

Я наблюдаю, как она собирает мой скромный заказ. Девушка протягивает мне поднос, и я благодарю и улыбаюсь. В этот момент из-под рукавов на ее вытянутых руках выглядывают татуировки, но я стараюсь на них не пялиться. Вместо этого гляжу на бейджик с ее именем, как делаю всякий раз, рассматривая буквы: Н, А, О, М, И – и отсутствие рядом с ними звездочек. Совершеннолетняя то есть.

Я занимаю местечко недалеко от стойки, но лицом к окну – так, чтобы видеть ее отражение в стекле, не будучи замеченным. Она всегда приветливо мне улыбается. Иной раз спрашивает, как у меня дела. Но в последнее время я начинаю смущаться от того, что она меня узнает. Я все думаю, не вызовет ли у нее отвращение мысль о том, что я заезжаю сюда, только чтобы ее увидеть. У нее острые скулы и ямочки на щеках, когда она улыбается, – точно такие, как были у Соноко, моей племянницы. Соноко уже очень давно умерла, еще ребенком. Но мне приятно думать, что, если бы она все же выросла и ей было бы сейчас двадцать с небольшим, она была бы очень похожа на девушку, что здесь работает.

Я выпиваю кофе, съедаю половину порции оладий, и на прощанье она машет мне рукой. Я тоже машу в ответ. Потом сажусь обратно в свое такси и еду по более тихой сибуйской улочке прочь от питейных заведений. Наконец съезжаю к бордюру и принимаю еще две таблетки обезболивающего, после чего даю себе маленький перерыв на сон.

Передо мной большое вишневое дерево. Это единственное, что здесь цепляет взор. Просто ветвистая сакура – в точности как та, что росла в нашем старом саду. Та самая, под которой Итиро устраивал семейные представления ракуго, пока не начал напиваться до такой степени, что был уже не в состоянии рассказывать свои истории. Однажды мне пришлось силой заталкивать его в дом прямо на глазах Соноко и Риоко, и он со злости плюнул в меня и грязно выругался в мой адрес.

Дерево сейчас в полном цвету, и мне не оторвать глаз от необычной окраски его цветков – белых, с легким кроваво-красным отливом.

И вот лепестки медленно облетают с веток. Друг за другом они плавно падают на землю, точно белые платочки с пятнами крови. Я крепко зажмуриваюсь, а когда смотрю туда опять, на ветвях уже ни одного соцветия. И все, что передо мной осталось, – просто высохшее старое дерево с гниющими под ним блеклыми цветками.

На смартфоне моргает иконка голосовой почты. Номер токийский. Звонок поступил еще в начале вечера. Видимо, Вада или Ямадзаки звонили договориться насчет того, чтобы вместе поужинать. Касаюсь пальцем иконки и слушаю:

«Здравствуйте! Вам звонит сержант Фукуяма из полицейского управления Токио. Мне нужен Охаси Таро-сан. Ваш номер дали мне в таксомоторной компании. Сейчас я ухожу из управления, но если вы перезвоните мне по этому номеру и не сможете связаться, то завтра я обязательно вам перезвоню. Спасибо».

Конец сообщения.

Что бы это могло быть? Впрочем, сейчас я слишком устал, чтобы шевелить мозгами. Надо вернуться домой, принять душ и выспаться.

Дороги в этот час пусты, и я прибавляю газа, стремясь к западной оконечности города. Длинный ряд желтых уличных фонарей стремительно проносится мимо. Вдалеке один из них моргает, и по мере приближения к нему у меня начинают слезиться глаза. Я пытаюсь проморгаться, тру веки, но свет от этого не перестает мигать. И он раздражает, отвлекает. Возможно, там надо просто вставить новую лампочку. Я снова потираю глаза – и вдруг замечаю мимолетное движение. Маленькая фигурка выскакивает на дорогу и замирает прямо перед авто. Ее глаза вспыхивают в ярких лучах дальнего света, как будто повисая в воздухе, словно призрачный лик из потустороннего мира. Кошка не двигается с места – и у меня нет времени остановиться. Но почему она застыла как вкопанная? Я с силой торможу, но все равно не успеваю: я вот-вот ее собью. Я не хочу этого делать, не хочу отнимать чью-то жизнь! И потому резко выкручиваю руль. Кошка стоит неподвижно, а у меня заблокировались колеса. Шины отчаянно визжат, и, отвернув от кошки, я лечу прямиком в припаркованное авто. Машина все ближе и ближе, но мне не остановиться – и ничего уже не изменить. Молоко в холодильнике скиснет, а мусор я так и не вынес. Они позвонят в Нью-Йорк Риоко, сообщат ей о случившемся. И я не смогу пойти с Вадой и Ямадзаки поесть хваленые окономияки… Но, может, это все и к лучшему? И я наконец смогу снова увидеться с ней…

Затем треск, скрежет, звон бьющегося стекла. В голове боль – я ударяюсь носом о расширяющийся белый шар, что расцветает у меня на руле. И слышу жуткий хруст сминаемого, рвущегося, корежащегося металла… и… и… Больше ничего: лишь тишина и густой туман. И острая, раздирающая боль в ноге…

– Эй, вы как там?

Я пытаюсь поднять голову от руля, и взгляд останавливается на моих белых водительских перчатках. На тыльной стороне одной из них – большое круглое красное пятно, очень напоминающее хиномару[62]. И единственное, о чем я сейчас способен думать, – это то, что перчатки безнадежно испорчены и теперь мне придется покупать новые. Телефон, разбитый вдрызг, валяется на соседнем сиденье.

– Вы в порядке?

Я все же приподнимаю голову и вижу маячащее в воздухе незнакомое, призрачное лицо. Оно склоняется ко мне так близко, что я читаю на нем и жалость, и тревогу, и заботу, и сострадание – все те эмоции, которые и сам хорошо когда-то знал. И у меня возникает страх, что это лицо и я начнем сейчас медленно отдаляться друг от друга в пространстве. Что оно исчезнет, а я вновь останусь один, уплывая на своем ковре-самолете-футоне вдаль, прочь из города, в бесконечную тьму над заливом. Моргнув пару раз, сквозь кровавую пелену я смутно различаю светловолосую женщину – европейку – с собакой. Может, это и есть ангел? И я уже мертв? Она озабоченно вглядывается в меня сквозь разбитое стекло. Я силюсь что-нибудь сказать, но слова не выходят.

– Не шевелитесь. Я вызову «Скорую», – говорит она по-японски, но с сильным акцентом.

А затем все вокруг становится белым с легким красноватым отливом.

Детектив Исикава

Примечания к делу. Часть 1

Когда они впервые пришли ко мне в контору, я играл на ноутбуке в шахматы сёги онлайн со своим старым приятелем по колледжу. День шел к концу, работы было мало.

Единственным направлением сыска, снабжавшим меня делами в последнее время, – помимо неиссякающего потока супружеских измен, – были пропавшие кошки. Не знаю, может, где-то что-то в воду подмешали? Но в эти месяцы число кошек и котов, исчезающих с наших улиц, как-то резко возросло. Однажды ко мне даже заявился мальчонка с картинками типа комиксов, которые он сам нарисовал: там изображалась его кошка, ушедшая невесть куда. Я спросил, нет ли у него фотографий, но единственное, что у него имелось, – его комиксы. Странный, если честно, мальчик!

Конечно, пропавшие кошки и собаки для токийских частных сыщиков – всегда верный кусок хлеба. И все же огромное число исчезновений питомцев в последнее время озадачивает. Ходят слухи, что это следствие своего рода зачистки улиц в преддверии Олимпиады. Но, как и с большинством слухов, тут невозможно сказать точно, какова в них доля правды и есть ли она там вообще.

Как бы то ни было, я мало что способен тут сделать. Разве только самолично поболтаться по паркам и диким зарослям да расклеить по городу объявления о пропаже. Черт, большинство людей на эти листочки даже не смотрят! Случись мне самому найти чьего-то пропавшего питомца, я бы отдал его Таеко, чтобы она забрала животное домой и подержала у себя несколько дней. Так я мог бы добавить в счет клиента еще и время передержки. Хотя чего там? Хозяева всегда щедро расплачиваются, ведь их бесценный малыш вернулся наконец домой!

Я обдумывал свой очередной шахматный ход, когда в коммутаторе послышался голос Таеко:

– Исикава-сан?

– Да?

– У нас клиенты. Мужчина и женщина. Направить к вам?

– Разумеется.

И, пока они не успели зайти в кабинет, я продолжал изучающе глядеть на доску с сёги на экране. Затем опустил крышку ноутбука.

Говорят, дела открывают и закрывают. Но, сказать по правде, закрытых дел не так уж и много. Большинство из них так и остаются лежать без движения. Вот прямо сейчас у меня огромное количество открытых дел – причем таких, которые я вряд ли когда-то сумею завершить. Каждому делу нужны время и удача. Причем удача – в особенности. И есть люди, которые начисто лишены и того и другого. Так вот, эти двое, только что вошедшие в мой кабинет, выглядели настолько невезучими, что несчастнее пары я в жизни не видал! Казалось, если сейчас я поселю их в огромном старом имении, набитом деньгами, они уже через неделю окажутся на улице, цепляясь друг за друга как за последнюю надежду.

Она была крайне нервной дамочкой: все время ерзала, крутила кисти рук и теребила пальцы. Когда же переставала выкручивать перед собою руки, то принималась заправлять свои беспорядочные (и порядком уже засаленные) волосы за уши. Видно было, что для похода в мою контору она надела лучший свой наряд, но все равно он выглядел поношенным и ветхим. Было понятно, что выбирать ей особо не из чего.

Примерно то же относилось и к ее супругу. Там ей тоже не из чего было выбирать.

Рубашка его была усеяна пятнами. Подозреваю, от рамэна на обед. Зубы кривые, волосы непричесанные. Черт-те что! При всем при том мужчиной он был довольно заметным. Телосложение его, пожалуй, можно было назвать даже громоздким, но с возрастом это качество постепенно сходило на нет. К тому же он сильно сутулился, как будто стеснялся своего роста.

– Прошу вас! – указал я на кресла, стоявшие перед столом. – Присаживайтесь.

Они сконфуженно сели, с трудом втиснув свои массивные зады в узкие сиденья.

Я подождал, пока кто-либо из них заговорит.

– Детектив… – Первой все же подала голос она и подняла на меня взгляд, оторвав его от своих беспокойных рук. – Нам необходима ваша помощь.

– Вот ведь какая неожиданность… – Я закурил сигарету.

– Да… – попыталась продолжить она. – Мы… в общем… Как бы мне лучше это изложить…

Она с таким отчаянием заломила руки, что аж кисти побелели. Я даже подумал, не отломаются ли они сейчас.

– Н-н-не могли бы вы п-п-помочь, – подался вперед в кресле ее муж, промакивая потный лоб носовым платком, – н-н-найти н-н-нашего сына?

«Да уж, лучше не придумаешь! Похоже, наша встреча обещает быть долгой…»

– Прежде чем мы с вами перейдем к подробностям дела, я хотел бы озвучить стоимость своих услуг.

Я уже давно убедился по опыту, что денежный вопрос нужно всегда решать прямолинейно и заранее. Нет ничего хуже, чем выслушивать чью-то долгую слезливую болтовню лишь для того, чтобы посетители в итоге выяснили, во сколько им это обойдется. Иные такой вой при этом поднимают!

– Да-да, очень разумная идея, – кивнула она и вонзила ногти себе в запястье.

– Вот, взгляните. – Я протянул им прайс.

Первым листок взял муж, и я увидел, как глаза у него расширились, а челюсть слегка отвисла. Жена торопливо забрала бумагу у него из рук. Проглядела, затем положила на стол, вытащила белый носовой платок и промокнула себе запястье. Когда она стала запихивать платок обратно в сумочку, я заметил на нем красные пятна.

– Д-д-детектив Исикава! – снова заговорил он. – А есть к-к-какой-то вариант…

– …чтобы расплатиться в рассрочку? – закончила за него жена.

– Попробуем что-нибудь придумать, – вздохнул я.

Дальнейшее наше общение прошло вполне гладко, но я заметил, что глаза у них обоих будто слегка остекленевшие. Они отдали мне фотографии сына (почему так выходит, что на снимках разыскиваемые люди всегда выглядят так, будто вот-вот пропадут?). Наконец мы попрощались, и я обещал сделать все, что в моих силах.

И все же по их лицам было видно, что они по-прежнему только и думают, что о цене моих услуг.

Нет ничего хуже, чем браться вести дело людей, которые не могут себе это позволить. Не так уж часто ко мне приходят клиенты, для которых моя такса за услуги превышает их возможности, а потому, когда такое случается, я чувствую себя крайне неловко.

Обыкновенно моя первая встреча с клиентом происходит примерно следующим образом:

– Детектив Исикава. Приятно с вами познакомиться!

– И я очень рад нашей встрече! Прошу садиться.

Тут я киваю Таеко, хотя она и так прекрасно знает, что следует принести кофе.

Мы церемонно кланяемся друг другу, обмениваемся визитными карточками – мэйси, – после чего усаживаемся за стол. Располагаемся поудобнее, каждый кладет перед собой на стол мэйси другого. И у меня есть минутка, чтобы повнимательнее разглядеть эту карточку.

Визитка посетительницы напечатана на дорогой бумаге. Полностью белая, лишь простым черным шрифтом идет надпись на английском – и много пустого места. Информации на карточке минимум: ни электронной почты, ни почтового адреса. Только имя: Сугихара Хироко – и номер телефона. Ни названия компании, ни должности.

На мою мэйси она даже не глядит.

Посетительница вынимает из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар.

– Вы не возражаете, если я закурю?

– Пожалуйста.

Из нижнего ящика стола достаю пепельницу и ставлю перед ней.

Входит Таеко, неся поднос с кофе, аккуратно расставляет перед каждым чашки. Затем кланяется и уходит, плотно затворяя за собой дверь.

– Не желаете? – протягивает она мне раскрытый портсигар. Не вижу, какой марки сигареты, – могу лишь сказать, что с самоконтролем у дамочки все в порядке. В портсигаре семь сигарет.

– Нет, благодарю вас, – отвечаю я. – Бросил. Но вы, пожалуйста, курите.

Она закуривает, и я тут же испытываю сожаление, что отказался. Губы у нее мягко обхватывают фильтр, она затягивается – и мгновенно в глазах у нее словно вспыхивает электрическая искра наслаждения.

Затем она вперивается взглядом мне в глаза.

– Детектив Исикава, я буду говорить по существу. Я не из тех, кто долго ходит вокруг да около. И я знаю, что время – деньги. И для вас, и для меня.

– Как вам будет угодно.

– Мой муж завел роман, и я бы хотела поймать его на измене. Так, чтобы получить определенные преимущества при разводе.

На мгновение ее слова словно повисают в воздухе.

– А вы уверены, что у него роман? – спрашиваю я, выждав паузу.

– Да.

– Изменилось ли как-то его поведение в последнее время?

– Нет.

– Можете ли вы указать нечто такое, что вызывает подозрения?

– Не так чтобы… Скорее нет.

– Видите ли, по моему опыту, когда партнеры заводят внебрачные связи, это обычно вызывает некоторые перемены в их поведении. Как правило, в лучшую сторону. Может, ваш муж стал как-то иначе одеваться?

– Нет.

– Ясно. Может, у него более счастливый вид? Стал ли он с вами галантнее? Чаще покупает вам подарки?

– Я бы так не сказала.

– Понимаю… – Я делаю ощутимую паузу. – Что же, с огромным к вам уважением, Сугихара-сан… Почему вы так уверены, что муж вам изменяет?

Она делает глубокую затяжку, затем стряхивает пепел и выпускает в воздух целого дымного дракона. Он плывет над столом ко мне, проникает в ноздри…

– Детектив Исикава, мой муж – обманщик.

– Простите, я…

Она вскидывает ладонь, обрывая меня на полуслове.

– Мой муж – профессиональный лжец. У него такая работа – обманывать. И мне он врет с момента нашей первой встречи. На этом, собственно, и основаны наши отношения: на успешном вранье друг другу. Но женщина всегда чувствует, когда муж ей неверен. Я никак не могу это доказать. Он достаточно умен, чтобы оставлять какие-либо свидетельства. Но я знаю как факт, что муж мне изменяет. Мне лишь требуется собрать доказательства. Только и всего.

Я храню молчание. Пусть немного потомится.

– Детектив Исикава, вы, конечно, вольны отказаться от этого дела. Разумеется, вы не первый частный сыщик, с кем я пообщалась сегодня в Синдзюку. И тем не менее, как я уже ясно дала понять и прочим вашим коллегам… вы могли бы получить щедрую компенсацию за ваши старания. Готова предложить вам вот такую сумму плюс попутные издержки…

И она протягивает мне сложенный вдвое листок. Я разворачиваю его, гляжу на число со множеством нулей. Потом складываю как было и возвращаю ей.

– Хорошо. Я возьмусь за это дело.

Вот так я зарабатываю себе на жизнь. Подлавливаю людей, заводящих интрижку на стороне, и собираю доказательства. Иногда даже трудно сказать, кто из участников всего этого действа человек более скверный. Но мне, по крайней мере, за это платят.

Когда супружеская чета наконец удалилась, я сообщил Таеко, что сегодня она может освободиться пораньше: сделать необходимую бумажную работу и закрыть контору на весь оставшийся день.

Нынче затянул дождь, поэтому я сразу раскрыл зонтик и примкнул к целому потоку одетых в черные костюмы офисных служащих, спешащих по улицам к станции Синдзюку. Выглядел я в точности как эти белые воротнички. В этом моя сила – вписываться, а не выделяться. Ибо «Deru kui wa utareru»[63]. Иначе говоря, торчащий гвоздь покрепче забивают.

Синдзюку… Настоящая отстойная яма! Не то, прямо скажем, местечко, где я хотел бы держать свою контору. Сам-то я выходец из Осаки – там и родился, и вырос. А вот Синдзюку – самая грязная, самая развратная часть города, где больше всего и бурлят всевозможные пороки. Идеально для tantei[64] вроде меня! Здесь как раз и находятся самые что ни на есть злачные места: и гей-квартал, и бары транссексуалов-ньюхафу, и тайные бордели, и так называемые мыльные бани[65], и отели на ночь. Именно здесь царит грех и супружеская неверность.

Это та часть Токио, где город скрывает от всеобщих глаз свою гнильцу. Но мне-то она очень хорошо видна! Я слежу за ней, имея целый арсенал из двусторонних курток, двусторонних шляп, фальшивых очков, потайной мини-видеокамеры, встроенной в авторучку. Большинство расслабляющихся там мужчин дома ждут жены и дети. Люди никогда до конца не осознают, насколько крепко они влипли, пока вдруг не окажутся по другую сторону бракоразводного процесса и не заплатят за свой грех по-крупному.

Еще одним примером мерзости в тот вечер для меня явился поезд. На линии Тюо успел отметиться «прыгун», так что электричка изрядно задержалась и была уже набита до отказу. Из-за дождя в вагоне было жарко и царило ощущение липкости. Протиснувшись поглубже, я постарался разве что придержать дыхание. Поезд повез нас на запад, в пригород. Стоя в плотной толпе, я задремал, так что чуть не пропустил свою остановку.

Вырвавшись из поезда на нужной станции, я внезапно понял, что ничего не ел с самого завтрака, а потому решил сперва зайти в привокзальную забегаловку, где подают рамэн, и заказал суп мисо с лапшой и дополнительной порцией чашу[66], а также пиво. Обед принесли очень быстро, и я оказался настолько голоден, что, покончив с супом, заказал еще пива и порцию гёдза. Уже проглатывая остатки бульона от рамэна, я обратил внимание на причудливые узоры на стенках белой миски, образованные стекающим ко дну красноватым жиром. Они напоминали кишащих в пруду карпов кои, что, расталкивая друг друга, бросаются к поверхности и пытаются схватить еду своими глупыми хлопающими ртами. В точности как Токио, где каждый бьется с другими за жалкие несколько крошек. Быть может, пиво сделало меня более сентиментальным. Мне определенно требовалось выпить еще.

Следующей моей остановкой по пути домой стало заведение, где делают окономияки. Там я хорошо приложился к бутылке сётю, что в прошлый раз приберег, недопитую, для себя за стойкой бара. Хозяин заведения Тэнтё – исключительно славный парень из Хиросимы, с которым всегда приятно поболтать. Мы с ним всякий раз прикалываемся друг над другом насчет того, где окономияки лучше – в Хиросиме или в Осаке (ну, в Осаке, разумеется!). К нашему веселому спору любят присоединиться и другие посетители, посмеяться с нами, пошутить. Вот почему мне особенно нравится там бывать: прямо как вдруг очутиться в родных краях!

На этот раз там оказалась еще пара типчиков, которых я прежде не встречал. Таксисты. Весьма колоритная парочка! Сидели мы, болтали о том о сем, и они вдруг рассказали мне совершенно дурацкую байку про то, как на днях одна девушка в этом самом заведении внезапно обернулась кошкой. Довольно неправдоподобная побасенка из области фантастики, если кому интересно мое мнение, однако даже старина Тэнтё был белым как мел и слушал эту историю, сосредоточенно кивая. Кончилось все тем, что я изрядно перепил и ушел домой довольно поздно.

Возможно, мне в голову ударил алкоголь, однако у Тэнтё я купил пачку сигарет Calico и отсмолил сразу несколько подряд.

Наутро я проснулся с больной от похмелья головой и хриплым саднящим горлом, раскаиваясь, что накануне покупал – и даже курил! – сигареты. Оставшуюся пачку я смял и кинул в мусорное ведро. Затем распахнул занавески на окне своей крохотной квартирки, выглянул на улицу – и увидел довольно мелкую гладкошерстную кошечку окраса калико, что тихонько пробиралась вдоль улицы. Кошка была достаточно далеко, и все же меня сразу осенило: это же кошка того мальчонки – того, что нарисовал ее в своих комиксах! Я сразу понял, что это она. Талантливый какой мальчишка! В этой маленькой кошке он уловил нечто такое, что я безошибочно ее узнал. Я уж хотел выбежать из дома и попытаться ее отловить, однако кошка вдруг метнулась прочь и в мгновение ока скрылась под живой изгородью. Никаких шансов разыскать это мелкое создание в таком большом и старом городе. Бедный пацан!

И в этот момент у меня возникло какое-то странное ощущение в животе. Как будто что-то вцепилось в меня изнутри с такой силой, что я обхватил голову ладонями и все мое тело затрясло. Быть может, это как-то было связано с давешней пьянкой… Хотя никак не походило на вполне знакомое состояние похмелья. Сегодня это ощущалось совсем иначе, пробирая намного глубже.

Потом вроде бы отпустило. Я пошел на кухню, налил стакан воды и сделал большой глоток. Со стаканом отправился к любимому старому креслу и поставил воду на специальную подставку на книжном стеллаже. В животе еще чувствовалось некое опустение – отсутствие того, что только что крепко вцеплялось в меня изнутри. Я сел в кресло, достал телефон и бумажник. Набрал номер, указанный на визитке, что вчера оставила мне та несчастная пара.

Он тут же снял трубку:

– М-м-м-моси-моси?[67]

– Это Исикава.

– О, д-д-доброе утро, д-д-детектив!

– Слушайте… Я выполню ваш заказ бесплатно. Но пусть это останется между нами, хорошо?

Китайские иероглифы

Из-за тесно прижавшегося к ней в поезде мужчины Фло чувствовала себя крайне некомфортно, а потому решила выйти на станции Синдзюку и перебраться в вагон для женщин, пройдя вдоль состава вперед. Фло двинулась по платформе, уворачиваясь от выскакивающих из поезда пассажиров и обходя очереди тех, кто только собирался туда зайти.

Линия Яманоте по утрам извечно была загружена, а вагон с надписью «Только для женщин» был, как правило, самым набитым. Фло по возможности старалась его избегать, но пока что с ней не случалось инцидентов, подобных нынешнему. Пристроившись в очередь женщин, готовящихся сесть в вагон, она услышала разносящееся по всей платформе из динамиков искусственное щебетание птиц, а также знакомый звонок перед отправлением со станции. Раздался предупреждающий о закрывании дверей сигнал, и Фло успела-таки втиснуться в вагон, оказавшись сжатой со всех сторон множеством женских тел.

Едва она в потоке прочих пассажирок оказалась в поезде, ее обдало струей холодного воздуха из кондиционера, и все же Фло почувствовала, что начинает слегка задыхаться в этой резкой смеси ароматов духов и шампуней, витающей в почти лишенном кислорода пространстве над неисчислимым количеством голов. Она старалась не вспоминать тот случай, когда однажды, еще только-только переехав в Токио, в поезде упала в обморок. Тогда ей было неописуемо неловко.

Почти прижавшись лицом к стеклу, Фло обводила взглядом платформу за дверями. Ей на глаза попался знакомый плакатик, который можно было встретить на многих токийских станциях. На нем был изображен силуэт девушки, уронившей на рельсы шляпку, а рядом – работник станции, который специальным длинным приспособлением помогает ей эту шляпку достать. Ниже на японском было написано: «Пассажиров, уронивших свои вещи на рельсы, настоятельно просим обращаться за помощью к сотрудникам станции». Этот постер неизменно вызывал у Фло улыбку. На большинстве других плакатов обычно рекламировалось то, что ей было или не по карману, или попросту не нужно: далекие путешествия, пена для бритья, всевозможная электроника, абонемент в спортзал, пиво.

Тут она заметила на стене станции новый красно-желтый плакат, где в виде комиксов изображалось, как мужчина лапает женщину в поезде. Заканчивался комикс тем, что на мужчину надевали наручники то ли охранники, то ли полицейские.

Сбоку помещался текст:

«Тикан – преступление!»[68]

«Как это все-таки ужасно, – подумалось Фло, – что японская железная дорога вынуждена платить немалые деньги за плакаты, объясняющие пассажирам, что „тиканить“, то есть щупать женщину без ее воли, – преступление! Разве это не является очевидной истиной?»

Фло снова поглядела на китайские иероглифы к слову «тикан».

Иероглиф к слогу сhi 痴 означает «глупый», kan 漢 – «китайский». Это тот же самый слог kan, что входит в состав слова kanji 字 – кандзи, «китайские иероглифы». Чем больше Фло об этом думала, тем нелепее ей казалось это слово в целом. Ну какое отношение имеют китайцы к японским мужчинам, норовящим потискать женщину в набитом поезде? И почему иероглифы, обозначающие подобных приставал, выглядят точно так же, как и означающие «глупые китайцы»?

Все это казалось несколько странным и сильно попахивало расизмом.

Ну ладно, все-таки главным в этой фразе было то, с чем определенно никто не поспорит: что лапанье людей в вагоне – преступление.

Между тем поезд медленно запыхтел, и станция начала уплывать из виду. Напоследок Фло встретилась глазами с одним из кондукторов, работающих на платформе Синдзюку. Она заметила легкое удивление в его глазах и все же улыбнулась ему. Он тоже улыбнулся в ответ и вежливо поклонился, прижимая руки в перчатках к тщательно отглаженным серым брюкам. Фло помахала бы ему в ответ, будь в вагоне место, чтобы взмахнуть рукой. «Впрочем, порой единственное, что требуется от человека, – подумала она, – это приветливая улыбка».

Пот с других пассажирок, словно конденсат, оседал на ее открытых руках и ногах, и она ощущала холодок оттого, что кондиционер остужал эту влагу на коже. Фло закрыла глаза и попыталась думать о чем-то более приятном.

Она прибегла к уже знакомому трюку, помогающему коротать дальние поездки на работу. Его Фло позаимствовала из выступления одного психолога, который, встав перед аудиторией, попросил каждого присутствующего воспроизвести в воображении тот момент, когда он был предельно счастлив. Он посоветовал слушателям вызывать это светлое воспоминание в сознании всякий раз, когда испытываешь стресс, сильно разозлен или подавлен. Просто в трудную минуту переживать этот счастливый момент заново. Фло для себя выбрала то утро, когда наблюдала восход солнца с вершины Фудзи: пронзительно-красный диск медленно выбрался из-за облаков, и все верхолазы дружно заахали от восхищения, чувствуя при этом, как тепло возвращается в их окоченевшие руки и ноги. Тогда Фло поднялась на гору слишком быстро и несколько часов провела там в одиночестве у так называемой станции, привалившись к старой каменной стене. Она чувствовала себя очень глупо, потому что не прихватила с собой необходимой для восхождения экипировки, и сидела там, дрожа, пока одна добрая женщина не предложила ей горячего зеленого чая. Если ее воспоминания, помогавшие пережить трудности, были о восходе солнца, открывающемся с горы Фудзи, то что она могла бы использовать для переживания того, что произошло до того момента?..

Из динамиков объявили ее остановку. Фло открыла глаза, вместе с прочими пассажирами вышла из поезда и направилась к офису своей компании с точно таким же видом зомби, что и другие клерки и офис-леди. Эту «зомбическую поступь» она усвоила очень скоро после переезда в Токио.

– Фло-сан?

Даже не оборачиваясь, она уже знала, кто зовет.

– Да, Киоко-сан?

– Ох, Фло-сан… – Киоко оглядела Фло с головы до пят.

Свое облачение – безукоризненно чистое розовое поло и сливочного оттенка брюки – Киоко носила каждый божий день, как униформу, и в ее гардеробе наверняка висело неисчислимое количество новеньких розовых свитерков с воротничками поло и идеально отглаженных сливочно-белых брюк. Киоко умела заставить Фло почувствовать, что, в какую бы одежду та ни вырядилась на работу, все это являлось неприемлемым для офиса.

– Ты видела мою записку?

– Твою записку? – Фло уже примерно понимала, о чем там будет речь.

– Да, ту, что я оставила на твоем столе.

– А… Нет, я только что пришла. Сейчас же ознакомлюсь. – И Фло вежливо поклонилась.

Любой другой воспринял бы это как завершение разговора.

Но только не Киоко.

Та последовала за Фло через просторный офис с открытой планировкой, по узким проходам между стеклянными кабинками – к ее рабочему столу.

– Там изложены пять пунктов, которые я попросила бы тебя выполнить. Во-первых…

И Киоко принялась подробно перечислять.

Уже ко второму пункту Фло дошла до своего стола, взяла в руки распечатку формата А4, оставленную для нее Киоко, и проглядела написанное. Киоко излагала текст буквально слово в слово. Фло даже придумала для себя игру, в которой следила за текстом на бумаге и сопоставляла его со словами Киоко: сегодня вышло стопроцентное совпадение. Высший балл! Ни малейших отклонений от текста.

– Олимпийские игры все ближе, Фло-сан. Мы невыразимо признательны тебе за твой нелегкий труд! Для города твои переводы поистине бесценны! – Киоко чуть склонила голову набок и как-то смущенно поглядела ей в глаза. – Есть ли у тебя какие-либо вопросы?

– Нет. Мне все предельно ясно, – ответила Фло. – Большое спасибо, Киоко-сан!

– Yoroshiku onegai shimasu, – церемонно поклонилась Киоко.

– Yoroshiku onegai shimasu, – тоже с поклоном отозвалась Фло.

Она с улыбкой проводила Киоко взглядом. Когда та ушла, Фло крутанулась на своем рабочем кресле и включила компьютер. Этому допотопному компу требовалось много времени на загрузку, а потому она пока сходила к автомату, чтобы купить банку холодного кофе. К моменту, как Фло вернулась, ее уже ждало окно авторизации. Она вошла в систему и получила доступ к своей рабочей электронной почте.

Там ее ждали двадцать непрочитанных сообщений. Причем одно из них – от Киоко – в точности дублировало ту записку (равно как и речь), с которой Фло только что ознакомилась.

Перевести то. Перевести это. Заполнить анкету о мнении иностранца относительно театра кабуки. Составить ознакомительный доклад о борьбе сумо. Одно крайне срочно, другое – еще срочнее. Фло испустила тяжкий вздох.

В отдельном окне она загрузила личную электронную почту. Там оказалось два новых сообщения: одно от Огавы-сенсэй, другое – от матери. Задержав курсор мышки на мамином послании, Фло сразу увидела первые пару строк на суровой латинице: «Целую вечность от тебя ни весточки, солнышко! Когда приедешь домой, в Портленд?..» Мотнув головой, Фло предпочла мягкую округлую вязь письма на японском – от Огавы.

Она открыла сообщение и перечитала его дважды:

Дорогая Фло-сан!

Как там погода у вас, в Токио? Подозреваю, очень жарко. Пожалуйста, побереги свое здоровье в эту знойную пору. Надеюсь, тебе удастся купить в Токио хороший арбуз! Или, может, я привезу тебе его из Канадзавы, когда приеду навестить?

В Канадзаве все так же, как и всегда. Готовимся к летнему фестивалю. И Сакакибара-сан, и другие с разговорных курсов – все о тебе спрашивают. Всем интересно, как у тебя дела на новой работе в Токио. Я сказала, что ты пошла работать в PR-компанию и больше не занимаешься переводом видеоигр. Они огорчились, когда узнали, что тебе не понравилось в фирме, выпускающей видеоигры. Но мы все дружно считаем, что твоя новая работа намного интереснее и лучше. Сакакибару-сан особенно впечатлила эта новость: ведь наша Фло теперь переводит текстовые материалы к Олимпиаде-2020! Мы очень гордимся тобой!

Все вспоминается, как ты впервые приехала в Канадзаву: кажется, столько лет назад! Только что с самолета из Америки, не знающая ни слова по-японски… И посмотреть на тебя сейчас – делаешь переводы для Олимпиады! Тебе следовало бы вручить золотую медаль!

Занимаешься ли ты по-прежнему сёдо[69]? Надеюсь, что да, потому что у тебя к этому удивительнейший дар. Знаешь, очень скучаю по нашим совместным урокам каллиграфии!

Ну что же, хватит мне попусту болтать. Очень надеюсь вскоре увидеть тебя в Токио! Можем в субботу утром выпить где-нибудь кофе, а во второй половине дня у меня, увы, назначена встреча. Дай мне знать, где и в какое время тебе было бы удобно со мной повидаться. Жду не дождусь!

Береги себя!

Огава.

貓 P. S. Хочу познакомить тебя с новым китайским иероглифом. Знаком тебе такой?

Фло поглядела на иероглиф – и на пару мгновений застыла, задумавшись над ним. Она была почти уверена, что это neko – «кошка», однако требовалось проверить. С небольшой книжной полочки на своем столе Фло вытащила изрядно потрепанный словарь кандзи и пролистнула страницы. Да, так и есть: иероглиф означал neko – «кошка». Вот только написан он был немного не так, как обычно. Нормальное написание иероглифа было 猫 – с таким вот ключом 犭 слева. А тот иероглиф, что прислала Огава, имел слева радикал[70] 豸. И обозначал этот радикал tanuki[71]. Вероятно, это была более давняя версия иероглифа, связывающая кошку с другими животными-оборотнями, такими как лиса, барсук и тануки – енот. Фло знала, что в старину японцы верили в существ, называемых бакенеко, – кошек, способных принимать человеческий облик и всячески держать в страхе людей. Однако эта версия иероглифа давно уже была не в ходу. Огава частенько учила Фло таким иероглифам, что были далеко за пределами практического использования в повседневной жизни, но именно этим так и привлекала Фло ее сенсэй.

В этот момент с другой стороны своего рабочего отсека Фло заметила подскакивающий «конский хвост» Киоко. Спохватившись, она закрыла окно с личной почтой и всецело погрузилась в работу. Время пролетело незаметно. Казалось, чуть ли не через мгновение прозвенел сигнал перерыва на обед. Фло подхватила сумочку и, покинув фирму, отправилась в кафе, куда наведывалась довольно часто.

В ее распоряжении имелся целый час.

Фло заказала комплексное меню с пастой и кофе со льдом и устроилась за столиком в углу. Из сумочки она достала книгу на японском и карандаш. Подумав немного, вытащила также небольшую рукопись на английском под названием «Копия кошки». Ее Фло положила на сиденье рядом с собой, после чего все свое внимание отдала японской книге. Наматывая на вилку спагетти и отправляя в рот, она свободной рукой прижимала раскрытую книгу к столу, увлеченно читая ее широко распахнутыми глазами. Время от времени Фло опускала вилку на тарелку, брала карандаш и делала пометки на полях или подчеркивала целые предложения.

Покончив со спагетти, она увлеченно погрузилась в книгу, пока на телефоне не зазвучал будильник, предупреждающий, что через десять минут ей требуется вернуться в офис. Фло положила книгу с карандашом обратно в сумочку и улыбнулась официанту, что подошел забрать ее поднос с тарелкой из-под пасты. В кружке еще осталось немного кофе, и Фло откинулась на сиденье назад, медленно потягивая напиток и задумчиво глядя вдаль.

В кафе зашли симпатичная японская девушка и иностранец – с виду англичанин. Они взяли по порции кофе и сели за соседний столик. Фло предавалась собственным мыслям и мечтаниям, но все же улыбнулась в ответ на то, как чопорно кивнул ей, усаживаясь, мужчина и небрежно взмахнула ладонью девушка. Устроившись, они принялись так громко и оживленно болтать, что Фло никак не могла отстраниться от их разговора. Мужчина старательно разговаривал по-японски, причем таким голосом и с такой интонацией, что можно было предположить: делает он это исключительно ради Фло. Девушка отвечала ему неторопливо и покровительственно по-японски либо же переходила на американский английский, говоря на нем с еле заметным акцентом. Ничего примечательного в их беседе не было, и Фло сделала все возможное, чтобы мысленно отгородиться от нее и насладиться последними минутами обеденного перерыва.

– Kono café kawaii ne[72], – произнесла японка.

Фло невольно поморщилась. Слово kawaii – «милый, хорошенький» – сделалось в последнее время одним из наиболее употребимых в японском языке (особенно, надо признать, в среде девушек) и применялось буквально ко всему, так что почти утеряло свое изначальное значение[73]. Прилагательное «кавайный» превратилось в нечто бессмысленное, чем можно было просто заполнить в речи пустоту. Ничем наивно-ребяческим в этой кафешке и не пахло!

– А ночью-то сегодня как грянуло! Какое было бах-барабах! – на детском японском воскликнул мужчина, сопровождая свои слова энергичными жестами.

– Что именно ты разумеешь под этим «бах-барабах»? – снисходительным тоном по-японски спросила девушка.

– Бурю!

– Да, вчера была буря, – отвечала японка. – И что?

– Яркие вспышки!

– Ну да, был гром, – перешла на английский девушка, поглядев при этом на Фло, словно ища сочувствия.

Фло закрыла глаза.

– Нет, я не про гром! Про вспышки света! – на корявом японском упрямо долдонил мужчина.

– Ах, Джордж! Ну что ты заладил одно и то же? – нетерпеливо фыркнула девушка.

Вздохнув, мужчина перешел на английский с британским акцентом.

– Послушай, Мари, какое слово в японском языке означает молнию?

– Kaminari, – ответила девушка.

– Нет, kaminari – это «гром», – не унимался он. – А как «молния»?

– Я не понимаю, о чем вообще ты спрашиваешь.

Фло поднялась, чтобы уйти. Сделав пару шагов к выходу, она вдруг передумала и вернулась к соседнему столику.

Парочка удивленно подняла на нее глаза.

– Inazuma, – сказала Фло, потом быстро развернулась и пошла к дверям.

Когда двери уже открылись, она успела услышать, как мужчина спросил:

– Что она сейчас сказала?

Фло вышла на улицу и не слышала ни того, что ответила ему спутница, ни окликов мужчины: «Эй, мисс! Подождите!» Щеки ее налились краской: она уже жалела, что заговорила с ними. Она так быстро зашагала обратно на работу, что мужчина, надеявшийся догнать ее с рукописью «Копии кошки», оставил свои попытки и вернулся в кафе, где его поведение тут же осудила спутница.

Потрудившись пару часов сверхурочно, Фло с чистой совестью покинула офис. От предложения после работы пойти расслабиться и выпить с несколькими коллегами она вежливо отказалась, сославшись на то, что неважно себя чувствует. В поезде Фло достала из сумочки книгу, однако вскоре поймала себя на том, что клюет носом, а потому позволила себе немного просто подремать.

По пути домой со станции Фло зашла в универсам Lawson и купила овощной салат. Никакого соуса к нему брать не стала, потому что в холодильнике у нее стояла большая бутылка кунжутной заправки.

Закрыв дверь квартиры, она разулась у входа, в гэнкане[74], и тут же, не в первый уже раз, про себя подумала, что невозможно в точности перевести это слово – «genkan». Можно было бы перевести как «прихожая» или «входная зона», однако ни то, ни другое не соответствовало этому понятию. Весь сакральный смысл гэнкана в японском доме заключался в том, что это маленькое пространство возле двери точно указывало, где заканчивается то, что снаружи, и начинается то, что внутри.

Пройдя по душной квартире, Фло открыла окно. Кондиционером она не обзавелась, поскольку они были очень дорогими. Зато ее богатством было великое множество книг. Стеллажи были плотно уставлены всевозможными изданиями, занимавшими на полке любое мало-мальское местечко. Вид этих книг придавал Фло уверенности, помогал почувствовать покой и удовлетворение. Большинство их она прочитала, однако оставались и те, что пока еще ждали своего часа, и это вызывало у Фло приятное волнение и пробуждало в памяти ее излюбленное японское словечко – «tsundoku». Оно заменяло целое предложение на ее родном языке: «Покупать книги и складывать их, не читая, на полку».

Включив вентилятор, Фло направилась на кухню с купленным в магазине салатом. Достала из холодильника кунжутную заправку, добавила немного и перемешала палочками. Затем – с салатом и палочками – отправилась за рабочий стол и села ужинать перед компьютером, который включила, чтобы посмотреть любимые ролики японских ютуберов.

За трапезой Фло в который уже раз мысленно оценила, насколько проще есть салат палочками, нежели ножом и вилкой. Маленькие помидорки легко подцеплять и целиком отправлять в рот. А вилкой – попробуй наколи на зубцы! Часто они просто соскальзывают и улетают на пол.

В течение дня у Фло прокручивались в голове сотни подобных соображений, вот только поделиться ими было не с кем. И все же она всегда говорила себе: «Зачем нужны друзья, если есть книги?» Книжные полки у нее были забиты не только любимой художественной литературой, но и многочисленными словарями, справочниками, лингвистическими пособиями – всем тем, что связано с языком и культурой Японии. Фло мнила себя скорее японоведом, нежели японофилом.

Лично она видела в этих понятиях существенную разницу. Японофилами являлись, по ее мнению, те, кто просто любил Японию, не задаваясь никакими вопросами. Это были люди, полагающие, что в Японии не может быть ничего плохого, жившие в неком фантастическом мире аниме и манги.

Себя же Фло склонна была считать японоведом. Она уважала язык и культуру Японии, ибо была уверена, что следует относиться с уважением к любой культуре и любому языку. Однако в ней успела укорениться потребность докапываться до истины в каждом вопросе касательно Японии. Потребность узнать все, что связано с этой страной. Познать ее, исследовать, впитать в себя.

За ужином Фло сняла с полки увесистый словарь китайских иероглифов и полистала в поисках иероглифа kan 漢, входящего в состав слов «тикан» или «кандзи». В голове по-прежнему крутился вопрос, возникший по поводу этого иероглифа еще в поезде. Найдя нужную словарную статью, она, жуя салат, прочитала толкование. Он действительно означал хань[75] – «этнический китаец», однако мог употребляться и в значении «мужчина, парень». Скорее всего, это и подразумевалось в иероглифе к слову «тикан». Так что в итоге это вовсе не было неким расистским стереотипом о китайцах как об извращенцах-щупальщиках. «Тикан» просто-напросто означало «дурень».

Фло убрала со стола после ужина. Оказавшись на кухне, открыла холодильник и достала кувшинчик кофе, заваренного по-японски, со льдом. Вынула из буфета стакан и занесла было над ним кувшин, но тут посмотрела на часы, мотнула головой и отправила кофе обратно в холодильник. Вместо этого налила из-под крана воды и вернулась с ней к столу.

Возвращаясь к работе, Фло в который раз восхитилась, взглянув на изящную каллиграфию, которую Огава сделала ей как прощальный подарок, когда Фло уезжала в Токио. Огава изобразила китайский иероглиф слова «кошка», притом очень ловко придала ему форму кошки. Они обе питали большую любовь к этим хвостатым, так что каллиграфическое произведение Огавы, можно сказать, рассказывало об их дружбе. Рядом с красивым иероглифом в рамочке висела фотография с Фло, Огавой и парой ее подруг. Все были одеты в кимоно, причем Огава выбрала для себя наряд прелестного розового цвета, поскольку приезжала в Токио весной, чтобы полюбоваться цветением сакуры. Фло хорошо запомнился тот день, доставивший ей столько радости. Все вместе они отправились в парк Уэно и прекрасно устроились под пышно цветущими кронами на пикник – с бэнто и зеленым чаем.

А теперь было лето и стоял зной.

Фло достала из сумки книгу, над которой сейчас работала, загрузила в компьютере Word и принялась набирать перевод той части, что пересматривала за обедом. Фло уже несколько месяцев переводила этот роман своего любимого японского автора и, можно сказать, была близка к завершению. Как это обычно и бывало, она полностью забылась в работе, а когда взглянула на часы, то с изумлением обнаружила, что уже два часа ночи.

Фло потерла глаза, нырнула в постель – и не успела опомниться, как зазвонил будильник.

Рабочие будни Фло протекали почти однообразно. Единственным их отличием на этой неделе было то, что у нее появилась причина с нетерпением ждать выходных, ведь в Токио собиралась приехать Огава! Помимо всего прочего, Фло уже почти закончила перевод романа, над которым трудилась столько месяцев. Она планировала отшлифовать текст как следует, распечатать и вручить Огаве, когда они в конце недели встретятся за чашкой кофе. И Фло была несказанно рада, что все движется по плану.

Ведь именно Огава впервые познакомила Фло с творчеством автора, которого она сейчас переводила. Огава дала ей почитать один из фантастических рассказов для детей на японском языке. Он назывался «Копия кошки», а псевдоним автора звучал как Ниси Фуруни (настоящее его имя – Охаси Гэнитиро). Фло была очарована этим писателем и крайне удивлена, что его еще не переводили на английский. Огава охотно поведала ей все, что знала о Ниси Фуруни.

Он был весьма плодовитым писателем, хотя и немного эксцентричным – порядком одержим кошками, а также китайскими иероглифами. Свой сборник рассказов он начал писать, когда у его внучки диагностировали рак. И он каждый день сочинял для нее по небольшому рассказику. Старший сын Фуруни – отец его внучки – некогда был известным ракугокой, однако позволил алкоголизму взять над собой верх. Из-за этого вся забота о больной девочке легла на плечи Фуруни, который писал для нее рассказы и каждый вечер читал их ей перед сном. Так продолжалось до самой смерти девочки. «Копия кошки» была одним из этих рассказов – частью огромного цикла из трех сотен произведений, которые автор написал для своей внучки. Фло перечитала их все до единого и даже сделала перевод «Копии кошки», который в качестве подарка преподнесла Огаве. В данный момент Фло подумывала отправить его в какой-нибудь литературный журнал, вот только не представляла, какой именно выбрать.

Между тем роман, что сейчас заканчивала переводить Фло, являлся проектом куда более личным. «Опустевшие берега» тоже были творением Фуруни. Это произведение он написал перед тем, как совершить самоубийство. Смерть внучки сильно отразилась и на авторском стиле, и на всей его философии жизни. Некогда трезвый здравомыслящий писатель сделался зависимым от алкоголя и к тому же увлекся галюциногенными препаратами. «Опустевшие берега» представляли собой довольно путаный шедевр выведенного из равновесия гения, и Фло раз десять перечитала его от корки до корки. На ту пору Фуруни совсем уже помешался на кандзи – китайских иероглифах, используемых для написания слов в японском. Он начал страдать от галлюцинаций, полагая, что, если напишет какой-либо иероглиф, тот может обрести реальную жизнь. Поэтому при написании «Опустевших берегов» Фуруни избегал определенных иероглифов из страха, что они оживут прямо на страницах, воплотившись в настоящих чудищ, и нападут на него во сне. Он опасался употреблять в романе слова «крыса» или «таракан», а в преддверии ночи писал мелом целую цепочку китайских иероглифов к слову «кошка» вокруг своего футона, искренне веря, что, пока он будет спать, написанные иероглифы воплотятся в настоящих кошек и будут его защищать.

Закончив рукопись «Опустевших берегов», Фуруни отправил ее своему агенту, после чего принял целый флакон снотворных таблеток, запив их водкой.

Этот писатель сделался их обоюдной любовью. Подруги могли часами разговаривать о его жизни и творчестве, и особенно на Фло подействовало то, как сокрушалась Огава из-за того, что Фуруни до сих пор не перевели на другие языки. Теперь Фло планировала исправить это упущение.

Вскоре наступил уик-энд, и Фло еще накануне списалась с Огавой, чтобы договориться, на какой станции они встретятся. Она выбрала кошачье кафе в западном пригороде Токио, надеясь тем самым сделать подруге сюрприз. В Канадзаве не было таких котокафе, так что для Огавы это явилось бы приятным развлечением.

В назначенный день Фло приехала на полчаса раньше и, дабы убить время, отправилась немного погулять по парку. Когда она вернулась к станции, Огава уже ее ждала. Тщательно уложенные волосы подруги можно было издалека различить в толпе. На Огаве было белое кимоно с изображением нарциссов, белым зонтиком она прикрывалась от палящего солнца. В руках женщина держала ежедневник, сосредоточенно его изучая. Подойдя ближе, Фло резко ускорила шаг, рассчитывая незаметно подкрасться к Огаве и неожиданно вынырнуть рядом.

Фло тихонько подобралась к подруге со спины и тронула за плечо. Огава слегка вздрогнула и тут же обернулась. Удивление на ее лице мгновенно сменилось смехом, женщины радостно подхватили друг друга под локти и немного покачались, как будто танцуя. Отдельные прохожие даже повернули к ним головы, явно недоумевая, что такая старомодная с виду дама танцует с молоденькой иностранкой.

– Ну здравствуй, Фло-тян!

– Приветствую, Огава-сенсэй!

– Ой, не называй меня «сенсэй»!

– Для меня вы сенсэй навсегда, – улыбнулась Фло.

– Да брось! Я всего лишь старая глупая утка, – хохотнула Огава.

– Ладно. Тогда как насчет зайти посидеть в кафе, Старая-Глупая-Утка-сенсэй?

Они весело рассмеялись и, взявшись за руки, не спеша двинулись по улице к кошачьему кафе.

Когда они вошли в кафе с говорящим названием Neko, там оказалось на удивление тихо. Кошек было куда больше, чем посетителей. Еще на подходе к заведению Огава угадала, в какого рода кафе они идут, и даже взвизгнула от радости, когда Фло подтвердила ее догадку кивком. И вот теперь они окидывали взглядом столики и счастливо улыбались. К ним подошел мужчина, который, по-видимому, и был владельцем заведения, и предложил низкий столик, окруженный широкими подушками. Разъяснил систему оплаты, принял заказ на напитки. Огава все это время наглаживала полосатую беспородную кошку, явившуюся поприветствовать гостий.

На стенах кафе висели большие фотографии, и на всех была одна и та же бездомная кошка окраски калико. Все снимки были сделаны в одном и том же пригороде Токио. Впрочем, представлены на них разные времена года: снежная зима, летний фестиваль, осенние листья, весенняя сакура. Фло даже поднялась, чтобы подойти поближе и рассмотреть весеннее фото. Оно как-то особенно привлекло ее взгляд. Маленькая трехцветная кошка сидела очень прямо, дерзко глядя прямо в камеру. В окружении опавших лепестков она смотрелась очень царственно, а цветущие вишни на заднем плане сливались в этакое розовое боке[76]. В сравнении с тихими ручными котами и кошками, дефилирующими по кафе и заигрывающими с посетителями, эта особа выглядела совершенно иначе. Во всем ее облике ощущался вызов. На морде было написано, что у нее нет ни дома, ни хозяина – что это настоящая городская бродячая кошка. Фло внимательнее всмотрелась ей в глаза и увидела в них отражение – темную тень фотографа, низко присевшего на корточки, чтобы сделать снимок. Ей даже стало любопытно, кто бы это мог быть.

Наконец Фло вернулась к столику и села рядом с Огавой, которая любовно почесывала под подбородком рыжего отъевшегося кота. От удовольствия толстяк даже немного пускал слюни.

– Прелестные фотографии, правда? Интересно, кто их сделал! – произнесла Огава.

– Да, я как раз о том же сейчас и подумала, – кивнула Фло.

– Ну, рассказывай, как ты тут поживаешь?

Фло хотела было ответить, но тут подошел хозяин с двумя порциями кофе со льдом.

– Спасибо, – с благодарностью склонила голову Огава, когда мужчина стал расставлять на столике приборы. – Нам с подругой стало любопытно. Кто же сделал все эти замечательные фотографии?

– О, один знакомый иностранец, – ответил тот, поглядев при этом на Фло. – Зовут его Джордж. Он из Англии. А вы откуда? – Тут же, не дождавшись ответа от Фло, повернулся к Огаве: – Она понимает по-японски?

Ничего не сказав, Огава кивнула подруге, чтобы та ответила.

– Я из Портленда, штат Орегон, – по-японски ответила Фло. – Я американка.

Мужчина даже немного отпрянул:

– Вот это да! Вы потрясающе владеете японским! Говорите как настоящая японка!

На губах Огавы заиграла довольная улыбка.

– У меня изумительный учитель. – Фло кивком указала на Огаву, но та лишь смущенно отмахнулась.

– Очень впечатляет! – улыбнулся обеим гостьям хозяин кафе. – И кстати, эти фотографии продаются. Если вам это интересно, дайте знать. – Он поклонился и оставил женщин поболтать вдвоем, а также поиграть с кошками, которые на протяжении всего разговора с полнейшей беззаботностью крутились возле столика.

Пока они разговаривали, Фло вновь почувствовала себя молоденькой девчонкой. Вместе они предавались воспоминаниям о тех днях, когда Фло жила в Канадзаве. Огава вкратце рассказала ей обо всех своих тамошних подругах и учениках. Фло приехала в Канадзаву сразу после окончания Рид-колледжа в Портленде, получив там диплом по гуманитарным наукам. У нее не было ни малейшего интереса конкретно к Японии – просто хотелось сбежать куда-нибудь в другое место. Ей предложили работу по JET-программе[77] – преподавать английский в средней школе в Канадзаве, и Фло решила: «А почему бы не попробовать?» Спустя пять лет она уже свободно говорила по-японски и перебралась жить в Токио, устроившись работать переводчиком в фирму, выпускавшую видеоигры.

Однако в столице ей еще ни разу не удавалось расслабиться и отдохнуть так, как в Канадзаве. Токио действовал на нее выматывающе. Это была никогда не прекращающаяся, однообразная ежедневная беготня. Порой Токио представлялся девушке слишком большим и безразличным. Ей казалось, что этот город может запросто проглотить ее, и никто даже не заметит. Разговаривая с Огавой, Фло вдруг остро осознала, как сильно, оказывается, скучает по Канадзаве. Огава между тем потягивала кофе, рассказывая новости про своих учеников и перебирая всех по очереди: одна, мол, вышла замуж, у другой родился ребенок, третий, выпив лишнего, устроил в поезде скандал. Фло терпеливо слушала, а потом, не сдержавшись, принялась рассказывать Огаве, как на одном из первых ее уроков японского языка, посвященном китайским иероглифам, неожиданно начала проникаться их глубоким смыслом.

А разворачивался урок так…

Фло всегда была как на иголках, когда сидела напротив Огавы за раскладным столом на занятиях в общественном центре. Шаткий стул под ней скрипел и попискивал при каждом движении. Кроме того, в центре каждому выдавали шлепанцы, и летом, когда Фло надевала их на босую ногу, она чувствовала, как на подошвах стоп выступает пот, заставляя пластиковую поверхность шлепок противно к ним прилипать.

И вот она принялась нервно покусывать карандаш, а Огава спокойно раскрыла тетрадь. Вокруг них стоял гул от разговоров других преподавателей и учеников. В углу аудитории заносчивый австралиец, который учился здесь дольше остальных, что-то вещал своему сенсэю, причем делал это чересчур громко, перекрывая прочие голоса. Фло изо всех сил старалась мысленно от него отгородиться и сосредоточиться на Огаве, которая говорила медленно и отчетливо, один за другим выводя на бумаге иероглифы и растолковывая их смысл.

– Китайские иероглифы на самом деле очень простые, Фло-тян. Многие люди ведь как?.. Глядят на сложные иероглифы и думают, что никогда не сумеют их выучить, что это слишком трудно. Однако, как и в любом другом деле, если мы начнем с простых иероглифов и освоим их, то станем понимать, что сложные всего лишь состоят из простых и все они в равной степени способны что-то нам поведать. Вот смотри:

В левом иероглифе у нас «человек». Мы прибавляем его к знаку «дерево» и получаем «отдых». Вообрази человека на лужайке, который, отдыхая, прислонился к дереву. Иероглифы меняют свое значение, оказываясь рядом с другими, а потому очень важно сосредоточиться на отношениях между ними. Ни один иероглиф на самом деле не существует изолированно, и любой – и самый сложный, и наипростейший – всегда является частью некого образа, некой истории. Помни об этом, Фло-тян.

Как быстро пробежало время после того памятного урока! И теперь они сидели в одном из токийских котокафе, а в сумке Фло лежала рукопись с первым, еще черновым вариантом ее перевода японского романа, который она хотела преподнести своему учителю. Она едва не ерзала от нетерпения.

– Огава-сенсэй, пока я не забыла… – Фло потянулась за сумкой.

– Нет-нет! Я первая. – Огава уже открывала свою сумку, извлекая наружу среднего размера сверток. – Вот, я привезла тебе арбуз из Канадзавы!

Она вручила сверток Фло, принявшей его обеими руками.

– Огромное спасибо, Огава-сенсэй! – склонила та голову.

– Но это еще не все! – объявила Огава и, лукаво улыбаясь, выудила из сумки еще один сверток, поменьше. – Вот, еще и это.

Фло взяла в руки второй пакет. На ощупь там была книга в твердом переплете.

– Что там?

– Открой! – счастливо улыбнулась Огава.

Фло аккуратно отлепила скотч, удерживавший упаковку, и вынула книгу. Взглянула на название – и у нее упало сердце.

«Опустевшие берега».

На английском.

В переводе Уильяма Г. Шнейдера.

– Она только-только вышла на английском! Я подумала, что тебе захочется и на родном языке ее прочитать!

На глянцевой суперобложке от ладоней Фло остались влажные следы.

– Спасибо, – произнесла Фло, изо всех сил стараясь изобразить радость.

– Что-то не так, Фло-тян? Ты в порядке?

– Да, все хорошо. Извините, просто почувствовала себя неважно.

– Может, выпьешь воды? – Она помахала хозяину заведения: – Будьте любезны, принесите нам воды, пожалуйста!

Кивнув, мужчина пошел организовать им кувшин с водой и два стакана.

– С тобой точно все хорошо, Фло-тян?

– Да, все нормально. Правда.

Огава протянула руку через стол и накрыла ладонью руку Фло.

– Знаешь, ты можешь рассказать мне что угодно…

И Фло – столь погрязшая в своем глубоком одиночестве, месяцами мечтавшая, чтобы к ней кто-то прикоснулся с такой нежностью и теплотой, – в этот момент будто оцепенела.

К столику подошел хозяин с водой, и Огава отняла свою руку.

– Что-нибудь еще? – осведомился мужчина.

– Да, – с радостной улыбкой сказала ему Огава. – Я хотела узнать, сколько стоит эта весенняя фотография с кошкой. Не могли бы вы уточнить?

– Разумеется. – И хозяин отошел к своей стойке.

– Тебе ведь она приглянулась, правда? – спросила Огава.

– Да, – отозвалась Фло.

Мужчина вернулся к их столику:

– Десять тысяч иен. Будете брать?

– Возьмем, Фло-тян? – улыбнулась ей Огава. – От меня в подарок.

Фло сделалось неловко.

– Нет, это уже лишнее…

– Ты уверена? – не успокаивалась Огава. – Не волнуйся о цене, у меня сейчас много свободных денег, трать не хочу, – рассмеялась она.

– Нет, не нужно, и так все хорошо. – У Фло на глаза навернулись слезы. – Хотя большое вам спасибо!

– Тогда, пожалуйста, нам просто счет. – Она перевела взгляд на Фло: – Я угощаю.

Оплатив счет, Огава отправилась в туалет. И, пока она отсутствовала, к Фло подошел обслуживавший их мужчина и попросил ее номер телефона. Фло пришлось соврать ему, что у нее нет сотового. Она с облегчением вздохнула, когда Огава вернулась из уборной и они вышли из кафе.

Они не торопясь направились обратно к станции. Некоторое время обе шли в молчании.

– Извини, Фло, что не смогла провести с тобой больше времени. Но ты ведь знаешь, как строга Судзуки-сан? Может, ты присоединишься к нашей компании? Мы будем очень рады твоему обществу! Не сомневаюсь, что Судзуки-сан тоже будет счастлива тебя увидеть.

Они остановились прямо напротив станции.

Фло отчаянно хотелось ответить «да», но в то же время она понимала, что сейчас не способна поддерживать разговор, тем более в большой компании. Ей и без того потребовалось много душевных сил, чтобы спрятать свои чувства от Огавы, и она не смогла бы и дальше держать лицо.

– Спасибо, но мне еще сегодня нужно поработать.

– Какая ты теперь занятая девушка! – улыбнулась Огава. – Я очень тобой горжусь!

Фло подумала, что сейчас не выдержит и расплачется, а потому прикусила губу.

– Тебе здесь точно хорошо, Фло-тян? – тронула ее за руку Огава.

– Да, все хорошо.

– Мне жаль, что мы так ненадолго встретились, но знай, что мы всегда будем рады видеть тебя в Канадзаве, если тебе понадобится куда-то выбраться и отдохнуть.

– Спасибо, Огава-сенсэй!

– Береги себя, Фло-тян.

– До свидания!

Они обнялись, и Фло затаила дыхание, чтобы не дать эмоциям вырваться наружу.

Они помахали друг другу на прощанье, и Огава прошла через турникет. Там обернулась и помахала ладонью еще раз, после чего ступила на эскалатор и поехала наверх, к своей платформе.

Фло медленно пошла домой, стараясь не расплакаться на людях и с болью ощущая, как тяжело оставшаяся так и не подаренной пачка бумаги формата А4 и новенькая книга в твердом переплете оттягивают ей сумку.

В понедельник утром ее разбудил будильник, и, как всегда, без всякого желания Фло отправилась на работу.

Она отрешенно ехала в переполненном поезде, и у нее не было с собой ни книжки, ни какой-то музыки, чтобы отвлечься от этой действительности в виде душного, набитого людьми вагона. А потому она, как и прочие стоящие пассажиры, просто ухватилась за специальное кольцо, свисающее под багажной полкой, пристроила голову на руку и закрыла глаза, пытаясь немножко подремать, невзирая на ужасный запах множества потных тел.

Она уже начала поклевывать носом, когда почувствовала, как кто-то щупает ей грудь.

Фло резко обернулась, ища глазами того, кто ее лапал, но в этой многолюдной неразберихе не смогла точно определить, откуда появилась та рука. Запах тел в вагоне сделался еще сильнее.

И тут рука ухватила ее за ягодицы – костлявые пальцы больно прищипнули кожу.

Она могла бы завопить «Chikan!», как это обычно делают японки. Но Фло решила лично поймать обидчика за руку. Она снова притворилась, будто дремлет, положив голову на изгиб руки, притом в груди у нее бешено заколотилось сердце.

Как только чужая рука вновь коснулась ее груди, Фло схватила эту кисть и резко вывернула. Виновник происходящего громко застонал от боли. Фло стиснула зубы и еще сильнее, норовя едва ли не сломать, выкрутила тому руку, злобно проговорив по-английски:

– Ах ты свинья! Паскудная свинья!

Другие пассажиры в вагоне стали недоуменно озираться, пытаясь понять, из-за чего переполох. Фло крепкой хваткой вцепилась в руку наглеца, при этом трижды двинув ему как следует кулаком по физиономии. Один раз крепко заехала в ухо.

– Эй! Вы что себе тут позволяете? – вскричал другой мужчина. – Здесь у нас Япония!

Фло обернулась к нему:

– Тикан! – завопила она уже по-японски. – Это тикан! Он меня домогался!

Двери открылись, и Фло, захлебываясь слезами, выскочила из вагона. Она как можно скорее помчалась к эскалаторам, чтобы подальше убраться от этого места. Ей не хотелось навлечь на себя еще большие неприятности.

Когда Фло поднималась на лифте в свой офис, ее еще трясло после случившегося. Ей то и дело приходилось опускать голову, прикрывая ладонью рот, чтобы прилюдно не разразиться плачем. Один из коллег вежливо кивнул ей – славный парень из юридического по имени Макото. Он тревожно поглядел на нее, но все же не осмелился задавать какие-либо вопросы в лифте – этого не допускал японский этикет, и Фло вздохнула с облегчением.

Она попыталась побыстрее дойти до своего стола, но вдруг услышала зовущий ее голос:

– Фло-сан!

Девушка не остановилась.

– Фло-сан, подожди! – Пробежавшись за ней через весь коридор, Киоко немного запыхалась. – Ты разве меня не слышала? Я ведь тебя звала.

– Извини.

– Ты уже прочитала мою записку?

Фло помотала головой.

– А, ну ладно. У меня к тебе на сегодня семь заданий…

Фло так старалась сдержать плач, что у нее непроизвольно затряслась голова.

– Фло-сан? С тобой все хорошо? – Киоко опустила листок, который собралась зачитывать, и пристально посмотрела ей в глаза.

– Нет, не хорошо.

Киоко быстро огляделась, не следит ли кто за ними, и шепнула:

– Иди за мной.

Не проронив больше ни слова, они вышли из зала, и Киоко привела Фло в дамскую комнату. Зайдя внутрь, Киоко обернулась:

– Что случилось?

– Какой-то мужчина… в поезде… – с трудом выдавила Фло.

– Тикан?

– Просто… Это просто так… – Тут Фло разразилась слезами и перешла на английский. Что-то в ней словно прорвалось, и она уже не могла остановиться. – Для меня это уже предел! Это ужасно! Я не могу, черт возьми, больше это выносить, Киоко! Я работаю, работаю, работаю – и все впустую! Изо дня в день одно и то же! Ни света, ни красок, ни надежды! И этот город как будто выедает меня изнутри… Он настолько большой – и такой чужой, неприветливый, такой бесчувственный! Мужчина считает возможным со мной такое вытворять – и никто даже не шевельнется! Никому до этого нет дела, никто его не остановит. Просто глядят, что происходит. Они позволяют этому происходить. А значит, они соучастники. Все эти люди, у которых жизнь бежит в какой-то неудержимой круговерти, – они все слишком погружены в самих себя. Они не замечают тех, кто в беде… Хотя кто знает? Может, все они сами от чего-то страдают и мне не следует их осуждать… – Фло негромко всхлипнула. Киоко все так же пристально глядела на нее. Фло поглубже вздохнула, внутренне собралась и снова перешла на сдержанный японский: – Просто я… Я чувствую себя настолько одиноко… – И она закрыла лицо руками.

Киоко положила ладонь ей на плечо и заговорила на чистейшем английском:

– Эй, Фло! Слышишь? Взгляни-ка на меня.

Фло посмотрела на нее сквозь слезы.

– Ты не одинока. Может, порой тебе это кажется, но это на самом деле не так.

У Фло безудержно текло из носа, и она пыталась прикрыть ноздри пальцами.

– Да, этот город слишком большой, здесь слишком много людей. И слишком много сумасшествия, которое не замечают или игнорируют. Я хорошо помню то время, когда только пришла сюда работать и переехала из родительского дома в отдельное жилище в Тибе. Как добиралась каждый день на работу поездом и чувствовала себя такой потерянной и подавленной… Я никак не могла привыкнуть ездить в такую даль на работу и обратно. А еще тяжелее, когда происходят такого рода вещи.

– А ты разве не здешняя? – шмыгнула носом Фло.

– Вот это как раз самое забавное, Фло. Я токийка, я здесь и родилась, и выросла. Просто я одна из… Видишь ли, всегда находились люди, которые давали мне почувствовать, что мне здесь не место. – Киоко прикусила губу.

– Что ты имеешь в виду? – не поняла Фло.

– Ничего… Ну, на самом деле… Ладно, черт с ним… Видишь ли, я здесь тоже чужачка. Я лишь наполовину японка. Моя мама – кореянка. Я помалкиваю об этом, потому что хочу вписаться в общество. – Внезапно Киоко как будто встревожилась. – Господи, только, пожалуйста, Фло, никому об этом не говори! С ума сойти! Я даже своему парню об этом еще не сказала…

– Не волнуйся, Киоко, я никому не скажу. – Фло недоумевающе поморщилась: – Но ты ведь… абсолютная японка. Извини, если это звучит грубо.

На что Киоко рассмеялась:

– Ха! Так ведь и ты такая же по сути, Фло! Просто, чтобы как следует сюда влиться, нам надо приложить больше усилий.

Несколько мгновений они молча и внимательно смотрели друг на друга в зеркале. Наконец Киоко заговорила опять:

– Может, ты будешь удивлена, но, в отличие от меня, многие, кто здесь работает, на самом деле не из нашего города. Большинство приезжают в столицу из других областей в поисках счастья и успеха. Вот только что они для себя здесь находят… Все оказывается совсем не так сладко, как представлялось. – Умолкнув, она сбегала в кабинку туалета и вернулась с полоской оторванной бумаги, протягивая ее Фло. – Чем будешь заниматься на выходных?

Фло высморкалась.

– Не знаю. Думаю, буду работать над переводом.

– А что ты переводишь?

– Ну… Точнее, переводила… один роман… но…

– А кто автор?

– Ниси Фуруни.

У Киоко вспыхнул в глазах огонек.

– О! Мне так нравятся его рассказы!

Фло аккуратно сложила использованную бумагу.

– Мне тоже.

– Послушай, Фло, быть может, это прозвучит странно… Но у тебя ведь есть интерес к кандзи, китайским иероглифам, верно?

Фло кивнула.

– А в каллиграфии ты себя не пробовала?

– Пробовала. Мне нравится.

– А ты не желаешь ходить со мной на курсы каллиграфии? Я как раз подыскивала себе компанию. Не хочется ходить туда одной.

Фло слабо улыбнулась:

– Я была бы очень рада!

– Отлично! – просияла Киоко. – Я нашла курсы в Тибе. Правда, это далековато от Токио, но…

– Без проблем. Я с радостью буду туда ездить!

– Замечательно.

– Спасибо тебе, Киоко!

Они критично оглядели друг друга в зеркале, готовясь вернуться в огромный душный офис с открытой планировкой. Фло стерла со щек потеки туши, подправила, как могла, подводку. Киоко лишь перевязала хвост и терпеливо подождала коллегу.

Когда Фло была готова выйти на люди, она кивнула Киоко.

Та взяла ее за запястье и уже на выходе из дамской комнаты спокойно проговорила:

– Да, это большой и суровый город, Фло, но ты в нем не одна. Никогда этого не забывай.

После чего, дважды пожав ей кисть, Киоко отпустила руку. Они возвращались каждая к своему компьютерному столу, заранее зная, что их пути вот-вот снова разойдутся. Но эти несколько шагов по коридору, что вели их к отгороженным отсекам офиса, они прошли бок о бок. Вместе.

Фло села за рабочий стол и взялась за мышку.

Потом легко вздохнула и улыбнулась.

Осенние листья

– Я хочу, чтобы ты дал мне пощечину и заставил принять в рот, – почти шепотом произнесла по-английски Мари. – И чтобы вставил мне хорошенько.

Джордж не нашелся что сказать. Он попытался что-либо ответить, но смог издать лишь тихий стон.

– Хорошо? – Мари оторвала взгляд от кофе и посмотрела Джорджу в глаза. – Ты ведь сделаешь для меня это? Когда в следующий раз займемся сексом.

– Но зачем? – Джордж неуютно поерзал на сиденье.

– Затем, что я тебя об этом прошу. Вот зачем.

– Но ведь я люблю тебя! Зачем мне обращаться с тобой подобным образом?

Девушка прищурилась:

– Если любишь, сделай то, что я прошу.

– Но зачем?

– Потому что это доставит мне удовольствие.

Они сидели в кафе Mister Donuts в Коэндзи, потягивая из красных чашек черный кофе. Джорджу было уже за сорок, Мари – тридцать с небольшим. Они расположились на верхнем этаже большого магазина пончиков, из окон просматривалась железнодорожная станция. С характерным перестуком, словно соблюдая некий ритмический рисунок, мимо проносились поезда, слышались станционные звонки и объявления насчет платформ и путей.

Солнце вовсю заливало лучами кафе, и в заведении было уже достаточно жарко для осеннего утра. Небо было без единого облачка, и кондиционер гудел, слегка пощелкивая, устав после долгого жаркого лета, когда он творил благословенную прохладу для тысяч посетителей.

В зале было всего несколько человек: пожилой мужчина с тростью, сидевший в одиночестве, три весело пересмеивавшихся старшеклассницы да небольшая компания молодых мамочек, которые, уставясь в смартфоны, лениво покачивали в колясках своих малышей и успокаивали их, когда те начинали звать маму или плакать.

Мари немного понаблюдала за детьми в колясках, затем перевела взгляд на Джорджа, сидевшего за столиком напротив. Рассеянно покусала пончик, который заказала для себя. Ее спутник достал и закурил сигарету.

Вздохнув, Мари взяла в руки потрепанный экземпляр «Над пропастью во ржи», окончательно закруглив таким образом сам собою затухший разговор.

Джордж взял шариковую ручку и продолжил писать в блокноте, свесив с губ дымящуюся сигарету:

Они встретились

В большом городском парке.

Листья – красное золото.

Он был крепко пьян,

Она – трезва как стекло

В тот осенний день.

Он пил до утра,

Не в силах остановиться,

[убрать лишний слог?]

Вплоть до рассвета.

Она каждый год

Подбирала красный лист

И клала в книгу.

Множество страниц,

целый каталог цветных

листочков жизни.

Он спросил ее,

Встревожив ее слегка.

В словах его дрожь:

– Что делаете?

– Ничего. Собираю

красные листья.

Как вам этот лист?

– Думаю, он прекрасен…

[надо закончить строфу!]

– Как насчет кофе?

– Что? С вами? Прямо сейчас?

– Да. Отчего бы нет?..

Джордж прервался. Как все-таки сложно было писать стихи в размере хайку[78]! От этой структуры с жестко заданным количеством слогов – пять, семь и пять – у него уже раскалывалась голова. Однако Джордж считал себя истинным пуристом. Он терпеть не мог, когда европейцы с американцами переводили хайку на английский, начисто теряя слоговую структуру стиха.

Он прочитал массу хайку Мацуо Басё в переводе, и всякий раз его коробило, когда он замечал в строке лишний слог или когда одного-двух не хватало. Ну почему люди с таким неуважением относятся к форме произведения? Зачем продолжают называть это хайку, ежели сама форма хайку у них утеряна?

Он жаждал прочитать эти стихотворения в оригинале.

Но всему свое время. Шаг за шагом – точно в хайку Кобаяси Исса[79]:

Джордж и понятия не имел, что это самое хайку процитировано в переводе на английский в книге «Фрэнни и Зуи» того же автора, что сейчас читала Мари. Сама же Мари, если бы и знала это, не придала бы тому значения.

Мари уже в десятый раз перечитывала «Над пропастью во ржи» на английском. Это был ее любимый роман. Ей нравилось в этом произведении буквально все! В первый раз она прочла его на японском еще старшеклассницей. Она помнила, как вся затрепетала тогда, повстречав в романе родственную душу – юношу, своего ровесника, так же, как она, чувствующего себя потерянным в огромном мегаполисе, Нью-Йорке, такого же одинокого и непохожего на других. Как она его понимала! В юные годы Мари все рисовала в воображении, будто встретилась с Холденом – героем Сэллинджера. Она представляла его намного выше ростом, чем она, с голубыми глазами и светлыми волосами, в знаменитой красной кепке. Она привезла бы его к себе в Токио и позаботилась бы о нем. Вместе они были бы счастливы. И уже не чувствовали бы себя потерянными и ненужными, потому что их жизнь обрела бы смысл.

Она украдкой взглянула на что-то кропающего в блокноте Джорджа. Серьезный и сосредоточенный, он выглядел так круто! Мари нравилось его худое лицо с натянутой кожей, его светлые волосы и голубые глаза. Пепла у него на сигарете уже изрядно накопилось, однако Джордж не торопился его стряхивать. Мари пожалела, что не могла сфотографировать его таким. Это был ее собственный Холден: ее отчаявшийся, потерянный в мире чужак, ее гайдзин.

Впрочем, если уж по правде – он был не из Нью-Йорка и даже не из Америки. Она долго не могла привыкнуть к его душному британскому акценту со сдержанными ударными слогами. Он совсем не походил на акценты американских парней, с которыми Мари имела романы до того, как встретила Джорджа. А уж она со многими общалась по работе, поскольку специализировалась на иностранных счетах в крупном торговом доме! Обычно ей легко было иметь дело с иностранцами, но Джордж оказался не таким, как все. Впервые она почувствовала перед собой непроницаемый барьер. Она, признаться, теперь даже скучала по раскованности и открытости американцев.

Этот британец по складу характера оказался почти как японец, что для партнера Мари считала как раз нежелательным. А еще у Джорджа имелась скрытая от нее темная сторона, о которой она не имела четкого представления. Мари знала, что некогда в Англии он служил в полиции, и мысль об этом ее немного возбуждала (вот бы у него сохранилась полицейская форма и дубинка!). Впрочем, когда Джордж переставал разглагольствовать, внешне он вполне смахивал на американца.

Она старалась не задумываться о его бывшей жене и дочери, оставшихся в Великобритании.

Что бы он мог там строчить? Может, такой же роман, как и тот, что читает она сейчас? Мари позволила себе малость пофантазировать, представив себя в роли жены зарубежного писателя. Она бы тоже тогда что-нибудь написала! Например, об их совместной жизни, только на японском. Наверно, они поселились бы в Нью-Йорке, но она часто приезжала бы в Японию, чтобы участвовать в разных ток-шоу и продвигать свой последний роман.

Вздохнув, Мари вновь углубилась в книгу.

Джорджу потребовалось сделать перерыв: заболело запястье. Он поглядел на Мари, тихо читавшую по другую сторону столика: ее острые скулы виднелись из-за раскрытой книги. Черные волосы были очень коротко острижены, совсем как у мужчины. Порой она выглядела очень надменной и суровой, но сейчас казалась намного мягче, доступнее. Она, как всегда, заплатила за кофе, и, может, ему удалось бы потом одолжить у нее немного денег.

Когда Мари бывала в подобном тихом настроении, Джорджу очень хотелось с ней поговорить. Многозначительно кашлянув, он подвинул к ней свой блокнот. Однако она не оторвала взгляд от романа, а потому он помахал рукой у нее перед носом. Мари нахмурилась.

– Мари-тян, mi-te[80], – запинаясь на чужеродных слогах, сказал он на японском, силясь произвести на нее впечатление, стать ей немного ближе.

Когда Джордж пытался произнести ее имя по-японски, его язык словно замирал на полпути, застревая на середине рта. Он до сих пор не смог подобрать правильный согласный звук: чтобы это было не «л», но и не рычащее «р». Мари между тем предпочитала, чтобы он произносил ее имя с сильным иностранным акцентом – с этим волшебно перекатывающимся «р», в котором для нее звучала экзотика. С тем звуком, который она настойчиво училась воспроизводить сама и которым теперь с гордостью могла похвастаться. Когда она представлялась англоговорящим собеседникам, то очень старалась произнести свое имя так, как это сделали бы они: «Привет, меня зовут Мэр-ри! Да-да, похоже на английское слово marry», – дабы иностранные уши услышали свой родной, хотя и совершенно чуждый для нее прононс.

На его призыв по-японски она тоже никак не отреагировала.

– Мари, взгляни-ка! – сказал он тогда уже по-английски.

– Что это?

– Я пишу стихотворение о нас с тобой. О том, как мы впервые встретились.

Она со вздохом отложила книгу. Джордж передал ей потрепанный по краям блокнот, и Мари, взяв его в руки, раздраженно закатила глаза. Она быстро пробежала глазами по строчкам.

– Здорово! – И отдала блокнот ему.

– Тебе не понравилось?

– Ну… это как будто немного…

– Немного что?

– Nanka… monotarinai[81].

– Объясни, Мари, – со вздохом сказал Джордж. – Мне неизвестно это слово. Что оно значит по-английски?

– Может, «не по существу»?

– Ясно. – Джордж щелкнул по сигарете над пепельницей. Осыпалась целая гора пепла, и напоследок он еще раз затянулся. Окурок вот-вот должен был кончиться.

– Почему бы тебе не написать это в виде рассказа вместо стихотворения? И выбрать какое-то более интересное место действия. Нью-Йорк, например. – Улыбнувшись, она чуть подвинула свою руку к его руке.

Он сместился назад, к спинке сиденья.

– Но я, видишь ли, хотел написать это в стиле хайку.

– В самом деле? Но это же не хайку… – Мари склонила голову набок и еще раз взглянула на страницу блокнота.

– Нет, хайку! – вскинул он на нее возмущенный взгляд.

– Вовсе нет. – Она посмотрела ему в глаза.

– Ну ладно, каждая строфа там представляет собой хайку.

Мари не знала, как на японский переводится «строфа», однако не желала в этом признаться. Оттого что Джордж использовал незнакомое ей английское слово, она разозлилась.

– Хайку должны писаться по-японски, – упрямо мотнула она головой.

– Я так не считаю, – хмыкнул он.

– Yappari gaijin wakaranai ne[82], – быстро и вполголоса пробурчала Мари.

– Что? – не понял Джордж ее торопливый японский.

– Там по-любому не хватает kigo, Джордж.

– Kigo?

– Ну да. Это, что называется, «сезонное слово». Каждое хайку должно содержать «сезонное слово», связывающее стих с определенным временем года.

– Понятно. – Джордж положил ручку на стол.

– А где рассказ, что забыла в кафе та блондинка? – прищурилась Мари.

Оба они прекрасно знали, что Джордж оставил рукопись в такси, которое они поймали после кафе. И часа не прошло с того момента, как текст иностранки попал к ним руки. И Мари не собиралась Джорджу так просто это спустить.

– Трудно сказать, – отозвался он.

– Хотела бы я почитать. Вот это мне и впрямь бы было интересно, – выпятила губы Мари.

Джордж прикусил язык. Ему не хотелось акцентировать внимание на том, с каким оттенком прозвучало слово «это», с каким смыслом Мари его произнесла, но все же немного расстроился. Хотя, быть может, она и не вкладывала в это слово такое значение.

Допив кофе, они вышли и направились к кафе Neko.

Фотовыставка Джорджа в Neko подходила к концу. Сегодня был как раз день икс, когда они выяснят, сколько его работ удалось продать, и заберут оставшиеся. Хозяин котокафе Ясу был приятелем Мари и по дружбе предоставил скидку в тридцать тысяч иен, чтобы Джордж смог развесить у него свои работы. Мари внесла за него деньги, и Джордж несколько часов перебирал свое собрание фото, пытаясь решить, что выставить. В конечном итоге – не без помощи Мари – он решил явить публике серию фотографий, сделанных на улицах города, сквозным персонажем которой была небольшая трехцветная кошка, которая попадалась ему всякий раз, когда он с фотокамерой в руке бродил по окрестностям Токио.

Сама серия была собрана с умом: фотографии были сделаны в течение последних пары-тройки лет и красочно демонстрировали, как городской пейзаж преображается со сменой времен года. Мари объяснила ему, что это наиболее расхожая тема в японском искусстве и литературе – в точности как в хайку. Дескать, смена времен года придется по душе японским посетителям, которые, зайдя в кафе, увидят фотографии Джорджа, а кошка явится отличной сюжетной нитью, связующей эти снимки. И они однозначно вызовут восхищение у сдвинутой на кошках клиентуры кафе Neko.

– О-о-о, только посмотри на его мордашку! Ну какой он kawaii! – заворковала Мари, указывая на фотографию играющей на снегу кошки у Джорджа на компьютере, когда он как-то вечером редактировал снимки.

– С чего ты решила, что это он? – спросил Джордж.

– Он или она – какая разница? – раздраженно отмахнулась Мари.

Джордж был не в курсе, но Мари и Ясу, хозяин котокафе, однажды переспали. Разумеется, это было мелким недоразумением. Всего лишь секс по пьяни – один из многих в жизни Мари. Он абсолютно ничего не значил, и Ясу оказался славным парнем – нормальным светским человеком, воспринимавшим секс просто как секс. Его ничуть не волновало то, что он видит Мари с Джорджем. Но она понимала, что Джордж не воспримет этот факт настолько спокойно, если она пояснит ему ситуацию, а потому помалкивала насчет своего знакомства с Ясу. Гайдзины всегда такие ревнивые!

Они подъехали к Neko, вошли в дверь – и тут же увидели многочисленных посетителей, что гладили и почесывали разномастных кошек, вольготно бродивших по заведению. Ясу подошел к ним поздороваться и предложить что-нибудь выпить. С Джорджем он изъяснился на ломаном английском, улыбаясь ему и пожимая руки. Однако с Мари, которая поинтересовалась, сколько удалось продать фотографий, Ясу негромко затараторил по-японски.

– Хм… – сконфуженно поглядел он. – Мари-тян, я как раз хотел с тобой об этом поговорить…

– В самом деле? – Мари широко улыбнулась Джорджу, когда они с Ясу бегло заговорили на японском.

Тот понял намек и оставил их поболтать, сам же устроился в уголке гладить мохнатого рыжего кота.

– Видишь ли, Мари-тян… В общем, если честно, продать удалось только одну фотографию…

– Одну? – Она постаралась не выдать голосом потрясение.

– Да… И на самом деле… ее купил я.

– Ясно. – Мари прикусила губу. – Одну.

– Да… Я не знал, как ты донесешь это до Джорджа. Оставшиеся фото я упаковал и пока положил в задней комнате. Как распорядишься с ними поступить?

Мари на мгновение задумалась, потом потянулась к своей французской сумочке от Louis Vuitton.

– Ясу-сан… Извини, что доставляю тебе лишние хлопоты, но не откажешься ли ты еще некоторое время подержать их у себя? Я чуть попозже их заберу, если ты не против. – И она быстро вложила в его руку бумажку в десять тысяч иен.

– Разумеется, Мари-тян. Это вообще не проблема.

– Большое тебе спасибо! Я в ближайшее время за ними приеду.

Вскоре Мари с Джорджем вышли из кафе и направились к железнодорожной станции.

– Так что? Как наши дела? – нетерпеливо спросил Джордж.

– Хм-м? – Мари посмотрела себе под ноги.

– Много удалось продать?

Мари подняла голову:

– О, у тебя раскупили все.

– Все?! – Джордж расплылся в широкой улыбке.

– Ну да. Отличная работа, милый! Ясу-сан передал для тебя деньги. Ты заработал шестьдесят тысяч иен.

– Ух ты! Блестяще!

– Да, ты молодец, дорогой. Я так тобой горжусь!

– Надо непременно это отпраздновать. Давай напьемся по такому случаю! – радостно подпрыгнул на месте, а потом и скакнул вперед Джордж.

– Отличная идея! – улыбнулась Мари, видя, насколько он счастлив.

Вместе они много путешествовали по Японии. Оба считали Токио слишком уж гнетущим душу, а потому частенько развлекали себя короткими вылазками в разные города или отдыхом в сельской глубинке. Все это финансировалось Мари с ее зарплаты в торговом доме, ибо Джордж на свой скудный заработок преподавателя английского языка не мог позволить себе поездки в те места, которые желала посетить она. После одного скверного случая, когда Джордж просадил всю месячную зарплату за две недели пьянки, он каждый месяц отдавал Мари еще не вскрытый пакет с деньгами. Она ежедневно выдавала ему монету в пятьсот иен на обед. Надо сказать, это ничуть не смущало самого Джорджа: втайне он даже радовался, что Мари взяла все финансовые вопросы в свои руки. Как-то раз во время очередной ночной попойки с учащимися курсов разговорного английского один из них – средних лет клерк – просветил Джорджа, что в стародавние времена самураи никогда не имели при себе денег, а все их финансово-бытовые вопросы решали жены. Джордж нередко фантазировал, воображая себя грозным самураем, а Мари – своей гейшей из Эдо[83].

У самой же Мари были весьма дорогостоящие склонности. Она была заядлой любительницей онсэн и предпочитала останавливаться в самых шикарных гостиницах, именовавшихся здесь риокан. О стоимости всего этого она особо не задумывалась, потому что ее средств на такой отдых хватало с лихвой. К тому же завистливые взгляды других японок, видящих ее с сумочкой от именитого дизайнера в одной руке и красивым иностранцем в другой, естественно, того стоили.

– А что такое риокан? – спросил у нее Джордж, когда они в первый раз планировали совместную поездку.

– Риоканы – это традиционная японская гостиница, – ответила она.

– У тебя неверная грамматика, Мари, – тут же отчитал ее Джордж. – Или надо говорить: «Риоканы – традиционные японские гостиницы», или «Риокан – традиционная японская гостиница». Определись уж: или так, или эдак.

Мари пару мгновений ошеломленно глядела на него, а затем слегка дрожащим голосом сказала:

– Ну… мне кажется, что если плачу за это я, то вправе говорить так, как мне хочется.

– Ладно, ладно! – успокаивающе потянулся обнять ее Джордж. – Извини.

– Я тебе не ученица, Джордж, черт подери! Так что не смей со мной так обращаться.

Тогда он пощекотал ее под мышками:

– А ведь хотела бы, признайся!

Мари хихикнула:

– Прекрати!

– Ведь тебе понравилось бы называть меня сенсэем, правда?

– Дурачок! – игриво шлепнула она его по руке.

Они обнялись, поцеловались, после чего продолжили планировать на ноутбуке Джорджа свою будущую поездку.

Всякий раз, когда в распоряжении Мари оказывался ноутбук Джорджа, а его самого при этом не было рядом, она была не прочь проверить историю его браузера. Джордж заглядывал на множество порносайтов. Подобные видео он смотрел в самом что ни на есть широком разнообразии, и это вовсе не вызывало у нее ревности. Напротив – даже, пожалуй, зачаровывало. Чем же конкретно он интересовался? Среди его поисковых запросов было, к примеру, «Как кончают азиаты?».

Или: «Оттрахать скромницу», «Пирог со взбитыми сливками», «Девушки в форме старшеклассниц», «Куколд-порно».

Время от времени мелькало нечто супервозбуждающее и извращенное, вроде «Ледибои» или «Секс с бисексуалами». У кого-то подобное, быть может, вызвало бы отвращение, но только не у Мари. Ее это, напротив, заводило. Ей нравилось просматривать то порно, что до нее смотрел Джордж, и представлять, как он мастурбирует.

Однако фантазировала она при этом вовсе не о нем. Она возбуждалась, воображая себя участницей того порно, что он будет смотреть. Как было бы классно, если бы Джордж кликнул какое-нибудь порно – и внезапно увидел там ее, Мари! А она бы посмотрела прямо в видеокамеру. Интересно, какое бы у него при этом сделалось лицо? Небось побелело бы до чертиков! Ну, то есть стало бы еще белее, чем есть. Ведь у него оно и так было идеально белым…

А потом ее вдруг охватывал приступ меланхолии. Она аккуратно убирала ноутбук в то же самое место, где его нашла.

И шла мыть руки.

Одна их поездка – на самый южный остров Японии Кюсю – прошла исключительно успешно. Оба пребывали в наилучшем расположении духа и в кои-то веки почти не препирались.

По пути к Кагосиме они остановились в Фукуоке, затем отправились в Оиту – на экскурсию к горячим источникам.

Джордж сделал несколько замечательных фотографий с Мари возле озера в курортном городке Юфуин, которые она потом еще долго использовала как фото профиля в соцсетях. Озеро называлось Кинрин-ко – «Чешуйка золотой рыбки». В Юфуине они арендовали отдельную купальню на двоих, и день прошел идеально.

С ними там даже случился один забавный казус.

Джордж увлеченно делал снимки с видами озера, как вдруг услышал, что Мари с гадливостью выкрикивает по-английски:

– Эй! Фу! Ты что за хрень там делаешь?!

Джордж повернулся посмотреть, что происходит, и увидел в дверном проеме одного из приватных онсэнов совершенно обнаженного японца в люминисцентно-розовом афропарике. Причем тот вышел на порог явно затем, чтобы на него поглядели. Пенис у него пребывал в полной эрекции, и мужчина с глупой улыбкой покачивал им, нацелив на Мари и Джорджа. В руке японец держал смартфон и вовсю снимал их обоих – судя по всему, надеясь запечатлеть их реакцию на свой эксгибиционистский сюрприз.

– Просто не обращай внимания, Мари, – сказал Джордж, нехотя возвращаясь к фотографированию озера. – Он как раз и пытается привлечь к себе внимание.

– Извращенец долбаный! – крикнула Мари, и Джордж смешливо фыркнул. Она и впрямь была сильна по части ругательств на английском. А еще в ее голосе слышалась нотка восхищения – едва ли не возбуждения.

Между тем рядом появилась большая группа туристов, и японец исчез в своей приватной купальне – вместе с эрекцией, мобильником и флюоресцентным афропариком.

– Тот придурок – просто сумасшедший! – смеялись они, вспоминая об этом уже в поезде.

– А знаешь, о чем я очень сильно сожалею? – задумчиво произнес Джордж.

– Что не успел сделать минет? – рассмеялась Мари.

Джордж немного покраснел, однако не потерял веселого настроя.

– Нет. Что я его не сфотографировал.

– Что?! Да ты такой же hentai[84], как и он!

– Да нет! Просто чтобы показать это другим, – усмехнулся Джордж. – Никто же не поверит, что мы с тобою видели! Надо было сделать фото для доказательства.

– Вот это бы точно ему понравилось! – хихикая, сжала его руку Мари.

В той же поездке, во время пребывания в Фукуоке, они посетили буддийский храм Точоджи. Там Джордж вдруг принялся дотошно расспрашивать Мари, как изобразить китайские иероглифы, обозначающие название храма, чтобы записать их у себя в блокноте.

– «То» – это «восток». Такой же, как «То» в «Токио», – объяснила Мари.

Он прикусил кончик языка, пытаясь вспомнить простенький иероглиф.

– Нет, не так. – Она в нетерпении протянула руку, чтобы забрать у него ручку и блокнот.

– Дай мне попытаться самому! – возмущенно застонал он, а затем написал и даже обвел, точно ребенок, иероглиф.

– Ладно, ладно… А теперь «чо» – «длинный»… Вот так, правильно. У тебя хорошо получается, малыш!

– Вот так правильно? – показал ей Джордж написанные им иероглифы.

В его блокноте корявыми каракулями было выведено:

Так не писали даже ученики начальной школы.

– Да! Отлично! Ты даже верно воспроизвел иероглиф для слова «храм»!

– Спасибо! – просиял Джордж.

Они побывали в храме и взошли по ступеням, чтобы полюбоваться на огромную деревянную статую Будды. Когда Джордж попытался запечатлеть возвышающуюся над ними гигантскую фигуру daibutsu[85], Мари отчитала его и указала на знак, запрещающий фотографировать.

– Впечатляюще! – восхитился Джордж.

– Да, классно, – согласилась она.

Затем они ступили в маленький коридор, что вел за статую – в помещения под названиями «jigoku» (то есть «ад») и «gokuraku» (соответственно, «рай»). В «адском» зале имелись забавные картины, где изображались люди, терзаемые демонами.

Джордж указал Мари на печального грешника, отчаянно цепляющегося за перекладину над языками пламени, что вздымались из огненного озера:

– Вот это – про меня.

Мари так от души расхохоталась, что у Джорджа даже потеплело внутри.

Они перешли к другой картине этой «адской» галереи, где изображалось, как людей перевозят в лодке через реку.

– А здесь что? – поинтересовался Джордж.

– Ну, это связано с буддийской мифологией. Дескать, это река, которую надо переплыть, чтобы попасть в загробную жизнь.

– А это что за чувак? – указал Джордж на добродушного с виду человека в лодке.

– Это Дзизо[86], – ответила Мари. – Он за всеми присматривает и старается, чтобы все благополучно перебрались через реку. Даже нерожденные младенцы. В смысле если девушка сделала аборт…

– То есть эмбрионы?

– Именно. По всей Японии есть такие храмы, куда, если сделала аборт, можно зайти и поставить маленькую фигурку Дзизо, чтобы он охранял нерожденное дитя. – При этом Мари внимательно поглядела ему в лицо.

Джордж пробормотал что-то себе под нос и двинулся дальше. В коридорчике между «адским» и «райским» залами царил полнейший мрак. Мари перевела Джорджу табличку на стене:

– Там сказано, что необходимо левой рукой держаться за перила, потому что в этом проходе абсолютно темно.

– Понял, – без малейшего интереса отозвался Джордж.

– А еще там говорится, что свободной рукой следует вести по стене справа. В какой-то момент в этом проходе можно нащупать кусочек одеяния Будды. И если чья-то рука его коснется, значит, это обязательно приведет человека на небеса.

– Любопытно… – произнес Джордж, на самом деле думая об ароматном рамэне, что ждал их на обед.

– Тогда вперед!

Джордж и представить себе не мог, что в коридоре будет царить настолько кромешная тьма. Там он не видел абсолютно ничего, а потому со всех сил вцепился в перила, опасаясь, что стоит их отпустить – и он провалится во мрак.

Впереди различил удаляющийся голос Мари, зовущей его:

– Давай-ка, Джордж, поторопись!

Шаркая подошвами, он осторожно продвигался вперед, сосредоточившись лишь на том, чтобы не оступиться. Он слышал, как Мари что-то радостно завопила по-японски, но она была уже изрядно впереди, и Джордж не различил слов. Он сосредоточился лишь на том, чтобы выйти из этого чертова прохода живым.

Когда Джордж наконец добрался до конца и обогнул угол, в лицо ему ударил свет, и он выдохнул с облегчением.

Мари уже ждала его:

– Ну как? Нашел?

– Хм-м… – Он не очень понял, что она имеет в виду.

– Ну, кольцо от накидки Будды! Ты же нащупал его справа? Оно было на стене.

Джордж напрочь позабыл, что надо еще что-то искать там правой рукой! Он слишком сосредоточился на том, чтобы как следует держаться левой.

– Ну…

– Так нашел? Большое круглое кольцо, свисающее со стены. – Она указала на изображение сидящего Будды в «райском» зале. Края покрывавшей его туловище накидки соединялись кольцом. – Ты что, так и не коснулся его рукой? – озадаченно поглядела на него Мари. – Может, нам лучше вернуться к началу и попытаться еще раз?

Еще раз Джорджу не хотелось. Кромешно-темный коридор страшил. Было в нем что-то пугающе потустороннее. Такое чувство он испытывал всякий раз, оказываясь в некоем духовном месте. Хотя Джордж и был далек от религиозности, но где-то в глубине его сознания все равно таился страх: «А что, если это правда? Вдруг я чем-то прогневил бога и мне теперь место в аду?»

А потому он торопливо соврал в ответ:

– А-а, так вот что это было! А я еще подумал: «Что это за кольцо такое справа?» – хохотнул он. – Ну да, я его нащупал.

– Правда? – склонила голову набок Мари.

– Да.

– Хорошо, – улыбнулась она. – Теперь мы знаем, что оба окажемся в раю.

От этих слов у Джорджа как-то неприятно потяжелело в животе.

– Ночью мне приснился очень странный сон, – поведал ей Джордж.

– Ох, твою же… – недовольно скривилась Мари и перекатилась на кровати, отворачиваясь от него.

– Ты чего?

– Да ничего! Просто терпеть не могу слушать, что кому приснилось. – Она перекатилась обратно и приподнялась, опершись на локоть.

– В смысле?

– Ну, эти сны всегда такие занудные!

– Но то, что мне приснилось, было очень даже красочным.

– А, ну да. Красочно-занудно.

– Можешь просто меня выслушать, ладно?

– Валяй!

– Так вот… Не знаю зачем, но мы с тобой пережили криогенную заморозку. Ну, знаешь, как в фантастических фильмах. Когда людям надо совершить путешествие на сильно отдаленные планеты, а на это требуется несколько световых лет. Они просто забираются в специальные резервуары и подвергаются заморозке. И их тела не стареют. Ну, или как некоторые богатеи желают вечной жизни и замораживают свои тела.

Короче говоря, мы по какой-то причине были заморожены. Но потом нас разрубили пополам – четко посередине. И у нас оказалось по одной руке, по одной ноге, по одному глазу, по половине носа – ну и так далее. И вот мы лежали на кровати эдакими половинами. А сам агрегат сломался, и мы теперь размораживались естественным образом, и оба знали, что скоро умрем. Мы видели внутренности друг друга, и все это медленно оттаивало, наружу вываливались внутренние органы, и мы превращались в эдакую хлюпающую массу, похожую на растаявшее мороженое. Мы не способны были нормально друг с другом говорить, потому что отчасти были еще замерзшими. Но оба знали, что надо делать.

Мы подобрались вплотную друг к другу, сомкнув воедино наши оставшиеся обрубленными половины, и сделались одним чудовищным телом, состоящим из мужской и женской частей. И так мы вместе и лежали, пока не умерли.

– Хм-м… – неопределенно промычала Мари.

– Ну как?

– Не знаю… В жизни ничего тупее не слышала.

Он ненавидел себя за фальшь. За то, что в сексе никогда не бывал честен. За то, что очень многого желал, но ничего не просил и не требовал, а просто притворялся серьезным, солидным мужчиной. Делал вид, будто ему чуждо дикое животное влечение. Будто он не подвержен тем первобытным желаниям, что наш род удовлетворяет на протяжении тысячелетий. Он всегда лгал насчет того, чего действительно хочет. И никогда не говорил о своих чувствах открыто.

Она оставалась для него непостижимой тайной. Когда они занимались сексом, она как будто отстранялась от происходящего. Казалось, он никогда не мог до конца ее удовлетворить. Внутри нее словно разверзалась бездна – гигантская пропасть, которую он не в силах был заполнить. Он хотел любить ее медленно, неторопливо, глядя ей в глаза и ощущая их несомненную близость. Но она тут же начинала затягивать его в темные глубины, кусая за лицо, впиваясь зубами в ухо.

И правда: он действительно любил экстремальный секс. Предпочитая, впрочем, наблюдать его издалека. Из безопасности – через экран своего ноутбука. Честно говоря, его пристрастия были весьма из ряда вон, но это были лишь тайные фантазии, а вовсе не то, что он хотел бы делать в реальной жизни. Большинство из того, что витало у него в мозгу, являлось чистым сумасшествием. Однако он понимал: то, что разворачивается в его сознании, и то, что происходит в действительной жизни, – абсолютно разные вещи. Джордж сознавал разницу между реальным миром и воображением.

И тем не менее имелось кое-что такое, что проигрывалось в сексуальных фантазиях Джорджа уже довольно долгое время. Ему страстно хотелось увидеть Мари с другим мужчиной. Деля с ней ложе, он жалел, что не способен покинуть собственную плоть и наблюдать за происходящим со стороны. Он желал бы разглядывать процесс их совокупления со всех ракурсов. Он всегда хотел заниматься сексом при включенном свете, но Мари этого не позволяла. Ему нравилось любоваться ее обнаженным телом. Но, может быть, она была просто стеснительной? Ей всякий раз хотелось предаваться сексу во мраке, что самому Джорджу после посещения храма в Фукуоке скорее напоминало прохождение кромешно темного коридора, где находишь друг друга на ощупь и при этом теряешь смысл пути.

Иногда он подумывал о совершенно отвратительных вещах…

Хотя нельзя сказать, чтобы он сознательно вызывал в себе такие мысли. Порой ему казалось, что именно природа английского языка вызывала в его мозгу такие измышления. За японским он никогда подобного не замечал, хотя и не особо его понимал. Даже само звучание этого языка – плавное, монотонное – делало его гораздо более красивым и одухотворенным. Английский с его тяжелыми ударениями и резко колеблющейся интонацией казался низменным, плотским и неприятным для слуха.

Джорджу претил тот факт, что он изо дня в день вынужден был преподавать на языковых курсах для взрослых, чтобы обеспечить свою страсть к фотографии. Обучая японцев английскому, он чувствовал себя настоящей шлюхой. Фирма активно поощряла его флиртовать с ученицами, которых привлекала его европейская наружность, чтобы, увлекшись педагогом, они покупали абонементы на более дорогостоящие частные уроки. На работе ему велели не упоминать, что у него есть постоянная спутница. С учениками мужского пола надлежало прикидываться лучшим другом, чтобы побуждать их приходить на курсы еще и еще. Кроме того, от него постоянно требовали отчеты, достаточно ли учебных пособий фирмы он продает учащимся, ведь преподавателям выставляли определенные нормативы.

Многие ученики приводили его в недоумение. Ни один не говорил по-английски так хорошо, как Мари, причем подавляющему их большинству как будто даже и нечего было ему сказать.

К примеру, он спрашивал:

– Чем вы занимались в минувшие выходные?

– Ничем, – отвечали они.

Ну и как с такими выполнять свою работу?

Кто-то поведал ему, что в Японии врачи нередко рекомендуют своим пациентам изучать английский язык, чтобы справиться с депрессией. Дескать, на курсах они обретут новых друзей и смогут использовать преподавателей английского почти как психотерапевтов. Вот этого Джордж никак не мог понять.

Зачем их так влекло овладевать английским, если в их распоряжении имелось нечто куда более прекрасное – японский язык?

Мари случалось изменять Джорджу. Точнее, она делала это достаточно регулярно. Не то чтобы она не любила его, нет! Просто он не был способен полностью удовлетворить ее в постели. А потому у нее всегда имелось четыре-пять знакомых мужчин в качестве любовников. Когда возникала удачная возможность, Мари посылала кому-либо из них сообщение, и парочка отправлялась в какой-нибудь любовный отель. Они пили там пиво, слегка закусывали – и занимались бурным сексом. На стороне Мари, как правило, спала с японцами. Казалось, они были более способны поддерживать такой тип интимных отношений. Несколько раз Мари пыталась завести в том же качестве иностранцев, но они всякий раз чересчур ею увлекались, и это едва не ставило на грань срыва ее связь с Джорджем. Ей совсем не хотелось, чтобы какой-нибудь псих влюбился в нее, начал преследовать и разрушил все то, что она успела построить со своим англичанином.

Этого ей хотелось меньше всего на свете.

А хотелось ей выйти замуж за Джорджа. Если опустить то, что он не слишком привлекал ее физически, как будущий муж он устраивал Мари идеально. Да, Джордж не блистал в постели, и она никогда не позволяла ему во время секса оставлять свет включенным, потому что в темноте могла предаваться фантазиям, воображая на его месте других мужчин. Однако она была уверена, что, если они поженятся и заведут дитя, все как-то само собою устаканится. Она всецело посвятит себя воспитанию ребенка, и вдвоем они составят отличную родительскую пару. Их малыш будет таким кавайным, и она всегда будет одеваться в такие кавайные наряды…

И все подруги будут люто ей завидовать – особенно те, что вышли замуж за японцев и родили от них обычных японских детей. Само собой, японские дети тоже были кавайными, но не шли ни в какое сравнение с полуевропейцами-полуяпонцами.

Многие ее подруги и без того уже завидовали Мари из-за того, что она делает такую успешную карьеру: с отличием окончила экономический факультет Токийского университета, свободно владеет английским и сейчас работает в крупнейшей японской торговой компании специалистом по иностранным счетам. Она достигла многого такого, о чем обычная японка может лишь мечтать, и теперь могла нисколько не заботиться о деньгах. Она самостоятельно добилась своей финансовой независимости. И все же, когда Мари просматривала ленту новостей в соцсетях, она видела своих подруг по старшей школе уже взрослыми дамами, встречающимися за ланчем с малышами на руках, и ее обуревала зависть, с которой она ничего не могла поделать. Тогда Мари выходила из офиса куда-нибудь на улицу, выкуривала сигарету, пила кофе и внушала себе, что все в ее жизни сложится как надо.

Единственной из ее подруг, которая до сих пор не вышла замуж, была Сатико.

Впрочем, стоило вспомнить про Сатико, как Мари с досадой качала головой.

В последнее время она игнорировала телефонные звонки Сатико. Не то чтобы та не нравилась Мари, просто она уже устала слушать беспрестанные жалобы подруги. Едва они встречались где-нибудь за чашкой кофе, и Сатико принималась ныть о том, как ей обрыдло жить с матерью, а Мари вынуждена была сидеть и все это выслушивать. Отчасти Мари сочувствовала Сатико, которая тяжело пережила смерть отца. А еще потому, что у той был такой тупой бойфренд-японец. Рю-кун, как называла его с восторгом Сатико. Она была совершенно от него без ума. Поразительно, как Сатико не понимала, что тот ходит от нее налево! Как можно быть такой наивной?

Джордж тоже время от времени изменял Мари. И неизменно терзался после этого чувством вины. Обычно подобное случалось, когда он был пьян или же наутро после попойки. Иногда с этой целью он отправлялся в один из тайных борделей, именуемых мыльными банями, где мог принять ванну с девушкой, после чего расслабленно лежал на мате, в то время как она скользила по нему своим умащенным маслом телом и, умело работая ручками, давала ему кончить. Всякий раз после этого Джорджа настигало знакомое раскаяние, однако это ничуть не отвращало его от новых походов в мыльные бани, когда его обуревало плотское желание или просто мучило похмелье.

Обычно иностранцев не допускали в эти заведения, но Джордж был туда вхож, потому как пользовался у японцев уважением. Хотя он так и не научился хорошо говорить по-японски, ему там доверяли. Прежде Джордж, как правило, встречался там с девушкой по имени Фумико. В телефоне у нее была заставка с мягкой игрушкой в виде Лох-Несского чудовища. Обычно Джордж, приходя в мыльную баню, заказывал себе именно Фумико. В последние несколько раз он также просил прислать ее, однако в этом заведении она больше не работала.

Еще у него порой случался секс со взрослыми студентками с его курсов.

Он нередко являлся в аудиторию после ночи возлияний. От него сильно разило сётю, и он чувствовал себя невыспавшимся. С трудом проводил эти чертовы уроки английского, который был вынужден преподавать, чтобы платить за съемную квартиру. Учащиеся поглядывали на него с подозрением: этакий обезьян-переросток в деловом костюме! Небритый, воняющий перегаром, с ненормальным блеском в глазах. Сущий южный варвар[87]!

Джордж уже давно свыкся со своими резкими колебаниями между полным безразличием и обостренным неравнодушием в отношении того, что думают о нем в Японии. Он всегда будет торчать здесь как бельмо на глазу, и, что бы он ни делал, люди будут любить его или ненавидеть, основываясь лишь на том факте, что он не японец. Иначе говоря, Джордж давно пришел к заключению: что бы он ни делал, как бы себя ни вел, это не имеет никакого значения.

Временами, когда он изо всех сил старался быть достойным членом здешнего общества, ему даже доставляло удовольствие вести себя любезно, чинно и услужливо. И видеть, как ему улыбаются – такому славному, хорошему, такому вежливому иностранцу, который ведет трезвый образ жизни и отдыхает от трудов своих дома с Мари. Но в какой-то момент его охватывал приступ то ли чрезмерного довольства, то ли самодовольства (к тому же подогреваемый Мари, которая выдавала ему «премию» со словами, что он вполне заслужил покутить ночку). Как результат, Джордж пьянствовал всю ночь с другими – такими же, как он, наемными иностранцами в Роппонги или в Сибуе; с приятелями, пожизненно засевшими в Японии, обросшими разводами и детьми-полуяпонцами. Они сидели вокруг него в баре, безудержно пили и сетовали на свою жизнь в этой стране. Все они ненавидели Японию, но тем не менее здесь оставались. Джордж кивал, слушал их жалобы, и постепенно его затягивал этот пьяный разгул с неуемными возлияниями и вешающимися на плечи красотками. Так он веселился всю ночь, и в последующие дни его поведение лишь оставляло желать лучшего.

Однажды он прямо в аудитории пальцем довел до оргазма свою взрослую ученицу. У них до этого уже была близость вне стен курсов, и Джорджу было не по себе, что он опять изменяет Мари. Но он знал, что это, как всегда, сойдет ему с рук.

Занятия с ней были индивидуальными, и ученица была замужем. На одном из уроков, когда он еще не до конца протрезвел после ночной попойки, Джордж прямо посреди занятия внезапно наклонился к ней и поцеловал.

– Что это вы делаете? – изобразила она шок.

– Целую, – отвечал он.

Ему удалось соблазнить ее и в этот раз, и она позволила ему пощупать себя через трусики. Затем он оттянул их в сторону и почувствовал в ее лоне жаркую влагу. Он ласкал ее пальцами до тех пор, пока у нее – он был совершенно в этом уверен! – не наступил оргазм, и они слились в поцелуе. Из аудитории ученица вышла красная как рак.

Больше она на занятия к нему не приходила.

Осенью Мари с Джорджем решили побывать в Киото, полюбоваться осенними кленовыми листьями. Держась за руки, они вместе сели в скоростной поезд. Ели хурму и пили холодный зеленый чай. Джордж читал на английском книжку с хайку и время от времени что-то выписывал себе в блокнот. На айпаде в режиме повтора он слушал «Осенние листья» в рычащем исполнении Эдит Пиаф.

Мари, как всегда, прихватила в дорогу книгу с высушенными кленовыми листьями, надеясь, что и в этом году сумеет найти идеально красивый лист и вложить его между страницами. Этот «листовой ежегодник» она вела еще с раннего детства и безмерно им дорожила.

Джордж взял с собой фотокамеру. Он был наслышан, что осенняя листва в Киото и впрямь достойна созерцания. Джордж с нетерпением ждал, когда наконец сможет запечатлеть эту красоту. Он уже представлял все эти замшелые храмы и сады камней в духе дзен вкупе с прекрасными осенними листьями, добавляющими любому пейзажу на открытке особый оттенок и шарм. При одной мысли об этом его охватывало радостное вдохновение.

Когда Джордж отлучился в туалет, Мари подхватила его блокнот и принялась торопливо листать. Сперва даже не поняла, как расценивать то, что она там увидела. Короткие записи, разделенные длинными – поперек всей страницы – линиями. Текст показался ей совершенно бессвязным. Мари скользнула по нему глазами, но по большей части ничего вразумительного извлечь не смогла.

Она прочитала один из пассажей:

«Внутри каждого – твердый непробиваемый нарост. Пульсирующая жестокость и блеск незаурядности. Ощущение близящейся потери. Прочные твердокаменные стены. Скупая печаль и интеллектуальная недосказанность. И бесконечное повторение одних и тех же фраз. Все те же пустые бесплодные мысли и недостижимые желания. Ничего, кроме формы, – и форма из ничего. Хаос и порядок. Они стоили друг друга. Она чувствовала себя одалиской, медленно раскуривающей отвратительную чируту готовящегося грянуть несчастья и осознания потерянных впустую лет. Он был всего лишь похотливым распутником с восковым лживым лицом. Общая пропасть, обоюдная тьма – мы возвращаемся туда, чтобы отдохнуть. Отродье порока…»

Мари прикусила губу.

«Это что вообще за хрень?»

То есть «он» – это Джордж, а «она» – Мари? Что означали все эти странные слова? Большинство ей было не понять без словаря. В целом это казалось сущей бессмыслицей.

Скривившись, Мари полистала еще.

«В английском есть просто чудовищные слова и выражения. Так, выражение „sexual organ“ вызывает у меня омерзительные мысли. Это наводит на предположение, будто кого-то может возбуждать, к примеру, человеческое легкое. Надо же, сексуальный какой орган!»

Когда Мари прочитала это, ее едва не стошнило. Однако она все равно не смогла оторваться от записей.

«Прошлой ночью мне приснился еще один невероятно странный сон. Как будто мы с Мари занимались анальным сексом. И, когда я как следует ей вдул, она лопнула, словно туго надутый шарик. Кусочки ее кожи, как обрывки резины, разлетелись по всей комнате, точно лопнувший на детском празднике воздушный шар. Потом я суетливо ползал по комнате, пытаясь собрать ее воедино. Во сне считалось, что если мне удастся собрать в свою скрюченную ладонь все до последнего ее кусочки, то она вернется к жизни. Проснулся с глубоким чувством утраты, от которого было не избавиться».

Мари поглядела в окно на проплывающий мимо пейзаж, припомнив, как они занимались этим в реальной жизни. Это было ужасно. Она согласилась на это, только чтобы его ублажить, и потом каждое мгновение жалела об этом. Затем, когда он наконец вышел из нее, она почувствовала, как будто что-то резко из нее выскочило, и попыталась извернуться, чтобы узнать, что там такое.

– Это что, кровь?

– Нет, ничего. – И Джордж прижал ее обратно к постели, чтобы она не могла повернуться.

Она услышала, как он достал из тумбочки бумажные платки.

– Джордж, что там? – спросила она, уткнувшись в подушку.

Так и не ответив на ее вопрос, он вышел из комнаты. Спустя минуту из туалета послышался звук спускаемой воды. Почему он не стал с ней говорить?

Затем он вернулся в постель и попытался ее обнять, но Мари перевернулась на другой бок и притворилась спящей.

Из окна экспресса она еще какое-то время провожала взглядом быстро мелькавшие мимо здания, потом закрыла блокнот и положила обратно на сиденье, пока не вернулся Джордж.

Теперь ей хотелось во что бы то ни стало как-нибудь почитать дальше.

Джордж терпеть не мог европейских женщин. Они казались ему слишком шумными. Слишком самоуверенными. Слишком въедливыми и придирчивыми. Слишком толстыми. Слишком вредными. Слишком готовыми перебежать к другому мужчине и забрать с собой дочь.

В прежней своей жизни в Англии Джордж служил в полиции. И у него была счастливая семья, пока это счастье не вырвали из рук. Поэтому он все бросил и уехал в Японию в поисках новой жизни. Здесь он купался в теплых лучах внимания японских женщин и в свои тридцать с небольшим мог подолгу шататься по клубам и барам Роппонги. Здесь он нашел счастье и удовлетворение. А заодно подцепил герпес.

Встреча с Мари слегка остудила его пыл, и он стал снова склоняться к моногамному существованию. Он по-прежнему часто думал о своей дочери, ужасно по ней тосковал, и разговоров по «Скайпу» определенно было недостаточно.

Мари не выносила японских мужчин. Они были чересчур вежливыми. А еще – слишком невозмутимыми. Слишком строгими. Слишком суровыми. Слишком придирчивыми к внешнему виду. Слишком высокомерными. Слишком готовыми встречаться с ней, пока ей было чуть за двадцать, а потом – жениться на другой. После него Мари поставила для себя крест на японских мужчинах. Некоторое время она увлекалась чернокожими парнями и много тусовалась в хип-хоп-клубах. Ей нравилось заниматься с ними сексом. Но она знала, что всегда желала создать семью именно с белым гайдзином. Она очень надеялась в скором времени завести с Джорджем ребенка. Именно так она видела свое будущее.

И вот, когда она лежала на кровати в киотском отеле и листала блокнот Джорджа, пока тот принимал ванну, от одного из фрагментов глаза у нее полезли на лоб.

«Мари постоянно заводит речь о том, чтобы родить ребенка. Я понимаю, что ей этого очень хочется. И возможно, однажды того же захочу и я. Но пока я в этом не уверен. Не уверен, что смогу еще раз через это пройти. У меня уже есть дитя, и оно от меня очень далеко. Я так сильно тоскую по дочери, что меня это убивает. На что я только трачу свою жизнь?»

Мари закрыла блокнот и аккуратно положила его туда, где нашла.

Джордж, насвистывая, вышел из ванной, обернув пояс белым полотенцем. Животик у него за последние месяцы сделался заметнее и немного свисал над полотенцем. «Надо бы ограничить его в пиве и лапше», – подумалось Мари.

– Все хорошо, милая? – спросил он.

– М-м? – поглядела она в окно.

– Я спрашиваю, все ли у тебя в порядке?

– Давай-ка сходим куда-нибудь выпить, – поглядела она ему в глаза. – Мне хочется напиться.

В тот вечер в Киото они пригласили к себе в отель американца, однако у Джорджа ничего не вышло с эрекцией. Подцепили они этого мужика в местном хэппенинг-баре[88], который Мари нашла с помощью смартфона, сидя во втором по счету питейном заведении. Они оба уже изрядно выпили, так что ей не составило особого труда убедить Джорджа, что им следует попробовать заняться сексом втроем с еще одним мужчиной.

Мари втайне жаждала увидеть, как Джордж станет делать другому мужчине минет. Однако Джордж просто уселся в кресло в дальнем конце номера, чтобы наблюдать за происходящим. Так что в этом «сексе втроем» он никак не участвовал – только смотрел с расстояния.

– Придуши меня, – прошептала Мари незнакомцу.

– Как скажешь, – буркнул тот.

– Придуши и отжарь как следует, – простонала она.

– Ах ты, чертова шлюха! – вскричал мужик и ухватил ее за горло.

Джордж спокойно наблюдал с кресла, как чужая подпрыгивающая задница от души молотит по его любимой Мари, а ее поначалу тихие стоны медленным крещендо перерастают в исступленные вопли.

Кончив Мари на лицо, мужчина оделся и спешно удалился из номера, не встречаясь глазами с Джорджем, который тем временем сидел все в том же кресле и читал свой сборник хайку.

Осенняя ночь.

Под луной тихо слышно:

Каштан гложет червь.

Мацуо Басё

Лампа погасла.

Равнодушные звезды

Взирают в окно.

Нацумэ Сосэки

Они легли в постель, но не поцеловались и не обнялись. Этой ночью Джордж спал непривычно поверхностным сном. Мари же выспалась на славу – так, как не спала уже долгие годы.

Идея «тройничка» явилась для обоих катастрофой. И теперь это поняли оба.

На следующий день Мари и Джордж, как и планировалось, пошли любоваться достопримечательностями Киото. Первая их ссора произошла в Кинкаку-дзи – в Храме Золотого павильона[89]. Джордж беспрестанно фотографировал и все время просил Мари посмотреть сзади на экранчик камеры, спрашивая ее мнение о каждом снимке. Наконец терпение ее истощилось, и она нагрубила Джорджу.

Глядя на сделанные им фотографии, Мари всякий раз испытывала смешанные чувства. Нельзя сказать, чтобы они выходили неудачными. Чисто технически ничего плохого в них не было. Напротив, их вполне можно было счесть хорошими в плане композиции и выдержки. Просто в них не было ничего особенного! Никакого чувства. Никакой эмоции. Ничего, за что хотелось бы заплатить деньги. Ничего, что выделяло бы их из миллионов цифровых изображений на просторах интернета.

В какой-то момент терпение Мари лопнуло окончательно, и она сорвалась на Джорджа, когда он показал ей фотографию кошки, сделанную только что в знаменитой бамбуковой роще в Арасияме, на западной окраине Киото, куда они отправились после Золотого Павильона.

– Послушай, Джордж, если ты хочешь творить искусство, то должен уметь рисковать. Ты должен пытаться потрясать людей, повергать их в шок, заставлять их чувствовать себя не в своей тарелке. Нельзя вот так тупо снимать этих чертовых кошек! Такое никому и на хрен не нужно!

Джордж остановился.

– Ну, тем людям, что купили мои фотографии в кафе, это, очевидно, было нужно, – попытался защититься он.

– Это я их все купила! – Она сложила руки на груди. – И уже жалею, что это сделала.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Это я их купила, – ледяным голосом повторила Мари и еще более уверенно и жестко продолжила: – Тебе не удалось продать ни одной. Я просто отдала деньги Ясу.

Джордж застыл, все еще держа камеру в вытянутой руке.

– Зачем?

– Черт подери! Думаешь, я знаю? Наверно, потому, что иначе ты извел бы меня своим нытьем!

– Господи… – Он прижал камеру к груди. – Не держи в себе это, Мари. Выскажи, что ты на самом деле чувствуешь.

– А чувствую я, что ты напрасно отнимаешь мое время. И, кстати, то, что ты строчишь обо мне в своем блокноте всякое дерьмо, тоже не делает тебя художником слова.

Джордж выпучил глаза:

– Ты читала мой блокнот?

– Уж лучше б не читала! Полнейшая белиберда! Лучше бы ты вернулся работать в полицию, Джордж. Или продолжал преподавать английский. У тебя это как раз очень хорошо получается – снисходительно кого-то наставлять. – Ее уже трясло от ярости. – Знаешь, Джордж, настоящее искусство требует чертовски много труда. Вот как у той девушки, чей перевод ты позабыл в такси. Сколько лет, по-твоему, у нее ушло на то, чтобы так выучить японский? Она ведь не просто накарябала несколько слов на странице! И не сделала несколько дерьмовых фотографий, чтобы потом скулить, привлекая к себе внимание. Сделать что-то в искусстве – это очень тяжелый труд, Джордж. А чего ты ожидал? Этот мир ничего тебе не должен! – Мари могла бы продолжать и дальше, но ей потребовалось перевести дух.

Джордж между тем тяжело задышал:

– Мари?

– Что? – В отчаянии она поглядела ему в глаза, готовая разразиться слезами. Ей хотелось, чтобы прямо сейчас он крепко ее обнял и уверил, что все это не так, что она ошибается, а на самом деле все хорошо. И что сам он не воспринимает всерьез то, что написано в его блокноте. И что он хочет от нее ребенка. Ей необходимо было услышать, что она совсем не напрасно потеряла с ним столько времени, что он непременно женится на ней, что у них будет хорошая семья…

– Ничего. Замяли.

И он зашагал вперед.

– Может, нам лучше вернуться к началу и попытаться еще раз?

Они стояли почти у самой вершины горы, возле главной местной достопримечательности – храма Киёмизу-дэра, обозревая Киото. Джордж попытался приобнять Мари, но она стряхнула его руку с плеча. Он испустил вздох.

Она ухватилась ладонью за деревянный кант настила перед храмом. Солнце вовсю садилось за раскинувшийся перед ними город, становилось холодно. Деревья внизу пылали яркими цветами: красным, янтарным, желтым, золотым. Однако по мере того, как угасал дневной свет, то же происходило и с прекрасными сияющими красками в их кронах.

– Мари? Ты слышала, что я сейчас сказал?

– Я тебя услышала.

Мари достала из сумки свой «листовой ежегодник» и вложила найденный сегодня лист между следующими нетронутыми страницами.

Копия кошки

Ниси Фуруни

Перевод с японского Фло Дантхорп

(flotranslates@gmail.com)

Небольшая трехцветная кошка неспешно пробиралась по снегу, оставляя на нетронутой сверкающей поверхности аккуратные следы.

Падали мелкие снежинки, вечерело, и солнце грозило вскоре закатиться. Где-то здесь наверняка должно было найтись местечко для ночлега. В каком-нибудь теплом и уютном закутке. Еще бы какой-нибудь еды – кусочек морского карася или скумбрии, запитой молоком где-нибудь возле костра!

Человек поджидал ее в парке за деревом – так тихо и неподвижно, что кошка его не заметила. Возможно, благодаря белому лабораторному халату мужчине удалось так незаметно замаскироваться на снегу. Или, быть может, кошка была чересчур занята мыслями о том, чем набить пустое брюхо да где погреть усы. Во всяком случае, как только она прошла мимо дерева, за которым скрывался человек, тот внезапно выскочил и молниеносно накинул на животное сеть. Тишину прорезало пронзительное «мяу», за которым последовало торжествующее хмыканье.

Кошка была поймана.

Мужчина устало шел по грязному слякотному тротуару, крепко сжимая горловину закинутого за плечо мешка. Когда мимо него проходили люди, он прикрывал доносившееся из мешка приглушенное мяуканье своим преувеличенно громким басистым ревом: «Хо-хо-хо! Я Санта Клаус!» Встречные прохожие улыбались, смеялись – и никто не находил ничего странного в том, что в эти праздничные дни по улицам ходит человек в белом лабораторном халате с мешком. Так он прошел через район Бункё к кампусу Токийского университета и осторожно перешел обледенелый мостик через пруд Сансиро[90].

Уже на том берегу пруда человек развернулся, чтобы немного полюбоваться прекрасным видом. Водоем был окружен пышной мантией белого снега, что покрывала и стоявшие вблизи деревья. Каменные ступени, ведущие с берега в пруд, выглядывали из темной воды, точно макушки притопленных черепов, подернутых тонким налетом перхоти. Мужчина глубоко вздохнул, выпустив перед лицом белое облачко пара, и произнес единственное слово: «Kirei»[91].

Кошка со дна мешка издала довольно квелое «мяу», возвращая человека к реальности и стоящей перед ним задаче. Он развернулся, быстро пересек четырехугольный двор и нырнул в корпус факультета естественных наук.

Он двинулся в самую глубину здания по многочисленным коридорам, прикладывая свою карту доступа то к одной, то к другой двери. В лекционных аудиториях и студенческих лабораториях свет был почти везде погашен. В конце концов, пробравшись по лабиринту коридоров, мужчина подошел к одному из помещений с небольшим квадратным окошечком в двери, сквозь стекло которого в полумрак коридора пробивался флуоресцентный свет. Человек приложил пропуск к последнему на пути считывающему устройству, и дверь распахнулась.

Пристроив на длинном лабораторном столе свой шевелящийся мешок и складную ловчую сеть, мужчина обвел помещение взглядом. Повсюду вдоль стен лаборатории гудело и жужжало оборудование. Оставшееся свободным место на стене занимали винтажные постеры старых кинофильмов. В углу стояла клетка. Человек поднес к ней свой мешок, просунул горловину в проем дверцы и легонько подтолкнул кошку вперед. Выбравшись из мешка, кошка зашипела, когтями вцепляясь в решетку и скаля клыки. Мужчина еле успел закрыть дверцу. Он отошел к холодильнику, достал из него молоко и налил в блюдце. Потом открыл баночку консервов с тунцом и поместил то и другое в отсек для кормления. Убрал закрывавшую отсек перегородку, и кошка опасливо покосилась на еду.

– Ну, давай, поешь! Наверняка ведь голодная, – с улыбкой сказал ей мужчина.

Кошка поглядела на него с сомнением. Кто он, этот человек с масляной головой? Друг или недоброжелатель? Взвесив ситуацию в уме, кошка пришла к заключению, что на пустой желудок верного решения не примешь. Тунец оказался вкусным, а молоко – жирным и восхитительным.

– Хорошая киса! Изголодалась небось, да?

Не обращая внимания на слова человека, кошка продолжала уплетать ужин. «Плотно подкрепившись, хорошо будет и поспать», – решила она.

Между тем мужчина все глядел на кошку. Волосы у него были смазаны гелем и гладко зачесаны на боковой пробор. Лицо было чисто выбритым и миловидным. И выглядел он слишком молодо для своего возраста.

– Профессор Канда, где вы сейчас были? На вашем лабораторном халате я выявил остатки влаги.

Мужчина повернулся к входящей через дверь белой фигуре, сильно напоминающей манекен в красном колпаке Санта Клауса. На груди у робота было написано «№ 808». Передвигался он забавной дергающейся походкой, высоко вскидывая колени и прижимая неподвижные руки к бокам. Впрочем, речь его звучала довольно близко к естественной.

– Привет, Боб! Выходил прогуляться по снежку.

– Вам следует поберечься, профессор. Так вы можете простудиться. – Тут робот Боб ненадолго умолк, склонив голову набок. – Я регистрирую в лаборатории присутствие живого существа нечеловеческого рода.

– Тебя не проведешь, Боб! – вздохнул профессор.

– И это кошка?

– Да, она самая. – Мужчина сунул палец сквозь решетку, и кошка тут же скакнула к нему, оскалившись. Он мигом отдернул руку и озадаченно почесал затылок.

– И что вы собираетесь с ней делать? – спросил Боб.

– Для начала – томограмму, – сказал ученый. – И ты мне в этом поможешь.

– Котэ сделаем ка-тэ, профессор?

Профессор Канда промолчал, не желая поощрять не в меру остроумного робота.

– Вы поняли, профессор? Ка-тэ – компьютерная томография. У меня получилась игра слов, профессор[92].

– Да-да, Боб, я понял. Очень смешно.

– Я стараюсь.

Робот поднес руку ко рту, и тут же из нее вскинулась, распрямляясь, праздничная дуделка, издавая резкий трубный звук.

– Я же велел тебе больше так не делать, Боб!

– Извините, профессор.

– Итак, приступим к делу.

Кошка жалобно взвыла.

Работали они быстро и оперативно. Для начала им требовалось провести поэтапное всестороннее сканирование организма кошки. А это подразумевало извлечение животного из клетки и помещение его в специальную колоколовидную камеру. Непосредственно с кошкой имел дело Боб – его отношения с подопытной, похоже, сложились лучше, чем у профессора Канды. Возможно, это объяснялось тем, что из пор его рук выделялся синтезированный сок кошачьей мяты, или, вполне может статься, тем, что кошке просто не нравился профессор.

– Она однозначно меня ненавидит. – Канда пососал укушенный кошкой палец.

– Уверен, что вы ошибаетесь, профессор. Сомневаюсь, что кошки способны испытывать столь сложные чувства, как ненависть.

– Благодарю тебя, Боб! И все же я уверен, что она меня ненавидит.

– Нет… Нет… Я бы сказал, что этой кошке вы определенно не нравитесь.

– Ну спасибо, Боб! Ты меня сильно утешил!

– Пожалуйста, профессор.

– А теперь сажай кошку в камеру – и начнем, – нетерпеливо сказал ученый.

– Слушаюсь.

Кошка недовольно жмурилась, пока зеленые лазерные лучи сканировали каждый нанометр ее тела. По мере работы прибора на подключенном к нему экране появлялось сложное трехмерное изображение кошки. Постепенно проецировались ее мозг, кости, сердце, легкие. Каждая деталь кошачьей физиологии была исследована лазерными лучами и представлена на экране в виде подробных системных диаграмм. Пересчитаны были буквально все до единого волоски на шкуре животного. Профессор время от времени увеличивал то одну секцию, то другую, прося Боба применить более сложные алгоритмы исследования и воспользоваться обширной информационной базой через его собственное соединение с интернетом.

Сам профессор не проходил биологической корректировки, как в последние годы делали это некоторые представители молодого поколения, а потому не имел непосредственного доступа к глобальной сети. Он предпочитал заходить в интернет более старомодными способами – через свой терминал или задействуя робота Боба. Профессор полагал, что в постоянном подключении к цифровому миру есть что-то подавляющее. Он высоко ценил те времена, когда мог всей душой погружаться в чтение старого сборника рассказов Хоси Синити[93] или просто тихо сидеть в саду, отдавая дань совершенству природы. Порой он даже проникался жалостью к Бобу из-за его искусственного разума.

Едва закончив сканировать животное, его сразу вернули в клетку. Кошка как будто начала спокойно принимать свою участь пленницы и, пока Боб запирал дверцу, сидела тихо, подоткнув под себя лапы.

– Пожалуй, имеет смысл подержать у себя кошку подольше – по крайней мере, пока не получится успешный экземпляр. – Профессор почесал затылок. – Кто знает, возможно, даже придется ее пересканировать, если вдруг возникнут проблемы с нынешней картой данных… Я перестроил состав кожи, дабы исключить появление перхоти, устранил аллергены из мочевой системы и слюноотделения, однако в результате всего этого могут возникнуть какие-либо последствия.

– Согласен, профессор. Начнем конструирование?

– Да, Боб. Разогрей сначала биоплоттер.

– Слушаюсь, профессор. О! А не следует ли нам регистрировать каждую попытку эксперимента?

– Хорошая идея! Ты сможешь зафиксировать все результаты?

– Да… О! Профессор!

– Что?

– Вы не возражаете, если я назову эти записи «Кот-алог»?

Ученый вздохнул.

– Это кошка. Ну да ладно. Хорошо. Продолжаем работу…

«Кот-алог» Боба. День первый

НЕКОпия № 1

Неверные расчеты по части скелета. Поднял пробный экземпляр, но кости стали прорывать кожу. Возможно, из-за слабости покровных тканей. Повсюду кровь. Придется начинать сначала.

НЕКОпия № 2

При распечатке упустили сердце. Экземпляр умер мгновенно. Кот-астрофа.

НЕКОпия № 3

Отсутствует хвост. А также уши. Требуется перепечатка.

НЕКОпия № 4

Профессор Канда попытался изменить внешний вид морды экземпляра, делая его похожим на популярный персонаж Хэлло Китти. Получилось жутко. Перепечатать.

НЕКОпия № 5

Решили отказаться от создания существа, напоминающего персонажей манги или аниме. Выглядит пугающе. Реализм – наш единственный путь. Необходимо избегать эффекта зловещей долины[94].

Профессор вытер лоб и поглядел на часы. Был уже довольно поздний час, а он не достиг ничего – одно сплошное разочарование. Оставалось лишь утилизировать пять неудавшихся тушек, эти отвратительные выкидыши[95].

Возможно, завтра все пойдет лучше! Сейчас же единственное, о чем он был способен думать, – это сон.

– Боб, я собираюсь домой. Можешь утилизировать эти экземпляры? А я пока приму душ.

– Разумеется, профессор. До завтра.

Кивнув ему, Канда стянул с себя белый лабораторный халат. Затем взял портфель и быстро покинул лабораторию, направляясь к душевым кабинкам для персонала.

Боб поглядел на сидевшую в клетке кошку. Вид у той был сонный. Она облизывала губы и слегка пошевеливала хвостом из стороны в сторону.

– Сочувствую, наш маленький друг! У тебя сегодня выдался трудный день. – Он сложил мертвые тушки в контейнер, прикрывая их собой от кошачьего взгляда. – Тебе лучше этого не видеть, киска. Твоих подружек, что пошли прахом. – Робот закрыл контейнер крышкой, взял в руки и отнес к противоположной стене. Там поместил емкость в открытый люк и перевернул, отправляя кошачьи тушки по желобу вниз, к печи, где их предполагалось сжечь.

Вернувшись к клетке, просунул палец между прутьями решетки и почесал кошку за ухом. И хотя палец Боба был жестким и холодным, а не теплым, как у профессора, кошка замурлыкала.

– Да, кисуля, жизнь тяжела. Нам ли этого не знать?

Затем Боб прошаркал к своему посту подзарядки и подсоединился к сети.

Прежде чем отключиться на ночь, он еще раз посмотрел на кошку. Глаза ее ярко светились в полутьме. Имея идеальное зрение, Боб увидел в ее внимательных зрачках свое отражение.

– Спокойной ночи, – сказал он.

Боб был способен видеть сны, если того хотел. Но эту ночь он решил провести без снов[96].

Дом, в котором жил профессор Канда, находился недалеко от университетского кампуса. Можно было, конечно, добраться подземкой, но ехать требовалось всего одну остановку, к тому же свежий воздух и небольшая пешая прогулка были ему только в радость после того, как он весь день просидел в лаборатории (если не считать нехарактерной для него вылазки на улицу с целью поимки кошки). После горячего душа, что он принял в университете, студеный вечерний воздух особенно бодрил. Он тщательно оттер под струями воды свое тело, не оставив на нем ни единой шерстинки.

Дом его располагался на одной из тихих улочек в Бункё-ку[97] – том районе, что сумел устоять перед волной модернизации и застройки, захлестнувшей в последние годы другие части Токио. Бункё-ку удалось отбиться и от современных торговых центров, и от огромных многоквартирных башен. Большинство домов в этом районе были похожи друг на друга, как и все традиционные домики в японском стиле: с деревянными стенами, глиняной черепицей на кровле и легкими сдвижными дверями сёдзи. Подходя к калитке своего прелестного старого дома – того, где над заборными столбиками нависали пышные кроны садового бонсая, – Канда слегка замедлил шаг. В прихожей горел свет. Профессор сдвинул вбок входную дверь и шепотом произнес:

– Tadaima[98].

Тут же из кухни выскочила его жена в фартуке.

– Okaeri nasai[99], – поклонилась она. – Ты сильно задержался.

– Набралось всякой бумажной работы на факультете. – Канда снял в гэнкане обувь, прислонясь к стене, чтобы не потерять равновесие.

– Ты мог бы позвонить.

– Извини.

Он зашел в прихожую, повесил куртку, положил портфель.

– В следующий раз не забудь, пожалуйста, – со вздохом сказала жена. – Коротенький звоночек – это все, что нужно мне для спокойствия. Есть хочешь? Разогреть тебе что-нибудь на ужин?

– Нет, спасибо. Я не голоден. Она спит?

– Да. Хотела увидеть тебя перед сном, но долго не продержалась. Легла спать пару часов назад.

– Как она? – все так же приглушенно спросил Канда.

– По-моему, в прекрасном настроении. – Жена сделала глубокий вдох. – Нарисовала сегодня картинку. Она много читает. И мне кажется, она снова стала играть в эту игру. Как там… «Кошачий мегаполис»?

– «Город кошек»[100].

– Ага, в нее самую! И еще она все время просится гулять.

– И что ты ей отвечаешь?

– Разумеется, говорю, что нельзя, – резко ответила жена, а потом уже мягче продолжила: – Говорит, что все понимает. Но часами сидит у окна, просто глядя наружу.

– Пойду-ка я, пожалуй, спать, – зевнул Канда.

– Я набрала для тебя ванну.

– На работе я принял душ. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи[101].

Канда тихонько поднялся по лестнице и по пути к своей постели сунул голову за дверь спальни дочери. Она спала на спине, и звук прибора искусственной вентиляции легких заглушал звук ее собственного дыхания. Волдыри на ее лице уже начали проходить, хотя и не исчезли совсем, – ужасное последствие от попадания на фартук домработницы (которую тут же рассчитали) одной лишь кошачьей шерстинки. Каким облегчением было видеть дочку мирно спящей после стольких тяжелых ночей! Она обнимала мягкую игрушку в виде кошки, а стены были сплошь обклеены картинками с Хэлло Китти.

– Доброй тебе ночи, Соноко-тян[102], – прошептал Канда.

Затем он прошлепал к своему футону, лег и мгновенно уснул.

«Кот-алог» Боба. День второй

НЕКОпия № 6

Кошка воспроизвелась идеально… вернее, почти. Произошел сбой, связанный с ее двигательными функциями. Когда мы тестировали основные движения кошки перед имплантацией ей искусственного интеллекта, все непроизвольные мышцы функционировали нормально, а вот работа произвольных мышц была нарушена. Почти наверняка это неврологическое нарушение возникло во время распечатки. Особь шла назад вместо того, чтобы идти вперед, и наоборот. Шаг вперед, два шага назад…

НЕКОпия № 7

Полученная особь не реагирует на внешние раздражители. Как будто пребывает в кот-атоническом ступоре.

НЕКОпия № 8

Мы почти у цели. Еще немного! Осталось лишь внести незначительные коррективы – сделать прорезь на загривке для внедрения искусственного интеллекта. Профессор уверен, что следующая копия вполне может оказаться тем, что мы стремимся получить.

Из своего угла лаборатории кошка наблюдала за профессором с масляной головой и дружелюбным металлическим человеком. Вдвоем они наклонились над загородкой в самом углу комнаты и, казалось, были чем-то крайне увлечены. Затем металлический человек прошел в другую часть комнаты, щелкнул выключателем – и кошка ощутила сильное жжение в черепе, словно ее мозг рассекли пополам огромным острым ножом.

– Что случилось? – Что случилось?

– Это кто здесь? – Я.

– Что это? – Не знаю. Где ты?

– Да здесь же! Вот, в углу! – Что случилось? Мне очень страшно!

– Все хорошо. Успокойся. – Кто эти двое?

– Можешь от них сбежать? – Попытаюсь…

– Давай сейчас! Беги! – Проклятье! Железный слишком шустрый!

– Так куси его! – Этого?.. Ой-ой! Мои зубы!

– Нет же! Другого! – Мне до него не дотянуться… Отпустите меня!

– Эй, ты куда? Вернись! – Куда они меня тащат?

– Ты что-нибудь видишь? – Меня посадили в клетку…

В этот раз профессор Канда сумел принести домой «клонированную» кошку в небольшой решетчатой переноске, которую недавно приобрел в зоомагазине. Клеточка вся была усеяна наклейками с персонажами Хэлло Китти, которые то толкали магазинные тележки, то носили сумочки. Он тщательно продезинфицировал переноску, прежде чем транспортировать в ней клона. Канда торжествующе шел домой со своей кошкой, с гордостью демонстрируя ее всем прохожим, которые проявляли к питомцу интерес. В кои-то веки он возвращался с работы пораньше – и было это в канун Рождества.

Когда Канда входил в дверь, в нем боролись противоречивые чувства. С одной стороны, входя в дом, он обязан был возгласить «Tadaima!» «Однако, – подумал он, – может быть, сегодня лучше тихонько прошмыгнуть в дом и спрятать кошку у себя в кабинете?» Он где-то читал, что британцы дарят друг другу рождественские подарки в сам день Рождества… Но разве не читал он также, что немцы делают это в сочельник? К тому же как он собирается весь вечер продержать у себя клона-кошку незамеченной? Понятное дело, ее обнаружат!

Он разулся у входа и на цыпочках пошел через прихожую, в глубине души надеясь, что наступит на скрипучую доску, которая возвестит жене и дочери о его возвращении домой. Однако, пройдя до двери кабинета незамеченным, Канда почувствовал некоторое разочарование. Тогда он торопливо вернулся обратно ко входу и выкрикнул:

– Tadaima!

Никакой реакции.

Тогда он поднялся по лестнице и нерешительно позвал:

– Tadaima?

– Мы здесь. – Усталый голос жены донесся из комнаты дочки.

Он прошел к Соноко, все так же неся переноску с кошкой. Жена и дочь склонились над письменным столом. Соноко была занята учебой, а жена ей помогала.

Дочь оторвала взгляд от книги.

– Папа! – заулыбалась она и вскочила на ноги. Крепко обхватила его руками за ногу.

– Она изучает математику, – сообщила жена. Вид у нее был изнуренный, под глазами – темные круги. – Говорит, что хочет стать ученым. Как папа. – В отличие от самой Соноко, жену такая перспектива явно не радовала.

– Папа, что там у тебя? – вскинула на него глаза Соноко, заметив в отцовской руке переноску с наклейками Хэлло Китти.

– Соноко-тян, это тебе рождественский подарок.

– Это же кошка! – Глаза у дочери расширились – то ли от страха, то ли от любопытства.

– Кошка?! – метнулась вперед жена и попыталась вырвать переноску из его руки. – Да ты свихнулся, мужчина! Зачем, ради всего святого, ты притащил это сюда?!

– Успокойся, – чуть отступил он назад. – Доверься мне.

Канда многозначительно поднял ладонь и обратился сперва к дочери:

– Соноко, эта кошка – особенная. Она не причинит тебе вреда и не вызовет недомогания. Теперь можешь пойти поиграть, а я пока поговорю с мамой.

Но Соноко все еще пряталась за матерью, еле заметно дрожа.

– Соноко, поверь мне. Она не причинит тебе вреда.

– Ты уверен, папа?

– Абсолютно. – Он открыл дверцу переноски, и кошка, выскочив наружу, стремительным бело-рыже-коричневым комком метнулась по лестнице вниз. – Только ей надо некоторое время, чтобы привыкнуть и с тобой подружиться. Но она для тебя совершенно безопасна. Обещаю.

Соноко была больше не в силах сдерживать любопытство. Она тоже поспешила вниз – на поиски своей новой подруги.

– Лучше тебе объясниться побыстрее, – нахмурилась жена. – Потому что у меня рука тянется вызвать «Скорую», пока я не услышу нечто действительно убедительное.

– Дорогая, успокойся, пожалуйста, – улыбнулся ей Канда. – Эта кошка – искусственная. Я отсканировал настоящую кошку и изменил ее физиологические характеристики. В этой кошке нет ничего, что могло бы вызвать у Соноко аллергическую реакцию. Ее искусственный интеллект основан на данных из игры «Город кошек»™. У этой кошки – электронные мозги. Внутри нее процессор. И я могу управлять ею посредством вот этого… – Он вынул из кармана миниатюрный планшетик. – На самом деле это совершенно невероятная технология…

– Как ты можешь быть так уверен? – упрямо выпятила она подбородок.

– Это просто наука, дорогая!

– Но если она выглядит как кошка, ведет себя как кошка и издает кошачьи звуки, то это кошка! Вот это действительно просто.

– Ну, разумеется, отчасти это кошка. Но она такая же настоящая кошка, как Боб – человек.

– Знаешь… Иногда мне кажется, что в этом роботе больше человеческого, чем в тебе. – И она выскользнула из комнаты, на ходу зовя Соноко.

Обескураженный, профессор Канда сел на дочкину кровать.

Все разыгралось совсем не так, как он ожидал.

– Ну что, ты где? – Не знаю. В каком-то доме.

– Что делаешь? – Играю.

– Играешь?! С кем? – Не знаю. С девочкой.

– С какой еще девочкой? – Просто с девочкой. Пахнет как он.

– Как железный? – Нет. Как масляноголовый.

– Ох… Ненавижу его! – Я тоже. Но она очень милая.

– Ну и что ты будешь делать? – Наверное, еще немножко поиграю.

– А как же я? – Так тоже приходи сюда!

– Но я все так же в клетке… – Значит, тебе надо оттуда сбежать.

– Но как?.. – Может, железный поможет?

– Только ни в коем случае не выпускай ее на улицу, Соноко, – наставительно сказал профессор. Они с женой сидели рядышком у низкого столика и пили зеленый чай, наблюдая, как дочь играет с кошкой на татами[103]. – Ты меня слышишь?

– У нее есть имя, – надула губы девочка. – Китти-тян.

– Чудесно. Китти-тян нельзя выпускать наружу. Это понятно?

– Да, папочка.

– И будь побережнее с Китти-тян.

– Конечно.

Соноко легла на спину, положив питомицу себе на грудь. Девочка гладила ее ласковыми ритмичными движениями, и кошка мурлыкала от удовольствия. Время от времени она косилась в сторону профессора и прищуривала глаза. Но в целом Китти-тян олицетворяла успех эксперимента.

– Извини, мне не следовало на тебя так набрасываться, – пожала ему кисть руки жена.

– Ничего, все нормально, – улыбнулся он. – Я должен был заранее тебе все объяснить. Просто меня распирало от радости.

– Она так счастлива!

Супруги еще некоторое время понаблюдали, как Соноко играет с кошкой.

– И все же ты понимаешь, что это означает? – Профессор допил чай. – Я смогу запатентовать эту методику клонирования кошки. Мы сможем производить и продавать кошек, абсолютно лишенных аллергенов.

– Только сильно не зазнайся! – рассмеялась жена.

– Я могу написать об этом диссертацию… – Он задумчиво коснулся пальцем губ.

– О! Вспомнила! Завтра вечером я иду играть в маджонг. – Она налила мужу еще чаю. – Сможешь вернуться пораньше, чтобы присмотреть за Соноко?

– Конечно, – ответил Канда, сдувая пар над чашкой.

– Отлично, дорогой! – И она снова пожала ему руку.

Следующий рабочий день профессор провел в прекраснейшем расположении духа. Дел на факультете было мало, поскольку начались зимние каникулы, и большинство сотрудников просто являлись на работу и убивали время в ожидании О-сёгацу[104]. Бо́льшую часть дня Канда выполнял различные административные обязанности, которыми был обременен в университете. Обыкновенно эта часть работы его раздражала, но сегодня он пребывал в приподнятом настроении.

– Боб, можешь включить для нас какую-нибудь музыку?

– Почему бы нет, профессор. Конечно, могу. Что бы вы хотели услышать?

– Что-нибудь новогоднее.

– Вот, есть популярный рождественский плейлист…

Они проработали в лаборатории, пока не настало время уходить.

– Счастливого Рождества тебе, Боб! – Профессор снял белый халат.

– Счастливого Рождества, профессор!

– Я иду домой. Если что случится, ты знаешь, как со мной связаться.

– Хорошо. Ах да, профессор… Как вы распорядитесь насчет кошки?

– Можешь от нее избавиться. – Он подхватил портфель и, весело насвистывая «Jingle Bells», покинул лабораторию.

Боб поглядел на кошку в клетке. «Избавиться». Боб уловил в этих словах зловещую двусмысленность, однако предпочел интерпретировать их в соответствующем дате праздничном ключе.

– Свобода – на мой взгляд, хороший рождественский подарок, верно? – Боб открыл дверцу клетки, вынул оттуда кошку и бережно вынес ее из здания факультета естественных наук. Во дворе опустил животное на землю и проследил взглядом, как она устремилась в сторону пруда Сансиро.

– Веселого Рождества! – пожелал Боб, конкретно ни к кому не обращаясь.

Затем дунул в свою праздничную дуделку и вернулся в лабораторию.

– Я на воле! – Здорово! Беги сюда!

– А где ты? – Здесь! А ты где?

– Бегу через парк! – Поторопись! Мне дали молоко и рыбу!

– Я сейчас! Смотри все не съешь! – Не могу ничего обещать…

В темноте кошка с легкостью запрыгнула на каменную садовую ограду.

Сверху было видно, как из окна льется свет. Кошка различала внутри дома саму себя – она точила когти о коврик возле сдвижной прозрачной двери, но в то же время чувствовала себя снаружи, на холоде.

Кошка оглядела тщательно ухоженный сад, покрытый снежным покрывалом. Недалеко от дома имелся небольшой пруд с перекинутым через него легким мостиком. Несомненно, всех карпов кои оттуда на зиму повынимали. Клены стояли голые, их ветви тоже были покрыты снежной пудрой, равно как и фигурки Будды, расставленные там и тут.

Соскочив со стены, кошка побежала по нетронутому белому полотну к входной стеклянной двери.

В то же самое время кошка внутри дома подошла вплотную к стеклянной двери и уставилась наружу, во мрак. Из этого мрака внезапно проявилась кошка и посмотрела на саму себя, сияя в свечении собственных глаз.

И вот две кошки стояли друг перед другом, разделенные стеклом – границей света и тьмы. Два идеальных отражения самих себя.

– Привет! – Все же пришла?

– Ну, разумеется, пришла! – Заходи внутрь.

– А как мне попасть туда? – Не знаю. Наверняка есть другой вход.

– А ты можешь выйти наружу? – Пока не разобралась как.

– Черт! Тут масляноголовый! – Где? А, не обращай внимания. Он ничего.

– Что у него в руке? – Что-то зеленое. Он это пьет.

– Поосторожней бы он… – Ай! Горячо!

– Пролил прямо на тебя!.. – Клдазмржыклдж…

– Что?! Ты в порядке? – ЛкдыКДЛРЫврудкл…

– Эй! Что с тобой?! – …

– Ау! —

– Ты меня слышишь? —

– Почему ты так трясешься? —

– Ты вообще в себе? —

– Ты меня пугаешь!.. —

– Черт! Черт! Черт!.. – Профессор раз за разом пытался перезагрузить электронную систему кошки.

– Папа? – послышался со второго этажа голос Соноко. – Все хорошо?

– Да, детка. – Он сгреб в охапку бьющуюся в конвульсиях кошку. – Просто папе надо по-быстрому сходить на работу. Я ненадолго. Побудешь одна, ладно?

– Да, папочка. – Девочка стояла наверху лестницы, потирая глаза.

– Иди в постельку, солнышко.

– А Китти-тян в порядке?

– Да. Иди спать.

Он торопливо обулся и выскочил из дома, не удосужившись даже накинуть верхнюю одежду. Метро еще работало, но его не манила перспектива везти там дергающуюся кошку. А потому он помахал рукой, голосуя, и быстро запрыгнул на заднее сиденье такси.

– Куда ехать, сэр?

– К университету. К корпусу естественных наук.

– Слушаюсь. С вашей кошкой что-то случилось?

– Мне необходимо как можно быстрее попасть в университет. Возможно, нам удастся ее спасти.

– Разумеется.

Водитель погнал по тихим опустевшим улицам с максимально возможной скоростью, чтобы машину не занесло на обледеневшей дороге. Наконец они подъхали к университету, и профессор выскочил наружу.

– Спасибо! – Он расплатился свободной рукой и метнулся внутрь.

В лаборатории царили тишина и покой, если не считать отчаянно трясущейся кошки. Боб пробудился мгновенно. На черных гладких щитках его глаз отразился вбежавший в помещение профессор.

– Боб, у нее сбой в работе.

– Вы перезагружали систему?

Боб отключился от зарядки и дергающейся походкой подошел к Канде.

– Я пытался. Но мне кажется, это какая-то аппаратная проблема.

– Позвольте посмотреть?

Забрав у профессора кошку, Боб запустил диагностическую проверку.

– Да, чип искусственного интеллекта пострадал из-за влаги. Но это возможно исправить.

– Достаточно будет починить сам чип?

– Возможно, понадобится воспроизвести заново всю кошку.

– И где?

– Что «где»?

– Кошка.

– Вы же велели мне от нее избавиться, профессор. Я ее отпустил.

И хотя он понимал, что Боб совершенно прав, Канда не смог себя сдержать, выпустив наружу все напряжение последнего часа:

– Ты безмозглый идиот! Как мы сможем клонировать кошку, если ты отпустил ее?! Как можно быть настолько тупым? – Стиснув кулаки, профессор с силой прижал их ко лбу.

– Профессор, успокойтесь, пожалуйста… – Робот говорил своим обычным сдержанным тоном – примерно средним между автоматическим и человеческим, что лишь еще сильнее взбесило профессора.

– Не говори мне успокоиться! Что ты можешь в этом понимать?! И вообще ты всего лишь раб, слуга! Не смей мне дерзить!

Боб осознал потенциальную возможность конфликта. Будь он человеком, то наверняка сказал бы сейчас что-нибудь не то, еще сильнее настроив против себя профессора. Однако Боб был устроен иначе. Он создан так, чтобы ладить с людьми. А потому мгновенно вычислил наилучший вариант ответа для разрешения конфликта.

– Профессор. У нас остались резервные копии результатов сканирования. Можно попытаться распечатать кошку с них. Это займет еще один день, однако в этом нет ничего сложного.

Профессор медленно разжал кулаки и опустил руки.

– Извини, Боб. Я просто очень устал и расстроен…

– Все в порядке, профессор. Я понимаю.

– Понимаешь? – подозрительно прищурился на него Канда. – Ведь сейчас я должен пойти к дочке и сообщить ей, что ее бесценная кисонька пока вернуться не может. Есть какие-нибудь соображения, как облегчить разочарование ребенка?

– Скажите, что сейчас я присматриваю за ее Китти-тян. Она поймет. – Боб произнес это так, будто говорил о сбоях в программном обеспечении или о неработающем принтере. Совет был полезным, но почему-то неутешительным.

Профессор отправился домой пешком.

Вернувшись, Канда очень удивился, почувствовав в доме прохладу. Он поднялся к спальне дочери, однако девочки там не оказалось.

– Соноко-тян!

Он заглянул в ванную, но и там никого не было.

Канда спустился вниз, проверил кухню, столовую, затем прошел в гостиную.

Стеклянная дверь была сдвинута. Холодный ветер вовсю колыхал занавески.

Он подошел к двери и выглянул наружу, в темноту. Щелкнул выключателем, зажигая свет перед домом. Прожектор высветил центральную часть сада. В самой его середине лежала на земле Соноко. Канда припустил к ней. И стоило ему выбежать, как в то же мгновение из рук девочки выскочила кошка и запрыгнула на ограду.

Соноко лежала, свернувшись в позе эмбриона. Она задыхалась, изо рта выступила пена. Вокруг ее рта и на руках уже начали образовываться жуткие красные волдыри. Канда взял ее на руки и понес в дом. Девочка открыла один глаз, мутный и оплывший, и посмотрела на отца.

– Папа…

– Соноко! Что ты делаешь тут, на холоде?!

– Ты же велел мне… не выпускать Китти-тян.

Фрагмент А[105]

С воплем отчаяния профессор Канда подхватил Соноко на руки.

Неся ее обратно в дом, он чувствовал на сердце свинцовую тяжесть. Разве это не его рук дело? Ведь именно он создал эту кошку – эту ужасную милую кошечку, что, с одной стороны, принесла Соноко столько радости и тепла, скрасив ее одиночество, а с другой – причинила ей страдания. Он шел, и слезы застилали ему взор. И в мозгу у него снова и снова прокручивалась единственная фраза:

«Как часто причиняют нам боль те, кого мы больше всего любим».

Фрагмент Б

Кошка потрусила прочь от вызванного ею переполоха. От ее мягких шагов по снегу протянулась цепочка изящных следов. За столь великолепную грациозность можно было бы простить все вызванные этим существом волнения. Она шла себе дальше по городу, вынашивая какие-то собственные планы и следуя своим путем. И никогда не оглядывалась на произошедшее.

О, сколько любопытных историй могла бы поведать эта кошка!

Но какое ей дело до жизни людей – пусть даже маленькой Соноко, которая так ее полюбила?

Ибо кошка – это всего лишь кошка, и она не в силах изменить свою природу.

Бакенеко

– Ох ты ж! – ругается Вада, угодив ногой в глубокую лужу под водительской дверцей. – Когда в Токио сезон дождей, чувствуешь себя точно под мышкой у атлета.

– А далеко еще до заведения? – спрашивает Ямадзаки.

– Недалеко, старик.

– Чего? – вскидывается Ямадзаки, возмущенно глядя Ваде в затылок. Затем бормочет под нос: – Такому жирдяю, как ты, в самый раз как следует размяться.

– Пардон, я не расслышал? – оборачивается к нему Вада.

– Иди давай! Топ-топ! – нетерпеливо отмахивается ладонью Ямадзаки.

Двое мужчин в сумерках бредут по узкой улочке в направлении станции, шлепая черными ботинками по мокрому тротуару, а дождь нещадно молотит по их зонтикам. По обеим сторонам от них изливают холодное свечение пурпурные и голубые неоновые огни множества мелких закусочных и баров.

Вечер входит в свои права, и небольшие компании белых воротничков и офисных леди вовсю слоняются вдоль деревянных навесов вблизи станции, выбирая, где бы выпить и закусить после работы. Почти над головой у них вырастают из темноты и в темноту же уносятся поезда, где обливающиеся потом пассажиры плотно прижаты к стеклянным окнам. Но только самые заядлые гуляки отваживаются ходить по городу холодными и мокрыми вечерами в пору цую – сезона дождей[106]. Так что на улицах нынче спокойнее и тише, чем обычно.

Наконец Вада останавливается перед довольно шатким с виду деревянным строением, возведенным небось еще в эпоху Сёва. Из тех, что правительство грозилось снести перед Олимпийскими играми в Токио. Однако владельцы заведения и завсегдатаи яростно вступились за них, делая все возможное, чтобы сноса не допустить.

– О! Вот мы и пришли, – важно объявляет Вада, упирая руку в бок.

Прищурившись, Ямадзаки разглядывает старенькую деревянную вывеску с написанным от руки текстом, висящую над раздвижными дверями, как будто изучает некое иностранное слово. Начертание там допотопное, с каллиграфическими росчерками. И Ямадзаки медленно и выразительно зачитывает вслух:

– «Хи-ро-сим-ски-е о-ко-но-ми-я-ки».

На стене есть еще одна вывеска – светящаяся и тихонько жужжащая под дождем:

Бз-з-з-з-з

Окономияки

Открыто

Бз-з-з-з-з

Ямадзаки озадаченно вглядывается в жужжащую табличку. На ней крутится анимация, в которой толстячок-мальчишка двумя палочками засовывает в широко открытый рот еду. Когда с карниза над головой на вывеску падают капли дождя, она слегка искрится и гудит.

– Заходи, – сдвигает Вада дверь заведения.

Стеклянные панели в старой деревянной раме издают громкое дребезжание, мгновенно приводя в движение пожилого мужчину, сидящего с журналом позади стойки. Тот вскакивает на ноги.

– Irasshai![107] – громко приветствует он.

– О, привет, Тэнтё! Konbanwa[108], – улыбается в ответ ему Вада, опуская и складывая зонт.

Входя в дверь следующим, Ямадзаки натыкается на Ваду.

– С дороги, чудила! – возмущается Ямадзаки, стряхивая воду с зонта и пытаясь протолкнуть Ваду поглубже в крохотное помещение старенькой закусочной. – Я промок до нитки! Может, в Хиросиме в сезон дождей получше?

– В Хиросиме вообще всегда и всё получше. Правда, Тэнтё? – подмигивает хозяину Вада.

Тот с готовностью кивает, вытирая руки о фартук.

– Не нагоняй на меня тоску по дому, – говорит он.

– Тэнтё, это мой приятель Ямадзаки. – Вада тычет коротким толстым пальцем в своего спутника. – Он хоть и из здешних, из токийцев, но на самом деле вполне нормальный мужик.

Ямадзаки убирает сложенный зонт в специальную стойку возле двери и, прижав руки к бокам, церемонно кланяется Тэнтё:

– Для меня честь с вами познакомиться. Пожалуйста, отнеситесь ко мне с добром, – отдает он дань традиции.

Вместо ответа Тэнтё машет перед лицом руками:

– Давай-ка без формальностей! Садись-ка лучше, расслабься.

– Садись, садись! – подхватывает Вада. Оба приятеля усаживаются перед барной стойкой.

– Что будете пить? – справляется Тэнтё.

– Немедля пива, – отвечает Вада.

Хозяин достает из морозильной камеры два заледеневших пивных бокала с ручками и отступает, чтобы их наполнить. Первый раз за все это время в кафе наступает тишина, и слышится лишь непрерывное глухое потрескивание дождя на улице, напоминающее звучание старой виниловой пластинки.

У Ямадзаки озадаченное лицо. Он обводит взглядом сумрачное и не слишком опрятное заведение. Его глаза натыкаются на старые туристические постеры с видами Хиросимы, на чучело какой-то птицы в углу. При ее виде он удивленно вскидывает бровь. Но больше всего ему сейчас не дает покоя вопрос, почему Вада только что сказал: «Немедля пива»?

– Вада, а ты когда потребовал «Немедля пива», то имел в виду «сию же минуту»?

– Просто у нас, в Хиросиме, под этим подразумевается «пивка для рывка», – объясняет Вада, вытирая со лба потеки дождя.

– Ага, – кивает Ямадзаки. – А это…

– Что?

– Ну, не звучит ли это как-то… неучтиво?

– Ямадзаки, у нас в Хиросиме все разговаривают друг с другом тепло и душевно. Это вы тут, в Токио, вечно холодные и чопорные, – насмешливо фыркает Вада.

Ямадзаки так и не может понять, то ли это нападки в его адрес, то ли Вада просто зубоскалит.

– Тэнтё, а не хочешь ли и ты пропустить с нами по пивку? – предлагает Вада хозяину.

– Вообще-то не положено, но… – Тэнтё быстро берет себе емкость из морозилки, отступает к дальней стене и вскоре возвращается с полным по самый ободок бокалом. – Чего я теряю-то, а?

Втроем они чокаются, хором восклицая:

– Kanpai!

Некоторое время шум дождя сопровождается звуком глотков, после чего все трое, переводя дыхание, в унисон издают:

– Уф-ф-ф!

Над их головами раздается скрип доски. Глянув наверх, Тэнтё качает головой.

– Экая шумная женщина! – с досадой произносит он и снова надолго припадает к пиву. Затем обращается к посетителям: – Ну, как идут дела в мире таксистов?

– Как всегда, ужасно, – невесело кивает Вада.

– С нетерпением ждем Олимпиады, когда в город съедутся многочисленные иностранные гости.

Ямадзаки задумчиво глядит в бокал с пивом, а Вада цыкает зубом. Им обоим не хочется говорить, что число клиентов у них резко сократилось. Молчание за стойкой вот-вот может сделаться неловким…

Но тут они замечают, как жена Тэнтё, спустившись по лестнице, неслышно подкрадывается к тому сзади за стойкой. Вада с Ямадзаки ее видят, но женщина прикладывает палец к губам, жестом прося ее не выдавать. Она подбирается к Тэнтё как можно ближе и кричит ему в самое ухо:

– Ты тут какого черта пиво распиваешь?!

Тэнтё резко подскакивает, проливая немного пива на столешницу.

– Женщина! Не смей меня так пугать!

– Что, решил, это нежить к тебе заявилась? – хохочет жена. – С твоим здоровьем пить нельзя! Доктора запретили.

– У меня скорее инфаркт случится, если будешь так выскакивать.

– В общем, я ухожу. Пока! – На прощанье она целует его в щеку. – Меня не дожидайся.

Она подходит к двери, сдвигает ее в сторону, пару мгновений глядит на дождь и, оглянувшись, говорит:

– Присмотрите за ним, ребята!

После чего берет из подставки зонт Ямадзаки и уходит.

– Вот, значит, почему ты переехал в Токио? – прищелкнув языком, посмеивается Ямадзаки.

– Ага! Чего не сделаешь ради любви? – усмехается Вада.

– Из еды что-нибудь брать будете? – набычившись, спрашивает у них Тэнтё.

– Может, взять Хиросиму-яки? – осторожно предлагает Ямадзаки.

Тэнтё с Вадой, неодобрительно нахмурясь, впериваются в него суровым взглядом.

– Что? – округляет глаза Ямадзаки.

– Объясни ему. – Пренебрежительно махнув рукой на Ямадзаки, Тэнтё идет шинковать капусту.

– Это называется окономияки, – говорит Вада. – А вовсе не Хиросима-яки.

– А как быть с окономияки из Осаки? Как вы их различаете? – хмурит лоб Ямадзаки.

– Чего их различать? В Осаке вообще не умеют готовить приличные окономияки. – Усмехнувшись, Вада отпивает пива.

– Хм-м… Ну, а у нас, в Токио, считается, что Хиросима-яки – это та, что делают по рецепту из Хиросимы, а окономияки – по рецепту из Осаки, – робко смотрит на приятеля Ямадзаки.

– Ты что тут, норовишь затеять свару? – поднимает одну бровь Вада.

– Да не, я просто… В чем разница-то? Разве это не одно и то же? И вообще, мы сейчас в Токио! А как в народе говорят, go ni haitte wa, go ni shitagae[109].

Вада жестом показывает Ямадзаке, чтобы тот приглушил голос. Выпучив глаза, дает понять, что не дай бог Тэнтё поймает его на столь безумных речах. Потом все же шепчет:

– Тш-ш-ш! Мы ведь сейчас, можно сказать, в деревне у Тэнтё, и мы не хотим вывести его из себя. Понимаешь, это два, ну… совершенно разных блюда, Ямадзаки! В Хиросиме окономияки искусно готовят слоями, точно восхитительный сэндвич: укладывая поочередно блинчики, лапшу, капусту, мясо или что ты там еще захочешь из начинки. А в Осаке делают какую-то фигню. Они тупо замешивают все ингредиенты в одной миске и шлепают на раскаленную плиту одной толстенной лепешкой.

– Ну да, так и есть, – смущенно соглашается Ямадзаки.

Вада отхлебывает пива.

– Вот понаблюдай, – указывает он на Тэнтё, который принимается за готовку.

Тэнтё берет глубокую миску с блинным тестом, поварешку и на широкую жарочную поверхность встроенной в барную стойку электроплиты наливает две большие лужицы округлой формы. Затем настраивает степень нагрева плитки. И далее Вада с Ямадзаки завороженно наблюдают, как он аккуратно укладывает поверх теста мелко нарезанную капусту, дает им как следует прогреться, глядя на тянущийся к потолку душистый пар, после чего добавляет к капусте свинину, сыр, кимчи. Поверх этого наливает еще немного теста, берет в руки две большие металлические лопатки и одним ловким и точным движением переворачивает весь этот «сэндвич» – прямо с капустой и всем прочим – другой стороной на плиту. Сырое тесто слегка расплескивается на раскаленной поверхности, шипя.

– Жалко, Таро с нами нет! – неожиданно вздыхает Вада.

– Ага, – соглашается Ямадзаки.

Затем, попивая пиво, друзья зачарованно наблюдают, как Тэнтё прямо рядом с «сэндвичами» обжаривает, слегка помешивая, на плите две порции лапши.

– Жуткая небось была авария… – произносит Ямадзаки.

Тэнтё разбивает два яйца, по отдельности выливает на плиту и аккуратно взбалтывает желтки. Затем двумя блестящими металлическими лопатками, приятно скрежетнув ими по жарочной поверхности, поднимает блинчики с прослойкой и перекладывает на лапшу, потом все это вместе – на почти прожарившиеся яйца. Дает еще немного потомиться на плите, после чего уже окончательно переворачивает оба сооружения.

Взяв металлическую кружку с густым черным соусом, Тэнтё берет из нее кисточку и начинает обильно промакивать сверху обе порции окономияки. До ноздрей Вады и Ямадзаки дотягивается вкуснейший аромат, рты наполняются слюной.

– Да, не повезло бедняге, – кивает Вада.

Тэнтё между тем вырисовывает майонезом «Кьюпи» тонкий рисунок поверх обоих «слоеных тортиков», после чего разрезает их на небольшие куски. Потом осторожно зачерпывает нарезанные окономияки и выкладывает каждую на отдельную тарелку.

– Скоро его выпишут из больницы, – сообщает Вада. – Так что все с ним будет в порядке.

– Но как же он будет водить машину без ноги? – роняет Ямадзаки.

– Ну, в наши дни чего только не напридумывали!

– В смысле, что? Самоуправляемые автомобили?

– Нет, бестолочь! – закатывает глаза Вада. – Эти… как они там называются?

– Протезы, – подсказывает Тэнтё.

Оба приятеля изумленно глядят на хозяина, продолжающего готовить к подаче еду. Поразительно, как он с ходу нашел то слово, что им обоим не приходило на ум.

– Слушай, Вада, – говорит Ямадзаки, как будто что-то внезапно вспомнил.

– Что?

– А ты ведь понимаешь по-английски?

– Ну, немного. А что?

– Что, по-твоему, означает английское словосочетание «Copy cat»? – явно жеманничает Ямадзаки.

– Откуда же мне знать? «Сat» – это «кошка». Верно? «Copy» – вроде бы заимствованное нашим языком слово, которое мы давно используем: «копия». – Вада обращается к хозяину: – Тэнтё, ты знаешь, что оно означает?

– М-м-м? – рассеянно отзывается тот, всецело сосредоточившись на красивой подаче окономияки.

– Ладно, неважно, – отмахивается Вада и снова поворачивается к Ямадзаки. – А тебе-то зачем? Почему интересуешься?

– Просто так, – отвечает тот и продолжает с самым что ни на есть невинным видом попивать пиво.

– Чего-то ты слишком подозрительно себя ведешь, – вскидывает бровь Вада и сверлит Ямадзаки взглядом.

– Что? Да ничего подобного!

– Ты явно что-то скрываешь.

– Ну, скажешь тоже! – фыркает носом Ямадзаки.

Наступает пауза. Наконец Ямадзаки сдается, берет в руки свою наплечную сумку и извлекает из нее небольшую пачку листов формата А4, скрепленных степлером и исписанных на английском.

– Дай хоть посмотреть! – тянется Вада за листами, которые приятель успевает отдернуть на недосягаемое расстояние.

– Руками не смотрят! – резко говорит Ямадзаки, выуживая из кармана куртки позолоченные очки для чтения и нацепляя их на нос.

– Ну давай! Что там такое? – Вада нетерпеливо постукивает кончиком пальца по бокалу.

Даже Тентё вскидывает брови.

Ямадзаки прочищает горло и с изумительным английским выговором читает:

– Ниси Фуруни… Copy Cat… Переведена Фло… секундочку… Как это прочитать?

Он показывает это место Ваде, и тот, прищурившись, пытается разобрать:

– Дан… Дан… О! «Подземелья и драконы»![110] – корчит он потешную гримасу.

– Да ничего подобного! – отмахивается Ямадзаки.

– Ну куда уж мне? – ворчит Вада. – Я ж по-английски не разумею! А зачем ты вообще это сюда принес?

– Угадай, Вада! Ну же, включи мозг: я знаю, он у тебя есть.

Тэнтё хихикает за стойкой.

Вада сосредоточенно морщится:

– Сейчас… А где ты это нашел?

– У себя в тачке, – отвечает Ямадзаки. – И все же… Ниси Фуруни. Ничего у тебя в памяти не всплывает?

– Точно! – Лицо у Вады озаряется. – Это же… Это…

– Ну да! Предок нашего Таро, – не выдерживает Ямадзаки. Он снимает очки и убирает в футляр. После чего испускает тяжкий вздох: – Ну наконец-то, допёрло!

– Так, а как это оказалось у тебя в такси? – спрашивает Вада.

– Забыл один из пассажиров. Забавный такой с виду иностранец.

– И ты собираешься сдать это в бюро находок таксопарка? – уточняет Вада.

– Сперва хотел сдать, – кивает Ямадзаки. – А потом подумал: «А не отнести ли это лучше нашему старине Таро в больницу?» В смысле когда в следующий раз пойдем его там навестить. Ему приятно будет увидеть, что эта Фло… Как там ее?.. Трам-пам-пам… перевела на английский рассказ его отца. Как знать, а вдруг у нее отлично вышло? И может, Таро дал бы ей перевести еще какие-нибудь отцовские произведения. Я знаю, что именно он распоряжается отцовским наследством. Глянь, она даже свой имейл тут указала, под названием, – тычет он пальцем в верхушку первой страницы.

– Прекрасная идея! – соглашается Вада. – Первая, быть может, на твоем веку.

Ямадзаки бережно убирает рукопись обратно в сумку.

Тэнтё как раз подносит тарелки с окономияки и расставляет перед каждым:

– Hai, dozo[111].

С подставки для приборов, стоящей как раз между ними, Вада и Ямадзаки берут палочки, затем складывают ладони и произносят:

– Itadakimasu[112].

Тэнтё садится на стул позади барной стойки, закуривает сигарету. Оба приятеля принимаются за еду.

– Вот теперь… я понимаю… – пытается сказать Ямадзаки, вовсю уплетая лапшу с капустой. – Почему вы…

– Не говори с набитым ртом! – одергивает его Вада. При этом у него изо рта на столешницу вылетает кусочек капусты. – Вас что, здесь, в Токио, хорошим манерам не учат?

Ямадзаки проглатывает то, что было во рту, и косится взглядом на эту выпавшую у Вады капусту.

– Вот теперь я понимаю, почему вы так носитесь со своей Хиросима-яки.

– Окономияки! – взревев в один голос, вскидываются Вада и Тэнтё.

В этот момент отключается свет.

– Какого черта? – кричит Вада.

– Да ладно, успокойся ты, – говорит Ямадзаки.

Слышится сильный стук в стену, что позади барной стойки. Свет на мгновение загорается, являя взглядам силуэт Тэнтё, вытянувшегося перед задней стенкой с поднятым кулаком, после чего снова наступает тьма. Еще раз слышатся удары в стену, и свет загорается опять. Тэнтё не спешит убирать от стены кулак, и все трое глядят наверх, где мерцают и тихонько шипят лампы.

– Контакт в проводке пропадает, – объясняет Тэнтё, глядя на Ямадзаки.

– Старенькое, небось, помещение-то? – говорит тот, обводя глазами закусочную с пыльными полками, сморщенными и пожелтевшими постерами на стенах. Снова наталкивается взглядом на чучело птицы в углу и шумно сглатывает. В заведении больше никого, на улице уже кромешный мрак. Через небольшое окошко Ямадзаки видит, как сверху все так же безостановочно льется дождь.

В этот день как будто чего-то не хватает – не доносятся снаружи голоса прохожих, не раздаются обычные приветствия заходящих в соседние кафешки посетителей. Только мерное постукивание дождя да время от времени тяжелый звук проходящего мимо поезда, громыхающего по рельсам наверху. Проходя над головой, поезд всякий раз издает странный, будто улюлюкающий звук.

Что-то непонятное и необъяснимое нынче вечером витает в Токио.

– Раньше все это принадлежало папаше жены, – объясняет Тэнтё. – Он и делал здесь всю проводку.

– Круто!

– Жаль только, с этим он не шибко постарался, – добавляет Тэнтё, вынимая из кармана пачку сигарет Calico. Над головой отчетливо слышится скрип половицы.

– Не говори так! – выпрямляется на табурете Ямадзаки. – Он наверняка все слышит!

– Еще чего! Молчать я буду? Вот пусть послушает! – громко говорит Тэнтё. – Клянусь, он и так уже столько лет меня донимает… Что уж теперь изменится? – Он закуривает, делает затяжку и тут же заходится хриплым кашлем. – Да и мне тоже недолго тут осталось.

– Глупости не говори! – фыркает Вада.

– Так и есть, – кивает Тэнтё. – Но по-любому когда я умру, то вернусь и буду вам обоим являться.

– Не надо шутить насчет призраков, – с дрожью в голосе просит Ямадзаки. – У меня мороз по коже от ваших разговоров!

Оба собеседника разворачиваются к нему, силясь понять, всерьез он говорит или же шутит.

– Ты чего… в самом деле? – складывает руки на груди Вада.

– Верю в призраков? – заканчивает за него Ямадзаки, крепко сжимая ручку пивного бокала. – Однозначно!

Он подносит пиво к губам и допивает остатки. Затем отдает пустую емкость Тэнтё. Тот идет к морозильной камере и достает еще два ледяных бокала.

– А ты хоть раз видел призраков? – спрашивает Вада.

– Видеть не видел. Но точно знаю, что они существуют.

– С чего ты так уверен?

Тэнтё ставит на стойку два полных бокала и уносит опустевшие.

– Я тоже в них верю.

Вада недоуменно мотает головой.

– Ни разу не видел и не слышал ничего, что могло бы меня убедить. – Тут он замечает на стойке два заново наполненных бокала, благодарно кивает и справляется: – А ты, Тэнтё, что, больше не будешь?

Время от времени в закусочную Тэнтё заглядывают немногочисленные посетители и, не рассиживаясь подолгу, уходят. Все это время Вада с Ямадзаки пьют ледяное пиво и с аппетитом поглощают стряпню Тэнтё. Некоторые из приходящих тоже заказывают окономияки, другие, которых большинство, просят что-нибудь жареное, в духе теппаньяки[113].

Несколько позднее, когда друзья пригубили уже по четвертой порции пива, дверь отъезжает в сторону, и внутрь входит крупный, крепкого вида мужчина в синей форме почтальона, лицо у него доброе и приветливое. Навскидку ему можно дать немногим меньше сорока.

– Irasshai! – машинально приветствует вошедшего Тэнтё и только потом хорошенько его разглядывает. – Никак сам Синго? Ну, заходи, друг! Заходи!

– Добрый вечер, Тэнтё! – отвечает тот и также занимает место возле стойки.

Вада и Ямадзаки степенно кивают Синго, тот уважительно кланяется в ответ.

– Тебе как обычно? – уточняет Тэнтё.

Синго кивает.

– И как дела у тебя, юный Синго? Давненько тебя не видел!

– Да все по-прежнему, – отвечает тот, а потом бросает взгляд на таксистов. – Держусь, как говорится, на плаву. Работа у почтальона – и все, что с этим связано, – никогда не закончится. По крайней мере, пока электронная почта окончательно не добьет бумажную.

– А как у тебя дела с той милой особой? – интересуется Тэнтё.

Синго густо краснеет.

– О, так вы в курсе? Я и не думал… – Он неуклюже отхлебывает пиво из бокала, что поставил перед ним Тэнтё, проливая чуточку на форму. – Даже и не знаю…

– Ох уж эти женщины, да? – добродушно вставляет Ямадзаки.

– Мой совет: вообще не парься, – и Вада показывает свое обручальное кольцо.

Синго издает смешок.

– Но как вы узнали?.. – спрашивает он. – То есть знаете… что она и есть та, единственная?

– Просто сам поймешь! – в один голос отвечают Вада с Ямадзаки.

Синго расплывается в улыбке, но заметно, что еще стесняется:

– Я, знаете ли, совсем не силен по этой части.

Тут в разговор вмешивается Тэнтё:

– А что, если пригласить ее на omatsuri[114]? Вроде же скоро в городе будет фестиваль?

– Ох… Она ни за что со мною не пойдет!

– Не пойдет, ежели не пригласишь, – говорит Вада.

– Может быть, может быть… Кто знает? – вздыхает Синго. – У нас к тому же такая разница в возрасте…

– Это не имеет значения, когда речь о любви, – уверяет Ямадзаки. – Абсолютно никакого значения.

К тому времени, как Вада с Ямадзаки переключаются с пива на сётю со льдом, Синго уже успевает уйти, и они развлекают друг друга страшилками о разной нечисти.

Ямадзаки рассказывает Ваде, что однажды ребенком встречал рокурокуби[115] – одну из существ ёкаи. Проснувшись как-то ночью, он увидел, как в его детскую вплыла голова на длинной, тянущейся от самой двери шее. Это была голова молоденькой девушки с убранными кверху волосами, как было принято носить в эпоху Эдо[116]. Он попытался закричать, позвать на помощь, но не смог издать ни звука. Тогда он закрыл глаза и до самого утра прятался под одеялом. На следующий день рассказал обо всем матери. Та спокойно кивнула, обмолвившись лишь, что когда-то этот дом принадлежал богатому купцу, чья дочь наложила на себя руки.

Вада тоже рассказывает приятелю свою историю – про священника и кошку. Как кошачья голова взметнулась в воздух и откусила голову женщине, собравшейся отравить священника.

Все это время Тэнтё сидит за стойкой, покуривает себе и слушает их байки.

Однако оба рассказчика умолкают, когда в заведение входит она.

На ней длинный плащ. На улице все так же поливает дождь, и она насквозь промокшая: волосы свисают влажными волнистыми прядями, налипая на треугольное лицо. Сквозь волосы сияют необычные зеленые глаза, и в них такое напряжение, что и Ваде, и Ямадзаки страшно встречаться с ней взглядом. Зонта у нее при себе нет. Она снимает плащ, представляя взорам черное платье с открытой спиной. Притом эта спина сплошь покрыта причудливой татуировкой, что простирается по рукам вплоть до запястий. На обнаженных участках тела поблескивают капли воды, и вся татуировка в приглушенном свете закусочной словно мерцает и переливается.

Вада с Ямадзаки учтиво склоняют головы, приветствуя эту особу, которая проходит мимо них и занимает место в самом углу – с другого конца сделанной в виде широкого каре барной стойки. Девушка же их словно не замечает. Тэнтё подходит к незнакомке, ставит перед ней стакан молока и тут же идет готовить какую-то снедь, хотя ни один из приятелей не слышал, чтобы она что-либо заказала.

– Ты это видел? – шепчет Ямадзака Ваде.

– Ага, – отзывается тот и снова кланяется девушке.

Та устремляет взгляд на этих двоих, однако кажется, что она смотрит сквозь них, как будто их нет на этом месте.

– Тебе не кажется… – начинает говорить Ямадзаки.

– Тш-ш-ш! – тут же осекает его Вада, не давая произнести слово «якудза». – Нет, я так не думаю.

– А что там у нее на татуировке? – шепчет любопытный Ямадзаки.

– Да я толком не разглядел, – еле слышно отвечает Вада. – Но по-любому явно не бандитская татуха.

Между тем к стойке возвращается Тэнтё, неся тарелку с рыбой. Ставит ее перед девушкой и склоняется в поклоне. После чего подходит к двум приятелям.

– Надеюсь, вы не досаждали моей гостье? – тихо спрашивает он сквозь зубы.

– Кто? Мы?! – даже обиженно глядит на него Вада.

– А кто она такая? – спрашивает Ямадзаки.

– Просто постоянный клиент. Тот, кто не интересуется чужими делами, – улыбается им Тэнтё.

– Я и не знал, что ты подаешь у себя рыбу, – говорит Вада.

– Я не сую свой нос в дела клиентов.

Вада примирительно вскидывает ладони:

– Ладно, ладно, всё! Мы поняли.

И тут снова отключается свет. Из темноты доносится странный нечеловеческий звук, похожий на животный вой, сверху слышится скрип половицы, затем кулак Тэнтё делает пару тяжелых ударов в стену. Вновь загораются лампы. Трое посетителей все так же сидят вокруг барной стойки.

Тэнтё низко кланяется девушке:

– Прошу прощения, Одзё-сан[117].

Та кивает в ответ и продолжает ковыряться в рыбе, подцепляя палочками мелкие кусочки.

Тэнтё уходит через заднюю дверь, что-то ворча насчет проводки.

– Эй, – пихает Ямадзаки Ваду в складки на ребрах. – Ты это слышал?

– Что именно? – потирает бок Вада. – И не толкай меня локтем, ты, олух костлявый!

– Ты слышишь этот странный звук? Точно мурлычет кошка? – еще тише говорит Ямадзаки. И осторожно указывает пальцем на девицу, что ест рыбу в другом конце стойки. – Это от нее!

– Да быть того не может!

– А вдруг она бакенеко?! – яростно шепчет Ямадзаки.

– Опять ты со своим суеверным бредом! – закатывает глаза Вада.

– Я серьезно! Они и правда существуют!

– Ага, как призраки.

– У меня есть один друг. Так вот…

– Вечно у тебя какой-то где-то друг! Ни одной истории от первого лица!

– Заткнись и послушай! – Ямадзаки делает большой глоток сётю и утирает рот тыльной стороной ладони. – В общем, этот мой друг пошел однажды в мыльные бани…

– Ага, история с участием друга и проститутки. Вот так-так… – фыркает от смеха Вада.

Ямадзаки делает вид, будто не слышал.

– И вот он отправился с одной из девушек в ванну. Он сказал, что в жизни не встречал девчонки красивее и что это были лучшие моменты в его жизни. Вот только за все это время девчонка не сказала ему ни слова. А когда он уже возвращался в комнату одеваться, то услышал за спиной «мяу»…

– Что он тут опять тебе вещает? – появляется из задней комнаты Тэнтё, подозрительно взглядывая на Ямадзаки.

– Да очередную дурацкую страшилку, – усмехается Вада.

Ямадзаки уже в полный драбадан, а Вада и того хуже. Девица в углу все так же неторопливо поедает рыбу. Больше посетителей в заведении нет: час слишком поздний.

– Тэнтё, вызови нам такси! – просит Вада.

– Сами и вызовите, – усмехается тот. – Скажите, пусть таксистам подадут такси.

Вада вперивает свои мутные и красные глаза в Тентё, и тот, вздохнув, идет к телефону.

Ямадзаки обращает взгляд на девушку:

– Она уже целую вечность ест эту рыбу.

– Такси будет через пятнадцать минут, – вешает трубку хозяин.

– Спасибо тебе, Тэнтё! – произносит Вада и плюхается щекой на стойку.

Тэнтё лишь качает головой.

– А она как до дома доберется? – кивает Ямадзаки на девицу.

– За нее не беспокойся, – отвечает Тэнтё.

– Мы могли бы взять такси на троих. – И Ямадзаки тяжело нависает над стойкой: – Эй, дорогуша!..

– Не надо ничего такого, Ямадзаки-сан, – встает между ними Тэнтё. – Она может позаботиться о себе сама.

– Да я просто подумал… – Ямадзаки глядит на пустой стаканчик из-под сётю, раздумывая, не приложиться ли еще к опорожненной на три четверти бутылке.

Тут вмешивается Тэнтё и берет в руки бутылку:

– Вот смотри: я пишу на ней твое имя и ставлю на полочку за стойкой. До следующего раза, как вам захочется ко мне наведаться. Идет?

– Классно придумано! – восклицает Ямадзаки. – Мы однозначно придем сюда еще! Это была лучшая хиро… окономияки, что я пробовал в своей жизни!

Тэнтё довольно сияет.

– Всегда буду рад видеть, в любое время! – говорит он. Потом кивает на Ваду: – И этого тоже, если только в следующий раз он не станет так напиваться.

Вада поднимает голову со стойки и недоумевающе бурчит:

– Да я вроде не так сильно и напился.

– Поезжай-ка ты проспись! – кивает Тэнтё. – Такси скоро…

Свет отключается опять.

– Сидите тихо. Не волнуйтесь…

Вновь раздается удар в стену, слышится поскрипывание половиц. Лампы на потолке помаргивают, вспыхивают… И снова наступает тьма.

– Проклятье! – ворчит во мраке Тэнтё. – Сидите. Пойду возьму фонарь.

Слышатся шаги Тэнтё, выходящего в заднее помещение, виден слабый свет от его мобильника, с которым он пытается что-то найти.

– Жуть какая, – шепчет Ямадзаки.

– Не пори чушь! – маловнятно произносит Вада.

Тут до них снова доносится – на сей раз еще более тихо – странный глухой вой.

– Оно опять здесь! – шепчет Ямадзаки.

Слышно, как в задней комнате Тэнтё восклицает:

– Во! Идеально! – И оттуда к стойке проливается свет. Широкий луч медленно движется к залу, и подсвеченное лицо хозяина приобретает немного потусторонний вид. Фонарь отбрасывает на его лицо демонические тени.

Тэнтё ставит фонарь на барную стойку.

– Ну что? У всех все в порядке? – справляется он.

– У меня да, – отзывается Ямадзаки.

– У меня тоже, – поднимает голову Вада.

Тишина.

Они смотрят туда, где сидела девушка, но ее не видно.

– Одзё-сан? – зовет ее Тэнтё. – С вами все хорошо?

– Она что, там?!

– Тш-ш-ш! – касается его плеча Вада.

Тот же непонятный звук слышится снова, уже громче прежнего. И от дальнего конца стойки доносится шорох. Что-то словно движется по полу.

Трое мужчин низко пригибаются. Тэнтё хватает в руку нож, Вада берет фонарь, и все вместе они пробираются к дальнему углу закусочной. Откуда-то из-под стойки доносится царапанье когтей, ноздри прошибает едкий запах. Мужчины застывают на месте, переглядываются, затем осторожно заглядывают за стойку.

Оттуда на них смотрят блестящие зеленые глаза. Молниеносно высовывается язык, облизывая испачканные рыбой губы.

И в этот миг гаснет фонарь.

Детектив Исикава

Примечания к делу. Часть 2

Тянется неделя за неделей. Работаю я не торопясь. Работаю упорно. Работа – это как раз то, что я люблю.

Большой город держится на работе. Токио – это то место, где стоит хоть на секунду перестать работать, и тебя тут же проглотят и забудут. Это, видно, и случилось с теми бедолагами, что сидят по паркам на своем дешевом синтетическом брезенте и бухают до одури. Большинство из них наверняка просто не смогли все время идти в ногу с городом.

Большой город не отдыхает. Ни за что и никогда!

В особенности по ночам. Сон – это всего лишь то, что Токио совмещает с работой. Самое сонное время в Токио – примерно в половину пятого утра. В этот час только-только начинает светать, еще работают ночные такси: одни мчат людей с утра пораньше на работу, другие развозят поздних гуляк по домам. Поезда еще не пошли, но каких-то тридцать минут – и они бодренько почухают по рельсам, будто и не отдыхали. Единственное, что может ненадолго притормозить их ход, – это какой-нибудь «прыгун». Очередной жалкий неудачник, не сумевший угнаться за большим городом… Они спрыгивают на рельсы, надеясь таким образом очутиться в лучшем мире. А железнодорожная компания затем предъявляет иск к семье погибшего. Предполагается, что это как-то удержит потенциальных «прыгунов» от срыва расписания движения поездов, ведь Токио терпеть не может, когда что-то выбивается из графика. Но, похоже, для некоторых это не такой уж сдерживающий фактор. К тому же у некоторых, быть может, даже нет семьи, которой можно было бы предъявить подобный иск. Что терять им в таком случае, не так ли?

Наш город – одна из самых крупных в мире тюрем. Тридцать миллионов населения!

Совсем иное – город, где я вырос!

Не поймите меня неправильно: Осака – тоже довольно большой город. Однако живущие там люди как-то умеют расслабляться. И нормально общаться друг с другом умеют. И во всем находить позитив. Токио слишком уж серьезно относится к себе! И на это есть веская причина: это и впрямь весьма нешуточное место.

Я знаю, почему приехал в этот город. Привела меня сюда любовь.

Но частенько, тащась на работу в поезде с тяжелого бодуна, я задаюсь вопросом: «Что, собственно, держит меня здесь с тех пор, как мы с ней развелись?»

Приехав в свою контору, я сразу понял: что-то не так. Дверь в офис оказалась открыта. Таеко должна была прийти попозже, так что это определенно была не она. Я медленно прокрался к двери, толкнул ее, и петли издали жалобный скрип. Замок болтался на двери. Значит, взломали…

Затаив дыхание, я на цыпочках, как можно тише пробрался через приемную и вошел в кабинет. В стекле окна отразился некто невысокий и коренастый. Он держал в руках целую пачку фотографий, относящихся к разным моим делам, и тщательно их просматривал.

История стара как мир: кто-то пытается выкрасть улики.

Тихонько просочившись мимо двери, я уставился на стоящего в моем кабинете незнакомца в балаклаве и кожаных перчатках. На нем были голубые джинсы и футболка с надписью «Криминальное чтиво». Несмотря на мое появление, он продолжал внимательно проглядывать снимки, как будто меня не замечал.

– Могу я вам чем-то помочь? – спросил я.

Незнакомец вскинул голову, однако увидеть я смог лишь глаза и рот. Губы были сосредоточенно сжаты в трубочку, в глазах как будто читалось удивление, хотя ощущалось и нечто еще. Несколько мгновений мы просто стояли посреди кабинета, глядя друг на друга и тяжело дыша. Оба выжидали. Со станции послышался мелодичный звонок, возвещавший об отправлении очередного поезда. С улицы раздавался крикливый мужской голос, громко зазывавший публику в новое интернет-кафе. Кроме того, ровным приглушенным фоном доносились звуки дорожного движения. В какой-то момент взгляд человека в маске метнулся к двери, и мои глаза непроизвольно последовали за ним. Когда я вновь посмотрел на незнакомца, в меня уже летел какой-то предмет. И, приближаясь ко мне, он резко расширялся в воздухе. Я инстинктивно поднял руку, почувствовал глухой удар, и тут же что-то с шелестом разлетелось вокруг: увесистая стопка фотографий врезалась мне в руку и лицо. Одна из них порезала мне щеку. Тут же мощный толчок сбил меня на пол. В открытой двери кабинета я увидел лишь быстро исчезающий темный силуэт.

– Да, вот тебе и с добрым утром! – пробормотал я. Проведя ладонью по щеке, обнаружил кровь.

Я откинулся на спину и еще некоторое время лежал в окружении сотен глянцевых бумажных прямоугольничков, каждый из которых являл зримое свидетельство чьего-то предательства.

Когда в офис пришла Таеко, я почти все прибрал. За годы работы у меня бывало много подобных вторжений, но ей вовсе незачем знать о каждом из них. Это был вполне стандартный и предсказуемый шаг со стороны супруги или супруга, которому стало известно, что его половинка имеет на него компромат. Они нанимают кого-то со стороны, чтобы завладеть доказательствами собственной измены, собранными частным детективом. Вот только эти взломщики не в курсе, что я всегда делаю по несколько копий материала. Моя бывшая убедилась в этом на собственном горьком опыте, когда заплатила какому-то кретину, чтобы тот выкрал у меня собранные против нее фотографии.

– Доброе утро! – улыбнулась Таеко. Ее взгляд тут же упал на свисавший с двери замок. – О господи! Опять?!

– У нас был посетитель.

– Сами-то в порядке? – Она прикусила губу, затем перевела взгляд от замка к моей щеке. – Что у вас с лицом?

– Порезал, когда брился.

– Мне казалось, вы уже набили в этом руку, – улыбнулась она. – В ваши-то годы!

– Так и не сумел как следует освоить это дело.

– Ну, сидите! – вздохнула она. – Сделаю вам кофе.

– Покрепче, пожалуйста!

– И заодно принесу аптечку. – Она покачала головой и потрусила к кухне.

Сквозь звяканье кружек и ложек оттуда донеслось:

– Силы небесные! – А потом нечто вроде: – Я больше такого не вынесу!

– Я тоже, – буркнул я себе под нос.

Вечером, когда я шел после работы к станции, какой-то сумасшедший всучил мне листок бумаги. У него таких была огромная стопка, и он раздавал их всякому, кто не отказывался взять, – в точности как делали разные сектанты. Он яростно замахал передо мной своей бумажкой, и я чуть сбавил шаг – скорее для того, чтобы этого типа обойти.

Он был крепким верзилой, и я не смог не взять листок.

Незнакомец уставился мне в глаза.

– Не стань одним из них, брат! – проговорил он.

– Одним из кого? – непроизвольно спросил я (оглядываясь назад, я понимаю, что должен был сказать «Никакой я тебе не брат, парень» или ввернуть что-нибудь саркастическое).

В ответ он воззрился куда-то вдаль:

– Из муравьев.

– А-а, ясно. Конечно, чел! – кивнул я и поспешил на станцию.

Уже в поезде я вынул из кармана листок и прочитал. Там оказался ну просто конченый бред сумасшедшего!

«Я тень большого города, наколотая и растушеванная по живой коже ландшафта. Я брожу по его улицам и проулкам. Я питаюсь плесенью. Питаюсь грибком. Вожу дружбу с тараканами. Со слизнями и крысами.

Я – фотокамера, которая никого не судит. Я – волна, которая обрушилась на Фукусимскую электростанцию. Я – те разлагающиеся до остова лошади, кошки и собаки, что остались лежать после нее. Выбеленные солнцем останки. Я – ваш огромный разрушающийся Олимпийский стадион. Я не способен размножаться. Но все же я здесь и никуда не деваюсь. Меня не спрятать за стальными конструкциями. За нагромождением зданий. За экранами ноутбуков. За огромными толпами людей, за тучами муравьев. Как самые что ни на есть черные чернила, которые, однажды пролившись, въедаются навсегда, так и я всегда буду здесь. Во веки веков.

Я изолирован в своем одиночестве – и вы точно так же.

Ибо я – город сгущающейся тьмы. И я жду своего часа».

В общем, как я уже сказал: полнейшая белиберда.

Я отправился в клуб, принадлежащий моему приятелю по колледжу, якудза. У нас с ним издавна тянулась незаконченная партия игры в сёги, причем он побеждал. Однако на этот раз я пришел к нему не за этим.

В течение последних нескольких недель – то бродя по улицам и расклеивая повсюду объявления с крупным заголовком «Сыр и Пикуль» (так звали двух пушистых котиков, пропавших из дома одной богатой жительницы района Адзабу), то прячась за высоким цветочным вазоном, чтобы поудачнее заснять пьяненькую парочку, направляющуюся в итальянский отель для свиданий, – я попутно занимался безвозмездным поиском исчезнувшего отпрыска несчастных матери с отцом.

Поначалу насчет него у меня ничего не вырисовывалось. Он нигде и никак не фигурировал. Ни в соцстрахе, ни в базе занятости, ни в реестре имущественной собственности. Ни машины, ни дома, ни квартиры. Создавалось впечатление, будто я разыскиваю призрака. Несколько дней я озадаченно чесал в затылке, гадая, не дали ли мне изначально ложную информацию. Существовал ли этот парень вообще?

Но такое я уже проходил. Когда ищешь человека, которого словно бы не существует в нашем мире, значит, правильнее всего предположить, что он живет в каком-то другом. Так что наш пропавший парень, вероятно, был совсем не таким уж милым ангелочком, каким видели его отец и мать.

И раз он не был какой-нибудь законопослушной овцой, работавшей в одной из бесчисленных токийских фирм, значит, у него должна быть какая-то совсем иная история. Причем не лучшего порядка. Представлялось все более вероятным, что наш исчезнувший маменькин сынок повязан с единственной организацией, прикрывающей всех тех, кто существует вне почтенного общества. То есть он якудза. И, к счастью для меня, мой давний приятель по колледжу сейчас являлся важной птицей в одной из крупнейших криминальных семей в Синдзюку. Я не любил обращаться к нему за услугами, однако в этом деле мне позарез требовалась его помощь.

Иной раз, связываясь с «яками», хочешь не столько попросить их о помощи, сколько загодя дать им понять, что желаешь порыться в их грязном белье. Они не любят, когда это делают без их позволения, – это знак неуважения, и, скорее всего, тебя вскоре найдут задушенным среди кучи этого самого белья, причем еще и в трусиках с лифчиком. Эти ребята не строят из себя добреньких!

Когда я постучался в двери клуба, день был в самом разгаре. И странное дело: когда вышибала впустил меня, внутри царило ощущение, будто уже ночь.

– Ваше имя? – тут же без лишних церемоний спросил охранник.

– Исикава.

Он тихонько заговорил с кем-то через надетую на голову радиогарнитуру. Я же с притворно независимым видом стал разглядывать экран, на который были выведены камеры видеонаблюдения, размещенные по всему клубу. Экран разделялся на множество отдельных сцен – примерно тринадцать, – и трудно было следить за всеми одновременно. Столько разных мест и столько разных ракурсов! Я не представлял, как все это можно держать в голове одновременно. Одна записывала то, что снаружи, вторая сейчас глядела прямо на нас. Я видел самого себя, стоящего столбом и таращащегося куда-то в одну точку, в то время как вышибала общался с кем-то через гарнитуру и при этом легонько кивал. Я не слышал, что охранник говорил в микрофон, однако потом он окликнул:

– Эй ты!

Я перевел взгляд на его реальную версию. Оказалось, он кивает уже мне и жестом велит следовать за ним через другую дверь, и взгляд у него при этом был колючий.

«Даже не пытайся что-нибудь учудить, сопляк!» – сказал я про себя.

Длинный коридор привел меня к другой двери, которую вновь открыла невидимая рука, и наконец я оказался в самом клубе.

Его обстановка напоминала затасканные декорации какого-то третьеразрядного кинишки. На шестах старательно извивались и кружились девушки топлес, а бандюганы в костюмах похотливо на них глазели. С самой середины потолка свисал старомодный диско-шар со светящими вполсилы цветными огоньками, отбрасывающими на стены вялые блики. В воздухе стоял какой-то странный запах: нечто среднее между марихуаной, дешевыми благовониями и хлоркой.

Я подошел к барной стойке и заказал черный кофе – просто чтобы хоть как-то обратить на себя внимание. Бармен поглядел на меня как на кусок дерьма, однако все же пошел к кофемашине, чтобы сделать эспрессо. Его футболка с «Бешеными псами» мне понравилась. А то, как он меня встретил, – скажем, не очень. Я развернулся лицом к залу, опершись спиной на стойку.

И тут мой взгляд привлекла она – одна из танцовщиц на пилоне, выступавшая чуть поодаль от прочих.

Трудно сказать, что зацепило мое внимание: то ли ее необычайные зеленые глаза, то ли татуировка, покрывавшая, считай, всю спину. И, пока она крутилась, извиваясь, на шесте, я пытался разглядеть, что там изображено. На первый взгляд девушка казалась щупленькой, однако в танце было видно, как напрягаются и перекатываются под татуировкой ее мускулы, когда она медленно вертится на пилоне, удерживаясь на весу лишь за счет сильных рук и ног.

Что же там изображено? Гигантская бурлящая волна? Какой-то зверь? Это что-то определенно выглядело живым, в нем кипела энергия – и все же его трудно было рассмотреть из-за всех этих мелькающих огней и постоянного движения тела.

– Эй! – раздался голос позади.

Я развернулся к стойке. Бармен указал мне на чашку свежесваренного кофе.

– Спасибо, дружище! – кивнул я.

– Я тебе не дружище, – пробормотал тот, уже направившись вдоль стойки обслуживать кого-то еще.

Кивнув, я взял в руки чашку с блюдцем и, делая первый глоток, снова обернулся к залу. Меня заинтриговала эта девчонка с диковинной татуировкой! Однако, когда я повернулся к сцене, ее на пилоне уже не было. Музыка сменилась, и там танцевала уже другая. У этой кожа была побледнее, груди – покрупнее, и не виднелось никакого тату.

Мой интерес к танцовщицам сразу пропал.

– Исикава?

Повернувшись, я увидел крупного мужчину в пиджачной паре, с коротко подстриженными волосами и гарнитурой в ухе.

– Да.

– За мной, пожалуйста.

В тот же миг он развернулся и пошел, и я, не мешкая, последовал за ним через другую дверь – в углу, а там поднялся по лестнице к некоему кабинету. Провожатый открыл передо мной дверь, пропустил меня внутрь, но следом заходить не стал. Он плотно закрыл дверь, и, как только язычок в замке щелкнул, Сива поднял на меня глаза. На столе у него стояла шахматная доска с настоящими сёги! Я сразу узнал нашу неоконченную партию. Значит, Сива завел у себя в кабинете настоящую доску… Любопытно!

– Иси, ты? Старый ты бродяга!

– Приветствую, Сива-сан! Давненько не виделись.

– Садись, – улыбнулся он.

– Спасибо!

– Желаешь сигарету? – предложил Сива.

Я покачал головой:

– Бросил.

– С каких пор?

– С прошлой недели.

– Интересно, на сколько тебя хватит в этот раз, а, Иси?

– Кому-то достаточно трех дней, чтобы стать святым отцом.

– Ты не возражаешь, если я закурю?

– Пожалуйста.

Он закурил сигарету, и за дряблыми складками кожи и тоненькими усиками я увидел юное лицо того парня, с которым учился в колледже. Интересно, как я сам теперь выгляжу в его глазах? Состарился, небось, точно так же? Видит ли он в моей внешности какие-то перемены? Когда я глядел на себя в зеркало, то вроде ничего такого не находил. Как будто время накладывает отпечаток только на других людей…

– Ну что, как поживаешь, Иси?

– Не так уж и плохо. Держусь потихоньку.

– И много дел расследуешь?

– Работенки хватает!

– Славно, славно…

Он глубоко затянулся и выдохнул перед собой облако дыма.

– Ну, а как поживает наше преступное подполье? – Я положил ногу на ногу.

– Да все так же, все так же… «Работенки хватает», – хохотнул он. – Ты не поверишь, с какими идиотами мне порой приходится иметь дело!

– Ну, не знаю… Среди моих клиентов тоже попадаются довольно любопытные персонажи.

– Ох, Иси, как жаль, что я не могу рассказать тебе хотя бы несколько историй из своей практики!

– Мне тоже жаль.

– Что я там должен бы сказать тебе дальше? – Он устремил взгляд в угол комнаты, на его лбу заблестели капельки пота. – Ах да: «Но тогда мне пришлось бы тебя убить».

– А я уже чуть не проникся этим гангстерским клише, Сива-сан!

Он рассмеялся.

– Ну так что же привело тебя в мою темную глухомань? – Он чуть подался вперед в кресле и легонько постучал кончиком пальца по сигарете над пепельницей.

– Извини, что заявился к тебе вот так… Но я кое-кого ищу.

– Да что ты? – Он опустил взгляд на свою руку, задержавшуюся над пепельницей, и чуть склонил голову.

– Да.

– И кто бы это мог быть?

– Парень по имени Курокава. – Я притаил дыхание.

– Курокава… Как-то не припоминаю, – покачал он головой.

– Это мелкая рыбешка.

– А почему тогда для тебя эта мелкая рыбешка так важна?

– Веду дело о пропавшем без вести.

Он поглядел мне в глаза и сделал рукой режущее движение у своего горла:

– То есть абсолютно без вести?

– Нет, не совсем. – Я помолчал. – Родители этого парня наняли меня, чтобы его найти.

– Хм-м… – Сива опять откинулся на спинку кресла и возвел глаза к потолку. – Исикава, ты понимаешь, что сейчас хочешь от меня слишком многого?

– Понимаю, Сива-сан, – ответил я и подвинулся на сиденье чуть вперед. – Но я ни за что бы не пришел к тебе, если бы смог найти его каким-то иным способом.

– Когда люди решают войти в нашу семью, они навсегда прощаются с прежней жизнью и прежним семейством. – Он вздохнул. – Или его родители этого не знают?

– Думаю, что знают. – Я снова подвинулся на сиденье. – Но теперь-то он уже не часть вашей семьи.

– Значит, для нас он мертв.

– Я знаю.

– А люди ведь не способны воскресать из мертвых. Или ты не знаешь?

– Знаю.

Сива сделал глубокую затяжку, и кончик его сигареты затлел красным огоньком. Затем он выдохнул и пристально посмотрел на меня.

– Хорошо, – кивнул он наконец. – Но только ради нашей давней дружбы. Не протопчи с этим дорожку, Исикава.

– Спасибо тебе, Сива-сан! – низко поклонился я.

– Будешь выходить – переговори с Сейдзи, он тебе поможет.

– А кто из них Сейдзи?

– Бармен.

– Спасибо, Сива-сан! – Поднявшись, я отошел к двери. – Я твой должник.

– Разумеется, должник. И мы непременно воспользуемся твоими услугами, когда в том случится необходимость. Возможно, у меня к тебе тоже вскоре появится одно дельце. В общем, будем на связи.

Я взялся за ручку двери.

– Ой, Иси!..

Я повернулся и снова посмотрел на Сиву:

– Да?

– Или ты забыл? Сейчас твой ход, – и взглядом он указал на шахматную доску.

Когда я вернулся в зал клуба, Сейдзи уже ждал меня с гостевой стороны барной стойки. Он сидел на высоком табурете, покуривая сигарету. У него были длинные вьющиеся волосы и аккуратная бородка, чем он сильно напоминал одного из тех бездельников, что вечно ошиваются на пляже Сёнан, прикидываясь, будто что-то шарят в серфинге, и пытаясь таким образом кадрить девиц.

Я подошел к Сейдзи, но он сделал вид, будто меня не замечает. Продолжал неспешно курить, сунув руку в карман джинсов и глядя куда-то вдаль. Я немного понаблюдал за тем, как он курит. Было что-то знакомое в том, как он складывал трубочкой губы, выдыхая дымные колечки. Между тем музыка стихла достаточно, чтобы можно было разговаривать.

– Сейдзи? Я Исикава. Сива сказал…

– Я знаю, кто ты. Садись, мля.

Я остался стоять.

– Как это мило! Хочешь угостить меня обедом?

Он слез со стула и, расправив плечи, развернулся ко мне. Ростом он был невелик, однако в его глазах таилось нечто такое, отчего у меня знакомо заныло под ложечкой. В них ясно читалось, что я ему не нравлюсь. И у него была на то весомая причина.

– Слушай сюда, мудила! – процедил он сквозь сжатые зубы. – Не пытайся со мной заигрывать, не то я выкину тебя к чертям собачьим. Усек?

– Да, все четко и ясно, милый.

– Я знаю, мля, кто ты такой, Исикава. Видел, чем ты занимаешься. Ходишь повсюду и роешься в чужом мусоре, а после развешиваешь самое пакостное на веревке – всем соседям на обозрение, – чуть ли не прорычал Сейдзи.

– А ты всегда так обращаешься с парнями на первом свидании? – ухмыльнулся я.

Он с силой ткнул меня указательным пальцем в грудь:

– Ты – подлая мразь.

– А я обычно сперва целую, а уж потом начинаю приставать, – упрямо гнул я свое.

Он направил палец мне в лицо:

– Да, я все про тебя знаю, Исикава!

– Что же ты такое знаешь, сладкий ты зайка? – поглядел я на него мимо пальца.

– Слухами земля полнится. Я знаю, что ты продал свою бывшую.

Откуда он узнал, что случилось с моей бывшей?

– Ну давай, продолжай, милашка! Я ведь тебя урою.

– Что ты можешь мне сделать, частная ищейка? Ты сейчас на нашей территории. И живым ты сегодня отсюда выйдешь только потому, что якшаешься с Сивой.

– Да, ты совершенно прав. С Сивой-сан мы друзья.

Я дал этой фразе на долгое мгновение повиснуть в воздухе.

– А теперь я отправлюсь на поиски этого ушлепка, которого ты разыскиваешь, потому что таков мой долг. – Он самодовольно фыркнул. – Видишь, Исикава? Даже мы, самая шушера среди якудза, больше знакомы с верностью и честью, нежели такой подлец, как ты. Продать фотографии своей жены другой бабе, а потом использовать их как доказательство для себя самого, чтобы еще и бабла урвать при разводе!.. Неудивительно, что она от тебя гуляла! – Он смерил меня взглядом с головы до пят. – Ты самый мерзкий отброс общества!

Откуда он мог все это узнать?

– Ты сам не знаешь, о чем говоришь, стручок ты хренов.

– Ну да, ну да. Прибереги все это для загробной жизни, подонок, – презрительно отмахнулся он. – Я свяжусь с тобой по поводу твоего пропавшего приятеля.

– Благодарю, милашка! – Я уже хотел было уйти, но тут меня осенила одна мысль. – Еще кое-что напоследок… Когда в следующий раз решишь вломиться в мою контору, знай: ключ я обычно оставляю под ковриком, так что нет надобности вышибать замок. Понял?

Он подступил ко мне вплотную, двигаясь быстрее, чем я ожидал. Его кулак врезался мне прямо под дых, и у меня перехватило дыхание. Инстинктивно тянуло скрючиться пополам, но я удержался, продолжая улыбаться.

– Убирайся на хрен из моего клуба! – злобно оскалился Сейдзи.

Я, как мог, держал себя в руках, пока не отошел на пару сотен метров от клуба, и только там позволил себе согнуться вдвое и продышаться.

Омацури

Небольшая трехцветная кошка лежала на горячей гофрированной железной крыше. Было раннее летнее утро, однако зной делался невыносимым. Кошка подняла голову, щурясь на яркое солнце, и сочла, что пора бы уже присмотреть себе местечко в тени.

Она как будто все время пыталась что-то найти – некое неуловимое воспоминание о прежней жизни. То ли знакомый запах, то ли задержавшийся в памяти образ… Может, это был тот красноголовый человек? Или что-то другое?

Она вскочила на все четыре лапы и легко двинулась по крышам городка на окраине Токио, цепко озираясь по сторонам и грациозными, выверенными движениями перескакивая с одной кровли на другую. В какой-то момент оказавшись возле открытого окна, кошка заглянула внутрь.

Там в набранной ванне полулежала девушка немногим за двадцать пять, читая книгу Ниси Фуруни.

Точнее… пыталась читать книгу Ниси Фуруни.

Сатико уже целый месяц только и грезила, что об омацури. Она постоянно ловила себя на том, что, прочитав фрагмент романа, вынуждена возвращаться и перечитывать снова, поскольку никак не могла вникнуть в происходящее на его страницах. На самом деле Сатико очень нравилась эта книга, просто она ни о чем не могла сейчас думать, кроме как о сегодняшних городских гуляниях.

И разумеется, о свидании с Рю. С Рю-куном, как она его обычно называла.

В прошлом году она надевала на праздник красную юкату, сейчас же еще не определилась, в которую ей нарядиться вечером.

Сатико положила раскрытую книгу на край ванны, и страницы, угодив в лужицу воды, тут же намокли.

Наверное, стоило надеть синюю юкату с узорами в виде белых колокольчиков асагао, еще называемых «утренним сиянием». Она принялась потирать ладонями те свои формы, что вызывали у нее больше всего недовольства. В пустом желудке тут же заурчало, но Сатико решила это проигнорировать: сегодня вечером ей хотелось выглядеть как можно лучше. Еще некоторое время она неподвижно полусидела в ванне, прикрыв глаза. Не зная, что за ней тихонько наблюдает в окно уличная кошка.

– Сатико!

Резкий голос матери вырвал девушку из приятных грез. Сатико раздраженно закатила глаза, потом вынула руки из воды и поглядела на пальцы: они были сморщенными, точно высохшие умэбоси[118].

– Сатико! – раздалось уже гораздо громче. И гораздо ближе. – Сат-тян! Ты где?

Сатико поглубже погрузилась в ванну.

– Сатико! Ты что, в ванной?

Послышался сильный стук в дверь.

– Нет, меня здесь нет!

Открыв дверь в ванную, мать сердито уставилась на нее:

– Только не ври мне! И долго ты тут лежишь? Вылезай немедленно! Вон уже сморщилась вся.

– Да, Okasan[119].

Еще раз сверкнув глазами, мать вышла, и Сатико снова осталась в одиночестве. Хотя…

В этот момент кошка повернула голову, и девушка наконец ее заметила. Некоторое время они глядели друг на друга сквозь легкую завесу пара.

Это ли искала кошка, бродя по городу?

Сатико склонила голову набок и поцокала языком, глядя на кошку:

– Какое миленькое создание! Какие у тебя зеленые глазки, какой беззаботный и гордый вид!

Кошка отвернулась, поглядев в другую сторону от окна. Нет, совсем не это было ей нужно… Она скользнула прочь и отправилась по крышам дальше, ища, чем бы нынче позавтракать.

Высушив волосы, накрасившись, надев джинсы и футболку, Сатико наконец пришла на кухню.

Мать стояла у холодильника, держа в каждой руке по большому дайкону. На столе, набитые доверху, стояли несколько продуктовых пакетов с ручками.

– И куда это ты навострилась? – спросила мать, покачав одним из дайконов перед Сатико.

– Да вот собиралась в салон красоты… Сделать к вечеру прическу.

– Никуда не пойдешь, пока не поможешь мне все разобрать! – указала та вторым дайконом на покупки, при этом всучив первый дочери.

– Хорошо, матушка.

Сатико принялась вынимать продукты из пакетов. Мать же продолжала говорить:

– И вообще, я не понимаю, зачем тратить деньги на прическу в таком дорогом салоне красоты! Конечно, это омацури. Но я и сама могу заколоть тебе волосы – так, как делала это всегда.

При воспоминании о тех ужасающих прическах, которые обычно делала ей мать, Сатико проняла дрожь.

– Но матушка так занята… Мне бы и в голову не пришло доставлять ей лишние хлопоты!

Мать развернулась к ней:

– И все же у тебя сегодня такой важный день! – Она многозначительно подмигнула. – И мне не следует…

Тут раздался стук в дверь, и с улицы послышался густой низкий голос:

– Gomen kudasai![120] Вам почта.

Лицо матери сразу засветилось, и она поспешила к двери. Сатико продолжила разбирать покупки.

– О-о! Синго-кун! – голос матери был преисполнен умиления.

– О, здравствуйте, Сибата-сан! Прекрасно выглядите! Вот ваша почта.

Сатико чуть вытянула шею, чтобы разглядеть остановившегося в дверях почтальона Синго. Она бы предпочла, чтобы мать не флиртовала с ним так уж откровенно. Это казалось просто стыдным.

Помимо того что Синго чересчур молод для матери, он к тому же довольно хорош собой. Возрастом немногим меньше сорока, он еще вполне мог похвастаться густой шевелюрой. Его жизнерадостная физиономия выглядела так, будто вечерком он любил поболтаться по питейным заведениям. И все же казалось, что Синго не давал расти брюшку, которое часто появляется у мужчин его возраста. Но, по мнению Сатико, он все равно никак не мог составить достойную партию матери, и оттого все ее заигрывание с ним еще сильнее отдавало отчаянием и безнадежностью.

– Не желаешь ли присесть, выпить с нами зеленого чаю?

– О, чудесное предложение! – Синго продвинулся чуть дальше, ступив на гэнкан, как будто уже собирался разуться. Но тут его взгляд наткнулся на Сатико, и он застыл в нерешительности. – Но мне, если честно, мне надо продолжать свой обычный маршрут.

– А как насчет кофе?

– Благодарю вас, Сибата-сан, но мне и правда надо идти…

– А как насчет бисквитика касутэра[121]? Я только утром принесла из магазина. Сат-тян, поставь чайник! Ну же, поторопись!

– Ой, пожалуйста, не стоит беспокоиться! Уверен, что у Сат-тян есть масса более интересных дел, нежели пить с нами чай, – ответил почтальон.

– Ах, насчет этого не беспокойся! Она собралась пойти в парикмахерскую, чтобы сделать прическу к сегодняшнему фестивалю.

Синго чуть приподнял брови.

– А ты пойдешь сегодня на гуляния, Синго-кун? – спросила мать.

– Нет, ну что вы! – рассмеялся он. – Я уже слишком стар для этого.

– Глупости какие! Вам непременно стоит пойти туда вдвоем!

Сатико ошарашенно застыла на месте.

– Ну что вы? Уверен, что Сат-тян уже кому-нибудь назначила свидание. И вообще, вряд ли она захочет пойти туда с таким старпером, как я. – И он с улыбкой поглядел на девушку.

– Будет куда хуже, если она с тобой не пойдет. Ну посмотри на нее! Скоро уже тридцать, а все не замужем… Хоть бы уж кто-то пришел и забрал ее у меня! Все, что она делает, – это отсиживается в ванне да читает дрянные романы.

– Ох, Сибата-сан… Это, похоже, вас удручает?

Сатико повернулась к ним спиной, чувствуя, как лицо у нее становится таким же красным, как почтальонская сумка Синго.

– Я скоро вернусь, матушка. До свидания, Синго-сан!

Пряча глаза от них обоих, Сатико поспешно скользнула к входной двери.

– Этот салон красоты – только пустая трата денег! – бросила ей вслед мать.

– До свиданья, Сат-тян! – попрощался Синго.

Сатико быстро поклонилась и тихо закрыла за собою створку. Из-за двери до нее донесся голос Синго:

– Ох, Сибата-сан, слишком уж вы строго с Сат-тян обходитесь!

Сатико терпеть не могла, когда он называл ее таким образом.

Идя по городку, девушка старалась держать себя в руках, чтобы очередной инцидент с матерью не испортил ей предпраздничное настроение. В любой другой день она могла бы договориться о встрече с Мари и поплакаться той насчет нелегкой жизни с матерью. И ее подруга сделала бы то же, что и всегда: посидела бы напротив и выслушала, время от времени кивая или вздыхая. Но когда Сатико наконец излила бы все и остыла, Мари непременно сказала бы ей нечто вроде «Слушай, Сат-тян, тебе и правда пора бы уже съехать от матери и обзавестись собственным домом».

Сама же Сатико, задумываясь об этом, приходила к одному и тому же выводу: что ей не удастся так вот легко избавиться от материнской опеки, ведь простой переезд не сможет решить ее проблем. Мать будет по-прежнему третировать ее до тех пор, пока Сатико не выйдет замуж и не станет жить с мужем. В этом отношении ее мать была очень консервативной и не отнеслась бы благосклонно к молодой бессемейной женщине, живущей в одиночестве. Прошлой осенью всю пережитую ею драму, связанную с Рю-куном, Сатико держала втайне от матери. Она утаила это даже от Мари – отчасти потому, что тогда ее подруга и сама переживала трудные времена. Но еще и потому, что она просто не была готова обсуждать с кем-нибудь подобные вещи, пусть даже и с подругой.

Даже теперь она всячески старалась выкинуть эти мысли из головы.

Вот чего никак не могла понять ее матушка – так это того, что времена изменились. Теперь мужчины и женщины не торопятся связать себя семейными узами. Взять, к примеру, их отношения с Рю-куном. Его ухаживания продолжались уже несколько лет, то прекращаясь, то возобновляясь. И они даже не затрагивали вопрос о браке. Сатико и представить себе не могла, как заговорить об этом. Глубоко в душе она верила, что им предназначено быть вместе и что рано или поздно они все же поженятся. И что ей просто надо проявить терпение.

Тем не менее Сатико бы соврала, если бы сказала, что не стремится выйти замуж. Моложе она не становилась, и все ее подруги – за исключением Мари – уже пребывали в счастливом браке, а многие и обзавелись детьми. Однако попытки давления на Рю-куна никак не поправили бы ситуацию. Она и раньше видела, что он не лучшим образом на это реагирует. И к тому же имела печальную возможность узнать о его взглядах насчет создания семьи в ближайшее время.

На улицах было еще малолюдно. Тут и там на деревьях были высоко прицеплены бумажные фонари, приготовленные к вечернему фестивалю. Видно было, что к городскому празднику готовились основательно и загодя. Вдоль главной торговой улицы, сётенгаи, появились торговые лотки, киоски и палатки, которые пока что пустовали, закрытые щитами и тентами, чтобы вечером пробудиться к жизни.

Сатико повстречала гламурную леди-европейку, которая нередко попадалась ей на улице, когда выгуливала свою собаку. Девушка слегка поклонилась, и та ответила кивком, после чего устремилась по улице дальше.

По пути к салону красоты Сатико прошла мимо вокзала, откуда доносилось ритмичное глухое постукивание пластиковых смарт-карт и характерное пиканье, с каковым души офисных работников в черных костюмах разбивались о бренное существование. Створки турникетов, словно бестолковый концерт, сопровождали это непрестанной трескотней и щелканьем. Все стремились добраться до центрального Токио, пренебрегая человеческой природой, погружаясь в этот исходящий густым паром суп мисо огромного города. Ее Рю-кун тоже должен был сейчас ехать в поезде на работу.

В салоне красоты царили те же шум и суета, что и у станции. Стайки девушек оживленно хихикали и обменивались сплетнями. Почти все кресла перед зеркалами оказались заняты, а в зоне ожидания стало тесно, как в вагоне поезда. Когда Сатико открыла дверь, на входе звякнул колокольчик, и ее тут же облепила густая, тяжелая для обоняния мешанина ароматов. От этого у Сатико запершило в горле, и она даже закашлялась.

– Сибата-сан! – позвала ее мастер.

Под гневными и возмущенными взглядами девушек, ожидавших своей очереди, Сатико прошла к креслу перед зеркалами, радуясь, что записалась заранее.

Она поудобнее уселась в кресле. Пока парикмахерша работала, бережно моя ей волосы, высушивая их феном и укладывая в прическу, Сатико неспешно листала журнал.

Возможно, ей только показалось, но в зоне ожидания была одна девушка, без конца сверлившая ее своими странными зелеными глазами. Сатико время от времени устремляла на нее взгляд через зеркало, но та мигом опускала голову, делая вид, будто не смотрит.

Сатико изрядно ломала голову, но все никак не могла припомнить эту девицу, которая заставляла ее чувствовать себя неловко, вызывая состояние дежавю. А потому Сатико всеми силами старалась не думать о зеленоглазой незнакомке. Чтобы отвлечься, она припомнила, как весело было на фестивале в прошлом году. Рю-кун тогда купил бутылку сётю, и они распили ее вдвоем на берегу реки при свете бумажного фонаря. Рю был способен выпить очень много, и поначалу Сатико пыталась от него не отставать, но в итоге быстро почувствовала себя пьяной. И все же он был к ней так добр и заботлив! Отвез Сатико к себе домой, чтобы она могла прилечь и отдохнуть. Потом они юморили и смеялись до самого рассвета. И он вел себя настолько шаловливо… Мать ужасно злилась, что Сатико в ту ночь не ночевала дома. При мысли о том, что может произойти у них в этом году, девушка испытывала приятное томление. Быть может, в этот раз все получится намного лучше?

Она снова поймала на себе пристальный взгляд незнакомой девицы.

Наконец Сатико расплатилась и вышла из салона красоты. Ей очень понравилась прическа: наверняка будет хорошо смотреться с синей юкатой, которую она решила надеть вечером. По пути Сатико зашла еще и в маникюрный салон, где ей обработали и накрасили ногти, нарисовав на них бело-синие узоры в виде колокольчиков – в точности как на ее юкате.

Когда девушка уже направлялась к дому, зазвонил телефон. Увидев, кто это, она немедленно ответила:

– Привет, Рю-кун!

– Здравствуй, Сат-тян… – послышался в трубке слабый голос.

– Рю-кун, с тобой все в порядке?

– Не совсем… – Он откашлялся. – Сат-тян, мне ужасно жаль… Но, по-моему, я не смогу прийти сегодня вечером.

Сатико даже не знала, что на это ответить, а потому промолчала.

– Сат-тян? Ты на связи?

– Да, я тебя слышу.

– Я очень сильно сожалею. Я знаю, как ты ждала этого дня. Но я так вымотался и так плохо себя чувствую… Наш главный заставил меня работать сверхурочно, поскольку Олимпиада стремительно приближается. И к тому же, кажется, я простудился. До вечера проторчу на работе, а потом, боюсь, на фестиваль меня уже не хватит… – На этом он умолк.

– Ну ладно… Не беспокойся. Надеюсь, ты скоро поправишься! Хочешь, вечером я принесу тебе какие-нибудь лекарства? Или я могу прийти и тебе что-нибудь приготовить.

– Нет-нет, не надо! Спасибо тебе! На самом деле мне надо бы как следует выспаться. Я просто измочален.

– Что ж, отдохни сегодня как следует. Надеюсь, ты быстро придешь в норму.

– Спасибо, что понимаешь меня, Сат-тян! Мне правда очень жаль. Я обязательно заглажу перед тобой вину. Давай на следующей неделе сходим куда-нибудь поужинать, хорошо?

– А может, закажем суши?

– Конечно. Все, что ты захочешь.

Сатико улыбнулась. Какой он все-таки великодушный!

– Береги себя, Рю-кун! Odaijini.

– Arigato[122].

После разговора с ним Сатико взгрустнулось, однако она тут же обругала себя за то, что так эгоистична. Рю-кун заболел, и ей следовало бы больше переживать из-за его здоровья, а не из-за того, что она пропустит какой-то дурацкий фестиваль.

Надо сказать, здоровье Рю и так вызывало у нее тревогу. Для человека, настолько крепкого с виду и относительно молодого, он болел куда чаще, чем можно было ожидать. Возможно, это как-то связано с тем, сколько алкоголя он употребляет… Он часто выпивал с сотрудниками после работы. Причем самые ужасные похмелья мучили его после возлияний с некими Макото и Киоко. У Сатико даже возникли кое-какие подозрения в отношении Киоко, и она много расспрашивала о ней у Рю-куна после того, как увидела в соцсетях фотографию их пьющей троицы. Это ее манерное розовое поло и сливочно-белые брючки не давали Сатико покоя… Как бы то ни было, но после прошлогоднего летнего фестиваля Рю-кун несколько раз отменил назначенные ей свидания. Причем чаще всего объяснял это нездоровьем. И Сатико уже кипела лютой ненавистью к его главному, что заставлял Рю ходить на эти пьянки по работе. Ну прямо как большой ребенок! Неужто Рю не мог попросить отца, чтобы тот повлиял на начальника? Но нет, Рю-кун твердо считал, что развлекать клиентов допоздна – его прямая обязанность. А его отец был генеральным директором PR-агентства, занимающегося подготовкой Олимпийских игр – 2020. Так что Рю, мол, должен был подавать другим пример.

Вот только теперь, когда такая нагрузка начала сильно сказываться на его здоровье, это вызывало серьезные опасения.

Так, немного забывшись в своих мыслях, Сатико вернулась домой, однако мать мигом вернула ее на твердую землю:

– Фу-у! Что, черт возьми, они сделали с твоими волосами?!

Для Сатико это была последняя капля.

Она быстро прошла мимо матери и поспешила в свою комнату.

– Эй! Ты чего?

Не отвечая, девушка закрыла дверь и бросилась на кровать.

Тут же в дверь раздался стук.

– Сат-тян?

– Пожалуйста, оставь меня.

Мать открыла дверь.

– Сат-тян, что стряслось?

– Пожалуйста, мама, я просто хочу побыть одна.

– Что-то случилось?

– Мне просто нужно отдохнуть.

– Ну, как хочешь…

Мать наконец оставила ее в покое, тихо затворив дверь.

Вскоре, наплакавшись, Сатико уснула и проспала до самого вечера.

Проснувшись, она почувствовала себя немного лучше, но все равно пребывала в душевном раздрае и от голода ощущала слабость. С туманом в голове от затянувшегося дневного сна Сатико прибрела на кухню. Мать, уже давно приготовив для нее ужин, сидела за столом, складывая пазл.

– Ну как, тебе получше? – подняла она голову.

– Немножко.

– Хорошо. Вот там рис, мисо да немного рыбы. Скорее ужинай, а потом иди на фестиваль!

– Я не пойду.

– В смысле не пойдешь?

– Он отменил встречу. А больше мне идти не с кем.

– Ерунда какая! Оставь этот вопрос мне. Сядь и поешь.

– Но я уже не хочу туда идти…

– Просто поешь. А потом нарядно оденься. Остальное предоставь мне.

Сатико села за стол, произнесла, сложив ладони, Itadakimasu и принялась за рис и мисо, с удовольствием вылавливая из супа нарезанный тонкой соломкой дайкон. Затем она взялась за рыбу – и вскоре почувствовала прилив сил. Сидевший в горле комок тоски стал потихоньку рассасываться. Сатико прикончила остатки рыбы, ощущая приятное чувство сытости, и сложила ладони:

– Gochiso sama deshita[123].

– А теперь иди и собирайся. Живо!

Она надела синюю с колокольчиками юкату, подвязала ее однотонным голубым поясом-оби. Многие девушки сейчас носили чрезмерно изукрашенные оби, но Сатико всегда предпочитала традиционный одноцветный вариант. Затем натянула белые носки, достала из шкафа деревянные сандалии гэта и сразу отнесла их в гэнкан, чтобы потом надеть перед выходом.

Мать критически оглядела прошедшую мимо нее девушку.

– Сат-тян! Ты поспала на прическе, и она вся развалилась.

Сатико ахнула, вскинув ладонь ко рту.

– Не переживай! Сходи-ка в ванную за моей щеткой. Сейчас мы быстро все исправим!

– Но, мама…

– Послушай! Иди сегодня с распущенными. У тебя прекрасные длинные волосы. Зачем убирать их к макушке только потому, что так делают другие? Давай-ка поглядим, как это будет смотреться…

Когда мать принялась расчесывать ее длинные волосы, Сатико почувствовала себя несколько спокойнее. Единственное, что еще ее волновало, – это то, что придется идти на фестиваль одной. У нее даже не оставалось времени связаться с кем-то из подружек, чтобы пойти гулять с ними. Понятное дело, на фестивале много будет тех, с кем она знакома, но ей было как-то тоскливо отправляться туда в одиночестве.

Наконец мать закончила причесывать ее и сходила за зеркалом.

– Вот, смотри. Так намного лучше!

Сатико поглядела на свои длинные густые волосы в зеркале и не смогла сдержать прилива гордости, а также удивления от столь нежданного решения матери. Распустить волосы было замечательной идеей! Сатико непроизвольно улыбнулась своему отражению.

– Но, матушка… Мне же не с кем пойти на праздник!

Мать прищелкнула зубами.

– А теперь… Ты только не сердись, но я уже договорилась и кое-кого позвала.

Раздался стук в дверь.

– Синга-кун! Konbanwa!

– Konbanwa, Сибата-сан!

Сатико тревожно подскочила с места. Не может быть!

Синга был одет в темно-зеленый дзинбей[124], а на его лице застыла глуповатая застенчивая улыбка. Сатико опустила взгляд на его мускулистые загорелые ноги, покрытые густой черной растительностью. В просторном хлопковом наряде плечи его как будто расправились. И в целом в этом кимоно он казался сильнее и увереннее в себе, нежели в почтальонской форме.

Синго между тем увидел стоящую перед ним Сатико в синей юкате – и замер, потеряв дар речи.

– Ну, а теперь идите и хорошенько повеселитесь на празднике! – довольно просияла мать.

Броские, модные наряды, экстравагантный маникюр, крашеные волосы, смартфоны в руках или заткнутые за широкий пояс… Молодые мужчины с шипастыми прическами, женщины с вычурно уложенными в парикмахерской волосами… Вечерние улицы вовсю пестрели гуляющими. Синго – по левую руку – и Сатико неспешно шли по городу в веселой толпе горожан. Яркие разноцветные юкаты толпой устремлялись к некоему центру притяжения.

Летняя жара держалась до самого вечера, и праздничные укладки на головах колыхались от энергичного обмахивания веерами. Время от времени вынимались из сумочек маленькие полотенца, тэнугуи, чтобы утереть пот со лба.

Распущенные волосы подарили Сатико непривычную уверенность: сегодня она чувствовала себя принцессой из глубокой старины. Или призраком из «Повести о Гэндзи»[125]. Девушка заметила, что люди с интересом поглядывают на нее: она определенно выделялась из массы. Внимание окружающих определенно было положительным, и это подняло ей настроение. Единственное, что сейчас тревожило ее, – что кто-нибудь из знакомых увидит ее с Синго и по городу понесутся слухи. А рано или поздно они дойдут до ушей Рю-куна…

Ну так… и что с того? Он же сам отменил их встречу, не так ли? Ей просто требовался сопровождающий на фестивальных гуляниях! И в конце концов, это был всего лишь Синго, их почтальон. Возможно даже, для Рю будет совсем не лишним к кому-нибудь ее приревновать! Она лукаво улыбнулась своим мыслям.

Сатико украдкой взглянула на Синго. При таком освещении он казался очень даже симпатичным. Шагал с радостным лицом, а на шее у него висело небольшое махровое полотенце асэфуки, которым он периодически вытирал со лба капли пота.

Улицу освещало множество всевозможных фонарей. Толпа пульсировала радостью и весельем, вибрировала праздничным ажиотажем. Запахи стритфуда возбуждающе щекотали ноздри. Ожившие к вечеру ятаи[126], испуская ароматный дымок, предлагали сочные куриные якитори на деревянных шампурах, жареную лапшу якисоба, жареные кальмары, курочку караагэ[127]. Каждый гуляющий что-то ел и пил прямо на ходу.

– Не желаешь чего-нибудь выпить? – спросил Синго, указывая на киоск с напитками, охлаждавшимися в ведре со льдом.

– Да, хорошая мысль!

– И что бы ты хотела?

– Хм-м… – Сатико задумалась. Она хотела бы взять безалкогольную газировку Ramune. Она обычно пила ее с отцом, когда в детстве тот водил ее на фестивали.

– Я бы взял пиво Asahi.

– Я тоже.

Она потянулась за кошельком, но Синго легким движением задвинул его обратно ей за пояс.

– Arigato gozaimasu[128], – склонила голову Сатико.

Заплатив за напитки, Синго поднес ей небольшую баночку пива. Оно было холодным и освежающим, и Сатико чувствовала, что к вечеру ее душа успела оттаять.

На улице устроили большое танцевальное шествие. Команды танцоров в одинаковых юкатах с счастливыми улыбками дефилировали в свете фонарей. К ним присоединялись прочие гуляющие – и молодые, и пожилые. В этот вечер праздник сплотил весь город в единое целое. Группа мужчин под радостные возгласы толпы пронесла по главной улице омикоси[129].

Повсюду играла музыка, слышался веселый смех, кое-где пускали фейерверки.

Сатико и Синго выпили еще по баночке пива и прогулялись по улицам, стараясь напитаться атмосферой праздника. Они немного поговорили, припоминая общих знакомых, обсуждая кафе, ресторанчики и прочие заведения, в которых им нравилось бывать. Синго окружал Сатико вниманием, и стоило ей поглядеть на какой-нибудь киоск с вкусностями или какими-нибудь сувенирными безделушками, он тут же доставал бумажник. Сатико отмахивалась ладошкой, давая понять, что в этом нет надобности, но Синго все равно шел к киоску и возвращался то с коробочкой ароматной лапши, то с цыпленком-караагэ на одноразовой тарелочке, то со стаканом колотого фруктового льда.

Когда они в какой-то момент посмотрели на часы и узнали, сколько времени, то Сатико немало удивилась, как быстро пролетел вечер. Молодежь большей частью уже разошлась, остались лишь несколько пожилых выпивох, что громко распевали песни по пути к караоке-бару, радостно друг друга обнимая.

– Я провожу тебя до дома, – вызвался Синго.

– Да не надо, Синго-сан, не беспокойся! Я вполне могу дойти сама.

– Нет, я тебя отведу. И меня это совсем не затруднит.

– Ты уверен, что тебе по пути?

– Не совсем, но я люблю ходить пешком. От почтовой службы у меня и ноги сильные, – улыбнулся он.

И все могло сложиться по-другому, если бы Синго не знал их городок так хорошо.

По главной улице они шли рядом, рука в руке. Синго взял ее за руку совершенно неожиданно, и Сатико не нашлась, как на это отреагировать. Она была уже слегка в подпитии, а потому не стала отнимать руки. Быть может, будь она полностью трезвой, то не позволила бы ему этого. Но получился такой чудесный вечер, и не хотелось ничем омрачать то состояние счастья, которым они оба прониклись на фестивале.

И то, как они шли за руку с Синго – он слева, а она справа, напомнило Сатико, как в юные годы они ходили на фестивали с отцом. До того как его сразила болезнь.

– Можно срезать путь тут, – внезапно сказал Синго и увел ее с центральной дороги.

– Ты уверен? – Сатико не смогла сразу сориентироваться в темноте.

– Ну да. Эта дорожка ведет мимо храма, и по ней намного быстрее, нежели по главной улице да через все перекрестки. Можешь мне поверить! Я каждое утро хожу по этим улицам – и даже в храм почту ношу! – приосанился он.

Дорожка, по которой они теперь шли, была узкой и темной. По одну ее сторону росли деревья, и бумажные фонари, развешанные на них ради праздника, делали дорогу немного светлее обычного и облегчали путь. В стационарных каменных фонарях давно не было ламп, и они стояли, подернутые каким-то зловещим зеленым мхом.

Когда они с Синго приблизились к храму, Сатико затаила дыхание.

Это место навеяло на нее печальные воспоминания.

И от них Сатико сделалось нехорошо.

Ведь это был тот самый храм?

Тот, куда она однажды пришла прошлой осенью, когда кроны деревьев подернулись багрянцем. Когда листья кленов стали такими же красными, как пятна крови на ее белье в течение многих дней после аборта… Она сходила в храм и оставила там фигурку Дзидзо, чтобы он оберегал ее мидзуко – «дитя воды», ее неродившегося ребенка. Удаленного из ее плоти мифепристоном и простагландином. Унесенного этой медикаментозной рекой без малейших шансов на выживание. Души детей, умерших раньше своих родителей, не могут пересечь мифическую реку Сандзу[130] и вынуждены оставаться в обиталище демонов, бесконечно складывая камни на берегу. В лавке при храме Сатико купила фигурку Дзидзо в красном чепчике и нагруднике и поставила ее рядом с сотнями других таких же маленьких статуэток, стоящих и лежащих на специальной полке в храме. Беспорядочно рассыпанных по ней, точно мертвые красные листья обступающих храм кленов в пору момидзи[131]. Каждая фигурка – за каждого неродившегося младенца в городе. Она вознесла молитву Дзидзо, прося божество хранить ее крохотного мидзуко в загробной жизни. И невольно задалась вопросом, будет ли Дзидзо соблюдать свой обет не достигать состояния Будды до тех пор, пока не опустеют преисподние.

В ту ночь ровно год назад она просила Рю-куна надеть презерватив, но он ответил, что у него ни одного нет. И что, мол, без него будет еще приятнее. Тогда она велела ему не кончать в нее. И он согласился: дескать, хорошо, как скажешь, без проблем. И тем не менее это сделал. А когда она сообщила ему, что беременна, Рю заявил, что он еще к этому не готов и сейчас слишком загружен на работе, а вот когда получит повышение, то они смогут пожениться и уже тогда обзавестись детьми. И спросил, не может ли она как-то решить эту проблему. Кое-что, мол, с этим сделать. И он даст на это деньги.

Она одна отправилась в больницу, сказав матери, что хочет проведать папу. Это было очень близко к правде, поскольку Сатико частенько заглядывала посмотреть, как он лежит, подключенный к аппарату искусственного дыхания. Грудь его медленно поднималась и опускалась под зловещее пиканье – единственный звук, исходивший от человека, который всеми силами боролся за существование и все же проиграл…

Внезапно, проходя мимо храма, Сатико заметила справа от себя нечто такое, что сразу отвлекло ее от этих мыслей. Какое-то шевеление под нависающим карнизом здания.

Она повернула голову и увидела очертания двух людей, близко стоящих друг к другу в полутьме. Мужчины и девушки в распахнутой юкате, обнажающей длинные стройные ноги. Ее трусики висели у лодыжек, мужчина шевелил рукой у нее в промежности, и они страстно целовались. Подавив невольный вздох, Сатико хотела было отвернуться.

Но тут в ночное небо выстрелил одиночный фейерверк, отчетливо высветив целующуюся возле храма пару.

Блеснули зеленые глаза.

Та девушка, что глазела на нее в салоне красоты!

И Рю…

Времени останавливаться не было – Синго тянул ее за собой: он был ни сном ни духом о том, что она увидела в потемках.

Оставшийся путь они прошли в молчании. Он по-прежнему пребывал в счастливом неведении.

Ее рука в его ладони сделалась холодной как лед.

Наконец они дошли до ее дома.

– Ну, вот мы и пришли, Сат-тян. Большое тебе спасибо за такой чудесный вечер! Мне было так хорошо с тобой на празднике!

Сатико молчала, не зная, что ответить. Она была в полном смятении.

Синго в нерешительности переступил с ноги на ногу.

– Слушай, я тут подумал… Если хочешь, можем сходить в то кафе, о котором ты сегодня говорила. Ну, в то, что так тебе понравилось. Что, если во вторник?

Она отвернулась, стараясь сдержать бушевавшие внутри чувства.

– Сат-тян? Все хорошо?

– Не смей называть меня Сат-тян! – прошипела она.

От неожиданности Синго отшатнулся, вскинув обе ладони. В ее глазах отразился желтый свет уличных фонарей.

– Я больше не хочу тебя видеть. Ты ничтожество! Ты мне отвратителен!

Она резко развернулась и зашла в дом, быстро закрыв за собой дверь.

Синго мгновение постоял, а затем опустил голову и побрел в темноту ночи.

По другую сторону двери Сатико, прижавшись к ней спиной, опустилась на пол и обхватила колени руками. Уткнувшись лицом в ноги, она разрыдалась.

В доме в этот час царила бы глубокая тишина, если бы ее не нарушали приглушенные прерывистые всхлипы Сатико да легкие шаги мягких лапок, донесшиеся из открытой двери в ванную.

Небольшая трехцветная кошка с осторожным любопытством приблизилась к Сатико.

Девушка дрожала, и кошка лизнула ей руку.

Сатико ударила кошку с такой силой, что разбила ей челюсть.

Трофаллаксис

С тех пор как мамаша с папашей отошли в мир иной, моя квартира изменилась. Я внес необходимые поправки в обиход. Теперь все подчиняется только моим правилам. Мне больше нет надобности делать так, как велит мать. Не надо раскладывать одежду по полкам и ящикам или убирать в шкафчик еду. Не надо платить за электричество и воду – вечерами я вполне довольствуюсь свечами, а ванная оказалась отличным местом для хранения книг. Я стараюсь мыться не слишком часто, поскольку мне доставляет удовольствие густой аромат того естественного «одеколона», что за некоторое время вырабатывается моим телом, особенно в самые жаркие месяцы. Мне нравится незаметно нюхать собственные подмышки, когда я еду в поезде. Также я обнаружил, что это обеспечивает мне куда больше личного пространства в набитом транспорте, нежели другим токийцам. Я испускаю особенную ауру. Люди меня боятся и держатся поодаль.

Когда же у меня все-таки возникает надобность помыться, то я считаю, что баня сэнто за углом более чем соответствует моим нуждам. Я здоровенный мужик, наделенный большущим пенисом. Понимаю, что глупо этим гордиться, но тем не менее, когда я захожу голым в купальню, мне приятно встречать удивленные взгляды других мужчин при виде колыхающегося у меня между ног гигантского члена. Чаще всего это внушает им такое чувство неполноценности, что они торопятся поскорее уйти, оставив весь бассейн в моем распоряжении.

Нет, с тех пор, как мамаша с папашей почили, все у меня пошло намного лучше. И я был счастлив проживать свою новую жизнь в старой квартире.

До тех пор пока не появились эти маленькие черные гаденыши: они пришли и все испортили.

Придя домой, я замечаю, что число муравьев сильно возросло. С каждым разом, как я проверяю, их появляется все больше и больше. Они вползают через узенькую трещину во входной двери. Там валяются дохлые тушки тех, которых я побрызгал утром, но живых к этому времени приперлось еще больше. И длинная муравьиная дорожка, слегка извиваясь, тянется на кухню.

Это инвазивный вид насекомых, происходящий от древних предков ос, и он колонизировал весь земной шар. Нет такой страны, где бы их не существовало. Долгие века человеческий род восхищался ими – их трудолюбием, их жизнестойкостью. И тем, как дружно они работают, и тем, как общаются друг с другом, и тем, как успешно сосуществуют с другими видами. Это непревзойденные захватчики! Роящиеся завоеватели…

И вот теперь они оккупировали мой любимый дом. Я в состоянии войны – войны с муравьями.

Я готовлюсь к трудной, затяжной битве. Начал читать «Искусство войны» Сунь-Цзы[132], который хоть и китаёза, но все же мужик умный. «Высшее искусство войны состоит в том, чтобы покорить врага без боя».

Что ж, тогда сейчас я их пока оставлю. А потом выберу удачный момент – и уничтожу всех до единого. Будет кровь, будет большая бойня, и я восстану победителем над разбоем и насилием и стану повелевать всеми, кто пытался меня захватить и подчинить себе. Хе-хе!

Ну а пока что мне необходимо отдохнуть. Утром надо идти на работу, а я обязан хорошо справляться со своей работой.

Она для меня чрезвычайно важна.

Утром я просыпаюсь в отвратном настроении. Эта чертова кошка снова вопила под окном! Она орала и орала, и даже когда я высунулся наружу – в жаркую летнюю ночь! – и как следует обложил ее, эта проклятая тварь все равно не прекратила своего гадкого воя. Я орал и ругался, но она все равно не умолкала. И тогда из другого окна высунулся сосед и имел наглость крикнуть мне: «Заткнешься ты когда-нибудь, дебил?!»

Можете себе представить? Кошка, значит, пусть орет и стонет всю ночь, а мне он велит заткнуться? Вот же хамство!

Тем не менее в 05:02, купив в круглосуточной лавке горячий кофе и онигири к ланчу, я выехал от станции Китидзёдзи в направлении горы Такао. Еще и пришлось отругать в том магазине кретина-вьетнамца, который не додумался разложить по разным пакетам горячее и холодное. Куда только катится эта страна? Магазины просто кишат иностранными недоумками!

Ладно, черт с ними. Ведь близится работа – одно из моих любимых занятий в течение дня.

Я прихожу на станцию и терпеливо жду своего поезда.

Вижу совершенно дурацкий плакат, фотографирую его и загружаю снимок на форум.

Я люблю свою работу. И горжусь ею.

Знаю, многим работа на нашем автомобильном заводе не доставляет удовольствия, но я никогда не мог понять почему. Я люблю машины и автоматические манипуляторы, которые помогают их делать. Мне очень нравится, что я могу использовать там свои крепкие мускулы. Начальство ценит мою недюжинную силу, и вообще на заводе я знаменитость, потому что способен в одиночку выполнить то, что остальные делают вдвоем.

А еще мне по душе однообразный, повторяющийся характер производственного цикла.

Re: Балбеска.

ЛаоЦзы616: Если эта девка настолько глупа, что уронила

на рельсы шляпу! Так, может, ей стоит тоже броситься следом?

Вот же идиоты!

Работаю я в сварочном цехе, где постоянно летят искры и рождаются «белые кузова» автомобилей. Я снимаю с кареток конвейера тяжелые детали, укладываю их в главный кондуктор с зажимами, который прочно удерживает все элементы в нужном для сварки положении, после чего жму красную кнопку, и все это отправляется в зарешеченный бокс с электронными манипуляторами. Там роботы сваривают эти детали, их могучие инопланетные руки извиваются, крутятся и огибают корпус, постепенно вдыхая в машину искру жизни. Каждые девяносто секунд на свет является новый каркас автомобиля – и все это начинается с меня!

Когда на улицах Токио я вижу такси и прочие легковушки, меня охватывает мощный прилив гордости. Гордости от того, что я сам, собственноручно сотворил нечто осязаемое. Что являюсь важной частью этого созидательного процесса.

Всем этим городским придуркам, корпящим над электронными таблицами и ведомостями, никогда не понять этого чувства! Их можно только пожалеть.

Сделав еще одно фото, я загружаю его на форум.

Придя на работу, я складываю все свои вещи в шкафчик. На других рабочих, сгрудившихся возле пластмассовых столиков Formica и попивающих кофе, я внимания не обращаю, и они точно так же меня игнорируют.

Formica – это муравьи по-итальянски. Все сводится к муравьям! Но сейчас совсем не время об этом думать. Да и не место. Только не на работе! Я пару раз бью себя кулаком по голове и, обернувшись, вижу заводских мужиков с какими-то очень странными лицами. Что они там, черт возьми, такое разглядывают?

Конвейер запускается ровно в 06:00, и мне желательно подойти к своему месту на пять минут раньше. И вот я тороплюсь к линии. Звучит гудок, все готовы к работе. Сегодня я на девяностосекундном цикле.

Быстро надеть защитные очки, кевларовые краги и нарукавники, каску. Знакомо пахнет жженой резиной.

Раз-два, взяли! Левую часть с конвейера – на кондуктор. Затем беру с каретки и укладываю правую. Заднюю секцию – на место. Поперечную балку кузова – на место. Теперь выхожу за пределы области, отмеченной желтой штриховкой. Жму красную кнопку. Начинают моргать красные лампочки, и кондуктор со сложенными частями каркаса отправляется в бокс.

Я бросаю взгляд вправо: там уже законченные, полностью сваренные кузова уезжают из сварочного цеха дальше. В сварочном делаются лишь каркасы. Мы называем их белыми кузовами – body in white[133]. Покинув сварочный цех, они отправляются в покрасочный, где их окунают в различные ванны с грунтовками и мастиками, красят из распылителей – и оттуда они выходят все такие красные, лоснящиеся, сияющие, после чего едут в сборочный цех. Ребята из сборочного думают, что они самые крутые. Но сварочный все равно круче всех! В сборочном они просто навешивают всякие мелочи и прибамбасы на уже готовый каркас, который медленно ползет по конвейеру, постепенно превращаясь в законченный автомобиль, после чего…

Re: Неблагодарный мерзавец-таксист.

ЛаоЦзы616: Я своими руками соорудил эти две тачки. А таксисты – чем они заняты? Вместо того чтобы работать, высовываются из машин и треплются почем зря. Один из них, с говором деревенщины, тот еще жиртрест!

Выдвигается кондуктор. Раз-два, взяли! Левую часть, затем – правую часть, затем – заднюю секцию, поперечную балку. Выйти за желтую штриховку. Нажать красную кнопку. Моргают красные лампочки. Кондуктор уезжает в бокс.

Единственное, о чем я способен думать сегодня, – так об этих долбаных муравьях. Я дико устал. Еще и эта кошка ночью чуть не свела меня с ума! Ну почему всё на свете обязательно против меня? Почему меня донимают все и вся? И даже вид этих роботов сейчас напоминает о муравьях! Их изгибающиеся манипуляторы – словно гигантские муравьиные конечности. А сам я как будто ужался до такой степени, что муравьи стали намного выше меня…

Нет, надо переключить свой мозг на что-нибудь другое! С такими мыслями, как сейчас, я этот день не переживу. Необходимо подумать о чем-то более светлом и приятном…

Выдвигается кондуктор. Раз-два, взяли! Левую часть, затем – правую часть, затем – заднюю секцию, поперечную балку. Выйти за желтую штриховку. Нажать красную кнопку. Моргают красные лампочки. Кондуктор уезжает в бокс.

Сегодня день зарплаты. Я знаю, что остальные рабочие уже вовсю обсуждают, как сегодня вечером отправятся в мыльный бордель. Вот же недоумки! Стоит хоть каким-то деньгам завестись в их карманах, и они спускают все на выпивку и секс. На то, чтобы какая-то глупая деваха потерлась о них на коврике своим умащенным телом… Я вовсе не такой тупой! Я, конечно, трачу свои кровные. Но не на такие дурацкие и непотребные вещи, как похмелье или оргазм. Я нахожу для себя нечто более утонченное. Может, схожу сегодня вечерком в хостес-клуб…

Кондуктор выдвигается. Раз-два! Левую… Правую… Заднюю… Поперечину… Теперь – за пределы желтой штриховки. Красная кнопка. Моргают красные лампочки. Кондуктор уезжает в бокс.

Я знаю: то, что я делаю с ними, выглядит странно. И понимаю, насколько странным кажется желание просто поспать рядом. Вот почему мне приходится подмешивать им снотворное. Ведь не так это и скверно, если разобраться? Девушка при этом никак не страдает. Большинство из них просто просыпаются утром в незнакомом отеле, напрочь забыв о том, что было накануне. Я, как могу, стараюсь не причинить им вред. Однажды было дело… еще до того, как… Хотя не стоит сейчас об этом вспоминать. Жизнь движется дальше! Только каждый раз приходится искать себе новую. Быть может, сегодня я познакомлюсь в клубе с новой красоткой-хостес. И наконец смогу хорошо выспаться с ней рядом…

Кондуктор выдвигается. Раз-два! Левую… Правую… Заднюю… Поперечину… Теперь – за пределы желтой штриховки. Красная кнопка. Моргают красные лампочки. Кондуктор уезжает в бокс.

Роботы просто гипнотизируют меня своими руками. Если кто-то окажется запертым в этом решетчатом боксе в то время, как они придут в движение, он проживет считаные секунды. Роботы слепы: они абсолютно ничего не видят и выполняют лишь то, что заложено в их программе. Для этого и требуется кондуктор – их фиксированная базовая точка. Они знают, где находится кондуктор, и это помогает им сваривать секции корпуса воедино. Если фрагменты каркаса окажутся не там, где им надлежит быть, манипулятор робота просто пройдет через каркас. Продирая, проплавляя «белое тело» кузова…

Кондуктор выдвигается. Раз-два! Левую… Правую… Заднюю… Поперечину… Теперь – за пределы желтой штриховки. Красная кнопка. Моргают красные лампочки. Кондуктор уезжает в бокс.

И если в этой клетке окажется заперт человек (а мы иногда заходим в бокс, чтобы починить того или иного робота), то его просто разрежет на части. Манипулятор робота пройдет через его тело, точно горячая катана через тофу… На самом деле это не народная присказка. Я сам ее выдумал. И мне она по душе.

Иногда мне нравится придумывать историю загадочного убийства на автозаводе, в которой один из рабочих заманивает другого в сварочный бокс и там запирает, а затем запускает робота и наблюдает, как коллегу рвут на части, перемалывают, разносят на кусочки. Кровь брызжет во все стороны, и белый каркас кузова весь усеян пятнами крови…

Кондуктор выдвигается. Раз-два! Левую… Правую… Заднюю… Поперечину… Теперь – за пределы желтой штриховки. Красная кнопка. Моргают красные лампочки. Кондуктор уезжает в бокс.

Да… Убить кого-либо, просто заманив его в эту клетку, достаточно легко. Существуют, конечно, правила техники безопасности, но… Сами понимаете! Есть два ключа, которые необходимо вставить в приборную панель, чтобы запустить роботов. Они не начнут функционировать, пока не вставить оба ключа. Также эти ключи открывают дверцу бокса, где работают роботы. Предполагается, что, входя в бокс, человек берет с собой один из ключей. Но люди вечно пренебрегают техникой безопасности…

Кондуктор выдвигается. Раз-два! Левую… Правую… Заднюю… Поперечину… Теперь – за пределы желтой штриховки. Красная кнопка. Моргают красные лампочки. Кондуктор уезжает в бокс.

Здесь все всегда оставляют ключ на полочке возле дверцы. Лично я так никогда не поступаю, но, похоже, большинство работающих тут людей делают это из какого-то демонстративного доверия. Мне подобное кажется полным кретинизмом, но если это поможет устроить идеальное убийство, то мне такая глупость только на руку. Точно… В следующий раз, когда кто-либо зайдет в бокс для починки робота и оставит ключ на полочке у входа, я совершенно легко смогу запереть дверцу и запустить электронику. И либо тихонько улизнуть оттуда, либо, напротив, задержаться и насладиться видом. Кругом будет кровища…

Кондуктор выдвигается. Раз-два! Левую… Правую… Заднюю… Поперечину… Теперь – за пределы желтой штриховки. Красная кнопка. Моргают красные лампочки. Кондуктор уезжает в бокс.

В 16:00 по цехам разносится звонок, конвейер останавливается, и пора отправляться по домам. Много лет назад, когда я только начал здесь работать, после смены у меня все деревенело и ныло. Ныне же ничего подобного! Мышцы в нужных местах развились и окрепли. Мое тело само теперь машина!

После работы я сяду в поезд и поеду обратно в свой городок. Сегодня выдают зарплату, так что самое время спланировать вечер. Надо бы зайти куда-то подкрепиться. Может, туда, где подают рамэн? Очень хочется окономияки, но в эту забегаловку «Хиросимские окономияки» я больше ни ногой – после того как в прошлый раз мне там нагрубили. При одном воспоминании об этом мой мозг вскипает. Нет, уж лучше съем гюдон[134]!

Вскоре я снова отправляю на форум фотографию.

Затем я пойду домой, наведаюсь в ближайшую баню, заодно вымою голову и побреюсь, переоденусь в свой лучший костюм и отправлюсь в хостес-бар.

Недавно в одном из журналов о ночной жизни Токио я прочитал, что где-то возле Роппонги открылся новый бар с хостес-иностранками. От Китидзёдзи туда, конечно, путь не близкий, но, наверное, все же стоит заглянуть…

Бар «Ангел». Название мне нравится!

Re: Говядина по-японски.

ЛаоЦзы616: Как же я рад, что нашел это заведение, где подают ТОЛЬКО ЯПОНСКУЮ говядину! Пожалуйста, хватит кормить нас этим британским коровьим бешенством! Вы в Японии, люди!

Роппонги – это гнойная смердячая задница.

Невыносимо ходить там по улицам, видя на каждом шагу этих распущенных японок в одежде, которая толком ничего не прикрывает, и пьяных гайдзинов, пялящихся на них с вожделением. Если бы не бар «Ангел», ни за что бы сюда не сунулся!

Вот во что превращается наша Япония?! В тематический парк для всех этих отвратительно пьяных иностранцев! Мы работаем в поте лица, каждый день гнем спину на заводах и фабриках, в то время как эти недоумки-гайдзины по ночам развлекаются с нашими распутными сестрами… Это отвратительно! Я торопливо обхожу их на тротуаре, как можно громче фыркая: давая тем самым понять, что их присутствие здесь нежелательно.

Снаружи дом не представляет собой ничего особенного: типичная высотка с неоновыми вывесками. Пошарив по ним взглядом, нахожу бар с нужным названием – «Ангел». Он на девятом этаже. Я снимаю фото и загружаю на «стену» форума, интересуясь впечатлениями о баре у тех, кто уже там побывал.

Заходя в бар, я будто попадаю в сладкий сон. Кругом девушки-иностранки с прекрасной белой кожей, светловолосые и голубоглазые иноземные богини – еще и в красивых платьях. На первый взгляд, типичный хостес-бар. Однако за каждым столиком сидит японец, а с ним – шикарная иностранка.

Невысокий крепыш в костюме кланяется мне на входе:

– Добрый вечер, сэр! – Вроде вежливый и учтивый.

– Добрый вечер, уважаемый! Это ваше столь прекрасное заведение?

– Хозяин здесь Кияку-сама. А я всего лишь менеджер зала. – Снова низко кланяется. – Вам уже доводилось бывать в баре «Ангел»?

От здешних девушек просто глаз не оторвать!

– М-м-м… Нет. Ни разу.

– В таком случае позвольте я объясню вам нашу систему… – Он вынимает планшетик и начинает озвучивать цены.

Re: Как вам бар «Ангел»?

ЛаоЦзы616: Кто-нибудь бывал здесь, в Роппонги, в баре на 9-м этаже? Есть что хорошее?

Проходящая мимо нас блондинка в ярко-красном платье машет мне ручкой. У меня проступает пот, и я понимаю, что уже не способен следить за его объяснениями.

– Да-да, – то и дело киваю я, а он все говорит и говорит.

– Я бы порекомендовал вам базовый вариант – nomihodai: все, что вы сами выпьете в течение одного часа, изначальной стоимостью двадцать тысяч иен. Если вы пожелаете чем-либо угостить собеседницу, то на каждом столике имеется меню с барной картой. Желаете ли выбрать девушку?

– Да, пожалуйста.

Она вроде бы подходит идеально.

– Я должен сообщить, что за эту услугу предусмотрена дополнительная плата в пять тысяч иен…

– Хорошо. Годится.

Как-то наше с ним общение затягивается. Он начинает меня раздражать.

– Подождите, прошу вас! Минутку! Я принесу каталог с фотографиями девушек, чтобы вы могли выбрать…

– А как насчет вон той?

Он уже невыносим.

– Которой?

– Той, что стоит вон там, – указываю я. – В красном платье.

– Наташа?

– Да, она. Думаю, она мне подойдет.

– Великолепный выбор, сэр! – Он поворачивается к девушке: – Наташа!

Она, шелестя своим длинным красным платьем, приближается к нам, как… в точности как ангел! Ее белокурые волосы ниспадают на шею и плечи, и мне вдруг становится трудно смотреть ей в глаза. Они такие яркие, что, кажется, едва меня не ослепляют. Девушка радостно улыбается. Я киваю в ответ и отвожу взгляд к стене.

Куда проще будет общаться с ней, когда глаза у нее будут закрыты! Когда она провалится в глубокий сон, то будет похожа на Спящую красавицу.

– Наташа, пожалуйста, проводи этого джентльмена… – Он поворачивается ко мне, ожидая, что я представлюсь.

– Танака, – придумываю я на ходу.

В его улыбке сквозит легкий налет недоверия. Танака – слишком уж расхожее имя.

– Пожалуйста, проводи Танаку-сан к вашему столику.

В следующий раз назовусь, к примеру, Сугиварой.

– Разумиюца! – Хм-м… Ее японский – полное дерьмо. Ну и ладно! Надеюсь, во сне она не станет разговаривать. – Данака-цан, зюда, пожалуйца.

Я киваю в ответ и иду к указанному месту.

Мы садимся за столик, и она чуточку склоняется ко мне. Я чувствую, что ее очарование затягивает меня, как в омут, – без остатка.

– Сьто ви желали бы випить?

Я не представляю, о чем она спрашивает. Вместо ответа медленно и отчетливо говорю ей:

– Ты отлично владеешь японским!

– Прозьтите, что?

– Я говорю, по-японски ты…

Может, по-английски она болтает лучше? Перехожу на английский:

– А по-английски говоришь?

– Немножко.

О-о-о, какой у нее голос! Словно чистая музыка, после того как мне забивали уши грязью!

– Я буду сётю. Со льдом.

Она легонько кланяется, потом рукой делает знак менеджеру, и тот приносит нам на подносе бутылку сётю, два стакана и ведерко со льдом. Ставит поднос на стол, и я недовольно гляжу на него, пока он наконец не оставляет нас в покое.

Девушка принимается неторопливо вынимать из ведерка и раскладывать по стаканам кусочки льда, которые брякают и позвякивают. Я же гляжу на ее грудь, на удивительную белизну тела, выглядывающую из-под красного платья. Запах ее духов щекочет мне ноздри, и я непроизвольно тянусь рукой к ее бедру. Она немного отодвигается от меня, наливая сётю, и я слышу приятное потрескивание тающего льда, похожее на хруст ломаемых костей.

– Ну вот, – произносит она, подавая мне стакан.

– Спасибо! – отвечаю я. – И откуда?

– Пардон?

– Я спрашиваю, откуда?

Она немного хмурит брови, и в первый раз я замечаю на ее лице эту мерзкую тупость.

– Ты, – медленно говорю я, – откуда?

– А-а! Я откуда? Я из Москвы. Из России, милый.

– Водка, – киваю я.

– Что «водка»? Ты хочешь выпить водки?

Она снова начинает делать знаки менеджеру, но я вовремя вскидываю ладонь, чтобы ее остановить.

– Нет. В России – водка. – Пожалуй, это самый разумный ответ, который я способен придумать в таком напряжении. Насколько проще было бы объяснить это по-японски!

Девица медленно кивает и выглядит слегка растерянно. Я еще ни разу не общался с русскими. О чем еще я могу с ней поболтать? Когда-то я читал «Преступление и наказание». Можно попытаться поговорить об этой книге. Одной из моих любимых.

– В России – Достоевский.

– Да, это верно. Но я его ни разу не читала, – признается она. Затем прыскает смехом и касается пальцами моего запястья. – Я не люблю читать это нудное старье, милый!

Тут меня прямо захлестывает волна удовлетворения: ее наверняка впечатлила моя эрудированность.

– Чего бы ты хотела выпить? – спрашиваю я.

– Я, несомненно, предпочитаю водку.

– Правда? Тебе нравится водка?

– Да, милый. Ты ведь купишь мне водки, правда? Меня так измучила жажда…

При этом она гладит меня ладонью по руке, и я чувствую себя желанным.

– Конечно же. Все, что пожелаешь!

– Спасибо тебе, милый! – И она снова делает знаки менеджеру. – Водки! – кричит она.

Я переворачиваю барную карту и нахожу в ней водку…

«Хренасе! Семь тысяч иен за порцию водки?»

– Что-то не так, милый? – глядит она мне в лицо.

– Э… Нет, ничего. Все в порядке.

Натянув улыбку, гляжу, как этот козлина-менеджер несет ей выпивку на подносе. Как вообще можно зарядить долбаных семь тысяч иен за этот ничтожный шот водки?

«Спокойствие! Главное – спокойствие… Глядишь, с этого она окосеет. И может, потом мне удастся незаметно подмешать ей кое-что в стопарик…» Я уже начинаю вынашивать план, как уведу ее отсюда и отвезу в отель.

Я гляжу на эти светлые волосы, сияющие голубые глаза, восхитительные округлости ее белого тела под облегающим красным платьем… И я почти в раю. Она тем временем показывает мне дурацкие фотографии своей собачонки и щебечет не умолкая, какая та милая да очаровательная. По мне, так просто мерзкая дворняжка. И все же меня захлестывает ощущение счастья, я упиваюсь этим всей душой, радуясь, что вечер так чудесно складывается… И тут я вижу на своем стакане эту проклятую кошку.

Re: И тут кошки!

ЛаоЦзы616: Эти кошки везде! В нашей стране куда ни плюнь – повсюду эти гребаные кошки!

Наташа отлучается в уборную, и я мигом вытаскиваю телефон.

Пропустив еще несколько шотов, она оживленно рассказывает мне о том, как покупала себе платья в торговом квартале Гиндза, и тут я краем глаза будто замечаю, как что-то черненькое движется по полу бара. Неужто эти маленькие черные мрази добрались и сюда?

– Пардон? – глядит она на меня с тревогой.

– Прости, что?

Я что, уже хорошо нагрузился? Перебрал с сётю?

– Ты только что сказал «муравьи».

– Муравьи? С чего бы мне это говорить?

– Не знаю. Но ты вдруг посмотрел вон туда, а потом просто сказал: «Муравьи».

– Ах, это… Просто у меня дома муравьи, в квартире. Ничего такого.

– Да как-то… ничего хорошего… – Она глядит на меня как на шизика. Надо бы это поумнее обыграть.

– А как по-русски «муравей»? – спрашиваю я.

Она отвечает. Я киваю с таким видом, будто что-то понял.

– А ты знаешь, как будет «муравей» по-японски?

– Господи, да! Знаю! – Оживившись, она слегка подскакивает на сиденье, и в разрезе платья показываются ее длинные белые ноги.

Я хочу ей подсказать:

– Это…

– Нет! Не говори, я сама. Я это знаю. Точно знаю! – Зажмурившись и сосредоточенно сморщив лицо, Наташа касается моей руки. Я ей определенно нравлюсь.

Немного подумав, она открывает глаза и с надеждой глядит на меня:

– Муси?

– Нет. Это означает «насекомые». А «муравьи» – это…

– Нет! Пожалуйста, пожалуйста! Дай я сама угадаю!

– Это ари, – с гордостью сообщаю я.

– Ой, точно… ари. Я ведь знала!

Сейчас я чувствую себя куда увереннее – от сётю мне все же удалось слегка расслабиться.

– А ты знаешь такую вот японскую шутку?..

Я беру бумажную салфетку и рисую на ней десять черных точек. Это детская хохма, которую знает каждый японский школьник. Однако, пока я отмечаю эти десять точек, на ум сразу приходит картинка, как те ужасные черные муравьи ползут по моему красивому полу. У меня тут же проступает пот – на лбу, под мышками. «Ну же, – говорю я себе. – Соберись, возьми себя в руки! Ты должен быть выше всего этого! Нельзя, чтобы все опять сорвалось, как в прошлый раз. Сосредоточься!»

Я заканчиваю рисовать черные точки и показываю ей салфетку:

Спрашиваю:

– Что это, по-твоему?

– Хм-м… Трудно сказать…

– Сдаешься?

– Да. Что это, милый?

– Это arigato! – торжествующе сообщаю я.

– Arigato? В смысле «спасибо»?

– Да, но тут другое. Вернее, даже… нет, нет и нет! – Она, естественно, не просекла шутки. Русская бестолочь! – Послушай: здесь – десять муравьев. «Десять» по-японски to. Ari означает «муравьи», ga – что-то вроде… «вот». Ну, а to, я уже сказал, – «десять». ARI-GA-TO. Поняла?

Она тупо глядит на меня.

– Забавно!

Затем опрокидывает в рот остатки водки и с улыбкой говорит:

– Ой, милый, я уже все допила… А можно мне еще?

– Конечно. Почему бы нет?

Может, мне удастся подсыпать ей кое-что в следующую порцию?

Однако когда этот ублюдок-менеджер приносит ей водку, то приветливо сообщает, что мое время вот-вот истечет, и справляется, не желаю ли я продлить свое пребывание еще за десять тысяч. Я вежливо киваю, говорю, что за сегодняшний вечер уже достаточно отдохнул и расслабился и вскоре уйду из бара.

Уведу ее в следующий раз.

В ожидании поезда я захожу на форум, чтобы посмотреть, вдруг кто откликнулся на мой вопрос.

Re: Re: Как вам бар «Ангел»?

Aho80085: Иностранная пилотка.

Когда я добираюсь до квартиры, муравьи все еще там.

Я пытаюсь помастурбировать, вспоминая Наташу. Рисую в воображении, как сладко она будет спать, когда я устроюсь с нею рядом. Но тут же представляю, как по всему ее телу начинают ползать муравьи – и я вижу, что она вовсе не спит, а разлагается. Ее плоть гниет и разрушается, а муравьи кишат на ее мертвенно-бледной коже. Длинными черными дорожками они бегут у нее изо рта, извиваются по грудям и животу, добираются до ярко-красных ногтей на ногах… Эрекция сразу пропадает, и больше ее можно не ждать.

Еще один рабочий день. Я неимоверно устал.

Эта гребаная кошка всю ночь орала так, будто подыхает. Я вконец лишился сна. И муравьи продолжают меня донимать…

Увижу где-нибудь кошку – зафутболю ей как следует!

Кондуктор выдвигается. Раз-два! Левую… Правую… Заднюю… Поперечину… Теперь – за пределы желтой штриховки. Красная кнопка. Моргают красные лампочки. Кондуктор уезжает в бокс.

Я прошерстил этот вопрос в интернете. Необходимо отравить их королеву. Иных вариантов нет. Я должен ее убить, иначе муравьи никогда не перестанут ко мне ползти. Мне необходимо подсунуть им отравленную подкормку, чтобы они принялись угощать этим друг друга и в конце концов донесли яд до королевы. Это называется трофаллаксис[135]. Как ни иронично, но я собираюсь использовать социальную природу этих тварей против них самих, чтобы их уничтожить. Все они должны умереть! Я не могу жить с ними в одном доме.

«Пусть твои планы пребывают во тьме, непроницаемые как ночь, чтобы, когда ты двинешь свои силы, они обрушились подобно молнии», – так сказал Лао-цзы…

Кондуктор выдвигается. Раз-два! Левую… Правую… Заднюю… Поперечину… Теперь – за пределы желтой штриховки. Красная кнопка. Моргают красные лампочки. Кондуктор уезжает в бокс.

Мне необходимо снова увидеть Наташу. В этот раз все будет намного лучше. Я знаю, у меня все получится! Только бы еще один шанс – и чуть больше времени. И все пройдет великолепно! Но сначала мне надо избавиться от этих гнусных муравьев. Сперва их было только десять, теперь же – десятки тысяч, и я вижу их повсюду.

«На войне нужно избегать того, что сильно, и наносить удары там, где слабо».

Я должен уничтожить муравьев! До того как они уничтожат меня…

Кондуктор выдвигается. Раз-два! Левую… Правую… Заднюю… Поперечину… Теперь – за пределы желтой штриховки. Красная кнопка. Моргают красные лампочки. Кондуктор уезжает в бокс.

В этот раз все получится как надо. Ничто не пойдет наперекосяк. Просто надо жестко придерживаться своего плана. И давать побольше снотворного порошка, чтобы она не проснулась. Я больше не хочу, чтобы девушка проснулась не вовремя, потому что тогда придется врезать ей в челюсть, а потом платить, чтобы молчала. Нет, я лучше перестрахуюсь! Дам ей больше снотворного, чем требуется. Тогда она быстрее и надежнее вырубится, а я наконец смогу лечь рядом с ней и спокойно поспать – так, как обычно засыпал между папашей и мамашей в детстве, когда меня мучили ночные кошмары…

Кондуктор выдвигается. Раз-два! Левую… Правую… Заднюю… Поперечину… Теперь – за пределы желтой штриховки. Красная кнопка. Моргают красные лампочки. Кондуктор уезжает в бокс.

Впрочем, мне не всегда так необходимо уединение. К примеру, я люблю поехать куда-нибудь к онсэн и перед кем-то оголиться. Иногда люди на меня орут – как та девица в Юфуине на Кюсю. Но меня это только сильнее возбуждает. Мне нравится еще и снимать, как люди реагируют и кричат, а потом с удовольствием просматривать эти видео. Все они тоже чертовы муравьи!..

Хотя в последнее время я затрудняюсь определить, где реальность, а где – нет. Эти твари мерещатся мне везде. По всему городу – по всей этой адской дыре – ползают муравьи. И постоянно орут кошки. И я уже не знаю точно, сплю я при этом или бодрствую. Я не чувствую себя ни живым, ни мертвым. Может, я уже в аду? Или мне все это снится? Я перестал понимать, где реальное, а где…

Кондуктор выдвигается. Раз-два! Левую… Заднюю… Теперь – за пределы желтой штриховки. Красная кнопка. Моргают красные лампочки. Кондуктор уезжает в бокс. Слышится тревожный звуковой сигнал. Начальник цеха орет на меня. Я опускаюсь на колени и плачу.

И вот роботы безжалостно терзают манипуляторами «белый кузов» – body in white. Дико орет кошка. И мой разум кишит муравьями. Они ползают по могилам отца и матери, что лежат, давно забытые, на кладбище.

И по более чем реальному взгляду начальника цеха я понимаю, что потерял работу.

Но муравьев ничто не остановит.

Хикикомори[136], Футоко и Неко

Кап, кап… Алые капли, разбрызгиваясь, падают на асфальт.

Громкие жалобные стоны доносятся из переулка – от свернувшейся калачиком трехцветной кошки, что беспокойно мотает и качает головой. Время от времени она пытается подняться на лапы и устоять. Ее челюсть отвисает и безвольно болтается – слишком слабая, неспособная сегодня укусить даже мягкую крабовую палочку. И кошка наконец оставляет попытки встать.

Она с трудом приподнимает голову и смотрит вдоль улицы с еще стоящими там после вчерашнего фестиваля киосками и лотками, но вскоре проваливается в дрему.

Перед ней туманное, дрожащее в глазах видение – фрагмент трогательной сцены. Три фигуры, одетые в траурно-черное, проходят мимо поворота в переулок. Наверное, семья: мать, отец и дочь. Идут тесно друг к другу. Сплоченное целое. Мать оглядывается, ворча на кого-то. Троица идет дальше, скрываясь из виду. Затем мимо проулка проносится маленькая черная фигурка. Неуклюжие лодыжки торчат из великоватых ботинок.

Мальчишка-подросток.

В конце проулка Кенсуке заметил истекающую кровью кошку. Он быстро промчался мимо заколоченных киосков, оставленных здесь с давешнего фестиваля, и с любопытством осмотрел животное. Рядом – ни души. Была лишь единственная дверь в квартиру на первом этаже, совсем рядом с кошкой. Кенсуке не заметил на ней странных табличек. Все его внимание было приковано к несчастной.

Кошка тоже поглядела на мальчика, мучительно моргая.

Маленький, нежный, еще не ожесточившийся. С пухлым подбородком и кроткими глазами. Во всем его облике – печаль, чувство потери. И черный костюм – еще не полагающийся школьнику начальных классов.

Кенсуке осторожно взял кошку на руки. Та бессильно мяукнула.

– Привет, кисонька! Тебе больно?

Мальчик бережно обхватил животное руками и побежал вслед за своей семьей. Они уже успели сесть в черный «Лексус» – нетерпеливо захлопнулись три дверцы.

Как можно осторожнее придерживая бедняжку на согнутом локте, Кенсуке другой рукой открыл заднюю правую дверцу. Ненароком сделав кошке больно. Мальчик забрался на заднее сиденье, и стоило ему закрыть дверь, как машина тронулась с места.

– Почему обязательно надо где-то застревать? – проворчала мать с неприличным корейским акцентом, от которого ей никак было не избавиться.

– Извините.

Кенсуке прижал кошку к груди. Он чувствовал, как бьется ее сердце, – равно как и его, часто стучащее после пробежки до машины. Мальчик даже немного запыхался.

Сидевшая рядом с ним старшая сестра Киоко – тоже в строгом черном одеянии, резко контрастировавшем с ее обычной рабочей формой: розовым свитерком и почти белыми брюками, – шепотом поддразнила:

– Baka[137].

Кенсуке проигнорировал ее выходку. Сестра поглядела на него с беспокойством, пытаясь заметить хоть какую-то реакцию. Но тут увидела кошку, и в ее глазах появилась досада.

– Ох, Кен, зачем ты притащил сюда эту кошку?

Отец тут же дал по тормозам. Оба родителя повернули головы:

– Кенсуке!

– О чем ты только думал? Взял и подобрал уличную кошку! – возмущалась мать.

– Но у нее кровь! У нее разбита челюсть… Ей срочно нужна помощь!

– Кенсуке, это не твоя кошка. Отнеси ее туда, где нашел, – твердо велел отец. – Сейчас же.

– Но Otosan[138]! Она ведь умрет. Как Obaasan[139]…

– Кенсуке, отнеси ее обратно. Быстро!

Отец, как всегда, был невозмутим и хладнокровен. Несмотря на то что слова мальчика явно задели его за живое.

Кенсуке открыл дверь и соскользнул с белого кожаного сиденья. Закрыл за собой.

– Киоко, там, на сиденье, крови не осталось? – спросил отец.

– Нет, все чисто.

– Хорошо. – Глядя в зеркало заднего вида, отец проводил взглядом торопящегося назад Кенсуке с кошкой в руках. Его маленькие ноги при беге подскакивали чуть ли не до спины. – Этот мальчишка все больше не от мира сего…

– Мы должны быть с ним терпеливее, – коснулась его руки мать. – Если хотим, чтобы в следующей четверти он вернулся в школу. Надо проявить терпение.

– По-моему, вы слишком на него давите, – вставила с заднего сиденья сестра.

– Киоко, лучше помолчи! – оборвала ее мать.

В то утро Наоя сидел в продавленной ямке у себя на диване, играл на приставке в Puyo Puyo Monster Mayhem и попивал освежающий лимонад, как вдруг послышался негромкий стук в дверь. Что Наоя, естественно, проигнорировал. Затем в дверь позвонили.

Кто бы это мог быть?

Он поставил игру на паузу и нервно отхлебнул из бутылки. Никто здесь обычно не шлялся, за исключением разных доставщиков. А они знали, что к нему звонить не следует. Наоя решил, что если он никак не отреагирует, то те, наверное, просто уйдут. Он снял игру с паузы и продолжил жать на кнопки, следя за тем, как яркий разноцветный монстр скачет по огромной плазменной панели.

В квартире у Наои осталось не так уж много жизненного пространства. Учитывая, сколько в его жилище накопилось разных коробок, металлических банок, пластиковых бутылок, всевозможных оберток, использованных палочек для еды, старых липких пультов и джойстиков, ненужных коробок из-под DVD с аниме и прочего хлама… В углу тихонько гудел кондиционер, не пропуская внутрь летнюю жару. Вдоль стен гордо высились целые башни книжек с манга, старых и уже сереющих от времени и пыли. Под верхними залежами мусора скрывались другие, и так – слой за слоем. На диване от постоянного сидения образовалась изрядная вмятина. В кухонной раковине покоились немытые тарелки, давно забытые и уже поросшие плесенью. Сор нагромождался и накапливался, постоянно нарастая поверх себя самого.

В организации быта у Наои имелась, впрочем, собственная система.

Так, он никогда не заказывал из магазина еду, требующую каких-то лишних действий с его стороны. Ему не нужна была столовая посуда – ни чашки, ни тарелки. Он просто брал одноразовые упаковки с едой, которую нужно было лишь поставить в микроволновку, а потом съесть одноразовыми бамбуковыми палочками. Довольно часто он использовал чайник – большей частью для того, чтобы залить кипятком емкость с лапшой. Ему ничего не хотелось мыть. И не хотелось покидать свое жилище. Он надеялся, что больше никогда не выйдет наружу.

И, разумеется, эта квартира никогда не стала бы такой без самого Наои – своего главного атрибута.

На его круглой макушке и лице топорщилась «дизайнерская» щетина. И волосы, и бороду он стриг электрической машинкой с одной и той же насадкой. Машинку заказал онлайн, чтобы не было нужды ходить в парикмахерскую. Бритая голова его вполне устраивала! Он носил свободную одежду – всегда один и тот же спортивный костюм ярко-зеленого цвета. В более молодые годы Наои не был толстым, но теперь, в тридцать с гаком, последствия малоактивного образа жизни постепенно скапливались на животе. Впрочем, эластичная резинка спортивных штанов успешно подстраивалась под растущее брюшко, и Наои начал воспринимать его как должное.

Одним из любимых его увлечений – помимо видеоигр – было заниматься онанизмом, разглядывая журналы группы AKB48[140]. Из группы ему больше всего нравилась девушка по имени Итано Томоми. Наои сетовал, что никак не мог с ней встретиться. Если бы он сходил на какую-нибудь из многочисленных встреч Итано с фанатами, то легко мог бы с ней познакомиться, но это означало бы покинуть квартиру.

А это был совсем не вариант.

Так что вместо встречи вживую Наоя любовался ее фотографиями в журналах группы, теребя и передергивая свой chinchin[141] и наслаждаясь от того, как покачивается при этом его толстеющий животик. В воображении он рисовал, как она сядет на него сверху и, тонкими пальчиками пощипывая ему соски, томно скажет: «Наоя, ai shiteru[142]». После ему приходилось вытираться бумажными платками.

А затем он скисал и падал духом, осознавая, что такая девушка, как Итано Томоми, никогда не свяжется с таким размазней, как он. Иногда он даже плакал от этих мыслей. А потом утешался видеоиграми и пил сладкую газировку. Обычно это помогало, и становилось легче. Раньше он периодически заказывал на дом проституток через интернет, но ему было очень неприятно видеть, как они воротили нос при виде его квартиры. Они даже не считали нужным скрывать, насколько он им неприятен. Так что теперь компанию Наои составляла лишь воображаемая красотка.

Немногое, что по-настоящему радовало его в жизни, – это манга, аниме, книги и компьютерные игры. Они гарантированно избавляли Наою от тоски и переживаний. У него имелась пара друзей в чатах хикикомори, но и они уже начали его раздражать. Был еще один приятель – общительный парень с форума Street Fighter II. Однако Наоя не очень-то шарил в Street Fighter II – его любимой игрой была Puyo Puyo Monster Mayhem. К тому же тот парень уже целую вечность не появлялся онлайн.

И вот в то утро он вовсю наслаждался любимой игрой, как вдруг опять – звонок за звонком. Словно пробуравливали череп.

Наоя вновь поставил игру на паузу и оглянулся на дверь.

«Вали давай, вали! Оставь меня в покое!»

Однако в дверь продолжали звонить.

Кто бы это все-таки мог быть? Он кинул джойстик на диван и как можно тише подобрался к двери. Выглянул в глазок. Снаружи ярко светило солнце. Наоя почувствовал себя таящимся нинзя. Незаметно подкрадывающимся в тени. Наконец глаз адаптировался к свету, и он увидел мальчика в черной одежде. С кошкой на руках.

«Что делает этот пацан с кошкой возле моей двери? Может, он шизик? Что, черт возьми, происходит в нашем квартале в последнее время? Вот только давешней ночью пришлось приструнить какого-то психа, вопившего во все горло в окно, чтоб наконец заткнулся. Что все с ума-то посходили?!»

– Прошу вас! Я слышу, что вы дома! Вы там играете в Puyo Puyo Monster Mayhem. Пожалуйста, откройте! Иначе эта кошечка умрет! Умоляю вас, помогите! – слышался из-за двери голос мальчишки.

Наоя тихо фыркнул носом. Черт! Все его навыки нинзя насмарку: телевизор и впрямь работал слишком громко.

Вдалеке послышался автомобильный гудок, и чей-то голос выкрикнул:

– Кенсуке!

– Пожалуйста! Прошу вас! Помогите!

Мальчишка, похоже, готов был разреветься.

«Вали давай. Пожалуйста! Оставь меня в покое. И почему Кенсуке? Я хочу лишь, чтобы меня оставили в покое…»

Мальчик расплакался:

– Ну пожалуйста! Я очень вас прошу! Иначе кошечка умрет! Я приду за ней завтра! Пожалуйста!

Наоя даже не прихватил с собой маску, которую смастерил, дабы защищаться от летающих снаружи вездесущих микробов! Но все же было что-то такое в этом мальчонке по имени Кенсуке… А потому Наоя задержал дыхание и открыл дверь.

Мальчишка просиял:

– Спасибо, Onisan[143]! Я к вам завтра обязательно приду! Сейчас мне нужно срочно бежать. Пожалуйста, приглядите за кошкой! Arigato!

Наоя ничего не мог ему ответить, потому как задержал дыхание. Солнце ударило по глазам. На тело тяжело обрушились летняя жара и высокая влажность, так что он едва не начал хватать воздух ртом. Он стал весь покрываться потом. «Срочно закрыть дверь! – пульсировало в мозгу. – Срочно вернуться внутрь!»

Мальчик поспешно сунул кошку в руки Наои, развернулся и мигом убежал.

Наоя немедленно закрыл дверь. Прижался спиной к створке, тяжело дыша и прижимая к себе кошку, словно ища утешения.

Ч-черт! Завтра мальчишка явится опять. И он будет вынужден снова открыть дверь. Вот же хрень собачья! Это ж сколько всякой гадости он к себе напустит! Как он мог так облажаться?

Наоя отнес животное в гостиную и положил в наскоро сымпровизированную лежанку из грязного белья и книжек манги. Он бегло оглядел кошку, не представляя пока, что с нею делать.

– Голодная? – спросил он.

Может, заварить рамэн и попытаться ее этим покормить? Наоя пошел на кухню и поставил чайник.

Затем вернулся обратно и снова вгляделся в кошку. В ее глазах он явственно увидел страдание.

Что-что, а это Наое было очень хорошо знакомо…

Обратная дорога в район Синагава из-за плотного потока машин заняла прилично времени, так что отец был далеко не в лучшем расположении духа. Мать тоже злилась.

– Ты испортил рубашку, Кенсуке. И костюм твой – просто безобразие! Когда приедем домой, рубашку сразу снимай – и в стирку. – Тут она поглядела на отца: – А костюм придется завтра сдать в химчистку.

– М-м-м… – неопределенно отозвался отец, сосредоточенный на дороге.

– Прости, что я тебя спалила! – шепнула брату Киоко на заднем сиденье.

Кенсуке хотел было ответить ей нечто вроде «Ничего, все нормально», но просто физически не смог. Он отнял свою руку у Киоко, которая попыталась погладить ее ладонью.

Вместо ответа Кенсуке лишь мотнул головой и отвернулся к окну, глядя на город со своей низкой точки обзора. Ему были видны верхушки многоэтажных зданий, которые по мере приближения к центральной части Токио и вовсе сменялись небоскребами. Киоко они высадили возле железнодорожной станции, чтобы она могла вернуться к себе в Тибу, и поехали на машине дальше – теперь уже втроем. Высотки бизнес-центров мало-помалу сменились большими многоквартирными домами, расположенными в насыпном районе Токийской бухты.

Кенсуке с отцом и матерью жили в одном из этих зданий. Киоко, найдя себе работу, стала жить отдельно, а старший брат вместе с женой и детьми еще два года назад перебрался в Гунму. Кенсуке тяжело переживал отсутствие брата и сестры. Ему их сильно не хватало. Когда он был совсем маленьким, то любил следить, как те на пару играли в Street Fighter II. Особенно ему нравилось, когда выигрывала Киоко и они все вместе покатывались со смеху. Впрочем, брат с сестрой были намного старше, и Кенсуке всегда наблюдал за ними словно бы издалека. Самому ему так ни разу и не довелось поиграть. Он лишь молча наблюдал, как они упаковали свой Street Fighter и увезли. И теперь единственное, что ему оставалось делать, – так это глядеть в окно.

Из окон их квартиры открывался вид на бухту. По сравнению с пригородом на западе, откуда они переехали сюда, здесь была чуть ли не стерильная среда. По вечерам Кенсуке любил глядеть на простирающийся вдаль залив, в сумерках любовался огнями большого города. Фонари ярко подсвечивали береговую линию, а темные воды бухты и ночное небо были испещрены мерцающими огоньками самолетов, заходящих на посадку в аэропорт Ханэда.

Но в этот вечер единственным, о чем был в состоянии думать Кенсуке, была кошка. Он уже решил завтра втихаря уехать к тому человеку в зеленом, как горошек, спортивном костюме. Родителям он скажет, что отправится играть с друзьями. Они же не знают, что у него нет друзей…

На следующее утро Кенсуке выскользнул из квартиры и помчался к станции. Он сел на монорельсовый поезд на станции Остров Теннодзу и проехал одну остановку до Хамамацутё. Монорельс соединял аэропорт с городом, и Кенсуке заметил в вагоне нескольких иностранцев с огроменными носами – не меньше их дорожных сумок – и вдруг задался вопросом: «А придется ли им по вкусу японская еда?» Кенсуке надеялся, что им понравится. Еще он обратил внимание на красивую девушку – голубоглазую, со светлыми волосами. Она улыбнулась мальчику и продолжила читать какую-то книжку на японском. На ней был костюм с пиджаком, и выглядела она очень радостно.

На линии Яманото он очутился в самый час пик. И это было ужасно – ехать плотно притиснутым к другим пассажирам! Кенсуке ничего не мог увидеть, кроме черных костюмов. На станции Токио он наконец выбрался из вагона, пересел на другой поезд и проехал по ветке Тюо до Китидзёдзи. Пассажиров с ним в вагоне ехало уже немного, поскольку Кенсуке направлялся в сторону окраины; притом он заметил, что встречные поезда набиты битком. И все в дальнейшей поездке было бы хорошо, если бы на каком-то отрезке пути с ним рядом не оказался очень странный дядька, постоянно бормотавший себе под нос. От него так скверно пахло, что Кенсуке пришлось пройти в соседний вагон.

Снова найти ту квартиру, где обитал горошково-зеленый человек, оказалось достаточно просто. Кенсуке хорошо запомнил, где она находится. Однако в этот раз мальчик уже заметил множество странных табличек на двери, указывающих в нее не стучать и не звонить. Когда этот мужчина открыл дверь в прошлый раз, Кенсуке уловил какой-то непонятный запах из его жилища. И еще он удивился, почему тот не говорил ни слова. Незнакомец лишь стоял, надув щеки, а его лицо стремительно краснело. Оставалось лишь надеяться, что этот человек не сумасшедший. Кенсуке доводилось слышать истории про токийских психов, которые ловят уличных кошек и убивают их…

Но все же что-то таилось во взгляде этого странного незнакомца. Нечто такое, что заставило мальчика ему поверить.

Когда Кенсуке позвонил в дверь на этот раз, хозяину уже не потребовалось столько времени, чтобы ее открыть.

– Привет! Заходи.

– Как кошка?

– Заходи давай! Я все тебе расскажу.

– Она в порядке?

– Ну, скажем, есть хорошая новость и плохая. Пойдем.

– А где она?

– На данный момент спит.

– С ней все хорошо?

– Не совсем.

– А что не так?

– Слюни текут не переставая. И она совсем не может есть. Кажется, у нее сломана челюсть.

– Она умрет?

– Нет. Я пошарил в интернете. Здесь недалеко есть ветеринарная клиника, и я им позвонил. Там смогут сделать кошке операцию. Ей в челюсть вмонтируют проволочную шину.

– Классно!

– Я уже записался на сегодня. Сможешь отнести ее туда? Я им позвонил и все объяснил. Они выпишут тебе счет, и ты мне его принесешь. В ветеринарке сказали, что так можно.

– Конечно. И когда выходим?

– Видишь ли, я не смогу с тобой пойти…

– Почему, Onisan?

– Не называй меня так. Зови Нао.

– Хорошо, Нао. А я Кен.

– Так вот. Я обо всем договорился. Ты просто отнесешь кошку по этому адресу. Когда ей сделают операцию, принесешь ее назад, чтобы она тут отлежалась и пришла в себя. Вроде как через пару дней она уже оклемается. А где-то через месяц ты должен будешь снова отнести ее в ветеринарку, чтобы проволоку удалили.

– А почему ты не пойдешь со мной?

– Я просто не могу, ясно?

– А когда кошка поправится, я смогу приходить, чтобы ее навещать?

– Разумеется! Только не слишком часто. Я занят.

Кенсуке

Хихикомори, Футоку + Неко

– Нао!

– Что?

– А давай на пару сыграем в Puyo Puyo Monster Mayhem?

– Конечно. Только тебе нельзя тут надолго задерживаться.

– Нао?

– Что?

– А как у тебя получается так классно играть в Puyo Puyo?

– Я много практиковался.

– Разве тебе не надо ходить на работу?

– Смотри-ка лучше сюда! Я сейчас дойду до тридцатого уровня, причем при самой высокой степени сложности…

– Не может быть!

– Смотри и учись, тиби![144]

– Не называй меня так…

– Извини.

– Нао?

– Что?

– Можно я открою окно? А то здесь как-то странно пахнет.

– Не будь таким невоспитанным! Тебя что, в школе хорошим манерам не учили?

– Пожалуй, поеду уже домой.

– Что ж, ладно. Завтра увидимся?

– Может быть.

– Нао?

– Что?

– А почему у тебя столько журналов AKB48?

– Не задавай слишком много вопросов. Жми лучше на «старт».

– Нао?

– Что?

– Ты, я вижу, прочитал так много манги?

– Ну да.

– А какая у тебя любимая?

– Мне нравится Осаму Тэдзука[145]. Но если ты ищешь, чего бы хорошего почитать, обязательно прочти Ниси Фуруни. Он пишет просто офигенные фантастические рассказы! В твоем возрасте я, помнится, ими зачитывался. Ты любишь фантастику?

– А что это?

– Ты серьезно, пацан? На-ка, возьми вот эту книгу. Просвещайся!

– Нао?

– Что?

– Я смотрю, ты прибрал квартиру?

– Подумаешь…

– Так намного лучше.

– Давай-ка выбирай себе персонажа и жми на «старт». И поживее!

– Кен?

– Да?

– А что ты там рисуешь?

– Твою твою квартиру и кошку.

– Дай-ка я посмотрю…

– Эй! Отдай! Там еще не закончено!

– Кен! Да ты очень даже неплохо рисуешь!

– Я не закончил…

– У тебя правда здорово выходит, чувак! Продолжай в том же духе!

– Кен?

– Да?

– Скоро ведь начнется учебная четверть?

– Кошке, я вижу, сегодня намного лучше.

– Извини. Ты не хочешь говорить о школе?

– Не очень.

– Что, не пойдешь?

– Я никогда туда больше не вернусь.

– А что случилось?

– Я не хочу об этом говорить.

– Ну, ты, конечно же, не должен…

– Другие ребята узнали, что моя мать – кореянка. И стали дразнить меня «чон»[146].

– Да, это неприятно… Но в жизни ведь не все бывает гладко, верно?

– Согласен.

– Хочешь поиграть в Puyo Puyo?

– Еще бы!

– Кен?

– Да?

– Меня, знаешь ли, тоже затравили в школе.

– А из-за чего?

– Не знаю. Я до сих пор так и не понял, что я такого сделал, чем это заслужил.

– А что произошло?

– Я хорошо помню тот день, когда пришел в школу после нескольких дней пропуска. Тогда погиб мой брат. Его тоже звали Кенсуке, как тебя. Его сбила машина, когда он возвращался на велике домой…

– Мне очень жаль!

– Ничего… Не сокрушайся, чувак. Такова жизнь, верно?

И вообще, это было очень давно. Люди умирают. Случаются разные ДТП.

Но самым тяжелым для меня был именно тот день, когда я вернулся в школу. Помню, был урок английского, и я сидел на задней парте. Ребята в классе гаденько посмеивались и передавали по кругу какой-то сложенный листок.

Наконец эта бумажка добралась и до меня. Я раскрыл ее и поглядел, что там. Кто-то изобразил моего брата, подписал сверху его имя, а на голове нарисовал следы колес.

Потом я несколько недель не мог заставить себя ходить в школу.

– Нао… Это так ужасно…

– Да. Люди бывают жестоки… Но когда я совсем бросил школу, мне стало только хуже.

– Кен?

– Да?

– Ты веришь в путешествия во времени?

– Не очень.

– Ну, ты же читал об этом в одном из фантастических рассказов, что я тебе дал?

– Вроде да.

– А что, если бы я явился к тебе из будущего?

– В смысле?

– Ну, типа если бы я – это был выросший ты и меня заслали к тебе из будущего, чтобы предупредить, что если ты не станешь ходить в школу, то сделаешься таким же, как я сейчас… А вдруг тебе выпал бы шанс изменить свое будущее, Кен?

Что, если бы ты мог набраться сил и храбрости, чтобы вернуться в школу? Ты мог бы построить свою жизнь более удачно! Мог бы найти хорошую работу, встретить красивую девушку…

И тогда ты не был бы таким угрюмым нелюдимом, как я.

– Но ты вовсе не угрюмый нелюдим, Нао! И ты так классно играешь в Puyo Puyo.

– Кен, я ведь серьезно говорю. Кому вообще нужна эта Puyo Puyo?

– Мне.

– Послушай!..

– Я слушаю, Нао. Просто не понимаю, что ты пытаешься сказать.

– Ладно, проехали.

– Нао?

– Да?

– Ты пойдешь со мной завтра в ветеринарку?

– Хм-м?..

– Ну, кошке же пора удалить из челюсти проволоку.

– Да, точно. А ты не можешь сходить туда один?

– Я, конечно, могу. Но я подумал, что ты тоже, может быть, захочешь.

– Я, наверное, буду занят.

– Чем занят? Будешь играть в Puyo Puyo?

– Нет. Кое-чем другим.

– Нао, почему ты совсем не выходишь из дома?

– Не лезь не в свое дело, тиби!

– Я ведь просил так меня не называть…

– Извини! Слушай: ладно, я схожу с тобой завтра.

– Правда?!

– Естественно.

– Кен?

– Да?

– Прости, у меня не получится. Я не могу выйти из дома.

– Но ты же сказал, что пойдешь!

– Я знаю, знаю… Но просто никак не могу. Извини.

– Даже ради кошки?

– Я не могу это сделать.

– А мне ты говорил, чтобы я вернулся в школу.

– Это совсем другое. Для меня это… совсем жесть.

– Мне это не одолеть.

– Ладно, ничего. Проехали.

– Мы еще к этому вернемся…

– Можем еще в видюхи поиграть, когда вернетесь.

– Да, конечно.

– Кен?

– Да?

– У меня плохая новость.

– Какая?

– Кошка пропала.

– Что ты имеешь в виду?

– То и имею, что кошка ушла.

– Как?!

– Должно быть, через окно. Я оставил его открытым, чтобы немного проветрить… Ты же сам мне говорил.

– Не-ет!

– Мне ужасно жаль. Но ведь она уже окрепла. Так что на улице она не пропадет.

– Я даже с ней не попрощался…

– Кен, мне правда очень жаль… Кен! Подожди!..

После этого Кенсуке перестал появляться в его доме.

Наоя объяснял это тем фактом, что кошка ушла. Больше некому было их объединять.

Месяц в компании мальчика пролетел стремительно, и, когда лето плавно сменилось осенью, Наоя ощутил заметные перемены в себе. Поначалу его, помнится, раздражало присутствие кошки, а уж тем более – Кенсуке. Но постепенно он стал с нетерпением ждать прихода парнишки. А еще ему доставляло радость общение с кошкой. Наоя гладил ее, когда ему бывало одиноко, и он чувствовал что-то вроде дружеского участия, какого давно не испытывал.

Однако по мере того, как сентябрь входил в свои права, Наоя все больше соскальзывал на прежние рельсы. Раньше, когда к нему наведывался Кенсуке, Наоя чувствовал необходимость прибираться за собой, бриться, мыться в душе и вообще принимать приличный вид. А теперь он медленно возвращался к старым привычкам неряхи.

Он тешил себя надеждой, что обрел двух друзей. Но на поверку выяснилось то, что он сам твердил себе много раз: ни на кого нельзя положиться. После смерти родителей он остался в этом мире один. И рассчитывать мог лишь на себя. Это был наиболее безопасный и надежный принцип жизни. От наследства оставалось еще достаточно денег, чтобы продержаться. И ему было хорошо наедине с собой. Ну да, искреннее, открытое общение с двумя новыми друзьями дарило тепло и душевный уют. И все же в итоге они оба показали свою истинную сущность.

Так что нет. Лучше остаться одному.

Наоя услышал свисток почтальона Синго еще до того, как тот опустил почту в его ящик для писем. Он не видел надобности торопиться забирать счета, а потому сперва заварил в коробочке лапшу и включил телевизор.

И только во второй половине дня Наоя решил наконец вынуть из ящика почту – и обнаружил тоненькую бандероль.

Странно!

Он вскрыл упаковку и достал небольшую брошюрку, отпечатанную на принтере, к которой прилагалось сложенное пополам письмо.

Он развернул и прочитал:

«Здравствуй, Нао!

Прости, что тогда я от тебя убежал. И прости, что потом ни разу тебя не навестил. Я последовал твоему совету и вернулся в школу. Поначалу было очень трудно. Но потом у меня стали появляться друзья. Со мной в классе учится еще один парень, который наполовину кореец, – Юсуке. И он очень сильный. Может, даже сильнее тебя! Мы с ним здорово подружились, и никто больше не задирает нас из-за того, что мы полукровки. По-моему, они боятся, что им крепко достанется от Юсуке. Стоит ему от кого-то услышать „чон“, и у него прямо срывает башню. В общем, в школе стало намного лучше.

Я чувствую себя виноватым, что больше к тебе не приезжал. А потом… сам знаешь, как бывает! Когда чувствуешь из-за чего-то вину, то чем дальше, тем это чувство становится сильнее. И наконец ты понимаешь, что не можешь просто взять и извиниться, потому что в такой ситуации слова извинения уже как надо не работают.

В общем, прости меня! Я вряд ли смог бы сказать это в лицо. Но я правда очень сожалею!

По крайней мере, я надеюсь, что ты на меня не сердишься.

Я нарисовал мангу про тебя, про меня и про кошку. Я показал ее своей учительнице рисования, и она пришла в бешеный восторг: мол, как отлично у меня получилось. Хотя сам я так вовсе не считаю. Там же ничего особенного – всего лишь некоторые наши с тобою разговоры. Учительница заставила меня нарисовать побольше и помогла сделать из этого книжку. Мы послали ее на конкурс манги. Первый приз мне не достался, но все же я занял второе место. Учительница сказала, что это потрясающий результат, но я в этом как-то не уверен. Я же хотел именно выиграть конкурс! Зато в качестве приза я получил несколько книжных купонов. Собираюсь купить на них еще что-нибудь из фантастики Ниси Фуруни.

Я продолжаю рисовать. Решил, когда вырасту, стать художником манги.

И если тебе интересно узнать, почему я так решил, то все благодаря тебе. Я знаю, что ты очень страдаешь, сидя взаперти. И знаю, что манга доставляет тебе радость. И если я научусь рисовать мангу, то, может быть, смогу помочь таким людям, как ты, стать хоть немного счастливее. Я понимаю, что это может показаться тупой затеей, но я не могу придумать ничего другого, чем бы мне хотелось заниматься, когда я стану взрослым. Но, как ты сам говорил, нельзя же просто всю жизнь играть в Puyo Puyo!

Ты как-то сказал мне, будто вернулся ко мне из будущего. И потом я много об этом размышлял. Быть может, это главная причина, почему я все же решил вернуться в школу. Так что, думаю, ты здорово мне в этом помог.

Но потом меня осенило. Что, если бы будущий ты – скажем, уже шестидесятилетний Нао – вернулся к тебе нынешнему? Что бы он тебе сказал? Разве он не посоветовал бы тебе выйти наконец за пределы квартиры? Разве он не сказал бы тебе то же, что ты когда-то сказал мне? Я в последнее время очень много об этом думал. Так вот… Мне кажется, что он бы все это тоже тебе сказал. И наверняка бы тоже тебе помог.

В общем, извини еще раз, что больше к тебе не приезжаю. И прости, что, сидя у тебя дома, тайком подглядел твой почтовый адрес. Внизу я помещаю для тебя наш домашний адрес, чтобы ты мог мне написать, если захочешь.

Очень надеюсь, что тебе понравится моя манга про нас с тобой и кошку.

Береги себя!

Кен.

P. S. Пожалуйста, дай мне знать, если кошка вернется!»

Наоя перечитал письмо дважды. Потом сел на диван и внимательно пролистал черно-белую брошюрку. Потом еще и еще раз. В заголовке значилось: «Хихикомори, Футоку и Неко». И на обложке они были нарисованы втроем. В книжке излагалась история того месяца, что они провели вместе с кошкой. Беседы, которые между ними случались. Причем на каждой странице была кошка, которая с каждым днем все больше набиралась сил. И по мере ее выздоровления квартира Наои делалась все чище и опрятнее. И все это было так отлично нарисовано! И его квартира, и кошка, и сам Кенсуке, и он, Наоя… И все они глядели со страниц счастливо – и улыбались.

Только теперь Наоя сидел и плакал.

Кошка чувствовала себя бодрой и крепкой, как никогда. Она полностью оправилась после случившегося с ней несчастья и вновь принялась рыскать по своим старым местечкам в поисках съестного и воспоминаний о некой прошлой жизни. Того неясного, неуловимого, чего ей не хватало в сегодняшнем существовании.

И вот однажды утром, когда кошка наслаждалась прекрасным теплым осенним днем, она заметила вдалеке мужчину в знакомом зеленом спортивном костюме, медленно продвигавшегося по улице. Он переходил от одного фонарного столба к другому, обнимая каждый на пути. Шаг за шагом, крайне осторожно, точно в зоне боевых действий. Подойдя немного ближе, кошка увидела, что мужчина направляется к красному почтовому ящику.

На лице у него была взволнованная улыбка.

А в руке он крепко держал письмо.

Детектив Исикава

Примечания к делу. Часть 3

Спустя несколько недель после моего визита в клуб к Сиве я сообщил Таоке, что собираюсь кое-куда прокатиться на машине. Рано утром я отправился в путь, следуя по подсказкам навигатора, к некоему фабричному комплексу в префектуре Яманаси, где и содержался, насколько мне стало известно, пропавший Курокава-младший.

По направлению из города движение было спокойным, и, несмотря на ощущение, будто я избавляюсь от всего городского, проскакивая тоннели один за другим (и замечая, как зелень за окном становится все более плотной и насыщенной), я все равно раз за разом прокручивал в голове то, что в клубе сказал мне Сейдзи насчет моей бывшей жены.

Иногда похожее состояние накатывает на меня поздними ночами, когда я пытаюсь уснуть. Понятно, я ощущаю усталость и возрастную ломоту в суставах… Но дело-то не в этом! Назойливый голос в мозгу все корит и распекает и меня самого, и мою работу. Я начинаю перебирать в уме все ошибки, что когда-либо совершил, вспоминать все то, что должен был сказать в том или ином разговоре, но не сказал. Все, что должен был сделать по-другому, чтобы стать более достойным человеком, нежели я есть. Вспоминать тех людей, которым я, сам того не желая, причинил боль, и тех, кому доставил ее умышленно. Наверное, это и называется раскаянием.

И в данный момент я чувствую, как мое раскаяние сидит со мной рядом, на пассажирском сиденье, похрустывает картофельными чипсами и, прихлебывая из большущей бутылки газировку, устраивает мне очередную выволочку.

Не следовало мне вообще браться за это дело! Ничего путного от этого не жди…

Ну да, ну да… Бульк!

Но я просто делаю свою работу.

«Я просто делаю свою работу!» Ой-ой! Скажите-ка, пожалуйста!

Я должен исполнять свои обязательства перед клиентом.

Подумать только! Прикинь, а эти чипсы очень даже клевые!

Преданность проявляется по-разному.

Но почему же ты тогда не проявил преданность к ней?

А почему она мне изменила?

А-а, ну да. Давай как в детском саду: она, мол, первая начала!

Все было совсем не так.

А как? Ты был настолько холодным и бессердечным, что даже не смог прекратить дело, в котором оказалась замешана твоя жена?

Бывшая жена.

Да она с самого начала была для тебя бывшей! Тебя никогда не было с ней рядом.

Я должен был работать.

Работать? То есть выслеживать людей и фотографировать их?

Это были бесчестные люди! Они заслужили то, что получили.

Да ты у нас прямо вершитель судеб! Кто, интересно, назначил тебя блюстителем морали?

Я просто делаю свою работу.

Я слышал, в нацистской Германии было немало людей, которые якобы тоже «делали свою работу».

Заткнись уже! Умолкни! Прочь из моей головы!

Я и есть твоя голова, Исикава. Пора бы уже и привыкнуть… Бульк!

Можешь просто заглохнуть хоть на секунду?

Как скажешь.

Благодарю.

Но что-то мне скучно сидеть просто так. Может, мы покамест воспроизведем одну маленькую сценку? Помнишь, как ты вышел прогуляться в тот вечер, когда взялся за дело Сугихары Хироко? Ты ведь хорошо помнишь ту богатую особу, которой изменял муж, не так ли?

Прекрати!

Помнишь, помнишь. И тогда ты вышел пройтись, не забыв о своей обычной маскировке, – в двусторонней шляпе и со скрытой видеокамерой. Ну, сам знаешь. Все было как всегда…

Зачем ты мне сейчас это говоришь?

Ты послал жене сообщение, написав, что вернешься домой поздно. А она ответила: «Не беспокойся! Сегодня я встречаюсь с подружками по колледжу». Помнишь?

Естественно.

И ты спрятался за большими кашпо с растениями, поджидая, когда же появится тот неверный муж, Сугихара Рю. Ты ведь следил за ним, не так ли? А что? Сын крупной шишки, генерального директора… Такими деньжищами от него несло! Ты не одну неделю его прорабатывал. У этого плейбоя Рю было так много девушек, одна за другой, что это сильно осложняло ситуацию. И все же ты досконально изучил его ежедневный график.

Я знал его даже лучше, чем он сам.

Да, верно. Так вот, ты укрылся за кашпо с растениями. И когда он прошел мимо, пьяно покачиваясь, с подружкой под мышкой, ты почувствовал азарт, не так ли?

Мне всегда нравились охота и погоня.

О да, еще как! Сердце начинает биться быстрее, и тебе не терпится поймать добычу и поставить в очередном деле точку. Верно я говорю?

Закрывать дело всегда приятно.

И ведь так заслуженно! Ты так потрудился ради этого!

Я всегда работаю на совесть – ради своих клиентов.

А помнишь тот вечер, когда тебе удалось подобраться к Сугихаре достаточно близко, чтобы вышел четкий снимок? Ты ведь сфоткал его?

Я никогда не упускаю удачную возможность.

Но что оказалось в тот раз не так, а?

Я посмотрел на его подружку.

И что ты увидел?

Ее.

Кого?

Свою жену.

И что ты почувствовал?

В первое мгновение – ярость.

А потом?

Потом почувствовал себя свободным.

Ага! Вот именно! Ты почувствовал себя свободным. Ты понял, что сможешь от нее сбежать и притом сохранишь свои деньги.

Да, это так.

Ты скверный человек, Исикава.

Неправда.

Правда, правда. И неважно, в каком свете ты это представляешь. Ты все равно скверный человек.

Нет. Я из разряда хороших парней.

Ты просто внушаешь себе это, приятель!

Я из хороших парней.

Нет, ты из плохих.

Но я изо всех сил стараюсь попасть в число хороших.

Я запарковался у нужного мне комплекса, представлявшего собой старую заброшенную фабрику с решетками на окнах. Повсюду висели таблички с надписью Clean Sweep.

Что это за место, черт возьми?

На самой парковке было пусто, однако возле корпусов там и сям стояли здоровенные фургоны с таким же логотипом Clean Sweep. Вглядевшись в логотип, я заметил в уголке маленький символ Олимпиады-2020 в Токио.

Я сразу направился к главному входу, но не успел и подойти к двери, как меня вышли поприветствовать несколько дюжих ребят в строгих костюмах. Возглавлял эту процессию худенький мужичок елейной такой наружности в раздражающе щегольском костюме и с планшетом под мышкой.

– Чем могу быть вам полезен, сэр? Быть может, вы заблудились? – Остановился он совсем близко от меня. От него исходила уверенность, свойственная слабому физически человеку, в чьем распоряжении есть сила стоящих позади крепышей.

– Я кое-кого ищу, – ответил я.

– А вам известно, что здесь частная территория? – Он убедительно посмотрел мне в глаза, точно разговаривал с идиотом, и медленно прищурился.

– Да. И я здесь не для того, чтобы создать кому-либо проблемы, – выдержал я его взгляд.

– О, как приятно это слышать! – улыбнулся мужичок, продемонстрировав идеальную белизну зубов.

– Я здесь по поручению родителей одного человека по имени Курокава, который, насколько мне известно, в данный момент содержится в вашем учреждении.

Он поглядел в свой планшет. Прикусил губу.

– Я вас понимаю.

Затем уголком планшета почесал себе голову.

– Но, во-первых, я не вправе сообщать вам, содержится ли в нашем учреждении этот Курокава, по причине защиты частной информации. Во-вторых, если бы он и был здесь, то я бы не мог передать его под вашу опеку, не имея письменного подтверждения от его родителей, что вы действуете от их имени. Прошу меня извинить, но правила есть правила. Я всего лишь делаю свою работу.

Я чуть помедлил. Достал сигарету, закурил.

– Понимаю.

Я отвернулся и пошел к своему автомобилю.

– Спасибо, что оказали честь! – бросил он мне вслед.

Дойдя до машины, я открыл пассажирскую дверцу, дотянулся до бардачка и извлек оттуда сложенный вдвое лист бумаги. Бережно развернул его и двинулся обратно к группе охранников, на ходу еще раз проглядывая документ.

– Вот это подойдет? – вручил я бумагу их щуплому начальнику.

– Ага… – Он расправил на планшете документ и стал изучать. Делал он это невероятно долго, перечитывая вдоль и поперек, как будто выискивая там орфографические ошибки. – Что ж, тогда, видимо, вам лучше пройти в здание.

– Премного вам благодарен!

С процессией охранников я вошел внутрь, но, судя по тому, как крепыши волочили ноги и шаркали, провожали они меня весьма неохотно.

Изнутри учреждение выглядело белым и стерильным. На окнах решетки, все двери на замке. Меня проводили в комнату ожидания, усадили, поднесли чашку кофе. Попросили подождать, пока сходят за Курокавой.

Едва он вошел в комнату, я тут же отметил про себя фамильное сходство этого парня со своим клиентом. Широкие плечи были явно от отца – мужчина выглядел довольно сильным. Он был в оранжевой тюремной робе. И к тому же в наручниках. Вошедший держал руки впереди, и, насколько я сумел заметить, у него не хватало двух пальцев. Судя по виду, лишений он хлебнул немало, хотя и держался бодряком.

– Курокава-сан? – уточнил я.

– Да, это я, – осклабился он. – А ты еще кто, черт возьми?

Охранник было замахнулся, чтобы его ударить, но я поспешно вскинул ладонь.

– Я частный детектив Исикава, – улыбнулся я в ответ. – Меня прислали ваши отец и мать.

Когда я упомянул его родителей, Курокава смущенно почесал пальцем нос, мгновенно присмирев.

– Рад с вами познакомиться, детектив!

– Мне тоже очень приятно.

– Так вы приехали, чтобы вытащить меня из этой задницы? – ухмыльнулся он.

– Именно.

– Слава тебе, господи! – Он тут же воззрился на приведшего его сюда охранника: – Слыхал, громила? Как насчет снять с меня наручники? Ведь теперь я свободный человек!

Охранник вышел из комнаты.

Курокава самодовольно ухмыльнулся, глядя на меня.

– Я привез вам кое-какую одежду.

Он кивнул.

– Нам лишь понадобится подписать кое-какие бумаги – и можно ехать.

– Слава богу!

Сидя вместе с ним в комнате ожидания, я уже понимал, что дело движется к благополучному концу. Сейчас мы подпишем необходимые документы, и Курокава воссоединится наконец со своей семьей. Я не хотел бы впадать в излишнюю сентиментальность, но тем не менее в этот момент осознал, что не прочь бы почаще заниматься такой работой. Может быть, я больше гожусь на роль человека, который объединяет семьи, а не разрушает их?

Между тем в комнату вернулся щуплый типчик с планшетом, и я принялся заполнять все его бумаги, наслаждаясь каждым росчерком пера.

Возвращаясь в Токио на машине, мы с Курокавой в основном слушали музыку и время от времени перебрасывались парой слов. В небе собирались тучи, и среди бела дня казалось, будто вовсю сгущаются сумерки. Мы остановились у придорожного магазина купить по баночке кофе и онигири, чтобы перекусить в дороге. Затем сели обратно в машину, и тут ему захотелось как следует выговориться. В основном он рассказывал о том, как сидел взаперти в этом странном гадюшнике. И хотя делился он со мной довольно тяжелым периодом своей жизни, вид у него при этом был вполне счастливый. А еще он очень много рассказывал о своем сокамернике, которого именовал не иначе как Сенсей. Должно быть, в высшей степени уважал этого товарища.

– Так что с «яками» я простился уже много лет назад, – радостно вещал он. – Бомжевал на улицах вместе с дружбанами и Сенсеем.

– Правда?

– Ну да. Пока полиция однажды не повязала нас всех ни за что ни про что и не привезла в эту вонючую дыру.

– Да уж, весьма сомнительное место…

Мне стало даже любопытно, почему этот загадочный Сенсей бродяжничал в компании с этим парнем.

Он немного помолчал, а потом уставился на меня с неожиданной серьезностью:

– Вы ведь вроде частный сыщик, верно? Прямо как в кино?

– Ну, наверное, можно так сказать, Курокава-сан. – Я включил поворотник и обогнал грузовик, еле тащившийся по «медленной» полосе.

– Зовите меня Кейта.

– Как скажете, Кейта. – Я снова вернулся на крайнюю полосу.

Тем временем начался дождь.

– Вы ведь умеете разыскивать людей? – спросил он с надеждой в голосе.

– Стараюсь.

Капли дождя, ударяясь в лобовое стекло, скатывались по его поверхности, то разбегаясь, то сливаясь воедино. Соединяясь и разъединяясь. Вдали, на горизонте, нарисовался город, и я подумал обо всех живущих там семьях – и сходящихся, и распадающихся.

Кейта кашлянул, прервав мои размышления.

– Мне необходимо, чтобы вы кое-кого для меня нашли.

– И кто же это, Кейта? – спросил я, уже не скрывая любопытства.

Он устремил взгляд вперед, сквозь лобовое стекло, которое усеивали частые крупные капли, снова и снова ритмично стираемые «дворниками». Там сквозь завесу дождя все четче вырастал огромный, широко распростершийся город, неуклонно приближающийся к нам.

– Его зовут Таро, – произнес наконец Кейта. – И он водитель такси.

Церемония открытия

Риоко из иллюминатора поглядела на проступающий вдалеке силуэт горы Фудзи.

Небо сияло безоблачной голубизной, напоминая Риоко о невыносимо жарких летних днях, которые ей доводилось переживать в Токио в юные годы. Видимость была идеальной, и на горизонте хорошо различался огромный город – этот гигантский, бескрайне раскинувшийся хаос. Она еле слышно вздохнула: перед ней в дорожной люльке безмятежно спал Ген. Он был таким умницей на протяжении всего полета – ни разу не пикнул! Риоко коснулась руки Эрика. Тот, не поднимая взгляда от книги, ласково погладил ее руку указательным и большим пальцами. Он был всецело поглощен повествованием. Эрик умел сосредоточиваться на конкретных вещах, полностью фокусироваться на своем занятии. Совсем не то, что она. Риоко вгляделась в лицо мужа. Скандинавская белокурость, унаследованная от шведских предков… Узкое лицо, покрытое щетиной, которая успела отрасти за каких-то четырнадцать часов прямого перелета из Нью-Йорка.

Вылетали они утром. В аэропорту Кеннеди перекусили бейглами с жареным луком и кофе, скрасив тем самым ожидание посадки на свой рейс до аэропорта Ханэда.

– От Ханэды намного ближе к городу, – сказала Риоко, когда они сидели в кафе в зоне вылета. Она сделала глоток кофе, покачала в слинге Гена. Голос ее прозвучал тихо и неуверенно, а потому Риоко сделала медленный вдох, чтобы говорить тверже. – Я знаю, что это несколько дороже, но, когда мы приедем, ты сам скажешь мне спасибо.

– М-м… – Эрик прожевал кусок бейгла, проглотил. – Не бог весть какая разница в деньгах, детка!

– Просто аэропорт Нарита уж очень далеко от Токио, – продолжала Риоко, легонько покачивая Гена.

– Расслабься, – коснулся ее руки Эрик и мягко улыбнулся.

– Я знаю, да… – Риоко прикусила губу. Необъяснимая тревога терзала ее уже несколько недель – с того самого дня, как она взяла билеты до Токио.

Казалось, этот перелет будет длиться вечность. Эрик крепко заснул – раскрыв рот, свесив набок голову в маске для сна и вжавшись шеей в дорожную подушечку. Риоко сфотографировала мужа на свой мобильник, весело предвкушая его будущую реакцию на снимок. Этот парень мог уснуть где угодно и когда угодно! Наверное, вот откуда это качество у Гена.

Не находя себе покоя, Риоко снова и снова перебирала на сенсорном экранчике то, что могла ей предложить бортовая развлекательная система, ища что-нибудь более-менее достойное внимания. Запускала какой-либо фильм, но, быстро от него устав, переключала на другой. Все было не так. Ничто не вселяло уверенности. Она изначально настраивалась посмотреть в самолете какие-нибудь японские фильмы, однако таковых оказалось совсем немного, и выбор был небогат. Наконец Риоко остановилась на фильме Корээда Хирокадзу «Сын в отца», который уже когда-то видела, но тем не менее просмотрела еще раз от начала до конца.

Автоматически пошли субтитры на английском, и Риоко не стала заморачиваться и их отключать, что тут же вселило в нее смутное чувство вины: ну какой японец включит себе английские субтитры?

Сюжет был прост: двух младенцев случайно поменяли сразу после рождения, и спустя годы мальчики воссоединились со своими биологическими родителями. Семейная драма, напряженные диалоги. Люди, неспособные высказать то, что думают и чувствуют на самом деле. Все это вогнало Риоко в слезы. Ей пришлось крепко зажмурить глаза и задержать дыхание, чтобы не выпустить наружу клокочущие глубоко внутри рыдания. Неужто все это из-за гормонов? Долго ли еще она сможет объяснять ими эти бурно накатывающие эмоции? Риоко попыталась вспомнить, бывало ли у нее подобное до беременности.

Двое спутников благополучно проспали ее переживания. Риоко в миллионный раз залюбовалась все так же умиротворенно спящим Геном, затем перевела взгляд на мужа, уже проснувшегося и вновь поглощенного чтением. На сей раз Эрик почувствовал на себе взгляд и, закрыв книгу, поднял глаза на жену.

Слегка потянулся в кресле, зевнул.

– Даже не верится, что все это написал твой дед! – покачал он томиком в воздухе.

Риоко в который раз посмотрела на книгу – того же издания, что, как она давно заметила, читала одна пассажирка в салоне. Это наполняло Риоко в равной степени гордостью и волнением. Украдкой она всю дорогу поглядывала то на Эрика, то на пассажирку, читавшую сборник по другую сторону прохода.

– Можно еще раз взгляну?

– Разумеется. – Эрик передал ей книгу и стал отстегивать ремень. – Схожу-ка я пока в туалет. Лучше успеть до того, как скомандуют пристегнуть ремни.

Поднявшись, он осторожно, стараясь не разбудить, переступил через ноги пассажира, спавшего на сиденье у самого прохода.

«Слава богу, мы не с краю! – подумала Риоко. – Терпеть не могу боковые места!»

Она опустила взгляд на книгу в суперобложке, что отдал ей Эрик.

«Сборник фантастических рассказов» Ниси Фуруни.

Риоко раскрыла книгу на последней странице и увидела на клапане суперобложки все то же черно-белое фото дедушки, которое встречала повсюду – на всех рекламных буклетах и постерах, с самого детства. Именно в честь него они с Эриком назвали сына Геном – сокращенное от Генъитиро. Станет ли он тоже, когда вырастет, писать стихи или фантастику? Захочет ли вообще осваивать японский на специальных языковых курсах, куда в Нью-Йорке родители-японцы отдают своих детей, недовольно ворчащих по этому поводу? Не возненавидит ли ее сын за то, что она заставляет его учить столь сложные иероглифы кандзи? Или напротив – не будет ли он возмущаться, когда вырастет, не зная японского, если она не заставит его учить родной язык? Риоко задумчиво провела по дедушкиному лицу на снимке указательным пальцем. Будет ли Ген тоже похож на него? Дедушка на фото выглядел точь-в-точь как сейчас ее отец.

Генъитиро… Последнюю часть имени Риоко опустила не просто так. Она больше не желала даже слышать имя Итиро в своей жизни! Дядя Итиро… Ген никогда не вырастет таким, как он. Для этого она сделает все, что только в ее силах.

Она перевела взгляд ниже: на суперобложке под изображением дедушки было помещено еще одно фото – голубоглазой блондинки лет примерно под тридцать.

О переводчике

Фло Дантхорп родилась и выросла в Портленде, штат Орегон. Окончила Рид-колледж по специальности «Английская литература». В настоящее время живет в Токио…

Представить только – переехать жить в Токио! По собственной воле! Сама Риоко только и мечтала, что поскорее оттуда сбежать. Она никогда не была ни в Портленде, ни в штате Орегон, ни вообще так далеко – на Западном побережье. И возможно, тамошняя культура совсем иная, нежели на новообретенной родине Риоко – на восточном берегу. Но тем не менее Риоко даже не сомневалась, что в любую минуту предпочла бы этот Портленд Токио. Она вгляделась в фотографию Фло Дантхорп и невольно позавидовала этой американке с ее идеальной внешностью, идеальным английским и идеальным знанием японского. Но сильнее всего – тому, что та способна жить и чувствовать себя счастливой в родном городе Риоко больше, нежели она сама.

Эрик, вернувшись, опустился на сиденье рядом, а потому Риоко сразу закрыла книгу и передала ее мужу.

– Совершенно классная вещь! – сказал он, бережно засовывая книгу в кармашек на сиденье впереди. – Рассказы у него ну просто чумовые! Ты их все, небось, перечитала?

– Считай, что так. Дедушка всегда читал их нам в детстве перед сном – мне и моей двоюродной сестре Соноко. И папа тоже.

Она вновь посмотрела на отпечатанный черной латиницей псевдоним дедушки на обложке книги, торчавшей из кармашка перед Эриком. И в ее мозгу тут же запылали яркие разноцветные иероглифы его имени на кандзи. Наследственность! Куда денешься…

– Папа часто читал их мне перед сном. Видишь ли, эти рассказы дедушка писал для Соноко.

– Да, я прочитал об этом в предисловии. – Эрик коснулся ее руки. Он знал, как близки были двоюродные сестры.

Риоко сжала губы и ничего не ответила.

Некоторое время они оба глядели на Гена, все так же сладко спавшего. Помолчав немного, Эрик сказал:

– Можем почитать их потом вот этому маленькому мальчишке, когда он достаточно подрастет… Слушай, я только что прочитал этот странный рассказ про робота-кошку. У твоего дедушки что, была слабость к кошкам?

Риоко улыбнулась.

– Господи, да он их так любил – прямо повернут был на кошках! Дедушка обычно говорил: «По тому, как общество относится к кошкам, можно судить о нем самом». И даже трудно сказать…

Тут ее прервало объявление в салоне:

– Дамы и господа! Вскоре наш самолет начнет процесс посадки. Пожалуйста, пристегните ремни, уберите подносы и верните кресла в вертикальное положение. Mina san, kore kara…

Риоко поймала себя на том, что автоматически отвлеклась от сообщения, когда оно пошло на японском. Теперь этот язык казался ей чуждым. Уши настолько привыкли к английскому, что он начал казаться ей более естественным. Для выражения своих переживаний Риоко предпочитала именно английский, в то время как японский всегда заставлял ее сдерживать истинные чувства и эмоции.

Не далее как во время полета она ответила по-английски стюардессе, хотя та обратилась к ней по-японски. Риоко сразу же почувствовала себя глупо и даже покраснела от неловкости. И тем не менее выглядело это как своего рода вызов. Мол, не судите обо мне лишь по внешности. «А может, я американка китайского происхождения, что едет в Токио на Олимпийские игры?» – подумала Риоко. Впрочем, перед стюардессой ей сейчас действительно было неудобно: девушка просто выполняла свою работу. И что с того, если она сделала какие-то предположения?

Риоко посмотрела в иллюминатор на распростершийся внизу огромный город. Этот ужасный, пугающий, изнывающий от всеобщего одиночества мегаполис. Она сбежала оттуда в Америку, к Эрику, и теперь жила в Нью-Йорке. В Токио она не была с похорон матери, и, если бы не отец, оставшийся на родине, Риоко предпочла бы никогда больше туда не возвращаться. Она не раз пыталась убедить его тоже переехать в Нью-Йорк, чтобы жить к ним поближе – к ней, к Эрику и Гену, но тот лишь качал головой в «Скайпе», и на этом тема иссякала.

Самолет немного накренился. В какой-то миг Риоко заметила ярко-красную крышу где-то в районе Асакусы – словно капельку алой крови посреди серого бетона, стекла и металла, – и та вновь скрылась из виду.

– Иностранные гости, пожалуйста, сюда, – сказал Эрику пожилой служащий, разделявший прибывших на две разные очереди перед паспортным контролем.

Стоял этот мужчина под огромной вывеской «Добро пожаловать в Токио-2020!».

Поглядев на Риоко, что несла в слинге Гена, служащий перешел на японский:

– Nihonjin no kata wa, kochira no retsu ni onegai itashimasu.

– Что он сейчас сказал? – шепнул ей на ухо Эрик.

– Что тебе следует встать вот в ту очередь, – указала она на предназначавшийся ему выход. – А мы с Геном должны идти в этой очереди, поскольку мы японцы. Ну почему нам нельзя пройти контроль всем вместе?

Риоко это казалось полным абсурдом – разделять семьи на основании того, какая страна происхождения значится в документах. Какая разница, что она родилась в одном месте, а Эрик – в другом?

Они одна семья – и это главное!

– Да ерунда, детка, – отмахнулся Эрик. – Увидимся по ту сторону контроля.

Отпустив ее руку, он помахал ладонью Гену, и малыш заулыбался, загулил.

– Помаши папочке, – сказала Риоко, подвигав за сынишку его крохотной ручкой. – Скажи: «Пока-пока, скоро увидимся!»

Ген явно расстроился, когда папа отошел, и даже попытался заплакать. Риоко легонько покачала его на руках. Любое огорчение крохи заставляло переживать и ее. Интересно, это типично для молодой мамы – или она просто чересчур остро на все реагирует? Испытывала ли то же самое и ее мать, когда Риоко была младенцем? Она как-то не находила в себе духу расспрашивать об этом маму, пока уже не стало слишком поздно. От мыслей о матери настроение у нее испортилось еще сильнее, и Риоко постаралась вытеснить эти воспоминания из головы.

– Тш-ш, тш-ш, Ген-тян, – прошептала она. – Через какую-то минутку мы встретимся опять!

Она проводила взглядом Эрика, который прошел к очереди для иностранцев – длиннющему «хвосту» из зарубежных гостей, приехавших, по-видимому, на церемонию открытия Олимпиады, что ожидалась на следующий день.

Очередь из японцев оказалась куда как короче.

– Слышь, детка! – вскоре крикнул ей Эрик из-за перегородки, отделявшей его поток. – Скажи еще раз, как будет «большое спасибо»!

– Arigato gozaimasu, – четко произнесла она, чтобы он сумел повторить.

На него уже в упор глядел сотрудник паспортного контроля.

– Аригато гозаймас, – сказал ему с поклоном Эрик и повторил: – Аригато гозаймас.

Риоко улыбнулась. Произношение у мужа было на удивление хорошим.

Они забрали свои вещи с «карусели» и без проблем прошли таможню. Риоко огляделась, ища указатели к монорельсовой дороге, по которой они могли бы доехать до станции Хамамацутё, там бы пересели на линию Яманоте и уже оттуда двинули бы на запад – туда, где жил теперь отец. Приглушенно-радостное стрекотание множества окружавших ее японцев заполонило уши. И оттого, что Риоко была не в силах укрыться, отстраниться от этой японской речи, ее эмоции перехлестывали через край и слегка кружилась голова. Чтобы сосредоточиться, ей пришлось на мгновение крепко зажмурить глаза.

– Риоко, смотри! – позвал ее внезапно Эрик, потянув за рукав блузки.

Она повернулась, куда показывает муж, и проследила взглядом за его указательным пальцем. Он на кого-то указывал. На мужчину… решительно ковылявшего к ней.

Риоко непроизвольно вскинула ладонь ко рту.

Впервые она видела отца, так сказать, во плоти с металлическим протезом вместо ноги. Он не показывал это дочери по «Скайпу» и вообще ни словом об этом не поминал. О том, что с ним случилось, Риоко знала скорее по телефонным разговорам с врачами и медсестрами больницы, где он лежал. Но это никак не подготовило ее к реальной ситуации. Ей стало стыдно – причем не только за испытанное сейчас потрясение, но и за то, что позволила своей реакции выплеснуться наружу. И ведь ей следовало быть рядом с отцом после того, как это случилось, и всячески его поддерживать! Почему она так долго не могла к нему приехать? Ее щеки загорелись от стыда.

– Рио-тян! – радостно воскликнул отец.

Он энергично помахал ей рукой и просиял до ушей при виде Гена. Прохромав мимо Эрика, поцеловал дочь в щеку, не отрывая от крохи счастливых глаз.

– Okaeri nasai, – негромко произнес он. – С возвращением!

У Риоко на глаза навернулись слезы, в горле застрял комок.

– Tadaima, – откликнулась она. – Я дома. – Единственное, что смогла выдавить.

Внезапно сообразив, что обошел вниманием Эрика, отец развернулся, чтобы пожать ему руку, а тот церемонно поклонился. Так они некоторое время переминались друг перед другом, словно в комичной сценке, – неуверенные, то ли пожимать друг другу руки, то ли кланяться.

Наконец Таро схватил Эрика в крепкие объятия и уже по-английски воскликнул:

– Эрик-сан! Добро пожаловать!

– Здравствуйте, Таро-сан! – Тут Эрик смущенно повернулся к Риоко: – Э-э… детка… скажи еще раз, как по-японски «Давно не виделись»? Нет, подожди… Я вспомнил! – Он вновь повернулся к тестю и четко произнес: – Hisashiburi!

– Точно! Hisashiburi, Эрик-сан! Ты просто отлично говоришь по-японски!

– Да нет, пока что ужасно, – словно застеснявшись, почесал щетинистую щеку Эрик. – Совсем все забыл.

– А знаешь… самый лучший способ… улучшить свой японский? – слегка спотыкаясь на английском, спросил Таро.

– Нет, – ответил Этик. – И как?

– Посидеть за сётю. – Таро жестом изобразил, будто пьет. – Или за пивом.

Оба рассмеялись.

Риоко улыбнулась тому, как славно они общаются, несмотря на языковой барьер.

Затем отец повернулся к Гену и, легонько щекоча малыша пальцем под подбородком, радостно заговорил по-японски:

– Смотрите-ка! Ай да внучок у меня! Какой растет красавчик! Какие у нас глазки! Какой носик. Ну, пойдемте. Нам сюда.

– Папа… Я ведь тебя просила не приезжать нас встречать, – сказала ему Риоко, тоже перейдя на японский. – Мы бы спокойно доехали на поезде.

– С маленьким-то Геном? И с этими здоровенными чемоданами? – замотал головой Таро. – И речи быть не может! Куда удобнее на такси.

– Ты пригнал такси? – спросила Риоко.

Таро выразительно поглядел на нее, игнорируя напрашивающийся подтекст ее вопроса: «Но как же ты можешь водить такси с одной ногой?»

– Ну разумеется! – Таро опытной рукой подхватил за ручку и потащил ее чемодан. Затем, перейдя на английский, обернулся к Эрику: – Эрик-сан, давай за мной. Мое такси… Нам вот сюда.

– Гляди-ка, Эрик-сан! – показал в окно такси Таро. – Наша Токийская телебашня!

– Sugoi desu ne! – Эрик постарался ответить японской фразой, которой научила его в самолете Риоко: «Это потрясающе, не так ли?»

Риоко не сводила глаз с отца, который с лучезарно счастливым лицом без каких-либо усилий управлял автомобилем. Она сидела сзади, крепко держа Гена, в то время как Таро с Эриком оживленно разговаривали на передних сиденьях. Как глупо, что это не приходило ей в голову: у отца же осталась правая нога! Левая с протезом просто покоилась в нише, в то время как для управления педалями тормоза и газа ему требовалась только правая. К счастью, такси было японским, а не европейским, иначе пришлось бы переучиваться на ручное управление. Все-таки японцы и американцы предпочитали автомат!

Риоко вгляделась в газетную вырезку, приклеенную над задним диванчиком, где Таро гордо позировал, стоя на металлическом протезе, перед своим такси. Вверху шел заголовок: «Токийский одноногий таксист».

Движение на улицах Токио оказалось плотным, однако ее отцу были известны все дворы и проулки, где можно объехать пробки или срезать путь. Он знал город как свои пять пальцев: неудивительно, что не захотел бросить работу таксиста. Он вел машину аккуратно, как и всегда, но что-то подсказывало Риоко, что сегодня его вождение было особенно плавным – специально ради Гена.

Довольно скоро Риоко почувствовала, что веки стали тяжелыми. Ген снова заснул, и от вечернего света у нее тоже начало понемногу плыть перед глазами. Нервное возбуждение постепенно сменялось джетлагом – синдромом смены часовых поясов. Однако ей не хотелось поддаваться сну. Она предпочитала наблюдать, как общаются между собой ее отец и Эрик. Она так гордилась ими обоими!

Риоко поглядела на спящего сына. «Смотри, Ген, – мысленно обратилась к нему она. – Вот видишь, каким ты должен стать, когда вырастешь?» Она тщательнейшим образом осмысливала свои слова, едва ли не физически проецируя их на Гена. Словно могла заставить эти слова ожить и окружить его надежной защитой…

«Смотри и учись у них, и однажды ты тоже станешь достойной личностью. Вырасти хорошим человеком, Ген! Учись у отца с дедом, и ты никогда не сделаешься таким, как мой дядя».

После долгого пути они наконец подъехали к дому, где жил Таро, и отец припарковал такси на крытой подъездной площадке. Таро настоял на том, что сам отнесет вещи. Эрику он велел отвести в дом Риоко с Геном, поскольку оба супруга еле держались на ногах и чуть не засыпали на ходу.

– Давайте-ка поспите, – сказал Таро, с легкостью вытаскивая из багажника увесистые чемоданы. – Я решил поселить вас в своей комнате наверху, поскольку там побольше места. Там же приготовил кроватку для Гена. А я пока поживу внизу. Ну, давайте! Быстро в дом!

Взяв на руки Гена, Эрик без лишних вопросов пошел по лестнице наверх. Риоко же задержалась в прихожей, желая еще пообщаться с отцом.

– Ты еще тут? – Таро зашел в дом с вещами и поставил их сразу за гэнканом. – Быстро в постель! Поболтать можем и утром.

Она с трудом сдержала зевок:

– Спокойной ночи, пап!

– Спокойной ночи, Рио-тян! Чудесно, что ты снова дома.

Поднимаясь по ступеням, Риоко с удивлением заметила полоску света, исходящего из-под двери спальни на первом этаже. «Да, все же постарел отец, – подумала она, – раз стал забывать гасить свет…»

Уснула она очень быстро – под тихое двойное посапывание Эрика и Гена и периодически доносившиеся снизу приглушенные шаги.

Риоко проснулась рано, услышав, как зашевелился в кроватке Ген. Она встала с постели и взяла его на руки, чтобы Эрик мог спокойно выспаться. Прижав к себе сына, она тихонько, стараясь никого не разбудить, спустилась по лестнице. Увидев газету, прихватила ее с собой, прошла на кухню и поплотнее закрыла дверь. Сперва покормила грудью Гена, затем сварила себе кофе.

В этот день ожидалась церемония открытия Олимпийских игр.

Риоко налила чашку кофе и села с газетой за кухонный стол. Пролистала несколько страниц, где все без исключения статьи посвящались Олимпиаде.

Когда же ей попался совсем иного рода заголовок, она задержалась на заметке:

Известный мастер тату из Асакусы найден мертвым

Одзима Кентаро, мужчина 46 лет (см. фото), вчера был найден мертвым в собственном тату-салоне в Асакусе. Татуировщик, который вел уединенный образ жизни, прославился среди коллег как один из лучших мастеров ирэдзуми в квартале Асакуса. Полиция призывает откликнуться любого, кому что-либо известно о произошедшем. Сержант Фукуяма из Столичного полицейского управления Токио, решительно опровергший слухи о том, будто бы мастер тату был обнаружен с ножом в спине, предостерегает граждан от нелепых слухов и досужих спекуляций по данному делу. «В настоящее время мы проводим тщательнейшее расследование инцидента», – прокомментировал он.

Риоко сделала себе мысленную пометку показать эту статью Эрику, когда тот проснется. А то он любил порассуждать о том, что в Японии якобы безопаснее, чем в Соединенных Штатах, с ее строгими законами касательно оружия и сравнительно низким уровнем преступности. «Вот видишь! – скажет она мужу. – В Японии совсем не так безоблачно, как ты думал. Идеального нет нигде и ни в чем… И даже я не идеальна». Впрочем, последнее замечание она все же оставит при себе.

Тут дверь на кухню открылась, и, потирая глаза после сна, вошел отец.

– Доброе утро! – сказал он и подошел пощекотать Гена за ушком.

– Доброе! – отозвалась Риоко и дала отцу подержать малыша. Достав из шкафчика чашку, она налила еще порцию черного кофе и поставила перед Таро.

– Спасибо! – Он взял чашку свободной рукой, тем временем состроив смешную рожицу, чтобы потешить Гена. Бросив взгляд на стол, Таро заметил газету, которую читала Риоко. – Надо сохранить эту газетку как сувенир. Не часто Токио принимает у себя Олимпийские игры! Последние были в шестьдесят четвертом. Еще до твоего рождения! Только представь: маленький Ген вырастет и будет знать, что застал здесь, в Токио, Олимпиаду-2020!

Риоко отпила немного кофе.

– Ты когда в последний раз бывал в магазине? В холодильнике у тебя как-то пустовато… – Она напряженно хохотнула.

Почему ей было так тяжело говорить по-японски? При этом она ощущала себя совершенно другим человеком. Риоко попыталась, как когда-то, поддразнить отца, однако переход на японскую речь тут же отяготил ее условностями.

– Ну ничего себе наглость! – фыркнул с улыбкой Таро. И она с облегчением почувствовала: отец поддержал ее шутку. – Можем смотаться в магазин, когда проснется Эрик. А? Что скажешь, Ген? – Он поглядел на внука, затем поднял глаза к потолку, как будто что-то вспоминая. – А что у вас ест Эрик?

– Он ест абсолютно все, что дают.

– Вот это славный парень! Нет ничего хуже, чем привередливый едок.

Несколько мгновений они сидели, ничего не говоря, словно не зная, что сказать. Риоко глядела на свои руки. Таро забавно фырчал губами перед Геном, который каждый раз то радостно хихикал, то гулил, отчего дедушка тоже смеялся.

Риоко решила для разрядки еще немножко подтрунить над отцом.

– А ты знаешь, что вчера забыл выключить в нижней спальне свет? Когда поехал нас встречать в аэропорт. – Риоко покачала головой: – Ай-ай-ай, кое-кто у нас становится забывчивым!

Однако на сей раз отец даже не улыбнулся. Или в ее словах не было ничего смешного? Может, она, наоборот, расстроила его этим? Или что-то у него всерьез не слава богу? Внутри у Риоко нехорошо ёкнуло.

Между тем отец поставил кофе на стол и переложил Гена на другую руку.

– Риоко… Я должен тебе кое-что сообщить.

Она взглянула на отца. В его тоне было нечто такое, что требовало полного внимания.

– Прости, что не сказал тебе об этом вчера, но вы с Эриком так устали после долгого перелета. Да и… Пожалуй, лучше сообщу сейчас. Или даже проще будет, чтобы ты увидела…

Он медленно поднялся, тяжело опираясь свободной рукой о край стола.

– Пойдем со мной.

Отец вышел из кухни, постукивая по полу искусственной ногой, и Риоко последовала за ним. В коридоре все так же царил полумрак, поскольку там не было ни одного окна на улицу. Таро провел дочь к спальне на первом этаже и тихонько постучал в дверь. Изнутри послышался низкий хриплый голос:

– Войдите.

Отец открыл дверь и жестом пригласил Риоко зайти.

Она прошла в комнату. И внутри у нее все оцепенело. Перед ее взором возникли очертания человека, сидящего, сгорбившись, на полу возле низенького столика-котатсу. Два футона были аккуратно скручены и положены к шкафу, куда их убирали на день.

Сидевший возле котатсу мужчина поднялся на колени.

– Риоко-тян, – произнес он.

Она уставилась на него во все глаза, будто лишившись дара речи.

– Риоко-тян… – Мужчина низко поклонился, коснувшись головой татами, и дрожащим голосом сказал: – Прости меня!

– Рио-тян… – подал голос уже отец. – Мы…

Она резко замотала головой.

Человек, сидевший на полу, взволнованно поглядел на нее.

Да как он посмел?! Как он осмелился вернуться?!

Риоко прошла мимо него к сдвижной прозрачной двери. Ее отец держал на руках Гена, и ей отчаянно захотелось забрать у него сына и поскорее уйти из этой комнаты. Но она была словно в ловушке. Она чувствовала спиной взгляды отца и дяди и знала, что они ждут от нее ответа. Но что она могла сказать им сейчас? Ей больше всего хотелось просто взять Эрика с Геном и немедленно сбежать из этой ситуации. Улететь обратно в Нью-Йорк, прочь от всех этих переживаний и сложностей. Вернуться туда, где все намного проще.

После всего, что он натворил… Как он вообще посмел?!

Она сдвинула дверь вбок и вышла в сад, тут же закрыв ее за собой.

Сад оказался намного меньше того, что был при их старом доме в Накано.

Солнце только начало всходить, и Риоко поглядела поверх крыш множества приземистых домиков на высящиеся вдали небоскребы. Рядом раздалось тихое «мяу», и она увидела небольшую трехцветную кошечку, которая тут же потерлась о ее ноги. Риоко опустилась на корточки, чтобы погладить малышку, и та благодарно замурлыкала.

– Как же все у нас тут наперекосяк. А, кисонька?

Кошка поглядела на нее необычно яркими зелеными глазами. На белых участках ее пятнистой шубки кое-где виднелась подсохшая кровь.

– Тебе тоже пришлось сражаться, да? – Она снова погладила ее мягкую шерстку, и кошка довольно мяукнула.

Риоко пригляделась к ней внимательнее. Она была точь-в-точь как дедушкина любимая кошка Наоми. Соноко тоже очень ее любила. Когда они были маленькими, Соноко всегда просила дедушку разрешить кошке спать у них на футоне. Кошка забиралась под одеяло – особенно зимой, когда хотелось согреться. Ее любимое место было в ногах у Соноко.

Бедная маленькая Соноко, которая так и умерла! И отца не было подле нее… А теперь вот он, пожалуйста! Ждет, что его простят. Пусть бы он лучше горел в аду!

Дверь за спиной у нее сдвинулась вбок, и Риоко даже не пришлось оборачиваться, чтобы понять, кто вышел следом за ней.

– Детка? – От голоса Эрика сердце тепло затрепетало.

Кошка, которую спугнуло появление мужчины, вскочила на ограду, однако не ушла, оставшись наблюдать. Словно чего-то выжидая.

Развернувшись, Риоко увидела Эрика, державшего в слинге Гена. В руках у него были две чашки кофе, одну из которых он протянул ей. Риоко приняла чашку, сделала глоток. Кофе был уже остывшим. И горьким.

– Ты как, в порядке? – внимательно поглядел он ей в лицо. – Твой отец попросил меня выйти с тобой поговорить.

– Не совсем… в порядке.

– Я так понимаю, это твой дядя Итиро? – качнул он головой в сторону дома.

– Угу.

– Хм-м… – Эрик сел на ступеньки, поставил рядом кофе и легонько покачал сына.

– Не знаю, что и делать. – При виде безмятежного лица Гена Риоко и сама немного успокоилась.

– Если хочешь, мы можем уехать, – неожиданно предложил Эрик. – Ты не обязана с этим мириться.

Риоко представила, как она демонстративно покидает дом с Эриком и Геном, но тут же подумала об отце. А каково будет ему?

– Я не могу так обойтись с отцом.

– Это да… – Он помолчал немного. – А ты уже поговорила с дядей Итиро?

– Я не хочу с ним разговарить.

– А может, все же стоит? Хотя бы даже просто чтобы высказать ему все, что ты о нем думаешь.

– Ты не понимаешь, Эрик! – Сердце у нее заколотилось быстрее, кровь вскипела в жилах. Она резко мотнула головой: – Это не твоя семья. И не твоя культура. Это вообще тебя не касается. Ты не понимаешь Японии!

– Прости, – спокойно ответил он. – Я вовсе не намерен указывать тебе, что делать. Я действительно много чего не понимаю в Японии. – Эрик еще помолчал, глотнул кофе. Потом продолжил, тщательнейшим образом подбирая слова: – Но все же я неплохо разбираюсь в человеческих отношениях. И как кто-то из нас может что-либо понять, если мы не поговорим искренне, если не выслушаем друг друга? Уверен, он многое готов тебе поведать, но – что более важно – ему необходимо выслушать, что у тебя на душе. Ему непременно нужно знать, что в отношении него чувствуешь ты. – Эрик прихватил своей широкой ладонью ее плечо и успокаивающе погладил пальцами. – Ты нисколько не виновата в том, что здесь произошло. И знай, что я всегда буду на твоей стороне. Всегда и во всем. И я готов поддержать любое твое решение.

– Прости, Эрик. – На глаза у нее навернулись слезы, и Риоко быстро вытерла их. – Мне не следовало вымещать злость на тебе. Я действительно должна поговорить с ним.

– Приходи, когда будешь готова. Спокойно соберись с мыслями. Тебя никто не торопит. – Поднявшись, Эрик вернулся к двери в дом.

– Нет, погоди… – Она посмотрела на мужа, и тот приостановился возле двери. Риоко поглубже вдохнула и продолжила: – Я хочу, чтобы он сам вышел. Сюда, в сад. Мне кажется, здесь более подходящее для разговора место. – Она тоже поднялась. – Можешь передать отцу, чтобы прислал его сюда?

– Конечно.

Эрик зашел в дом, задвинул за собой створку. Кошка по-прежнему сидела на высокой садовой ограде, наблюдая за происходящим.

Отойдя от дома, Риоко приблизилась к пруду. Поглядела на воду, на поверхности которой играли золотистые лучи восходящего солнца. В промежутке между светом и тенью сонно ворочался блестящий карп кои.

И тут ее посетила совершенно мрачная и чудовищная мысль. Ведь она могла бы сейчас взять и уйти! Одна. Просто перелезть через садовую стену и исчезнуть навсегда. И ей не пришлось бы со всем этим разбираться – она могла бы остаться сама по себе. И быть совершенно свободной! Она могла бы, точно эта уличная кошка, глядящая сейчас на нее с ограды, просто затеряться в большом городе.

И она стала бы такой же, как тот, кого она так сильно ненавидит.

Она сделалась бы в точности как он.

Риоко услышала, как открылась сдвижная дверь.

Она крепко зажмурила глаза – и тут же в голове у нее замелькали образы Токио. Миллионы и миллионы окружающих ее жизней заполонили сознание. Столько человеческих судеб, столько людских драм! Столько семей, замкнувшихся в своих трагедиях! Со всей отчетливостью она увидела и их, и Олимпийский стадион, все более растущий с годами, и многочисленные городские здания, которые, переживая свой расцвет и упадок, медленно увядают, точно цветы с топких берегов залива Эдо, – и так будет происходить до скончания века.

Этот город не думал останавливаться, он продолжал беззаботно двигаться вперед.

Риоко попыталась открыть глаза, но у нее не хватило духу это сделать. Поскольку стоит ей открыть глаза – и перед ней предстанет по-настоящему реальная проблема. Решать которую придется в одиночку. Она еще крепче зажмурилась, и в голове гулко застучал пульс. Фоном к нему она услышала крики огромного города. Всех этих бедных, одиноких, ущербных и надломленных людей. Запертых каждый в своем отдельном узилище.

Вопль, разносящийся в ее голове, был многоголосым и в то же время единым. Голос принадлежал ей – и она же составляла его часть. Она и эти миллионы людей, которые постоянно перемещались по городу и окрестностям, наполняли станции подземки и здания, парки и автодороги, жили каждый своей жизнью. Город перегонял по трубам их испражнения, возил в цинковых контейнерах их тела, хранил их тайны, надежды, мечты, страдания, их предсмертную боль.

Потому что она тоже являлась частью всего этого, не так ли? Она всегда была связана с ним в единое целое – и всегда будет. Даже пытаясь укрыться по другую сторону «Скайпа» на своем ноутбуке, за океаном, в тысячах миль отсюда. Это все равно ничего не в силах изменить. Она оставалась частицей Токио.

Риоко сделала глубокий вдох и открыла глаза. И повернулась к дому. Ее дядя стоял на коленях под сакурой – куда более молодым деревцем, нежели то, что росло во дворе их дома в Накано. Сейчас листва на вишне была по-летнему зеленой. Осенью она опадет и перепреет, зимой ее ветви покроются снегом, а весной крона вновь оденется розовым цветом. Риоко поглядела дяде в лицо. По его щеке катилась слеза. В какой-то момент она разделилась надвое и побежала двумя тонкими дорожками. Выглядел он состарившимся и худым. Нескольких зубов не хватало.

Живая душа. Такой же человек, как она. Такой же точно, как и все другие: потерянный и одинокий.

Она стиснула вместе еще дрожащие кисти рук. И опустилась перед ним на колени в традиционную позу рассказчика ракуго. Теперь была его очередь слушать. Вот только ее история будет совсем не смешной. И в ней не ожидается комичных поворотов. Она поведает ему самую что ни на есть реальную историю о том, как он разрушил их семью, как он оставил ее сестру умирать, как сделал больно ее отцу. Она поведает ему, как сильно ненавидела и не могла простить его все эти годы. И возможно, никогда бы не простила. Но теперь у нее есть сын, и в его крохотных чертах она разглядела лицо своего дяди. И поняла, что в семье надо уметь прощать. И может быть – только может быть! – однажды, если он все-таки начнет играть в семье ту роль, что должен был играть всегда, она все-таки сумеет его простить.

Но прежде чем начать свою речь, она обязана была по традиции что-то сказать ему. Этого требовала японская культура, японский этикет. И неважно, что она давно уже жила в Нью-Йорке: это всегда будет оставаться частью ее существа. Риоко низко поклонилась дяде, коснувшись головой земли. Но заговорила уже громко и четко, с непоколебимой уверенностью:

– Okaeri nasai. – (Добро пожаловать домой.)

Он низко склонился в ответ. Еще одна крупная слеза упала на траву.

– Tadaima.

– А теперь выслушай, что я тебе скажу…

Мышцы на спине у кошки напряглись, тело пришло в движение.

Внезапно ей наскучило наблюдать, как эта девушка разговаривает с красноголовым человеком. Здесь ей уже нечего было делать! Увидела она вполне достаточно.

Поднявшись, кошка вальяжно перепрыгнула на соседнюю кровлю, после чего неторопливо отправилась прочь по конькам крыш в лучах утреннего солнца.

Готовая вновь затеряться в большом городе.

Примечания

1

Онсэн – так называются в изобилующей вулканическими проявлениями Японии горячие источники с купальнями, а также сопутствующая им туристическая и ресторанная инфраструктура.

2

Тебори – японская традиция ручной татуировки.

3

Искусство японской татуировки, характеризующееся особым стилем нанесения. Основной тематикой являются герои и сюжеты японской культуры.

4

Хориси – в высшей степени опытный мастер нанесения традиционной японской татуировки ирэдзуми, являющей собой настоящее произведение искусства.

5

Диагональный пешеходный переход перед станцией Сибуя в одноименном районе Токио – один из символов Токио. Это известнейший и самый оживленный в мире переход, способный одновременно пропускать более 3000 пешеходов.

6

Пес Хатико – японский национальный символ преданности и дружбы. В 1923 г. профессору Токийского университета, жившему недалеко от станции, подарили щенка породы акита. Пес каждое утро провожал хозяина до вокзала и дожидался его возвращения с работы. Однажды в 1925 г. у профессора случилось кровоизлияние в мозг и он не вернулся. Пес в течение девяти лет приходил на площадь у вокзала и ждал. В 1935 г., за год до смерти Хатико, в его честь на площади у вокзала установили бронзовый памятник.

7

Башня-капсула «Накагин» (точнее, две соединенные бетонные башни в 11 и 13 этажей) в Токио, построенная в 1972 г., была собрана из 140 сборных модулей-капсул, каждая из которых являлась офисом или отдельной квартирой с необходимым для жизни минимумом. В 2022 г. был начат демонтаж башни.

8

Гёцза – японские пельмени в виде длинного полумесяца с начинкой из мяса и овощей (японский вариант китайских пельменей цзяоцзы), употребляемые преимущественно в жареном виде.

9

Утагава Куниёси (1798–1861) – один из крупнейших мастеров цветной гравюры жанра укиё-э, книжный иллюстратор. Одержимый любовью к кошкам, он создал целую «кошачью серию» гравюр, завоевав сердца кошатников по всему миру. Укиё-э – «плывущий мир», «мир мимолетных наслаждений» – направление в изобразительном искусстве Японии со второй половины XVII в., основной вид японской ксилографии.

10

Сямисэн – щипковый трехструнный инструмент длиной около метра с маленьким корпусом и узким безладовым грифом.

11

Юката – легкое хлопчатобумажное, льняное или пеньковое кимоно без подкладки, которое используют в Японии жарким летом, причем не только дома. Нарядные, яркие юкаты часто носят на фестивалях люди всех возрастов.

12

Ракуго (букв. «упавшие слова») – японский литературно-театральный жанр, возникший на рубеже XVI–XVII вв. и предполагающий исполнение на эстраде профессиональным рассказчиком (ракугокой) литературно-художественных миниатюр. Существует целый канон традиционных текстов ракуго возрастом порой более 400 лет, с которыми рассказчики выступают и по сей день.

13

Калико – трехцветный окрас кошки. Назван так по хлопчатобумажной ткани, которую производили в индийском городе Каликут. Считается, что кошка такого окраса приносит удачу.

14

Эта повесть японского писателя Дадзая Осаму (1909–1948) в русском переводе известна как «Исповедь „неполноценного“ человека» (1947).

15

Футон – традиционная японская спальная принадлежность: плотный матрас с постелью, как правило, разворачиваемый на ночь и убираемый на день в шкаф.

16

Онигири – блюдо японской кухни из пресного риса, слепленного в виде треугольничка или небольшого колобка с начинкой и для удобства завернутого в лист сушеных водорослей нори.

17

Франчайзинговая сеть круглосуточных магазинов в Японии.

18

Именные суффиксы играют важную роль в общении японцев. Они указывают на социальный статус собеседников относительно друг друга, на их отношения и степень близости. Так, если не вникать в подробности: – сан – нейтрально-вежливый суффикс, – кун – более теплый вежливый суффикс, часто используемый при обращении старших к младшим, – тян указывает на близость и неофициальность отношений, – сама демонстрирует максимально возможное уважение и почтение. Отсутствие суффикса при обращении может выдать пренебрежение или невоспитанность собеседника.

19

Сётю (букв. «жженое вино») – популярный японский алкогольный напиток крепостью 25–40 градусов, в зависимости от количества дистилляций и степени разведения водой, производимый из риса, ржи, гречихи, ячменя или батата.

20

Street Fighter II, также известная под подзаголовком The World Warrior, – компьютерная игра в жанре файтинга, созданная в 1991 году японской компанией Capcom и первоначально существовавшая в виде игры для аркадных автоматов.

21

Саке – один из традиционных японских алкогольных напитков крепостью 14–16 градусов, продукт натуральной ферментации, получаемый путем сбраживания сусла на основе риса и рисового солода. Иначе говоря, «рисовое вино».

22

Сэнто (sento) – японская общественная баня. Особенностью сэнто является обязательная последовательность процедур: посетители бани предварительно моются каждый в отдельном помещении и только после этого переходят в общий бассейн с горячей водой.

23

«Сестры Макиока» («Сасамэюки» – «Мелкий снег», 1943–1948) – роман японского писателя Дзюнъитиро Танидзаки.

24

Видеоигра Street Fighter II Turbo вышла в 1994 г.

25

Номикай – неформальное общение с коллегами после рабочего дня, обязательная часть корпоративной культуры в Японии. В некоторых фирмах устраивается каждый день, в других – раз в неделю. Отказаться от этого мероприятия для японцев невозможно, а уйти с него можно лишь тогда, когда позволит начальник.

26

Офис-леди в Японии – молодые незамужние офисные служащие (потому еще называемые офисными цветами, ибо они скрашивают своим присутствием трудовые будни мужского контингента). Девушки, как правило без высшего образования, исполняющие обязанности секретаря, приносящие чай и кофе, занимающиеся документацией или иной рутинной работой.

27

Кябакура – один из способов справиться с одиночеством для японских мужчин. Это ночной хост-клуб, где за некоторую плату можно посидеть, поговорить и выпить в компании приятной и красивой девушки. Интим исключается правилами клуба. Для одиноких дам в Японии существуют аналогичные хост-клубы.

28

Имеется в виду фильм Акиро Куросавы Yojimbo («Телохранитель») 1961 г.

29

«Бутч Кэссиди и Санденс Кид» – американский кинофильм Дж. Р. Хилла (1969 г.), самый кассовый вестерн Голливуда, рассказывающий о «подвигах» упомянутых легенд Дикого Запада.

30

Нидзикай и часто следующий за ним садзикай буквально означают «второй вечер» и «третий вечер». Это вечеринки, продолжающие неформальное общение после работы во все более сужающемся кругу, когда шеф и часть сотрудников отправляются по домам.

31

Тадзиме представляет собой японский обычай церемониальных ритмичных хлопков в ладоши по завершении какого-либо мероприятия (празднования, встречи, переговоров, завершения сделки и пр.), обычно сопровождаемых восторженными восклицаниями всех участников.

32

Здесь: «Отвали, болван!» (яп.)

33

Сэмпай (букв. «товарищ, стоящий впереди») и кохай (букв. «товарищ, стоящий позади») – японские термины, описывающие неформальные иерархические межличностные отношения в организациях, клубах, школах и пр. Сэмпай (или сэнпай) – человек с более богатым опытом в той или иной области, независимо от его возраста.

34

Кяри Памю Памю (род. в 1993 г.) – японская певица, модель, блогер.

35

Семейство барабанов, используемых в Японии.

36

Городок находится всего в 40 км к востоку от центра Токио.

37

Konbini (он же комбини) – японский круглосуточный минимаркет.

38

Скорые поезда, которые пропускают некоторые станции.

39

Катакана – одна из двух графических форм японской слоговой язбуки. Ее современное использование главным образом сводится к записи слов неяпонского происхождения.

40

Бэнто – порционный комплексный обед, упакованный в контейнер с несколькими секциями, традиционно включающий рыбу или мясо, рис, а также сырые или маринованные овощи.

41

Kanpai – кампай, или канпай – (букв. «Сухое дно!» (яп.), иначе говоря – «Пей до дна!» (яп.)) – универсальный японский тост в начале возлияний; далее чокаться уже не принято.

42

Досл.: «Пожалуйста, отнеситесь ко мне с добром» (яп.) – традиционная приветственная вежливая фраза, означающая обмен добрыми намерениями относительно будущего.

43

«Взаимно» (яп.).

44

Один из главных отрицательных персонажей серии, военный диктатор восточноазиатской страны, стремящийся захватить весь мир.

45

Пайлдрайвер – мощный бросок противника на голову. Зангиев – в видеоигре: национальный русский герой по прозвищу Красный циклон, тренирующийся на медведях в Сибири. Прототипом образа явился советский борец, рестлер Виктор Зангиев.

46

Ханами (букв. «любование цветами») – японская национальная традиция любования цветущими деревьями (прежде всего японской сливой умэ и сакурой), стоящая в одном ряду с осенним любованием покрасневшими листьями кленов и луной.

47

Сэйдза (букв. «правильное сидение») – японский термин для обозначения одной из традиционных поз сидения на полу: выпрямив спину и поджав под себя голени.

48

Гайдзин – грубо-просторечное сокращение от слова «гайкокудзин» (букв. «человек из внешней страны»), иначе говоря, чужак для японца.

49

Вежливое обращение к клиенту или покупателю (букв. «досточтимый клиент»).

50

Проблема принадлежности островов Сенкаку (архипелаг Дяоюйдао) является предметом территориальных споров между Японией, КНР и Китайской Республикой (Тайванем) с 1970-х годов.

51

Речь идет о принципиальном территориальном споре между Южной Кореей и Японией из-за двух островов в Японском море (называемых Такэсима у японцев, Токто у корейцев и Лианкур во всех остальных странах, в этих островах не заинтересованных).

52

Дзимботё – квартал в Токио, известный многочисленными издательствами и книжными, сувенирными лавками, а также антикварными магазинами.

53

Основным покрытием большинства японских автодорог (по технологии, заимствованной у США) является именно бетон, который, хоть и обходится в строительстве дороже, служит намного дольше асфальтового покрытия.

54

«Спасибо» (яп.).

55

Речь идет о бейсбольной команде San Francisco Giants.

56

Имеется в виду базирующаяся в Хиросиме бейсбольная команда Hiroshima Toyo Carp.

57

Окономияки – японское блюдо из разряда фастфуда, называемое еще японской пиццей: жареная лепешка из смеси (или послойного соединения) разнообразных ингредиентов (лапши, рыбы, овощей, яйца и пр.), смазанная соусом и посыпанная стружкой из сушеного тунца или сушеных водорослей.

58

Якитори (букв. «жареная курица») – очень популярное в Японии блюдо: кусочки курицы с потрохами, зажаренные над углями на бамбуковых шампурах и политые каким-либо соусом.

59

«Истории эры Сёва» – японский аниме-фильм 2011 г. о семействе Ямадзаки, которые живут в Токио во время 39-го Сёва (39-го года правления императора Хирохито); в этом году Токио принимал летние Олимпийские игры 1964 г. Эпоха Сёва (букв. «Просвещенный мир») – период японской истории с 25 декабря 1926 г. по 7 января 1989 г.

60

Бодрый, здоровый (яп.).

61

Хашбрауны – подающиеся в «Макдоналдсе» картофельные оладьи, жаренные во фритюре.

62

Хиномару («солнечный круг») – государственный флаг Японии.

63

Букв. «По выступающей свае бьют».

64

Сыщик, шпион.

65

Проституция в Японии официально запрещена с 1956 г. Но вариант мыльных бань (soaplands) – это приятная возможность для состоятельного мужчины помыться в обществе красивой, сексуальной и хорошо обученной банщицы, где интим – это лишь личное решение двух совершеннолетних людей.

66

Тонко нарезанная жареная свинина, добавляемая в рамэн.

67

Moshi-moshi – японский аналог русского «Алло», используемый чаще всего в ответ на телефонный звонок. Происходит от глагола mousu (чрезвычайно вежливого синонима к глаголу «говорить»).

68

Тикан (или чикан) – японский термин, означающий сексуальные домогательства в виде фроттеризма в местах большого скопления людей.

69

Сёдо – японская каллиграфия, одно из самых популярных изящных искусств в Японии.

70

Речь идет об иероглифических ключах, или радикалах (radicals). Это графический знак, определяющий смысловую направленность иероглифа, состоящего обычно из ключа и фонетика. В кандзи он помогает классифицировать иероглиф и найти его в словаре. Порой используется и как самостоятельный иероглиф.

71

Вообще тануки – это японское название енотовидной собаки. Однако во всем мире, кроме самой Японии, так называют японских мифических зверей-оборотней. В Японии же еноты-оборотни называются бакэдануки.

72

«В этой кафешке очень мило» (яп.).

73

Изначально этот японский термин обозначает эстетическую концепцию, подчеркивающую наивность, детскость, невинность, ребячество.

74

Гэнкан – зона у входной двери в японских домах и квартирах, где принято разуваться и оставлять обувь. Обычно делается немного ниже или выше уровня остального пола и отделяется небольшим порожком, благодаря чему в дом не попадают уличная пыль и грязь.

75

Хань – коренное население Китая, самая большая этническая группа в КНР (92 %).

76

Боке́ (от яп. бокэ – «нечеткость, размытость») – намеренная размытость фона на фотографии для достижения художественного эффекта.

77

Японская спонсируемая правительством программа культурного обмена и развития международных связей путем приглашения иностранных университетских выпускников на работу в Японию.

78

Хайку (до XIX в. носило название хокку) – жанр традиционной лирической японской поэзии, известный с XIV в. Представляет собою трехстишие из 17 слогов с обязательным элементом киго – «сезонным словом». Главный принцип хайку – сказать много, используя мало слов.

79

Кобаяси Исса (Ятаро) – японский поэт, считается последним великим мастером хайку (1763–1867).

80

«Смотри» (яп.).

81

«Как-то… неподходяще» (яп.).

82

«Все-таки иностранцу этого не понять» (яп.).

83

Город Эдо (досл. «Вход в залив») в 1868 г. был переименован в Токио, что значит Восточная столица, и этот статус перешел к нему от более древнего города Киото. Именно в Эдо в середине XVII в. появились первые женщины-гейши.

84

Здесь: «извращенец» (яп.).

85

«Гигантского Будды» (яп.).

86

Дзизо (или Дзидзо) – популярное в Японии божество, покровитель путешественников, которого изображают в виде лысого монаха в скромном одеянии. Выступает также в роли покровителя попавших в ад, облегчающего их страдания.

87

Южными варварами (намбандзин) японцы называли португальцев – первых из европейцев, посетивших Японию во второй половине XVI в., поскольку их корабли приходили с юга, а моряки вели себя крайне грубо и неучтиво.

88

Happening bar – «бар случайных встреч», потайной японский секс-клуб.

89

Официально именуется Рокуон-дзи («Храм в Оленьем саду») – дзен-буддийский храм в северном Киото, два верхних этажа которого покрыты сусальным золотом.

90

Примечание Фло Дантхорп: Пруд Сансиро и впрямь можно найти на территории кампуса Токийского университета. Такое название он получил в честь главного героя романа о совершеннолетии Нацумэ Сосэки «Сансиро» (1908 г.). Ниси Фуруни являлся страстным поклонником творчества Сосэки и в многочисленных интервью признавался, что именно этот автор стал его вдохновителем.

91

Примечание Ф. Д.: Слово «kirei» может означать как «прекрасный», так и «чистый, незапятнанный». В данном контексте, скорее всего, используется первое значение, но я решила оставить это слово без перевода.

92

Примечание Ф. Д.: В оригинале в каламбурах робота Боба для обозначения кошки используется как японское слово «neko», так и английское «cat», испанское «gato» и французское «chat». Изощренность этих каламбуров в переводе изрядно теряется, и в некоторых случаях я вынуждена была лексически существенно отклониться от авторского текста, стараясь, впрочем, сохранить остроумную веселость оригинала.

93

Хоси Синити (вар. Синъити) (1926–1997) – японский писатель-фантаст, известный как автор сверхкороткой фантастической прозы.

94

Эффект зловещей долины – гипотеза, сформулированная японским ученым-робототехником Масахиро Мори и изображенная в виде графика человеческой эмоциональной реакции на искусственное существо. Она подразумевает, что робот или другой объект, похожий на человека, но ему не идентичный, при достижении определенного рубежа человекоподобности вызывает у зрителя страх и отвращение.

95

Примечание Ф. Д.: Формально это, разумеется, не выкидыши. Но я воспроизвела имевшееся в оригинале японское слово, что так же режет глаз и слух.

96

Примечание Ф. Д.: Эта строка при переводе вызвала у меня сильнейшее разочарование. В японском оригинале здесь простота и глубокая меланхолия, которые отчасти теряются при переводе. Отсюда вопрос: может быть, стоит вырезать это из английской версии?

97

Примечание Ф. Д.: Ниси Фуруни также жил в районе Бункё-ку (или Бункё) с женой и двумя сыновьями – Итиро и Таро.

98

Примечание Ф. Д.: Буквально: «Я дома». Согласно японскому этикету, полагается объявлять, когда кто-то уходит из дома или возвращается. Также эта фраза может использоваться в других ситуациях в шуточном варианте: к примеру, когда кто-то возвращается из туалета в ресторане или возвращается в Японию из поездки за рубеж.

99

Примечание Ф. Д.: «Добро пожаловать домой» – так полагается отвечать, когда кто-то объявляет о своем возвращении. Эти две фразы могут использоваться и в обратном порядке (сперва приветствуют: «Okaeri nasai», на что отвечают: «Tadaima»).

100

Примечание Ф. Д.: Здесь требуется объяснение. «Город кошек»™ – это вымышленная ролевая многопользовательская онлайн-игра, созданная Фуруни по его научно-фантастическим рассказам. Каждый игрок создает свою кошку (кота) и в его образе исследует виртуальный Токио. Они могут объединяться с другими игроками онлайн, проходить совместные квесты. Некоторые научно-фантастические рассказы Фуруни связаны между собой через этот виртуальный мир: то есть игроки из одного рассказа пересекаются с игроками из другого рассказа. Идея оказалась настолько популярной у японской публики, что разработчики компьютерных игр купили у наследников Фуруни права, и теперь «Город кошек» является весьма популярным в Японии приложением для смартфонов. Помимо Токио, игроки могут загрузить и другие города: Париж, Рим, Нью-Йорк и Лондон.

101

Примечание Ф. Д.: Западным читателям, возможно, отношения между профессором и его женой покажутся несколько холодными, и таковы они в оригинале. Стоит отметить, что пожилые супруги в Японии не выказывают друг к другу излишних чувств. На публике муж обыкновенно идет впереди, жена – в нескольких шагах за ним. Представители пар среднего возраста редко когда говорят друг другу «Aishiteru» – «Я тебя люблю».

102

Примечание Ф. Д.: Этот персонаж, Соноко, назван в честь внучки Ниси Фуруни.

103

Примечание Ф. Д.: Татами – это тростниковые циновки, которыми застилают пол в жилищах, обустроенных в традиционном японском стиле. Причем в Киото, Токио и Нагое размеры татами различны. Агенты по недвижимости до сих пор используют их как меру жилищной площади. Например: «Эта комната в восемь татами».

104

Примечание Ф. Д.: Oshogatsu (О-сёгацу) – период с 1 по 3 января, когда большинство обитателей Токио возвращаются в родительский дом, чтобы провести новогодние праздники в кругу семьи. Это общенациональный праздник, имеющий ощутимые последствия: 1) цены на поездки в провинции резко возрастают, и транспорт бронируется нарасхват; 2) в Токио становится намного тише и спокойнее благодаря тому, что его молодые работники разъезжаются по отчим домам.

105

Примечание Ф. Д.: Существует несколько вариантов концовки рассказа «Копия кошки». Я включила сюда варианты А и Б, однако большинство японских публикаций этого текста заканчиваются словами: «Ты же велел мне… не выпускать Китти-тян» (особенно потому, что такова была авторская версия, опубликованная в литературном журнале Neko Bungaku незадолго до смерти внучки Фуруни). Кстати сказать, Фуруни был печально известен тем, что раз за разом перечитывал и правил свои более ранние работы, причем оба приведенных фрагмента – А и Б – датируются тем периодом, когда уже были дописаны «Опустевшие берега». Оба они включены сюда лишь для удовлетворения интереса любопытного читателя, но в коем случае не должны рассматриваться как окончательные версии.

106

Цую (букв. «дождь из слив») – период затяжных дождей в начале лета (в пору созревания слив) на большей части территории Японии. Причем, даже когда дождя нет, с повышением температуры чрезвычайно возрастает влажность воздуха.

107

Наименее формальный вариант вежливого хозяйского приветствия «Добро пожаловать!».

108

«Добрый вечер» (яп.).

109

«Входя в деревню, придерживайся ее правил» (яп.).

110

Dungeons and Dragons – настольная ролевая игра в жанре фэнтези.

111

Здесь: «Вот, пожалуйста» (яп.). В единоборствах те же слова на тренировке означают команду «Пожалуйста, приступайте».

112

Традиционная фраза японского этикета, которую произносят перед приемом пищи. Она означает благодарность всем причастным к появлению этой пищи на столе.

113

Стиль приготовления пищи, при котором продукты (мясо, рыба, птица, овощи) готовятся на широкой железной сковороде (тэппан – букв. «лист железа») или тарелке-гриль при высокой температуре непосредственно рядом с обедающими.

114

Omatsuri (букв. «большой праздник») – летние народные гуляния c бумажными фонарями, фейерверками, танцами и шествиями.

115

Рокурокуби – чудища из японского фольклора, которые днем выглядят как нормальные люди и даже ведут обычную человеческую жизнь (порой даже семейную), а по ночам имеют сверхъестественную способность вытягивать шею до немыслимой длины, а также менять лица, чтобы пугать людей. Существует подвид рокурокуби – нукэкуби, у которых голова ночами отделяется от тела и парит по воздуху. Чаще всего эти ёкаи существуют в женском обличье. Ёкаи – собирательное обозначение для всех сверхъестественных существ японской мифологии, как злобных и коварных, так и миролюбивых, помогающих людям.

116

Период Эдо – исторический период Японии с 1603 по 1868 г., время правления клана Токугава.

117

Одзё означает «молодая леди, барышня».

118

Умэбоси (букв. «сушеные японские сливы») – это заквашенные (ферментированные) плоды дикого абрикоса умэ, отличающиеся очень резким кисло-соленым вкусом. Популярный японский деликатес.

119

«Матушка» (яп.).

120

«Извините, пожалуйста (за беспокойство)!» – фраза, являющаяся важной составляющей японского этикета. Считается вежливым обращением и проявлением уважения к другому человеку.

121

Kasutera – японский медовый бисквит.

122

«Выздоравливай». – «Спасибо» (яп.).

123

«Благодарю за вкусное угощение» (яп.).

124

Традиционно мужское кимоно, хотя теперь его также носят женщины и дети. Аналог юкаты, состоящий из хлопкового верха и шорт.

125

«Повесть о Гэндзи» (или «Повесть о блистательном принце Гэндзи») – роман-моногатари (многожанровое широкое повествование) X в., признанный одним из величайших произведений классической японской литературы. Авторство приписывается придворной даме Мурасаки Сикибу.

126

Ятаи (Yatai – букв. «прилавок магазина») – передвижной уличный лоток или киоск, торгующий традиционной японской снедью. Мини-ресторан на колесах.

127

Караагэ – способ приготовления мяса, рыбы или птицы, когда небольшие кусочки предварительно немного маринуются в соусе, затем обваливаются в муке или крахмале и жарятся во фритюре.

128

«Благодарю» (яп.).

129

Омикоси (также микоси) – священный паланкин, переносное святилище для временного обитания синтоистского божества.

130

Река Сандзу – в японской буддийской традиции река, являющаяся границей между миром живых и миром мертвых.

131

Момидзи (Momiji), или Момидзигари, – традиционное для Японии любование осенней сменой окраски листьев, а в первую очередь – краснеющими кленами. Столь же важная и популярная у японцев традиция, сколь и любование цветением сакуры.

132

Трактат древнекитайского военачальника Сунь-Цзы, предположительно жившего в V в. до н. э., считается первым в человеческой истории трактатом, посвященным военному искусству.

133

Body in white («белый кузов», несмотря на фактически серый цвет грунтовки) – этап в процессе автомобилестроения, когда каркас кузова собирается воедино.

134

Гюдон (gyudon – букв. «чаша говядины») – сытное японское блюдо, состоящее из миски риса, покрытого тушеной тонкими ломтиками в специях говядины и лука, чаще всего увенчанное яйцом, сваренным онсэн-тамаго – при низкой температуре.

135

Трофаллаксис – процесс обмена пищей и выделениями желез у социальных видов животного мира.

136

Хикикомори, или, в просторечии, хикки – японский термин, обозначающий людей, отказывающихся от социальной жизни и зачастую стремящихся к крайней степени социальной изоляции и уединения вследствие разных личных и социальных факторов.

137

«Дурачок» (яп.).

138

«Отец» (яп.).

139

«Бабушка» (яп.).

140

AKB48 – самая многочисленная японская женская поп-группа с собственным театром, ежедневными концертами и журналом, состоящая из нескольких команд, способных чередовать выступления.

141

Японское уменьшительно-ласкательное название пениса.

142

«Я люблю тебя» (яп.).

143

Вежливая форма обращения: «старший брат».

144

Тиби, или чиби, – стиль рисовки персонажей в аниме и манге (с маленьким туловищем и огромной, почти соразмерной ему головой), обычно используется ради подчеркивания комичности ситуации или выражения особой эмоциональности.

145

Осаму Тэдзука (1928–1989) – японский мангака, прозванный «богом манги», основатель современной японской манги.

146

Чон – оскорбительное японское словечко для обозначения корейцев (также блюдо корейской кухни наподобие оладьев с мелко нарезанным мясом, морепродуктами и овощами).

Content

Брэдли Ник
Кошка и Токио

Татуировка

Упавшие слова

Street Fighter II Turbo

Сакура

Детектив Исикава Примечания к делу. Часть 1

Китайские иероглифы

Осенние листья

Копия кошки

Бакенеко

Детектив Исикава Примечания к делу. Часть 2

Омацури

Трофаллаксис

Хикикомори, Футоко и Неко

Кенсуке Хихикомори, Футоку + Неко

Детектив Исикава Примечания к делу. Часть 3

Церемония открытия

Примечания