Зэди Смит

Обман

Дэррилу и Деворе

Zadie Smith

THE FRAUD

Copyright © Zadie Smith 2023

Перевод с английского Олега Алякринского

© Алякринский О., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Том первый

Я видел, как великий город Лондон сносили и снова отстраивали – если вы только можете себе это представить. Я видел, как он рос и разрастался, пока не достиг своих нынешних размеров. Вы едва ли поверите, если я вам скажу, что еще помню наш Рукери – зловонные трущобы, населенные бродягами, бывшие тогда бескрайним загородным полем с зелеными изгородями и деревьями вокруг. Какой же это был милый уголок.

Уильям Гаррисон Эйнсворт

1. Огромная дыра

На пороге стоял чумазый мальчик. Со временем с его лица можно было бы отскрести всю эту грязь, но не множество оранжевых веснушек. С виду не больше четырнадцати лет, ноги тощие и разболтанные, как у марионетки. Он норовил шагнуть через порог, роняя сажу на пол передней. И тем не менее открывшая ему дверь женщина – ее легко было развеселить, и она умела ценить красоту – поймала себя на мысли, что он не вызывает у нее отвращения.

– Ты от Тобина?

– Да, миссус. Я насчет потолка. Он провалился, так?

– Но я просила прислать двоих мужчин.

– Все работают в Лондоне, миссус. Кладут плитку. Таперича в Лондоне страсть как много плиточных работ, мадам…

Он, разумеется, заметил, что мадам пожилая, но двигалась и говорила она не как старуха. Высокая грудь, миловидная, на лице несколько морщин, волосы черные. На подбородке виднелась морщинка в виде перевернутого месяца. Ее внешность отличалась неопределенностью, какую мальчишка едва ли мог разгадать. Он взглянул на зажатый у него в руке клочок бумаги и медленно прочитал:

– «Дом номер один, вилла “Сент-Джеймс”, Сент-Джеймс-роуд, Танбридж-Уэллс». Вас зовут… Тач-ит. Верно?

Из глубины дома раздалось раскатистое «Ха!», но женщина и бровью не повела. Она хлопнула мальчишку по спине, как принято у шотландцев, сильно, но не больно.

– Все произносят фамилию моего покойного мужа по-дурацки. Я предпочитаю, чтобы ее выговаривали на французский манер.

В передней у нее за спиной появился упитанный мужчина с седоватыми бакенбардами. Халат и тапочки, газета в руке. Он уверенно направился к ярко освещенной оранжерее. Два кинг-чарльз-спаниеля с оглушительным лаем бежали следом за ним. Он бросил через плечо:

– Кузина, я вижу, ты сегодня в сумрачном и опасном расположении духа! – С этими словами он ушел. Женщина обратилась к посетителю с удвоенной энергией:

– Это дом мистера Эйнсворта. Я его домоправительница – миссис Элиза Туше. У нас образовалась огромная дыра на втором этаже – просто кратер! Она представляет опасность для несущих конструкций второго этажа. Но это работа, по меньшей мере, для двоих мужчин, как я и отметила в своей записке.

Мальчишка моргал с глупым видом.

– Не потому ли это произошло, что там слишком много книг?

– Какая разница, почему это произошло! Дитя, ты что, недавно залезал в печную трубу?

Посетитель пропустил «дитя» мимо ушей. Ремонтная мастерская Тобина была уважаемой фирмой, они клали полы с плинтусами в самом Найтсбридже[1], если уж на то пошло.

– Нам сказали, дело срочное, мешкать нельзя. Обычно мы заходим через черный ход.

Ну и наглец! Но миссис Туше развеселилась. Она вспомнила свои золотые деньки в величественном старом Кенсал-Райзе. Потом годы, проведенные в куда более скромном, очаровательном Брайтоне[2]. И наконец мысленно вернулась сюда, где все окна дребезжали в рассохшихся рамах. Она подумала о том, что ее жизнь неумолимо катилась под откос – таков был ее неотвратимый удел. Улыбка сползла с ее губ.

– Когда собираешься войти в приличный дом, – заметила она, на ходу приподнимая юбку, чтобы принесенная им грязь не попала на оборки, – было бы умно предотвратить нежелательные последствия.

Мальчишка сорвал шапку с головы. Стоял жаркий сентябрьский день, думать о последствиях было трудновато. В такой день неохота и пальцем пошевелить! Но такие вот старые грымзы посылаются тебе, чтобы испытывать твою волю, а в сентябре одна работа, ничего кроме работы…

– Так я войду или мне не входить? – пробормотал он, прижав шапку ко рту.

2. Последняя из Эйнсвортов

Она быстро прошла по черно-белым плиткам передней и легко взбежала по лестнице, перемахивая сразу через две ступеньки и не держась за перила.

– Как звать?

– Джозеф, мэм.

– Тут узко, не смахни плечом картины со стены.

На лестничной площадке рядами выстроились книги, словно вторая стена. Картины изображали пейзажи Венеции – место, в котором он не находил ничего примечательного, но такие же запыленные старые гравюры он видел во многих частных домах, так что приходилось признавать за ними какую-то ценность. Он пожалел итальянских ребят. Трудновато класть плитку в прихожей, когда вода доходит до самого порога. И как можно чинить водопровод, если в этих домах нет нормальных подвалов, где обычно кладут трубы?

Они подошли к месту катастрофы в библиотеке. Маленькие собачонки – глуповатые на вид – подбежали к порогу комнаты, но не дальше. Джозеф старался держаться, как сам Тобин: широко расставив ноги, скрестив руки на груди, он глядел в провал и печально кивал, как если бы смотрел на упавшую женщину или разверстую сточную канаву.

– Так много книжек. Зачем ему столько?

– Мистер Эйнсворт – писатель.

– Да ну… так он их все написал?

– Ты удивишься – многие из них.

Мальчишка шагнул вперед и заглянул в кратер, словно в жерло вулкана. Она тоже подошла. На полках в три ряда стояли тома по истории: о королях, королевах, одежде и еде, замках, эпидемиях чумы и войнах прошедших дней. Обрушение произошло по вине «Сражения при Каллодене[3]». И все книги, повествовавшие о Красавчике принце Чарли[4], теперь лежали, усыпанные кусками штукатурки, на полу гостиной на первом этаже, кроме тех, что были пойманы персидским ковром библиотеки, провалившимся в дыру и тяжело раскачивавшимся, точно перевернутый воздушный шар.

– Ну вот видите, мадам, если позволите мне сказать, – он поднял пыльный фолиант и с осуждающим видом повертел его в руках. – Тяжесть собранной здесь литературы создает огромную нагрузку на дом, мисс Туше. Огромную нагрузку.

– Ты, безусловно, прав.

Она что, смеется над ним? Наверное, «литература» – не то слово. А может, он его неправильно произнес. Слегка обескураженный, парень уронил книгу, встал на колени и вынул из кармана складную линейку, чтобы снять размеры с дыры в полу.

Когда он поднимался на ноги, вбежала маленькая девочка и, поскользнувшись на выщербленном паркете, свалила горшок с индийским папоротником. За ней показалась симпатичная грудастая особа в фартуке, успевшая подхватить малышку, прежде чем та свалилась в провал.

– Клара-Роуз! Я же тебе сказала – сюда нельзя! Извините нас, Элиза!

Ершистая шотландка, к кому были обращены эти слова, строго заметила:

– Все хорошо, Сара, но разве Кларе сейчас не пора спать?..

Маленькая Клара, которую крепкие руки ухватили за талию, вскричала в ответ:

– Нет, мама, НЕТ! – хотя, похоже, обращалась она к грудастой служанке. Мальчишка из ремонтной мастерской Тобина уже и не надеялся понять, что за отношения царили в этом странном семействе. Он смотрел, как служанка схватила девчушку за запястье – очень сильно, как обычно делали матери в его квартале. И они ушли.

– Последняя из Эйнсвортов, – пояснила домоправительница, поднимая горшок с папоротником.

3. Новый дух эпохи

Внизу в столовой, рядом с тарелкой с недоеденным завтраком валялась газета «Морнинг пост». Уильям размышлял, развернув стул к окну. На коленях у него лежал бумажный пакет. Он вздрогнул, услышав скрип двери.

Разве ей не вменялось быть рядом, когда он в печали?

– Элиза! Девочки! Вот и вы. А я уж думал, вы меня покинули…

Собаки побежали к нему, шумно дыша. Но он не поглядел на них и не потрепал за ушами.

– Боюсь, это затянется по меньшей мере на неделю, Уильям.

– Что?

– Потолок. Тобин прислал только одного мальчишку.

– А…

Когда она потянулась к тарелке с намерением ее унести, он придержал кузину за руку.

– Оставь. Сара приберет. – Потом встал и, мягко скользя тапочками, молчаливой тенью словно отплыл в сторону.

Что-то с ним сегодня не так. Ее первым побуждением было посмотреть газету. Она прочитала первую полосу и пробежала взглядом остальные страницы. Никто из знакомых не умер и не преуспел, что могло бы его расстроить. Никаких необычных или удручающих новостей. Избирательное право будет расширено для трудящегося люда. Преступников больше не будут депортировать из страны. Претендент, как выяснилось, ни слова не понимает по-французски, хотя настоящий Роджер Тичборн говорил на нем с детства. Она поставила грязную посуду на поднос. Насколько она поняла, Сара теперь считала ниже своего достоинства убирать со стола после завтрака. Но новую служанку взамен ее не наняли, так что эта обязанность легла на миссис Туше.

Повернувшись, она споткнулась обо что-то – пакет. Внутри была книга, и из-под надорванной оберточной бумаги виднелся только заголовок: «Новый дух эпохи» Р. Г. Хорна[5]. Прошло немало времени, с тех пор как она впервые увидела эту книгу. Но не настолько давно, чтобы забыть про нее. Она вынула ее из пакета и украдкой огляделась по сторонам – сама не зная зачем. Открывая книгу, она понадеялась, что ошиблась или что это, вероятно, другое издание. Но это было то самое собрание критических статей, с той же самой чертовой заметкой про ее беднягу-кузена, помещенной ближе к концу.

Двадцать лет тому назад публикация этой книги лишь слегка омрачила один званый ужин и слегка испортила ему настроение на следующее утро. В ту пору Уильяма не так-то легко было огорчить. Она сложила обе половинки разорванного пакета. Почтового штемпеля не было. Но четкий адрес на пакете указывал, что посылка отправлена человеку, чей труд всей жизни был назван в этой книге «в общем и целом скучным, не считая вещей, вызывающих омерзение».

4. Хозяйка дома

Главный недостаток дома Танбридж: тут было слышно каждое слово – в любой комнате, на любом этаже. Но каждое утро около одиннадцати Уильям выгуливал собак. И как только входная дверь затворилась, миссис Туше отправилась на разговор с Сарой. Она нашла ее с девочкой в гостиной на первом этаже, обе стояли на коленях перед грудой разбросанных книг с треснувшими корешками. Они складывали книги в три стопки, собирая их, похоже, по размерам томов. Миссис Туше поинтересовалась, не нужна ли им помощь.

– Нет, мы прекрасно справляемся, и, говоря вам спасибо, Элиза, я имею в виду – без вас… Ну а вы, естественно, займетесь приготовлением обеда.

И приготовление обеда теперь тоже было возложено на миссис Туше.

– Ух ты, Клара! Только посмотри! Это же книжки твоего папы! Эйнсворт, Эйнсворт, Эйнсворт, Эйнсворт.

По крайней мере, это слово бедняжка еще могла прочитать. Ее лицо просияло от гордости. Элиза ненавидела себя за то, что сочла своим долгом сделать колкое замечание:

– Но это же журналы, а не романы. Их нужно положить в стопку вместе с «Бентлиз мисселани» и «Фрейзерз мэгэзин». А это «Эйнсвортс мэгэзин» – и там много разных авторов. Его начал издавать Уильям и несколько лет оставался его выпускающим редактором. Так называется человек, который отбирает для публикации статьи и редактирует их. Сейчас он фактически является редактором «Бентлиз», хотя вот уже долгое время…

– Выпускающий! Это значит управляющий, Клара. Нет выше должности, чем выпускающий редактор! – Коленопреклоненные, обе со стороны казались двумя дочками.

– Ого! Погляди на него вот здесь! – Маленькая Клара вынула из груды изданий выпуск «Фрейзерз мэгэзин» за июль 1834 года, под номером 50, и раскрыла на странице с симпатичным портретом Уильяма в обличье молодого денди. – И вон что там под ним написано, смотри!

Мама и дочка уставились в строки. Но не произнесли ни слова, да и кто мог от них чего-то ожидать? Миссис Туше вздохнула, шагнула вперед и громко прочитала для обеих напыщенное описание. Сара слушала очень внимательно и, когда миссис Туше закончила чтение, радостно захлопала в ладоши.

– Ха! Он, естественно, должен быть этим польщен! – заявила она покровительственным тоном, словно сама все это написала. – Ты умница, Клара-Роуз, что так легко нашла папин портрет – каким же он был красивым в молодости, и какие приятные вещи о нем писали тогда. Повезло ему, да?

Но миссис Туше не сомневалась, что в груде лежавших перед ними журналов можно было найти массу подобных слов. Никто никогда не мог бы обвинить Уильяма в недостатке скромности и бесстыдном позерстве.

– Вы можете себе представить, что из-за тяжести всех слов, написанных о тебе и тобой, может провалиться пол! Ха-ха-ха!

– Сара, позволь у тебя кое-что спросить?

– Конечно, – пухлые короткие пальчики смиренно сцепились, прямо как у самой королевы. – Выкладывайте все, что у вас на уме!

– Сегодня утром принесли пакет…

– Да, было дело.

– Ты, случайно, не видела, кто его принес?

– Он лежал на крыльце. Я его взяла и отнесла ему, как сделал бы, естественно, каждый.

Когда-то Сара вбила себе в голову, будто словечко «естественно» – примета речи благородной дамы.

– Что ж, в таком случае, Сара, я прошу тебя сообщать мне о доставке в дом чего-либо по почте – писем, книг или пакетов – до того, как ты передашь их Уильяму.

– Это ведь он попросил об этом, так?

Элиза покраснела, скорее от ярости, чем от смущения. А Сара с нажимом пояснила свое преимущество перед ней:

– Потому как я не думаю, что у домоправительницы и хозяйки дома могут быть какие-то секреты, о которых ничё не известно хозяину, – она произнесла эти слова торжественным тоном, явственно выговорив «ничё». – Это было бы неправильно и неприлично. И насколько я помню, когда мы сюда переехали, это вы предложили, чтобы его большой портрет в молодости… это вы сказали, что его не надо снова вешать, потому как он ему больше не нравится теперь, когда он постарел, так вы сказали – и как только он сюда первый раз вошел, закричал: «Где мой старый Маклиз?» – он имел в виду свой портрет, потому как того парня, который его нарисовал, звали Маклиз, – и он, естественно, был недоволен, потому как, по всему выходит, что ему очень даже нравится та картина, так что, естественно, я спрошу у него, что он думает по поводу своей почты, вот что я считаю, миссис Туше, если не возражаете.

– Естественно!

Выходя из библиотеки, Элиза прошла под живым взглядом старого портрета кисти Маклиза. Живые глаза, живые бакенбарды, живые кудри – все очень точно было передано на момент создания портрета. Миловидный, как женщина, розовощекий, как ребенок. Таким когда-то был Уильям.

5. Всем нравится Уильям

Оказавшись в передней, она присела на ступеньки и сделала несколько глубоких вдохов. В таком же состоянии ее кузен предстал сегодня перед ней. Он потел из-за невообразимой в это время года жары и продолжал говорить о том, о чем ранее говорил сам с собой.

– Я сказал себе: «Я подумаю о своих родных манчестерских пенатах; я обращусь к воспоминаниям о старом городе и использую их при описании якобитского восстания. Я все это выстрою сначала в своей голове по дороге от железнодорожной станции, потом сяду за письменный стол и начну писать…» И – ничего! По какой-то причине, Элиза, у меня сегодня…

Элиза знала причину. Она также знала, что они это не могли обсуждать. Она встала и проследовала за ним в кабинет. Он сел за обитый сукном стол и, хлопнув ладонью по сукну, застонал.

– Ну, Уильям, может быть, сама тема… Ты слишком много писал о далеком прошлом.

– Ты не одобряешь тему?

Напротив, события 1745 года были дороги сердцу миссис Туше. Ее мать была горячей сторонницей якобитов: на донышках фамильных плошек для овсянки были выбиты гербы Стюартов. Мальчишкой ее отец попал в Эдинбург, где стал свидетелем въезда Красавчика принца Чарли в Холирудский дворец[6]. Но она не могла притворяться, что считала «Проигранное дело»[7] удачной темой для Уильяма, который был склонен описывать даже небольшой исторический эпизод долго, томительно долго. Заглядывая в свое будущее, она отчетливо видела себя через полгода, за письменным столом, продиравшуюся сквозь многословные описания различного рода жилых построек, которые можно обнаружить, вероятно, лишь на Внешних Гебридах, или длинные реестры всевозможных разновидностей килтов, что носили лучники королевской роты…

– У тебя это на лице написано. Ты гримасничаешь. Ты не одобряешь.

– Ну, может быть, лучше взять более современную или более близкую тебе тему…

Поморщившись:

– «Клитероу»[8] не имела успеха.

– Но это была книга о детстве.

Вздохнув:

– «Они вошли в моду».

Это была цитата, и миссис Туше искренне пожалела, что произнесла эти слова – и намекнула на это. Она прочитала «Мервина Клитероу» – книга не шла ни в какое сравнение с «Джейн Эйр». Она перевернула последнюю страницу со странным чувством, что Уильям сам никогда не был ребенком и ни разу в жизни не общался с детьми.

– Я теперь думаю о твоей взрослой жизни.

– Элиза, я прожил взрослую жизнь вот так… – Он с важным видом взял перо, но потом его рука замерла в воздухе, и он в замешательстве вернул перо на стол. Симпатичный молодой бычок 1830-х годов с напомаженными волосами как-то незаметно превратился в унылого старика с мохнатыми бакенбардами на брыластых щеках.

– Ну а как же все те увлекательные ужины!

Уголки его губ скорбно опустились вниз, как будто он собрался сказать: «Я утратил к ним всякий интерес».

– Правда в том, Уильям, что художественное произведение должно включать в себя потрясающих персонажей, а тебя всю жизнь окружали потрясающие люди.

– Хм… Но тогда ты так не думала.

– Я всегда так думала! Меня только раздражали бесконечно наполняемые портвейном бутылки.

– Хм…

– Уильям, если ты намекаешь на то, что я в числе тех глупцов, которые позволяют чьей-то нынешней славе изменить свои воспоминания, то могу тебе сообщить, что я давным-давно оценила и тебя, и твоих хитроумных друзей, и моя оценка не изменилась.

Но, произнося эти слова, она не могла избавиться от предательских мыслей о «Новом духе эпохи», что сейчас горела на груде сломанных половиц в саду. Все они были там, эти духи прошлой эпохи, кому она некогда наполняла бокалы и накладывала куски жареной курятины. Все перечислены, описаны, удостоены лестных похвал и непредвзятой критики, оценены. А статья об Уильяме получилась самой коротенькой из всех. Чем автор в главе о ее кузене ясно давал понять, что оказал милость человеку, которого обыкновенно щадили на публике, потому что слишком ценили и уважали в узком кругу. Ричард Хорн был одним из тех хитроумных молодых людей, кого раньше она постоянно поила и кормила, в золотую пору их проживания в Кенсал-Райзе, и насколько она помнила, ему, как и всем участникам тех хлебосольных ужинов, Уильям очень нравился. Но любить общество Уильяма и читать его книги уже давно было не одно и то же. И это напомнило Элизе, что все ею сказанное – правда, но в довольно узких рамках. Она давно вынесла оценку и Уильяму, и его друзьям, как давно знала, у кого был талант, а у кого нет, и коль скоро кузен не задавал ей больше вопросов, ее осторожный, ироничный и тем не менее непререкаемый Господь заговорщицки ей подмигивал.

6. Тайна боли

Всю осень миссис Туше внимательно отслеживала приходящую почту. Но Уильям ни словом не обмолвился о том пакете, и в дальнейшем ничего подобного больше не приходило. А к концу ноября она и думать об этом перестала. Ее заботили куда более серьезные вещи. Танбридж был крайне неудачным жильем: садик малюсенький и темный, и он, сидя за письменным столом в кабинете, слышал проходившие неподалеку поезда. Весной им придется опять переезжать. Но то, что для Уильяма было всего лишь произнесенным вслух пожеланием, для его кузины всегда оборачивалось многомесячными заботами по планированию и организации переезда. А в ночных снах ее постоянно преследовали коробки. Это были те самые прошлогодние коробки, да только теперь в ее сновидениях они были полны вещей, о чем она на протяжении всех этих снов неустанно предупреждала равнодушных грузчиков. Ее раздражало все и вся. Она не могла сдерживаться в общении с Сарой, с детьми, с собаками, ее вывел из себя даже типовой ответ из местной канцелярии по делам рождений, браков и смертей:

«Вы неверно истолковали мое предыдущее письмо. В данном случае весьма желательно, чтобы брак, хотя и заключенный в церкви, был подтвержден свидетельством о браке без оглашения имен вступающих в брак».

Свидетельство было доставлено почтой в феврале. Жених был слишком занят, чтобы озаботиться заполнением бумаг. Отказавшись не так давно от темы Манчестерского восстания – «на данный момент», – он вместо этого приступил к написанию романа, «действие которого частично происходит на Ямайке» – острове, где он в жизни не бывал. («Ну да, Элиза, но ведь я никогда не жил в эпоху Реставрации, и не был разбойником с большой дороги, и не встречал Гая Фокса»). Невеста же, со своей стороны, была не способна написать ничего на бумаге, кроме крестика вместо подписи. Так что обязанность предоставить за обоих все данные была возложена на миссис Туше. Перечисление основных фактов биографии Сары привело ее в легкомысленное состояние:

Сара Уэллс, 26 лет, уроженка Степни; прислуга.

Уильям Гаррисон Эйнсворт, 63 лет, уроженец Манчестера; вдовец.

Прислуга. Девушка на побегушках! Девушка только в этом смысле. Далее в брачном свидетельстве, из бессердечной вредности, она одним росчерком пера убила родителей Сары, не желая именовать их род занятий – соответственно «Чистильщик сапог» и «Проститутка». И раз в свидетельстве не спрашивали об их детях, она и не упомянула о девочке. В отличие от этих неприятных умолчаний она с меланхолической радостью вывела имена дорогого благородного Томаса Эйнсворта, адвоката, уроженца Манчестера, давно умершего, и его милой, хотя и туповатой, женушки Энн, также усопшей. Почти три года она была замужем за их племянником. Эти добрые люди великодушно почтили своим присутствием и ее свадьбу, и крещение ее сына, и совместные похороны обоих членов ее маленькой семьи, умерших с разницей в пять дней от скарлатины. Она помнила Энн на поминках: ее доброе личико, похожее на мордочку крота, обрамленное черной креповой вуалью, вроде бы дававшей ей утешение:

– Боль – это тайна. Кто знает, почему она на нас нисходит! Мы можем лишь ее переносить.

– Но я знаю, почему.

– О, бедняжка Элиза! Ты не можешь вообразить, в чем смысл этой трагедии! Это тайна, и только.

– Нет, это наказание.

Туманные, сбивчивые представления Энн о реальной жизни, по мнению Элизы, являлись неотвратимым следствием ее воспитания в лоне неправильной церкви, ведь она была единственным ребенком священника-унитарианца[9].

7. Беконный ломоть[10]

Ненастным мартовским днем Элиза села на церковную лавку рядом с тремя взрослыми дочерями Уильяма, держа на коленях четвертую и самую младшую – непоседу. Перед ней сидел несчастный брат Уильяма Гилберт, который издавал странные звуки и тряс головой. В случае если бы его стоны и трясучка стали чересчур заметными, ей вменялось взять его за плечо и вывести из церкви. Жених, невеста и викарий замыкали число присутствовавших на «свадебном празднестве». Церковь Христа. Основанная всего-то за двенадцать лет до сего момента, но передний фасад выглядел как средневековый итальянский монастырь, а задний придел смахивал на древний дом викария. И тем не менее старое доброе католическое солнце струило свои лучи сквозь угрюмые узкие протестантские окна, и это сияние создавало в помещении священную атмосферу, несмотря на все прочее. Осиянная солнечным светом, она постаралась забыться. И мысленно возвращалась к куда более счастливой церемонии, состоявшейся дождливым июльским днем десять лет назад. Деревушка Данмоу. В тот самый момент, когда нескончаемый дождь, который грозил причинить ужасные разрушения, внезапно прекратился, небо расчистилось и выглянувшее солнце залило маслянистым сиянием две пары, разодетые для деревенской свадьбы. Одна пара – молодые, красивые жители деревушки, другая – симпатичные немцы в летах, старинные друзья Уильяма. Все четверо восседали на плетеных креслах, унизанных маками и вербейниками, которые местные – женщины с цветами в волосах и мужчины в выходных нарядах – пронесли на руках по деревенским улочкам до самой Данмоуской ратуши. А в ратуше Уильям восседал на подиуме и произнес длинную речь, точно викарий, хотя, если память Элизе не изменяла, эту речь можно было легко и безболезненно укоротить:

– Мы собрались здесь сегодня, дабы возродить древнюю традицию этих мест, а именно состязание за «Данмоуский бекон» (эти слова были встречены одобрительными возгласами из толпы и взмахами цветов). Обычай, хоть и настолько древний, что мы находим упоминания о нем у Чосера, но позабытый у нас на несколько столетий, ибо он, как и многие традиции нашего обездоленного острова, был уничтожен неумолимой машиной «прогресса» (нестройный гул недовольства), но который я с радостью вспоминаю и сохраняю, о чем свидетельствует мой роман «Ломоть бекона, или Данмоуский обычай», и, насколько я могу судить, именно по причине его популярности я и был приглашен на эту церемонию сегодня!

Эти слова привели публику в замешательство, а мэр с энтузиазмом закивал…

Беконной половинкой свиной туши награждалась семейная пара, сумевшая доказать «жюри себе подобных», что они счастливо прожили год после свадьбы и ни разу за истекшие двенадцать месяцев не поругались. В состав жюри в тот день вошли миссис Туше, мэр и Уильям. Было очень смешно, и в самом конце Уильям – который по своей природе не мог никого разочаровать – наградил беконными срезами обе счастливые пары. На церемонии присутствовало несколько лондонских газетчиков, так что счастливее Уильяма там не было никого. А потом все высыпали из церкви и устроили парадное шествие. Кто-то положил на музыку стихи из его романа, и все запели:

Как требует древний обычай, от мужа и жены Хотим услышать клятву, что весь год вы были верны, Что с тех пор, как Господь освятил ваш брак, Не было меж вами ни размолвок, ни драк. И что за весь год вы не вступали в раздоры, Не затевали ни споры, ни ссоры. На брачном ложе, за семейным столом настрой был такой: Во всем и всегда у вас мир да покой. И ни в ясном уме, ни в минутном конфузе Вы не раскаялись в заключенном союзе.

Если что Уильям и умел делать лучше всего – так это сочинять стихи. Парад завершился на поле маргариток, где пары – согласно обычаю – преклоняли колени на камни и принимали свои беконные дары. Общее веселье не утихало. Весело было даже слишком. В поезде, возвращаясь в Лондон, Элиза притворилась спящей, чтобы скрыть последствия от выпитого сидра. И с тех пор этот дурацкий ритуал разыгрывался там из года в год, во всяком случае, так она слышала: но больше они туда не приезжали. Единственное, с чем можно было сравнить кипучий энтузиазм, охвативший тогда Эйнсворта, так это скорость, с какой его энтузиазм иссяк. Но каким же он казался счастливым в тот день – в сравнении с днем сегодняшним…

Уильям и Сара прошли по проходу между лавками. Все сидели молча.

– Мамино платье! – прошептала Фанни – самая старшая и самая язвительная из его дочерей, обращаясь к практичной Эмили и вечно обиженной Энн-Бланш, которая начала тихо плакать. После кончины их матери одной из первых обязанностей миссис Туше – после того, как она вошла в семейный круг Эйнсвортов, – было аккуратно упаковать каждое платье покойницы в тонкую хрустящую бумагу и сохранить для дочерей Эйнсворта, когда в один прекрасный день они смогут их носить. Эти платья и через тридцать лет можно было не слишком сильно переделывать, чтобы они оставались модными. Но сидели платья хорошо только на Френсис. Первая миссис Эйнсворт была худенькая, светловолосая. Элегантная. В этом платье. Во всех платьях. И думая о первой их хозяйке, любимой, давно умершей женщине, которой никогда не вручали кусок бекона, Элиза смогла выдавить из себя подходящие в этой ситуации слезы.

8. Сестры Эйнсворт

Вернувшись в дом, новобрачная отправилась укладывать Клару спать. Вернулись воспоминания о поминках по усопшей. Это все из-за тишины в гостиной, нарушавшейся лишь стонами и трясучкой Гилберта. Элиза пыталась подавить возникшее раздражение. Она практически вырастила этих девочек, она их любила. Почему они никак не могут выйти замуж? Это единственное, о чем их всегда спрашивали. Только самой младшей, Энн-Бланш, это удалось – и то недавно: в почтенном возрасте тридцати семи лет она вышла за мужчину фактически без всякого состояния. Фанни и Эмили жили в Рейгейте вместе с Гилбертом, за которым ухаживали. И тем не менее обе были красавицы – в свое время, – и все их обожали. Что-то в их жизни не складывалось.

Энн-Бланш плакала. Эмили заварила чай. Фанни наконец собралась с духом и начала задавать недвусмысленные вопросы, не утруждая себя сокрытием их финансовой подоплеки. Что, в конце-то концов, решили насчет старого манчестерского дома дедушки и бабушки? Продали – с убытком. Сказать по правде, Уильям был также вынужден продать – полгода тому назад – и Бич-Хилл, их загородное имение. А «Бентлиз мисселлани» он только что продал мистеру Бентли. По сути дела, они уже не могли позволить себе и дальше жить в Лондоне.

– Но насколько мне известно, он начал новый роман для журнальной публикации? – запальчиво произнесла Эмили. – «На южных морях».

Роман, о котором она вспомнила, его двадцать шестой, на самом деле назывался «Пузырь Южных морей[11], повесть о 1720 годе». Его публиковали частями в еженедельном журнальчике «Боу беллз», но в 1867 году не нашлось никого, кто бы им заинтересовался и стал читать – даже Элиза, в чьем распоряжении была его рукопись.

– Ааарррууу, – замычал Гилберт и затряс головой. – Гугга-вууу.

– Шшш… Все хорошо! – Уильям нежно потрепал старика по щеке. – Никто не сердится, братик. Мы просто обсуждаем, что лучше для нас всех.

Для миссис Туше далеко не лучшим вариантом был бы переезд Фанни и Эмили вместе с ними в западный Сассекс, но только сейчас она поняла, сколь неизбежной была перспектива этого события. И словно предвосхищая его, в гостиную вбежала Сара со следами угольной пыли на носу, облаченная в свое старое домашнее платье, – теперь ее обширная грудь наконец-то высвободилась из тесных оков платья предшественницы.

– Ой, вы не представляете, что мне сейчас рассказал мальчишка-угольщик! Мамаша Тичборна только что окочурилась! Об этом напечатано в газетах. Скажите мне на милость: и кто теперь поверит этому жирному ублюдку?

9. «Я – писатель»

Когда миссис Туше в первый раз вызвали помочь девочкам Эйнсворт, они еще были слишком малы, чтобы об этом узнать. Фанни было три года, Эмили только год, а Энн-Бланш еще ходить не умела. Их молодая мама, никогда не отличавшаяся силой и здоровьем и все последние годы целиком поглощенная заботами о трех дочках, обратилась к Элизе за помощью. Ее молодой муж уехал в Италию. Почему он уехал в Италию?

«Я не могу точно тебе сказать; я ничего не смыслю в литературе и не понимаю его объяснений, которые слишком уж литературные. Все надеялись, что он пойдет по стопам отца, то есть займется юриспруденцией, станет, как и он, лицензированным адвокатом. Мой отец пытался сделать из него книготорговца и издателя, но у Уильяма душа не лежала к этому занятию. В прошлом месяце, потерпев массу неудач, он решил вовсе покончить с этим. И я полагала, что он вернется к юриспруденции. Но он всех нас удивил и уехал в Италию. Он говорит, ему уже почти 25, и ему нужно увидеть красоту и писать.

Я прилагаю его последнее письмо из Венеции – там масса описаний тамошних пейзажей. Ты познала личные горести в жизни, и я полагаю, что не ошиблась в надежде, что ты сумеешь помочь мне и дашь совет по поводу моих горестей.

Преданная тебе,

с любовью,

Энн-Френсис

Элм-Лодж, Килбурн,

12 мая 1830 года».

В переполненном омнибусе из Честерфилда Элиза все пыталась разобраться в сложившейся ситуации. В отношении Уильяма ее удивляло то, что могло бы удивить любого. Она не претендовала на то, что хорошо его знала, но помнила самые первые его слова, обращенные к ней: «Я – писатель и не намерен становиться кем-либо еще». Эта фраза засела у нее в памяти: в то время ему было пятнадцать лет. Ей самой тогда было двадцать один, и она недавно вышла за его дербиширского кузена Джеймса Туше. Приглашенная на званый ужин в дом к манчестерским Эйнсвортам, она с удовольствием встретилась со всей семьей – все они оказались веселыми, не предрасположенными к драматизму людьми, не имевшими склонности к вспышкам ярости или меланхолии, каковую она уже начала замечать в своем муже. Но драма все же была: после пудинга новобрачным вручили самодельную афишу («Джотто: фатальная месть. Новый мелодраматический спектакль Уильяма Гаррисона Эйнсворта») и препроводили в подвальный этаж, чтобы посмотреть постановку одноактной пьесы в исполнении братьев Эйнсворт. Нарочитое напоминание того факта, что Гилберт из них двоих очень любил покрасоваться – и был актером более одаренным. Хотя кто бы мог что-то вытянуть из такого рода реплик? «Ярись, стихия! Грянь, буря! Сверкай, о странный огнь, пришелец-призрак!» В детстве Уильям фатально переоценивал литературную значимость погоды. Его пьеса была жутко пугающей – и длинной. Потом он проникся к Элизе и стал уделять ей особое внимание, будто догадался, что она несчастлива в браке. У него были длинные ресницы, милое лицо, как у оленя. Он флиртовал, как взрослый мужчина. О нем у нее сложилось впечатление как о необычайно откровенном, увлеченном парне с амбициями, намного превосходившими его способности.

И тем не менее. Несколькими неделями позже в Честерфилд был прислан экземпляр «Арлисс покет мэгэзин» с публикацией «Джотто». У его автора был даже литературный псевдоним: Т. Холл. За этим выпуском журнала последовали и другие с приложенной к ним искренней и немного хвастливой запиской:

«Уважаемая миссис Туше!

Мне доставляет особую радость послать вам в этом месяце литературный пастиш нашего «мистера Холла», в котором тот дает понять, что якобы обнаружил доселе забытое произведение драматурга XVII века «Уильяма Эйнсворта» – и приводит из этого произведения обширные цитаты – ха-ха-ха! – каковой акт обмана, смею надеяться, обрадует и одурачит читающую публику и доставит вам, в особенности, не меньшее удовольствие, чем скромному автору, написавшему сию вещицу.

Искренне ваш,

У. Гаррисон Эйнсворт»

А вскоре она получила и первую книгу, под новым псевдонимом: «Стихотворения Чевиота Тичберна». Стихи были посвящены Чарльзу Лэму, с кем этот амбициозный юноша каким-то образом уже сдружился. Миссис Туше стихи не пришлись по душе: они были проникнуты романтическими сожалениями по «нашей давно позабытой юности в полях» и «тем дорогим сердцу дням беззаботных забав, что тоже увяли так быстро», хотя, насколько ей было известно, поэт окончил школу всего-то месяц назад и теперь служил помощником поверенного в отцовской адвокатской конторе. Адвокатская деловитость на миг вторглась в поток высокопарных слов. Единственное письмо, полученное ею от Уильяма той осенью, содержало печальную новость о том, что его брат упал с лошади и при падении ударился головой о землю, но тогда все вообразили, что Гилберт сможет «скоро оправиться» от этого несчастного случая.

10. «Моя весна – зима моих невзгод»[12]

В восемнадцать лет он прислал свой первый сборник рассказов. Он не мог знать, что «Декабрьские рассказы» прибыли в день самого беспросветного отчаяния и печалей Элизы – сказать по правде, она даже подумывала, что это будет последний день в ее жизни. В качестве эпиграфа Уильям взял знаменитую строчку сэра Чидика Тичборна, неудавшегося убийцы королевы-девственницы[13], заблудшего мученика истинной веры… Как всякая добропорядочная выпускница католической школы, Элиза многократно читала эти строки на протяжении многих лет. И никогда не сомневалась в том, сумеет она выжить или нет:

Моя весна – зима моих невзгод; Хмельная чаша – кубок ядовитый; Мой урожай – крапива и осот; Мои надежды – бот, волной разбитый. Сколь горек мне доставшийся удел: Вот – жизнь моя, и вот – ее предел.

Она выжила. Трясущимися руками она взяла шнурок, который до этого опробовала на длину и прочность, и снова продела в штрипки мужниного халата. Если уж старого Тичборна могли повесить, выпотрошить и четвертовать, а его внутренности протащить по улицам елизаветинского Лондона, но при этом его бессмертная душа осталась неубиенной, то уж и миссис Туше была способна сохранить свою бессмертную душу, невзирая ни на какие ее страдания.

Прошло еще немало времени, прежде чем она взяла в руки эту книгу. Но она всегда предпочитала повести стихам, поэтому, стоило ей раскрыть этот томик, она прочитала с первой до последней страницы. В его стиле мало что изменилось. Молния по-прежнему «сверкала в небесах яркими всполохами», надуманные убийства случались безо всяких веских причин, могилы разверзались, привидения шатались по ночам, все совершали абсолютно нелепые поступки и говорили несуразные слова, все женщины, похоже, страдали помрачением ума, одежда и мебель описывались в мельчайших подробностях, а кровь либо «стыла в жилах», либо била фонтаном. Но! Пав духом и отчаянно желая познать мир вне пределов своего существования, она буквально утонула в этих страницах. И поймала себя на том, что впервые за много месяцев улыбнулась, прочитав описание некой Элизы, загадочной черноволосой женщины, на которой двоеженец-рассказчик повести «Мэри Стакли» вынужден жениться, хотя уже был женат на «светловласой Мэри»:

«Она была довольно крупная, с властными манерами и внешностью, выразительнее коей, полагаю, я еще не встречал. Она не обладала, вероятно, тем, что многие могли бы назвать красотой, но я не знал никого, кто мог бы столь властно заинтересовывать с первого взгляда. И в ней угадывались скрытые отсветы темных страстей…»

Ей в ту пору было двадцать четыре. Три года она была замужем. В первый же год она узнала, что не может быть женой. Во второй – что может быть матерью, и уже была ею. На третий год пришло понимание, что вне зависимости от того, что она о себе думала, мать имела над своим ребенком не больше власти, чем раб над своей жизнью. И куда бы Джеймс Туше ни сбежал с ее дорогим Тоби, она не смогла бы узнать, куда, ибо закон не был на ее стороне, а значит, у нее не оставалось надежды вернуть своего ребенка. Но даже если бы у нее было на то законное право, она знала, что не обладала моральным правом. Если ее муж оказался пьяницей, что ж, разве не она его довела до жизни такой? Если он бросил ее, сбежал среди ночи с ребенком, разве не потому, что понял ее истинную цену? Как он это узнал, она не могла понять. Но есть знания, неподвластные языку.

11. Сто фунтов в год

Ее муж и ребенок пропали. К кому ей было обратиться? Кто смог бы действовать в ее интересах? Отец ее умер, брата у нее не было. Она вспомнила, что у мужа был младший кузен – литератор, который сейчас обучался адвокатскому ремеслу. И написала ему униженное письмо. На следующий же день он появился у нее на пороге, словно живой ответ на ее письмо, на вид он был даже моложе, чем она его помнила, расфуфыренный, как граф д’Орсэ[14]. Лицо в обрамлении забавных кудряшек, безупречный фрак небесно-голубого цвета с медными пуговицами, сияющие башмаки, в которых, как в зеркале, отражалось ее лицо, завязанный изысканным узлом желтый галстук. Но он был ее единственной надеждой – и оказался предупредительным и добросердечным. Он не стал расспрашивать о подробностях, только осведомился об именах знакомых Джеймса в Лондоне. Через неделю он напал на след, а затем раздобыл адрес в районе Риджентс-парка. Он написал Элизе, желая заручиться ее разрешением «уладить эту глупую семейную размолвку». Он пообещал привести кузена в чувство. Миссис Туше не ожидала и не желала достичь примирения, она хотела лишь вернуть ребенка. Она в жизни не знала ни одного мужчины, способного позаботиться о младенце. И не верила в такую возможность. Потому она всегда молилась лишь о благополучии няни Дженни, исчезнувшей вместе с ними. Но даже и эта молитва оказалась ядовитой. Именно Дженни и заразила обоих скарлатиной.

Об их смерти Уильям известил ее лично, не почтой. Так что он был рядом с ней, когда она, лишившись чувств, упала на каменные плиты в передней. Он подхватил ее, уложил, вызвал врача. Он поручил горничной ухаживать за ней. Он позаботился обо всех мелочах с величайшим тактом, какого она не ожидала обнаружить у столь молодого человека. А когда обнаружилось завещание и пришло время подумать о ее будущем, он умолил ее препоручить «все толковому джентльмену, занимавшемуся юриспруденцией в конторе моего отца».

Профессиональное мнение сих мужей сводилось к тому, что завещание мистера Джеймса Туше, составленное второпях, было «постыдным и плохо написанным» и не могло быть оглашено вслух в присутствии уважающей себя дамы. Его сочинили в состоянии «жестокой лихорадки, коя, как известно, дурно влияет на мозг», и оно было «недостойным всякого добропорядочного христианина». Завещание не оставляло Элизе вообще никакого обеспечения. Помимо этой бросавшейся в глаза подробности, Уильям не выявил в нем никаких особых деталей, да она и не настаивала, ни в момент оглашения завещания, ни впоследствии при более тщательном его изучении. Достаточно было знать, что ее юный кузен – хотя он, безусловно, прочитал все ужасные обвинения, которые, по ее предположению, содержались в тексте завещания, – похоже, ничуть ее не осуждал. Напротив, он заявил, что намерен «преданно посвятить» себя ее защите и преисполнен решимости обеспечить ей ежегодный доход.

– Будь уверена: мы выманим у этих представителей нашей семьи малую толику их ямайского состояния. Всем известно, что Сэмюэль Туше умер банкротом, но сами Туше, включая и твоего Томаса, никогда не были такими уж бедняками, каких старались из себя корчить… Они, подобно лесным белкам, немало припрятали еще до того, как наш печально знаменитый предок повесился на стойке балдахина!

Вот какого содержания ему удалось добиться для нее. Сто фунтов в год. На тихую жизнь ей вполне бы хватило.

Теперь ей было тридцать один. Душевная боль не прошла, хотя и утихла: она стала фундаментом дома ее жизни. Но если она чем-то и отличалась от других пассажиров переполненного омнибуса, направлявшегося в Лондон, то вряд ли это бросалось в глаза со стороны. Она была уверена, что выглядела точно так же, как и масса других дам своего сословия. Замкнутая и благоразумная, сжимавшая в руках ридикюль, сумочку или саквояж, ибо, в отличие от богатых или бедных, резкие перемены в жизни всегда были возможны, и к ним следовало готовиться заранее. И это была вторая загадка письма Энн Френсис: какую роль Элиза Туше уготовила для себя в жизни сейчас? Она понимала, что обездоленная. Что она настрадалась. Но разве есть те, кто не страдает? Возможно, страдания выпали на ее долю слишком рано, наделив особо проницательным пониманием людей? Она была молодой вдовой, познавшей «трудности в личной жизни». Она была матерью, которая потеряла ребенка, умершего от скарлатины вдали от дома, в незнакомом городе, на руках у няни-ирландки. С ней в жизни уже случилось все самое худшее. Но другим людям какой в этом прок? Чем она может им помочь? Но почему они так думали?

12. Поездка в Элм-Лодж, весна 1830 года

Это было, без сомнения, приметой дурного характера, но ей не нравилось за городом. Она там жила, но ей там не нравилось. Эдинбург был в ее крови. Города были в ее крови. Ее соседи по омнибусу могли жаловаться на хлопья сажи и вонь в воздухе, на невероятную толчею экипажей и телег на улицах, но Элизе нравились всплывавшие в памяти сценки лондонской жизни: свадьба в Мейфэре, и как на Чаринг-кросс-роуд женщина ударила другую метлой, и как группа уличных музыкантов-эфиопов выступала перед Вестминстерским дворцом. Слишком быстро они миновали живописное mêlée[15] Оксфорд-стрит. Когда омнибус обогнул Тайбернское дерево[16], она тихонько помолилась за души мучеников, после чего все ее мысли отдались долгой скучной поездке по сельской Эджвэр-роуд. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись нескончаемые поля.

На постоялом дворе «Красный лев» поменяли лошадей. Элиза решила последний отрезок пути в полмили пройтись пешком по чудесному Килберну – в качестве наказания. Взгляни на агнца, что скачет среди колокольчиков, говорила она себе, но, честно говоря, агнец ей был скучен. Вместо того она мысленно перечисляла придорожные заведения, мимо которых шла: таверны «Петух», «Старый колокол», «Черный лев» – и Килберн-Уэллз вдали, где молодая мать могла укрепить здоровье на родниках, а миссис Туше могла заказать добрый котелок креветок. «Я пробуду там три недели, самое большое – месяц. С самого начала я внесу ясность. У меня своя судьба в жизни и, слава Господу, достаточное содержание, и я не нуждаюсь ни в ком и ни в чем. Это я скажу очень четко». Никто не встретился миссис Туше на дороге, за исключением беззубого фермера, гнавшего палкой стадо свиней, но по ее ощущениям, он и сам увидел, что эта высокая, решительная женщина, которая несла три сумки без посторонней помощи, не нуждалась ни в ком и ни в чем.

Она и не рассчитывала на удовольствие быть кому-то нужной.

– Элиза, а ты, оказывается, гораздо выше, чем я думала!

Энн-Френсис Эйнсворт стояла в дверях Элм-Лоджа – простенького прямоугольного дома, утопавшего во вьющихся розах и окруженного вязами. Ее распущенные волосы соломенного цвета ниспадали на плечи. Элиза сочла, что у нее более тонкие черты лица, чем на портрете. На ее лице застыло выражение бесхитростной простоты – словно ей никогда не приходило в голову сказать что-то иное, кроме того, о чем она в данный момент думала, – и вокруг нее копошились дети, вцепившиеся в ее ноги и облепившие ее руки. Практичная Элиза поставила сумки там, где стояла, под яблоней, и сделала шаг вперед, чтобы взять у нее младенца. Тяжелый, как Тоби. Пахнет, как Тоби.

– Зови меня Энни – так Уильям меня зовет, так все меня зовут.

Но Элиза уже почувствовала, что сама она хотела быть, в восприятии Энн-Френсис, отдельной и отличимой от этих «всех». И решила звать ее Френсис.

– Как хорошо, что ты приехала. Как же хорошо. Вчера я узнала, что от нас уходит Этель, она собирается замуж за уиллесденского паренька с фермы в Мейпсбери. Вот так не повезло… зато ты с нами. У нас остается только Элеонора, но у нее дел по горло на кухне. О, как же хорошо, что ты приехала!

Странной особенностью хороших людей, как давно подметила Элиза, была их готовность видеть то же самое свойство во всех и везде, когда на самом деле это качество было исчезающей редкостью.

13. На водах Килберн-Уэллза

Она приехала в Элм-Лодж 23 апреля 1829 года. С тех пор она каждый год отмечала этот день как свой личный праздник. Это празднование не требовало особого языка. И никаким ритуалом не сопровождалось. Если бы у нее спросили, что двадцать третье апреля значило для нее, она сказала бы правду, назвав его днем святого Георгия, и стала бы уверять, что этот день лично для нее не имел никакого значения. Но где-то в глубине души, не называя никак, она его отмечала. С ним был связан ворох ощущений. Вьющиеся розы на фасаде дома. Френсис в дверях. И самое первое, безошибочное впечатление ее доброты. Ощущение под ногами, когда она рано утром шла по траве Уиллесден-Лейна, срывая дикие цветы с зеленых изгородей вдоль улочки и пытаясь ими любоваться. Радость от сознания, что скоро она свернет за угол и пойдет обратно к дому, где ее будут ждать выстиранные ковровые дорожки и потрошеные кролики, сушившееся на веревке белье и пухлые детские ножки, крошечные ручки с приставшими к ним остатками еды, ароматы жареного бекона, фруктовые пироги, завернутые в полотно, густое болотце горохового супа и простейшие мелодии Баха, сыгранные неуклюже, но в благодушном настроении. Это были те теплые священные человеческие занятия, о существовании которых она уже почти позабыла.

В своем мысленном календаре того периода она отметила: эти три недели пролетели, словно их и не было. Все были рады ее приезду. Она оказалась необычайно умелой и опытной, как в обращении с детьми, так и в ведении домашнего хозяйства. Она была «даром небес». И учитывая внезапное исчезновение прислуги и тот факт, что обе старших сестры, Фанни и Эмили, постоянно будили друг друга, а кухарка Элеонора, уставшая спать на полу в кухне, расположилась в старой комнате прислуги, – так вот, с учетом этого всего было логично, чтобы Фанни и Эмили разъехались по разным помещениям, а Элиза уступила свою комнату и стала спать в одной кровати с миссис Эйнсворт.

В день, помеченный в ее календаре как день ее последнего переезда, она шла под ручку с миссис Эйнсворт к источнику Килберн-Уэллз.

– Глупо так думать, но мне кажется, что красивее килбернских закатов нет ничего на свете.

– Это и впрямь глупо.

– Но ты же согласишься, что здесь очень красивое небо? Да, согласишься! Розовое и оранжевое – как распустившийся цветок!

– Допустим. Но я также допускаю, что мы можем увидеть нечто похожее и в Стэмфорд-Хилле.

– Ох, Лиззи, ну и остра же ты на язычок…

– И ты раньше не встречала острее? Уверяю тебя, есть куда острее!

– У женщин – нет!

– Это ты в Эдинбурге не бывала.

Они мололи чепуху. Но каждое слово как будто светилось изнутри скрытым смыслом. Дети остались дома с кухаркой Элеонорой. Они шли по улицам, целиком предоставленные самим себе. Как же им было легко! Даже когда они подошли к садам и окунулись в шумную веселую толпу, даже тогда не исчез объявший их ореол. Они представляли не вполне обычное здесь зрелище: две женщины, сидевшие одни за столиком, не обращавшие внимания на детей, родителей и велеречивых мужей, разглагольствовавших об обстановке в Америке и о необходимости приструнить вигов. Обыкновенно она оставалась равнодушной к организованному досугу и к людям, которые в нем нуждались, но в тот вечер они ее не раздражали тем, что жевали креветок с открытым ртом, курили вонючие сигары или шумно прихлебывали «чай здоровья», заваренный на сомнительной воде источника. Хотя, вероятно, ее лицо говорило об обратном.

– О боже! Кухарка была права. Она сказала: «Элизе это не понравится! Она терпеть не может скопления людей и шум, это все не в ее духе». Элеонора такая забавная – она считает тебя слишком умной для нашего общества… Но и я полагаю, что это немного глупое увлечение… Если хочешь, можем вернуться домой. Но только я сказала кухарке: «Когда-то на том самом месте было аббатство, так что там Лиззи будет хорошо, как если бы там протекал ручей со святой водой».

– Вся вода святая!

Такое было впечатление, будто на их пути даже небольшое недопонимание возникало вполне осознанно, дабы продемонстрировать прихотливые проявления благодати.

14. Благодать

Элиза Туше полагала, что не могло быть ни обоснования, ни причины для существования красного цвета, деревьев, красоты, глаза, моркови, собаки или еще чего-нибудь на нашей земле. Но как всякий человек, она, несмотря на это, все равно искала причины. Но какое обоснование можно дать любви? Все потому, что она хорошая. И все же неопровержимым фактом оставалось то, что Френсис, со всеми прочими ее особенностями, была также баптисткой (способности души для миссис Туше не имели никакого значения. Она слишком хорошо знала, насколько неспособными могут быть души, начиная с ее собственной). С другой же стороны, эта баптистская церковь, при всех ее несовершенствах, привела Френсис в ряды аболиционистов. И это Френсис, кто, в свою очередь, успешно преобразил смутное аморфное неверие миссис Туше в человеческие узы в пылающую ненависть – чувство, в равной мере неопровержимое по своей силе, но которое было непросто отделить от других чувств, пылавших сейчас в ее душе.

Разве я не брат и не человек?[17]

Раньше, когда миссис Туше размышляла над этой фразой, она вызывала у нее смутное неприятие. Она никогда – давая милостыню попрошайкам, проституткам или еще кому похуже – не считала необходимым придумывать сентиментальные семейные отношения между собой и теми, кому давала подаяние. Самое первое «собрание», которое Элиза посетила вместе с Френсис, она сочла довольно-таки комичным – слишком уж чистосердечным. Но всего за несколько месяцев Энн-Френсис умудрилась произвести настоящую революцию в сердце и душе миссис Туше. Вместе они слушали жуткие свидетельства ямайских священников. Они демонстрировали кандалы и кнуты – миссис Туше держала в своих руках стальной ошейник. Она подписывала старые петиции, составляла новые, штопала рваную одежду, пекла пироги и писала письма, чтобы собрать средства для приезжавших из Америки аболиционистов. В июне в Эксетер-Хаусе[18] она слушала выступление вывезенного младенцем из Дагомеи проповедника, черного что твой пиковый туз, который вещал с кафедры не менее красноречиво, чем сам Пил[19]. И теперь, когда Элиза читала псалмы и размышляла о проданном в рабство Иосифе, он уже не был для нее абстракцией. Он был в ее воображении страдающим сыном Дагомеи с загноившимся ранами на спине – шрамами от ударов бича.

И чем это все было – если не благодатью? Благодатью, которая проявлялась, проистекала сквозь время, как будто Элм-Лодж и все его обитатели провалились в незаштопанную прореху в кармане мира. Маленькая жизнь семейных радостей. Дом для женщин и девочек, кому было легко друг с другом. Моральное совершенствование, благотворительные работы, тихие молитвы. Благодать. И письма от Уильяма сквозили благостным желанием повременить с приездом домой. «Я решил отправиться в Швейцарию». И два месяца спустя: «Возвращаюсь в Италию». Благодать. Одно решение перетекало в другое, объясняя его, даже если логики в нем не было никакой или она была слишком таинственной, чтобы ее понять. Как палец. Как два проникающих пальца. Как два пальца, проникающих в цветок. В полной темноте, когда погасли все свечи. Как будто пальцы и цветок были не отдельными предметами, а одним целым, и посему оказывались неспособными согрешить друг против друга. Два пальца, погружавшиеся в распустившийся цветок, непохожий на дикие цветы в зеленой изгороди – лежавшие слоями, так же внахлест, но каким-то чудесным образом теплые и влажные, пульсирующие, словно сделанные из плоти. Как язык. Как бутончик во рту. Как другой бутончик, явно заготовка для языка, но гораздо ниже.

15. Девять месяцев

Только после возвращения Уильяма, как раз перед Рождеством, она поняла, что прошедшие девять месяцев были сном. Она проснулась в другой жизни. Защитный ореол превратился в темный нимб. Элеонора вернулась на свое место на кухонном полу. Миссис Туше – в свое безмолвие. В течение дня они с Френсис исполняли странный, ведомый лишь им обеим, танец, старательно избегая друг друга. Если одна входила в комнату, другая тотчас ее покидала. Дети, всегда шумливые и постоянно вертевшиеся под ногами, скрывали их ухищрения от сторонних глаз. Френсис называла ее «миссис Туше», а та называла ее «Энни» – как и все остальные. Если же они случайно сталкивались, если их пальцы встречались, передавая тарелку или чашку, внутри ее разражались Эйнсвортские бури желания. Что же до Уильяма, тот пребывал в более приподнятом настроении, чем обычно. Он был полон впечатлений о своих путешествиях, об Италии, о готических замках и призрачных кардиналах, о святых мощах – например, о большом пальце Иоанна Крестителя и о множестве прочих глупостей, которые, как он полагал, ошибочно считая ее истово верующей, могли бы ее заинтересовать. Некое чувство, более сильное, чем зависть – злобность, – вскипало в душе Элизы, когда он оживленно рассказывал о своих приключениях. Он пересекал в обе стороны несколько границ, без проводников, без препятствий, по щелчку пальцев, в любое время! Но ее не интересовала кровь святого Януария. Ее интересовала только его свобода передвижения. Его свобода.

16. Странная перемена

То, что Уильяма интересовала Элиза, было несомненным фактом, который она не осознавала вплоть до того вечера, когда он ворвался к ней в комнату и поцеловал. Поцелуй был долгим и странным: в нем, можно сказать, содержались события нескольких последующих лет. Не успела она и глазом моргнуть, как он прижал ее к стене и впился губами в ее рот, – и все же, ощутив его язык, она ощутила странную, но несомненную благосклонность, которую было невозможно объяснить словами. И перед ее мысленным взором невольно возник образ забавного пятнадцатилетнего подростка, медленно бежавшего через небольшое пространство подвальной сцены, чтобы деревянный меч Гилберта мог эффектнее «пронзить его насквозь». Он был не тем, кем казался. Но кто он? Она сжала его челюсть. И тут же его колени подогнулись. Она высилась над ним. Она услышала стон приятного недоумения. Она сжала посильнее – снова стон. И так она опустила его на пол, цепко удерживая рукой его голову. Теперь ее рот приник к его губам, они словно поменялись ролями. Его руки бессильно повисли, и она случайно рассекла зубами его губу. Если бы кто-нибудь в этот момент проходил мимо, ее бы приняли за вампира, сосущего кровь из своей жертвы.

Ее пригласили в гости на Пасху. Будучи молодой вдовой, у которой было мало родни, она теперь частенько получала приглашения погостить в многолюдных домах, особенно в те дни года, которые, казалось, были специально придуманы, чтобы мучить одиноких. Помимо Эйнсвортов, у нее была скучная племянница в Манчестере и сварливая тетушка в Абердине. На сей раз она спешно собрала сумку и за завтраком объявила о своих новых планах.

– Но Элиза – завтра же пасхальное воскресенье! Ты же не поедешь в Абердин сегодня ночью? Уильям, скажи ей, что об этом и думать нельзя! И дети будут скучать по тебе!

Уильям хранил молчание. Элиза положила нож и вилку рядом с тарелкой и взяла пустой конверт, в котором, как она притворилась, лежало письмо от тетушки Мод.

– Я быстро вернусь, вы даже не заметите моего отсутствия. Но мне нужно повидать старушку Мод, хотя там будет утомительно, я знаю. Я благодарю вас обоих, как обычно, за ваше гостеприимство.

Элиза не собиралась ехать в Абердин навестить тетушку Мод – это было бы просто смешно, – но здесь она не могла оставаться. Ей надо было побыть в одиночестве, подумать. В омнибусе, везшем ее обратно в Честерфилд, она достала из ридикюля книгу Уильяма «Декабрьские рассказы» и снова начала читать первый рассказ:

«Элиза была женщиной, несомненно, выдающихся талантов; и, вероятно, необузданных и беспорядочных страстей. О последних, само собой, я знал мало. В короткий период нашего союза ее поведение оставалось безупречным. Ее недостатки (возможно, я использую слишком мягкое выражение) выдавали сильный дух, не скованный осторожностью, или силу былых ограничений. Такова река, которая, ежели ее заключить в надлежащие рамки, обретает плавное течение, орошая плодородные почвы на своем пути, а ежели дать волю ее ничем не сдерживаемому неистовству, обращается в бурный поток, сеющий лишь разрушения: так было с ней, и таковым всегда будет результат, когда слишком буйное воображение и уверенность таланта побуждают их обладателя переступать границы, налагаемые обществом на своих членов».

И как могло такое случиться, что все им написанное было ерундой – за исключением того, что он написал про нее?

17. Поездка в Честерфилд

В последующие несколько лет, всякий раз возвращаясь в Манчестер, Уильям всегда делал тайный крюк и заезжал проведать миссис Туше в Честерфилде. Его манчестерским алиби – всегда отчасти истинным – были визиты к старинному школьному приятелю Джеймсу Кроссли, обладателю «одной из лучших библиотек в Англии». Этот Кроссли, по мнению Элизы, нес такую же ответственность за графоманию Уильяма, какую винокурни несли за пьянчуг, а сладкоежки за все еще использовавшийся труд рабов на плантациях сахарного тростника. Именно Кроссли передавал Уильяму материалы для будущих опусов: дневники Дефо с описанием старого города, отчеты о судебных процессах над ланкастерскими ведьмами[20], архитектурные планы старого Тауэра, «Ньюгейтский календарь»[21]. Он собирал старинные письма и книги с детальным описанием костюмов и доспехов, всячески возбуждая интерес Уильяма к ним, пока тот не забирал их себе. Много позже миссис Туше самым серьезным образом размышляла о том, что ее кузен был попросту обманщиком, а Джеймс Кроссли – настоящим сочинителем всех его книг, насчитывавших тысячи и тысячи слов. Но реальность была куда менее впечатляющей. Кроссли оказался крупным мужчиной, страдавшим подагрой, у кого была колоссальная коллекция книг и лишь один друг – Уильям. Он вечно обещал приехать в Лондон, но так ни разу и не выполнил своего обещания. И он также не был готов доверить ни одно из своих редких изданий почтовой карете. Вот Уильям и был вынужден частенько наведываться к Кроссли. И по пути – хотя это было ему совсем не по пути – он делал остановку в Честерфилде.

Он переписывал свои заметки набело по утрам, сидя голый в кровати, а днем устраивался напротив нее и писал. Она видела собственными глазами, какое удовольствие ему доставляла эта писанина.

Когда он обмакивал перо в чернила, на его лице играла улыбка, ему нравилось зачитывать ей вслух самые кровавые сцены и распевать с говорком кокни сочиненные им баллады. Нередко он писал по двадцать страниц в день. И всегда испытывал видимое удовлетворение каждой строкой.

18. «Воровской жаргон» в Честерфилде

Вечерами он был готов оказаться в полном распоряжении миссис Туше, но за ужином продолжал описывать свой первый «настоящий роман» в нескончаемых словесных излияниях. Его план был таков: он намеревался использовать все, что узнал о готике у миссис Рэдклифф и почерпнул у сэра Вальтера[22], и перенести в сюжет повествования о большом староанглийском доме (в качестве прототипа такого дома Кроссли предложил Какфилд-Парк, мрачное елизаветинское поместье в Сассексе). Для Уильяма новое место действия означало новую эстетику. Больше никаких монахов-злодеев и никаких итальянских дожей-интриганов. Вместо них – английские лорды и леди, разбойники с большой дороги, гробокопатели, ньюгейтские типажи и простолюдины из английской деревни разных мастей. В романе появится знаменитый разбойник Дик Турпин[23]! И цыгане! Роман будет называться «Руквуд» – по названию вымышленного поместья, фигурирующего в сюжете, – и это будет повесть о роке и убийстве со множеством персонажей, представляющих и высшее общество, и низы. Однажды он всю ночь не спал, сочиняя сцену, в которой «Дик Турпин ехал верхом из Лондона в Йорк», хотя как этот эпизод соотносился с семейной сагой, описанной им ранее, она не могла уразуметь. Ему было бессмысленно задавать рациональные вопросы. Он был без остатка поглощен своим новым замыслом, особенно «воровскими песнями», что распевали преступники и обитатели городского дна-кокни, эти песни он сочинял на «воровском жаргоне», где-то им подслушанном. Но где?

– Что значит где?

– Ну, ведь воровской жаргон везде разный, так? Говор кокни, например, отличается от шотландского. Ну и, конечно, манчестерский говор опять же ни на что не похож.

– Элиза Туше, ты несносная педантка! Какая разница?

– Разве персонажи не должны говорить правдоподобно? Чтобы мы им поверили.

– А они и говорят. Уверяю тебя, ты не бываешь в тех местах на самом дне общества, где я подслушиваю говор и жаргон самого разнообразного толка!

Она задумалась над этими словами. Иногда она размышляла по ночам. Иногда внимательно глядела на него, когда он, причмокивая, сосал ее груди, бормоча, точно сытый младенец, и думала, что его предрасположенность к такому поведению была довольно эксцентричной и не могла появиться из ниоткуда. Чем же он занимался, кого встречал ночами в тех итальянских городах? Девять месяцев – срок немалый.

– Ладно, тогда как ты их сочиняешь?

– А… Долго рассказывать. – Он постучал пальцем по книге, лежавшей на письменном столе: «Мемуары Джеймса Харди Во». Тут жаргон на каждой странице. Жуткий тип. Шокирующий. Прожженный мошенник, воришка – его трижды депортировали из страны! Но потом он вернулся в Англию, покаялся и принял католическую веру, что, без сомнения, обрадует нашу миссис Туше.

– Он искренне обратился к вере, надеюсь.

– О, к черту твою искренность! Откуда мне знать. Хотя nomen est omen[24] и все такое прочее.

– Джеймс?

– Во[25]! Уж кому как не тебе стоило бы знать это имя. Старинная мятежная семья во времена Елизаветы… как твой блаженный выпотрошенный Тичберн. Более того, один Во некогда жил в Какфилде, если не ошибаюсь. Женился на одной из дочерей Бойера.

– Приведи мне хоть один пример.

– Чего?

– Приведи мне пример воровского жаргона.

– С радостью! «Не боись, братцы! Вкалывайте не покладая рук!»

Миссис Туше громко расхохоталась.

– Чудно, не правда ли? Полная чушь для добропорядочных законопослушных людей вроде нас с тобой, разумеется, но для воров всех мастей это форма тайного языка, который можно точно расшифровать. И это значит: «Не дрейфьте, парни, продолжайте воровать!»

– Очаровательно. И ты все это узнал из книги.

– Именно. Во приводит словарь воровского жаргона в самом конце, он мне очень помог, это просто кладезь. Ты находишь слово или словосочетание, смотришь в словарь и потом складываешь из этих слов и словосочетаний фразы в книге. Говорю же тебе, имея такой словарь, любой может в момент заговорить на языке обитателей самых грязных трущоб Уайтчепела[26].

Элиза была уверена, что это далеко не так. Но придержала язык за зубами. Он был все такой же легко увлекающийся, как и пятнадцатилетний мальчишка, которого она встретила в подвале, и в этом было его очарование, хотя иногда, в постели, она засовывала Уильяму в рот свернутый платок, потому что чувствовала, что ему это нравилось, а иногда просто с практической целью унять его словесный поток, когда он описывал сюжет будущего романа.

Том второй

Редко так бывает, что в реальной жизни трагические и драматические ноты звучат столь же регулярно и мощно, как это было в деле Тичборна. Этот странный эпизод и впрямь можно расценивать как своего рода мощный ураган, который, внезапно разразившись на просторах общества, свалил с ног всех. Его могучие противоборствующие вихри взбаламутили всевозможные человеческие страсти; предрассудки, чувство справедливости, гнев, озлобление, героическое бескорыстие, мерзкую алчность, честолюбие, преданность, трусость, отвагу – словом, все сильные и слабые стороны человеческой натуры – всю палитру человеческих побуждений и эмоций, ярящихся и кружащихся вокруг одной огромной, меланхоличной, монструозной и таинственной Фигуры… и загадочной Фигуры.

Арабелла Кенили[27]

1. Снова переезд, 1869 год

У Уильяма была давняя привычка вслух читать слугам газеты. Именно это и стало побудительной причиной необычной близости между Уильямом и будущей миссис Эйнсворт, и затем осталось – насколько могла судить миссис Туше – их единственным общим занятием. Романы Саре были не по зубам. От стихов ее разбирал смех. Но у нее был врожденный интерес к новостям.

Прежде, когда Уильям читал газету, Сара Уэллс обычно занималась делом – вытирала пыль или полировала мебель. Теперь же, став новой миссис Эйнсворт, она садилась в кресло у камина напротив Уильяма, в то время как миссис Туше, Фанни и Эмили складывали, заворачивали и укладывали в коробки домашний скарб. Она не шибко вникала в различия между газетами: «Таймс», «Сан» и «Морнинг пост» были для нее одно и то же. Но у нее имелись предпочтительные темы. Парламентские новости казались ей скучными. Американские новости – настолько фантастическими, как будто это были новости из Бробдингнега[28]. Репортажи о бунтах на Карибских островах вызвали у нее истерические измышления. («А что, если в их дикарские головы придет мысль приехать сюда? И они начнут бесчестить английских девушек и изрубят нас на куски прямо в наших кроватях? Что тогда?»). Суть «Ирландского вопроса» она не понимала, хотя в ее душе огромное место занимали «антипапские» предрассудки, которым она время от времени давала волю, и Уильям старался избегать этой темы, щадя чувства миссис Туше. В любом случае больше всего занимавшие ее новости имели отношение не к политической, а к общественной жизни. Все, что касалось насильников, убийц, особенно детоубийц, мошенников, двоеженцев, проституток, развратников, содомитов и совратителей малолетних. А уж коли таких обнаруживали в высшем обществе, в коридорах власти, среди судейских или даже церковников, тем лучше. Но никакая иная история не привлекла ее внимания сильнее, чем сага о Претенденте на авторство книг Тичборна. В ней было все: богатеи из высших слоев, католики, деньги, секс, фальшивая личность, наследство, Высокий суд, высокомерные снобы, экзотические места, «борьба честного трудяги», которому противостояли «никчемные нищеброды», и «власть материнской любви». И это была тема, которая помрачила ум дочерей Уильяма, что также говорило в ее пользу.

2. Обсуждая Тичборна

– Говорю тебе, тут всего несколько строк. Здесь сказано: «Сэр Роджер Даути Тичборн, претендент на титул и состояние баронета Тичборна, находился среди пассажиров почтового судна, отплывшего на прошлой неделе к берегам Вест-Индии из Саутгемптона, конечным пунктом его путешествия был Рио-де-Жанейро».

– А еще что?

– Больше ничего! Это все, что написано. И должен заметить, меня утомила эта тема. Похоже, я прочитал уже больше колонок, посвященных этому богопротивному обманщику Тичборну, чем…

– Нет, нет, не может быть, посмотри еще раз! И зачем ему ехать в такую даль? Когда он уже был так близок к победе? Должно быть что-то еще. Переверни страницу, Уилли!

– Это все, Сара. Больше ничего нет.

– Какое счастье, – пробурчала под нос Фанни. Но Эмили, которая тоже прониклась маниакальным интересом к личности Тичборна, прекратила складывать из упаковочной бумаги причудливые фигуры и, подойдя к отцу, заглянула ему через плечо на газетную страницу:

– Он, конечно, ищет свидетелей, которые могут его помнить. Не забудьте: Роджер провел два года в Южной Америке – ну, то есть до того, как затонул его корабль.

Новая миссис Эйнсворт топнула ножкой.

– А я вот что вам скажу: все они, кто говорит, будто «Белла» утонула со всеми матросами на палубе, – все эти люди прячут глупую улыбку на лицах! Потому что она не утонула! И наш Роджер выжил! И отправился в Австралию, как и собирался, и стал работать инкогнито на скотобойне в Уогга-Уогга, как и сказал. Говорю вам: я верю сэру Роджеру. Я ему глубоко верю. О да, он найдет надежных свидетелей. И привезет их всех сюда, и покажет всем этим чванливым Тичборнам и всем их предрассудочным адвокатишкам, где раки зимуют.

– Ну да, и все, что ему нужно для этого сделать, – сухо заметила Фанни, – так это объяснить лорду главному судье, отчего это он растолстел на двести фунтов и заговорил как кокни!

– Парень может позабыть всех своих одноклассников по Стонихёрсту, – задумчиво произнес Уильям, закрывая газету и глаза. – И всех своих однополчан. Он может даже забыть, как звали его дядюшку. Но я в жизни не поверю, будто он может забыть французский язык, на котором свободно говорил раньше.

– Но тебя же никто не спрашивал, правда, Уильям? Я уже говорила и повторяю: мать знает своего ребенка. Мать знает своего родного ребенка! Никого не хочу обидеть, – легкий взмах руки в сторону падчериц и миссис Туше, – но есть те, кто знает власть материнской любви, и те, кому она попросту неведома. И больше тут спорить не о чем. Ты говоришь мне, Уильям, ты говоришь мне: как же так, что мать – мать, заметь! – глядит кому-то прямо в лицо и заявляет: «Это мой единственный живой сын, сэр Роджер» – и ей не верят? Предрассудок – вот это что такое. Предрассудок чистой воды. И теперь, когда она умерла, нет никого, кто мог бы уберечь бедного Роджера от этих… этих… стервятников!

Фанни фыркнула:

– И никто не будет выплачивать ему тысячу фунтов в год!

– О, об этом не беспокойся! Мы увидим: он не пропадет! Уж ты не беспокойся. Его сторонники его не оставят. Он выступал по всей стране, знаешь ли, и везде, где он выступал, послушать его собирались огромные толпы, и среди них были те, кто, как и он, презираем и, как и он, позабыт – и все они внесли по пенни или сколько смогли себе позволить в Фонд защиты Тичборна. Мы сочувствуем бедному сэру Роджеру – а он нам. Он живет ради нас, а мы – ради него. Если мне представится возможность, обязательно пойду послушать его лично – и передам в его фонд гинею, если она у меня окажется. Нет, нет, мы не отдадим одного из наших на съедение волкам!

Уильям стукнул кулаком по подлокотнику кресла:

– Одного из ваших?

– Дело в том, Уильям, любовь моя, дело в том, что ты жил очень спокойной жизнью, дорогой мой, поэтому ты даже представить себе не можешь, каково это честному работяге тягаться с высокородными людьми и самим сэром главным судьей, и всеми этими вельможами, со всеми их тайными обществами, которым нет ни малейшего дела до маленьких людей. Они ведь все заняты ответами на претензии иудеев и пап… кого угодно! Ты даже представить не можешь, каково это честному трудяге пытаться получить то, что принадлежит ему по праву в нашей стране. Скажу тебе одно: я не думаю, что у сэра Роджера есть шансы победить в суде! Я, может, и преуспела в жизни, – поспешный довольный взгляд скользнул по полупустой гостиной, – но я не забыла, откуда я родом, нет и нет! Есть одни правила для богатых в нашей стране, и есть совсем другие правила для таких, как мы!

Фанни подошла к камину, чтобы поворошить поленья кочергой, как она частенько делала в злобном настроении. Таким образом она могла повернуться спиной ко всякому, кого намеревалась оскорбить.

– Но Сара… ты же, конечно, сама видишь, насколько легковесен твой аргумент? Ибо если этот человек – настоящий сэр Роджер, ну, значит, он принадлежит к высшему обществу, и, следовательно, согласно твоей логике, суд отнесется к его делу по справедливости… – Фанни сделала паузу для вящего эффекта. – Если только он на самом деле не Артур Ортон, обычный мясник…

Уильям крепко зажмурился, предвкушая неизбежный взрыв эмоций своей жены.

– НО ОН НЕ АРТУР ОРТОН, РАЗВЕ НЕТ? ОН УЖЕ ВСЕ ЭТО ОБЪЯСНИЛ. И ТЕ, КТО ГОВОРИТ, ЧТО ОН АРТУР ОРТОН, ВРУТ. ДЕЛО В ТОМ, ЧТО ОН ПОЗНАКОМИЛСЯ С ПАРНЕМ ПО ИМЕНИ АРТУР ОРТОН, КОГДА ЖИЛ В УОГГА-УОГГА!

– Ах да! Я и забыла. В Уогга-Уогга, где его знали под именем Томаса Кастро. А вовсе не «сэра Роджера». По до сих пор так и не проясненным причинам.

– ОН ЖИЛ ТАМ ИНКОГНИТО!

Фанни развернулась на каблуках, сжимая в руках кочергу, чтобы торжествовать свою победу.

– И чего ради, скажи мне на милость, ему притворяться Кастро? Почему после кораблекрушения сразу же не вернуться в лоно его необычайно богатой семьи?

– В море он испытал сильный шок, его рассудок испытал потрясение!

– Или же он самый обычный обманщик. На самом деле он – простой мясник из Уоппинга[29] по имени Артур Ортон, которого все знали как Кастро и который уплыл из Англии как можно дальше, потому что… ну, кто знает, почему. Скорее всего, чтобы уклониться от непомерных долгов. Это называется «бритва Оккама», Сара. Если есть какая-то тайна, то ее простейшее решение и будет правильным!

3. Все еще обсуждая Тичборна

Новая миссис Эйнсворт, сжав губы, скривила рот, взяла свое шитье и начала лихорадочно штопать.

– Фанни Эйнсворт, ты сама не знаешь, что говоришь!

– Мы согласимся не согласиться, – заметил Уильям миролюбиво и снова раскрыл газету.

– Должна сказать, я тоже считаю, что он довольно похож на сэра Роджера… – осторожно начала Эмили. – По крайней мере, глазами. Хотя, конечно, он сильно растолстел. Но только… это довольно странно – почему Уоппинг?

Уоппинг вывел Уильяма из себя. Он встал и швырнул газету в огонь.

– Все очень странно, – продолжала Фанни. – Ибо зачем дворянину, недавно приплывшему на корабле из Уогга-Уогга, направлявшемуся в Париж, чтобы там встретить свою мать, даму, которую он не видел десяток лет, зачем такому джентльмену делать тайную остановку в Уоппинге – не где-нибудь, а в Уоппинге! – и встречаться там с семейством жалкого горемыки по имени Ортон?

Уильям выудил кочергу из рук дочери.

– Фанни, почему ты все усложняешь? Мы с этим уже разобрались. Все предельно ясно: парень по имени Томас Кастро просто захотел нанести визит семье своего старинного друга Артура Ортона, мясника-кокни из Уоппинга, с кем он случайно пересекся в Уогга-Уогга…

– Благодарю тебя, Уилли! Нет, я хочу сказать, что нет никакого Томаса Кас… СЭР РОДЖЕР хотел нанести визит Ортонам. Ой, вы все пытаетесь задурить мне голову своим чертовым хитроумием, но вы не можете уйти от того простого факта, что МАТЬ ЗНАЕТ СВОЕГО РОДНОГО СЫНА!

– А как быть с тем простым фактом, что его не признал больше никто из Тичборнов?

– Фанни, я же сказал: довольно. Согласимся, не согла…

– И еще. Когда бедная леди Тичборн умерла, твой Претендент настаивал – настаивал! – на том, чтобы его объявили ближайшим родственником усопшей. Это уж слишком, Сара! Это просто алчная блажь. И к тому же смертный грех. Настаивать на своей смехотворной лжи в момент совершения самого святого ритуала! Господь да простит его душу.

– Господь да простит всех нас, – отозвалась миссис Туше, но ее никто не услышал.

– А разве не странно, – не унималась Фанни, – то есть я хочу сказать, разве не странно, что, как говорят люди, те, кто слышал его выступления на собраниях, – словом, говорят, что он изъясняется как простолюдин, буквально употребляет воровской жаргон… и в его речи проскальзывают просторечные обороты, он не выговаривает отдельные звуки в словах, и он вовсе не производит впечатление образованного джентльмена, а говорит он не лучше, чем этот чернокожий дядька, мистер Богл, с кем он появляется повсюду…

Сара расхохоталась:

– Так ведь именно поэтому мы и знаем, что это он. Позволь спросить: если бы простой мясник притворялся лордом, разве он бы не говорил как лорд, и не одевался как подобает, и не выговаривал бы тщательно все звуки, и не водился бы с высокородными людьми? Конечно, да! Но наш сэр Роджер этим не заморачивается! Он таков, каков он есть. Он сам знает, кто он такой. И мы его знаем.

Уильям шумно вздохнул и снова уселся в кресло.

– О, жена моя… Если ты воображаешь, будто человек такого происхождения, как сэр Роджер, из семьи таких благородных кровей, как Тичборны, чья генеалогия восходит ко временам норманнов… Если ты воображаешь, будто такого человека можно было бы каким-то образом спутать с простым мясником… Семья проявляется, моя дорогая. Происхождение проявляется. Я могу распознать джентльмена с первого взгляда, как и любой другой джентльмен. Разница весьма разительная!

Миссис Туше, которая обыкновенно не встревала в споры о Тичборне, настолько задело этот последнее замечание, что она не удержалась и ехидно подлила масла в огонь:

– Но я вот читала, что семейный врач Тичборнов узнал его. И, кажется, двоюродный кузен тоже.

– Именно так! И вот что ты мне скажи, мисс Фанни, если ты такая умная – откуда сэру Роджеру известно все то, что может быть известно только сэру Роджеру? О Тичборн-Парке, о своих старых рыболовных снастях и о кузине Кэтрин, к которой он испытывал запретную страсть, и все такое прочее? А?

– Подозреваю, что старый негр-слуга Тичборнов передает ему все эти сведения в обмен на деньги.

Тема слуги Богла была, по мнению Сары, неудобной, и она никогда не заостряла на ней внимание как на доводе в пользу своих утверждений или вопреки им. Она скрестила руки на груди.

– Я могу повторить только одно: мать знает своего родного сына! И какая мать! Не сдается, стоит на своем. Годами она оплачивала эти объявления! Размещала их во всех газетах. Думаете, это дешево? Она предложила денежное вознаграждение – и немаленькое. Почему? Потому что она его любила! И готова была заплатить любую, самую высокую цену. Потому что знала, что ее мальчик не погиб при кораблекрушении. Она это нутром чувствовала. И наконец ее молитвы были услышаны. Сэр Роджер вернулся целый и невредимый, он тоже, как и мы все, прочитал в газете ее объявление – но он, с вашего позволения, находился в Уогга-Уогга, в Австралии. На другом конце света. Но он сказал себе: это же материнская любовь, вот это что. Я был не прав, что жил инкогнито, и я должен немедленно вернуться. И он отправляется в Париж. Но путешествия по морю на него дурно подействовали, и он заболел, приехав туда, заперся в своей комнатушке. Мать шлет ему письмо за письмом. Приди ко мне, приди ко мне! Но как он может приехать, если ему так плохо! И, естественно, она приезжает к нему сама, как поступила бы любая мать. Он лежит в темноте, накрыв лицо платком. Она входит к нему, срывает платок и сразу же узнает его. У него такие же уши, как у его дяди! Ее собственные слова. Они провели вместе несколько месяцев, а потом она скончалась. Несколько месяцев! Это все, что мне нужно знать, Уильям! И никто меня не заставит передумать – я тверда в своем мнении. А все остальное – досужие домыслы, ложь и предрассудки, и ничего больше. Если бедная леди Тичборн сказала, что этот человек – ее сын, кто мы такие, чтобы с этим не соглашаться?

– Бедная леди Тичборн выжила из ума, – тихо заметил Уильям. На примере Гилберта он точно знал, как далеко может зайти ум за разум, и ничто не могло его разубедить.

4. Хёрстпирпойнт, Западный Сассекс

Наконец все вещи завернули в холщовые тряпки, упаковали в коробки и перевезли в дом из красного кирпича в Хёрстпирпойнте, в предгорье Саут-Даунс. Миссис Туше была вынуждена изменить свое отношение к сельской местности. Ей не нравились небольшие вычурные имения в Мидлсексе, расположенные поодаль друг от друга. Манерно подстриженные зеленые изгороди, что отделяли хаотично разбросанные имения, – этакое зримое воплощение щедрого изобилия Господня, разрезанного на крошечные наделы земли. Но сейчас она оказалась вдали от северного Лондона. И освободилась от унылого Танбриджа. Здесь бескрайние холмы Даунса вольно разбегались за горизонт, всегда оставаясь перед глазами. Даже самое банальное занятие – покупка колбасок – было преисполнено величия, ибо за спиной у мясника виднелись просторы Саут-Даунса. И наконец это случилось: она перестала скучать по жизни в старинном Кенсал-Лодже. С его ужинами и приемами. Ей нравилось в Хёрстпирпонте. Тихая чайная, пекарня, рыбные лавки. Ей нравилось, что ее комната располагалась на чердаке, подальше от Эйнсвортов, старых и малых. Ей нравились компактные размеры городка, где ей не нужна была карета и не нужно было устраивать званые ужины и прислуживать на них. Одна беда – отсутствие дома для богослужений. В Лондоне ей доставляло большую радость ходить через канал к церкви Святой Марии и ангелов, где почти все прихожане были ирландцами-рабочими, у многих виднелась грязь под ногтями, потому как Паддингтонский вокзал сам себя не построил бы. Но здесь, в Хёрстпирпойнте, безраздельно доминировали англикане. Уильям был несказанно рад готической церкви в конце Хай-стрит, выстроенной по проекту самого Чарльза Бэрри[30]. Но что Элизе оставалось делать? В ходе осторожных расспросов местных обитателей выяснилось, что здесь, на полпути к Какфилду, обитала небольшая община бельгийских монахинь-августинок. Своей церкви у них не было, только полуразвалившийся молельный дом в городке. Скит Святого Георгия. По воскресеньям сестры Святого Георгия кормили нищих. По средам у них был день молчания. По пятницам они шили одежду и работали в саду. Иногда, слыша, как эти двенадцать странных женщин поют с сильным бельгийским акцентом, миссис Туше восторгалась их плохими зубами, огрубелыми пальцами, уродливыми носами и жесткими волосами на ногах, пробивавшимися сквозь груботканые чулки. Их истовое убеждение, что любовь нельзя заработать, завоевать или заслужить, а можно лишь получить от щедрот душевных, как представлялось миссис Туше, подвергалось жесточайшему испытанию в чисто физическом плане.

5. Еще один пакет

Распаковка вещей казалась бесконечной до тех пор, пока с ней наконец не покончили. Уильям обустроился в новом кабинете, и Элиза также обосновалась на новом месте, обретя успокоение души и духа. Но потом, за несколько дней до Рождества, пришел новый пакет. Та же оберточная бумага, те же чернила, тот же почерк. На сей раз пакет доставили по почте – на нем стояла отметка лондонского отделения. И опять ей удалось перехватить пакет до того, как он оказался на столе у Уильяма.

Внутри она нашла «Очерк о гении Джорджа Крукшенка» Теккерея. Миссис Туше помнила эту обширную журнальную статью, в высшей степени лестную для ее героя. Теперь очерк вышел в виде книжного издания, обильно иллюстрированного грубыми и глупыми карикатурами Крукшенка, которые частично появились на страницах романов Уильяма. На мгновение ее охватило негодование. Теккерей! Этот свиноликий моралист! Как он смеет тревожить ее покой? С какой целью? Затем, опомнившись, она перекрестилась и устремила взор к небу: Теккерей уж лет шесть как умер, и его свиноподобный лик более не маячит перед очами Господа ни здесь, ни там. Но тогда кто это? Кто мог послать такую штуку? Почему? Она унесла пакет на кухню и бросила в печку. Она вспомнила финальную фразу очерка о конце дружбы, хотя не сомневалась, что сам Уильям – о чьей дружбе шла речь – давным-давно ее позабыл. Прошло уже много лет, с тех пор как рассорились два Уильяма, да так и не помирились. Этот ничтожный Теккерей в конце концов попросту перестал появляться в Кенсал-Лодже. Странный тип. Любопытная смесь язвительного юмора, злобности и трусости. В то время как ее Уильям, невзирая на нанесенное ему смертельное оскорбление, был готов восстановить отношения со старым другом, ежели бы ему представилась такая возможность. Ее кузен никогда не имел склонности затаивать обиды, потому как, по его словам, ему было непросто лелеять их в душе. Правда же заключалась том, что он страшился ссор: он точно знал, каково это – быть оскорбленным. И Элиза поручила себе помнить обо всех его обидах. В данном случае об этой: «Нам представляется, что иллюстрации мистера Крукшенка фактически и сочинили эту повесть, а мистер Эйнсворт, так сказать, всего лишь облек ее в слова».

6. Какфилд-Парк

Все Рождество ее тревожили мысли о таинственном отправителе. Уильям тем временем пытался завершить свой «ямайский роман». Он уже не редактировал журналы, и никто не приходил к нему на ужин: теоретически все его дни теперь протекали долго и без событий. Но его настроение было неровным, и ему требовалась постоянная встряска. Однажды во время воскресной прогулки к монахиням Элиза поймала себя на мысли, как близко Хёрстпирпонт был расположен к его любимому старому Какфилд-Парку, источнику вдохновения для романа «Руквуд». Когда она вернулась тем вечером домой – продрогшая, с порозовевшим от холода носом, исполненная святым духом, – она предложила съездить туда на следующий день. Наняли мальчишку-возницу, карету – и отправились туда все вместе. Лучшие меховые муфты для Фанни и Эмили, новый капор, украшавший кудельки Клары, Сара в канареечно-желтой шубке и Уильям, облаченный в любимый костюм и с подстриженными бакенбардами. Хотя оконца кареты были подернуты январской изморозью, Уильяма согревала нахлынувшая ностальгия:

– Я там частенько бывал во время сочинения очередной книги… Я сблизился с одной семьей – Серджисонами, – они премного посодействовали в моих изысканиях, ну и, конечно, старина Кроссли знал этот дом, как свои пять пальцев, начиная от елизаветинских Бойеров, которые его построили… О, это был сундук с сокровищами… Вы в Какфилде найдете многие детали моего «Руквуда» – даже печально знаменитую липу!

Старшие дочки Эйнсворт закивали, чересчур уж энергично, при упоминании этой липы. Клара и Сара – под удобным предлогом непонимания, о чем шла речь, – продолжали выглядывать из оконца кареты и ловить языками снежинки на лету.

Уильям нахмурился:

– Это трудно забыть. Весьма значительное событие в романе, если не центральный мотив… Проклятие липового дерева…

– Жуткое проклятие! – вмешалась Элиза. – Если с липы падала ветка, это означало, что один из членов семейства в Руквуде должен умереть… Ах! От этого и впрямь леденеет кровь. И реальная семья в Какфилде – они же верили в эту примету, да?

– У них была на то причина.

– Как романтично! И так изумительно положено на стихи вашим отцом!

Головы снова закивали – и снова слишком энергично.

– Должен вам сказать девочки, было время, когда мои куплеты про липу распевали на улицах. Можно было за пенни купить листовки с текстом у любого уличного торговца в Лондоне. Как-то я шел от Кенсал-Райза до Чаринг-Кросса и всю дорогу слышал, как ее пели мальчишки! А уж глава, где говорится о Дике Турпине – «Поездка в Йорк», – она прямо зажила своей жизнью. И вряд ли я погрешу против истины… – бросив смущенный взгляд на Элизу, он поспешно сменил тему: —…если скажу, что в какой-то период в Лондоне давали по крайней мере полдюжины разных спектаклей с таким названием. В лучших домах Мейфэра можно было услышать за столом воровской жаргон. «Не боись, братцы! Вкалывайте не покладая рук!» — спел Уильям, ко всеобщему конфузу. – Мне написал Булвер-Литтон, я был представлен леди Блессингтон и графу д’Орсэ и их кругу… Как там у Байрона: «Я лег спать никому не ведомым, а проснулся знаменитым!»[31] Меня даже назвали «английским Виктором Гюго» и, полагаю, не один раз!

– Именно так, – с улыбкой подтвердила Элиза.

И сестры Эйнсворт, расслабившись, улыбались и перестали лихорадочно трясти головами. Эту историю первого большого успеха отца они, по крайней мере, знали назубок.

7. «Я не советую тебе ступать на литературную стезю»

Ландшафт парка был видоизменен, и подъездной путь к нему стал другим. Или, возможно, Уильяма подвела память. Они дважды обошли его вокруг, прежде чем нашли Портерс-Лодж, который оказался вовсе не елизаветинской постройкой с увитыми плющом воротами, какой она ему запомнилась, а небольшим домиком с башенками, недавно возведенным. Не было и липы. Сара вышла из кареты и направилась к домику, чтобы объявить об их прибытии, но через несколько минут вернулась с побагровевшим лицом.

– Эта деревенщина, которая едва говорит по-английски, имела наглость мне заявить: «Оставьте карточку!» Ни тебе «мадам», ни «будьте любезны». А просто: «Оставьте карточку!» Такое было впечатление, что к ней в дверь постучался грязный негритенок! Глупая стерва! Сказала, что у них в Какфилде не знают никого с таким именем. И кому же не известно имя Эйнсворта?

Тридцать шесть лет прошло. За эти тридцать шесть лет в доме могло смениться три поколения обитателей. И больше не переиздавались две дюжины его романов. Уильям плотно захлопнул дверцу кареты, Элиза открыла было рот, чтобы дать происшедшему разумное объяснение, но потом осознала всю нелепость своего поползновения.

Лошади развернулись и потрусили обратно по широкой гравийной дороге. Уильям скорбно глядел в оконце.

– Я не советую тебе ступать на литературную стезю.

Большой дом позади уплывал вдаль. Дамы в карете стали гадать, к кому именно были обращены эти слова.

– Это весьма опасная профессия… – печальный смешок. – Хотя, разумеется, леди нечасто думают о совершении подобных глупостей.

Размышляя над этим интересным заявлением, леди совсем забыли дать мальчишке-вознице указания, куда ехать. На площади они свернули не туда и, сделав круг, направились к Хейвард-Хит. И оказавшись в этой самой деревушке, к общему изумлению Эйнсвортов, прямиком доехали до паба «Пиквик» с узнаваемым изображением развеселого персонажа Диккенса на качавшейся вывеске. Все дамы в карете заметили его раньше Уильяма и единодушно – хотя и не имея возможности заранее сговориться – стали привлекать его внимание к виду из противоположного оконца, наперебой расхваливая природные красоты Даунса, указывая на двух сорок на столбе и на церковь вдалеке, отличавшуюся явными архитектурными достоинствами, и – что отметила Сара – на шетландского пони, навалившего огромную кучу, от которой поднимался пар. Но все их потуги были тщетны, и остаток пути проехали в гробовом молчании.

8. Ямайка в литературе

«Черт побери! – воскликнул он, задумавшись. – Подозреваю, эта маленькая негодница намерена его отвергнуть!»

Элиза давно уже поняла, что ее кузен недосягаем для вмешательства редактора.

«Ваши представления слишком ортодоксальны, полковник, и они всецело заслуживают моего одобрения, – возразила ее светлость. – Но мне интересно, не воплощаете ли вы их в жизни».

Теперь она читала его книги лишь номинально, пропуская страницы – и целые главы.

«Аминь!» – пылко воскликнул Освальд.

Смысл был в том, чтобы уяснить основные моменты сюжета, чтобы не быть застигнутой врасплох в ходе его расспросов.

«Молния осветила мертвенно-серым цветом бледные черты ее лица. Кровь быстро вытекала из глубокой раны в ее боку, и он тщетно пытался остановить алый поток».

9. «Хилари Сент-Айвз», 1869 год

Сколь торопливо она ни старалась читать, этот его новый роман «Хилари Сент-Айвз» был сплошным разочарованием. В старости все дефекты его письма лишь сгустились и усилились. На каждой странице персонажи восклицали, возражали и выкрикивали. Множество ответвлений чересчур запутанного сюжета разрешались либо вмешательством «рока», либо цыганским проклятием, либо бурей. У юного Хилари ушло триста с лишком страниц на то, чтобы в конце концов уразуметь, что служанка, необычайно озабоченная его будущей судьбой, была его матерью, а мужчина, который был на него очень похож и мог бы приходиться ему отцом, и впрямь оказался его отцом. Что же до многословных описаний в романе, то их было сложно отличить от описаний домов в каталоге торговца недвижимостью:

«С момента его возведения особняк не претерпел никаких серьезных перестроек, и даже старая мебель, кресла, кровати, старинные зеркала и портьеры были тщательно сохранены, так что все это не просто было главными приметами тюдоровской архитектуры, но передавало точное представление о внутреннем убранстве большого дома того периода. Передняя зала, на которую мы только обратили наше внимание и коя не была затронута никакими современными переделками, с ее галереей для хора, с массивным дубовым столом, огромным камином с железной подставкой для дров, напоминала о днях гостеприимства прежних баронов. Великолепный зал приемов с громадной перегородкой резного дуба, лепным потолком, вдоль которого тянулась галерея старинных фамильных портретов – дам и рыцарей. Помимо этих портретов, резных печек и комнат, украшенных гобеленами и старинной мебелью, вы найдете в Боксгроуве многое, что усладит ваш вкус, это я вам обещаю».

Описания повторялись. Она прочитала про «настенные панели, покрытые богатой резьбой», по меньшей мере полдюжины раз. Аристократы тонули в раболепно льстивых оценках – авторских, – в то время как простые работники и горничные изображались чуть ли не безмолвными животными. Все заканчивалось двойной свадьбой, «с веселым перезвоном колоколов». Как будто бы брак – вопреки болезненному опыту самого Уильяма – был величайшим счастьем, на которое он только и мог рассчитывать.

Но самое удивительное в этой книге было то, что он называл ее ямайским романом. Если она и ожидала чего-то от романа, то тому была причина: Ямайка представляла для миссис Туше особый интерес. Но остров возник лишь на последних страницах книги, выглянув из-под спуда запутанного сюжета, словно катушка ниток на самом дне коробки со швейными принадлежностями. Потому что Ямайка оказалась тайной родиной тайной матери Хилари:

«Снова она услыхала нескончаемые крики и гомон попугаев, смешавшиеся с криками и гомоном негров. Снова ее взгляд скользнул по равнинам, испещренным ослепительно-белыми жилищами, по бескрайней саванне, окаймленной кокосовыми пальмами и зарослями кактусов, и плантациями сахарного тростника и кофе. Снова она взглянула на все эти заливчики несравненной красоты, по которым она часто плавала, и на эти голубые горы, на которые она часто хотела забраться. Перед ней был весь пейзаж, с его пылающей атмосферой, его палящим солнцем, тропическими красотами и восторгами. Она словно снова помолодела и вновь стала невинным ребенком. Ее печальное сердце билось радостно, и она рассмеялась легким смешком, в точности как ее няня Бонита. Да, ее дорогая преданная Бонита снова ожила и улыбалась ей, как прежде, и несла ей сладости и фрукты».

Этот слащавый, как на почтовой открытке, портрет она узнала сразу. «Живописное путешествие по острову Ямайка» Джеймса Хейквилла. Много лет назад Кроссли прислал им в Элмз симпатичное первое издание, и она села с Фанни в старой гостиной, где обе переворачивали страницы и разглядывали акварельные картинки плантаций, любуясь тем, как склеп мог быть изображен в виде земного рая. И эту же самую книгу иногда на аболиционистских собраниях приводили как пример успешной пропаганды, массу издевательских откликов вызывало изображение маленьких темнокожих женщин, разодетых в белое и с белыми шарфиками, повязанными на их головах, с довольным видом разгуливавших в идиллических пасторальных пейзажах. Только блаженная Френсис – с ее оптимистичной и всепрощающей душой – начала доказывать, что и их тоже следовало воспринимать как аллегории прекрасного будущего, символизировавшие то, что могло бы произойти, если бы их кампания имела успех. Думая об этом, Элиза вновь испытала приступ старой боли. А потом пришла к иной мысли: хвала Господу, что этой доброй душе не суждено было жить долго и стать свидетелем утраченного рая – рая, которого не удалось обрести. Ибо несмотря на все усилия членов «Дамского общества освобождения негров-рабов» – несмотря на сам аболиционизм, – по прошествии тридцати лет у них так и не получилось превратить акварельные пасторали Хейквилла в реальность. Последние известия с этого объятого тьмой острова внушали, мягко говоря, разочарование. Общественные волнения, кровавый мятеж, введение чрезвычайного положения и позорное поведение губернатора Эйра[32], обвиненного в массовых зверствах и показательных казнях. Но ничего подобного не нашло отражения на страницах романа Уильяма. В нем преобладали прекраснодушные фантазии 1820-х годов, подобные ветхим театральным декорациям. Но там все обветшало. Все уже использовалось раньше или было прямо позаимствовано из жизни. Полотна на стенах «Боксгроува» были кисти Маклиза. Еда, которой питались персонажи, была та, что готовила миссис Туше. А в «миссис Рэдклифф», с «ее густыми черными кудрями», с ее безапелляционными суждениями, с ее амазонской статью и ловким владением кнутом она узнала сочную вариацию самой себя в юности. Даже няня-мулатка Бонита оказалась бледной копией с полузабытым-полузаимствованным именем, напоминавшей тот чудесный день в Брайтоне, десять лет тому назад, когда весь клан Эйнсвортов стоял рука об руку на пороге своего имения и наблюдал за свадебной процессией королевской воспитанницы Бонетты, дагомейской принцессы.

Вот из каких обветшавших лоскутов и ворованных крупиц правды были сшиты его романы. Его проза утомляла ее все больше и больше – до отвращения. Она вздохнула, выправила стопку отдельных листков, снова обвязала их ленточкой, после чего спустилась вниз, делая остановку на каждой третьей ступеньке, чтобы дать отдых своим больным коленям. Она слышал, как он постанывал, сидя за письменным столом. Когда она спустилась в переднюю, он вышел к ней. На лице у него было все еще непривычное выражение беспокойства, которое ее сразу встревожило. Но у него были причины беспокоиться. Он больше не мог рассчитывать на публикации в уважаемых журналах, и уже довольно давно такие издательства как «Чапмен энд Холл» и им подобные не обращались к нему с просьбой прислать новую рукопись для ознакомления. Она скучала по прежнему счастливому и успешному Уильяму. Многие годы единственными звуками, доносившимися до ее слуха из его рабочего кабинета, были только благостные вздохи вполне удовлетворенного человека. Неужели и впрямь они когда-то вызывали у нее жалость? Зачем придавать столь преувеличенную ценность самопознанию? Victoria veritatis est caritas[33]. Но была ли победа истины настоящей любовью? Иногда миссис Туше подозревала, что Аврелий Августин перегибал палку. В конце концов есть простая своекорыстная правда. И трудная, щедрая ложь.

– Ну? Ради бога, не держи меня в напряжении, Элиза!

– Триумф! – воскликнула миссис Туше.

10. Ярмарка Святого Лаврентия

В первую субботу июля в Хёрстпирпонте открылась ярмарка Святого Лаврентия, как это происходило каждый год после темных веков. Шествие на мощеной главной улице являло собой диковинное зрелище. Украшенные гирляндами цветов пони. Оркестр шотландских волынщиков. Три акробата на одноколесных велосипедах. Хористы церкви Троицы, размахивавшие шелковыми хоругвями и распевавшие «Зеленые рукава». Группа школьников в рыцарских латах с гербами.

Миссис Туше, высунувшись по пояс из своего чердачного окошка, с радостью увидела сестер Святого Георгия, замыкавших шествие и шагавших вперевалочку тихой скромной колонной. Спустившись вниз, она взяла шляпку и примкнула к неуверенно сбившимся в стайку Эйнсвортам. Неуверенность, по ее мнению, была основным свойством клана. Носовые платки, кошельки для мелочи, шали, зонтики на случай дождя, веера на случай жары, кармашки для часов и шляпы распределены и закреплены за их владельцами. Обитатели Литтл-Рокли присоединялись к толпам, направлявшимся к пустырю за деревней. Там все пребывало в нескончаемом движении. Жители деревни щеголяли в воскресном платье. На ровном зеленом покрове лужайки виднелось множество мягких кустиков клевера и возникший недавно веселый архипелаг желтых одуванчиков. В центре лужайки две команды юношей сошлись в поединке по перетягиванию каната, победителей которого ожидал бочонок пива. Надо было угадать, сколько весит церковный староста и какова высота колокольни. Впервые в жизни миссис Туше увидела карусель на паровой тяге, а не приводившуюся в движение тягловой лошадью.

11. «Вот наше богатство»

Желавшие покататься на карусели выстроились в длинную очередь, и Клара терпеливо ждала, когда ей можно будет испробовать это чудо инженерной мысли. Бедняге Гилберту, которого накануне вечером привезли из Рейгейта, было позволено встать рядом с раскрашенным пони его племянницы и ухватиться за полосатый шест-поршень, вонзенный пони в спину. Его поврежденный мозг, не воспринимавший буквы, музыку или разговоры, живо интересовался механизмами, и он с нескрываемым восторгом глазел на металлический поршень, который при запуске карусели стал двигаться вверх-вниз. Новая миссис Эйнсворт, которой эта забава быстро наскучила, отправилась сшибать кокосовые орехи[34]. Остальные Эйнсворты стояли в сторонке, облизывая засахаренные яблоки. Трудно было сказать, кто был в большем восторге от увиденного на ярмарке – Клара или Уильям. Всякий раз, когда девочка снова оказывалась на виду, хихикая и махая рукой, отец истошно улюлюкал и махал ей в ответ – и выглядел при этом великовозрастным дурнем. Элиза искоса поглядела на его взрослых дочерей. Она заметила, с каким усилием они сохраняли застывшие на губах улыбки. Уильям обожал свою младшую и даже не старался этого скрывать. Невиданное дело: он выбрал себе помещение для кабинета напротив детской, и обе двери весь день не закрывались, так что помешать ему работать можно было под любым предлогом. И всякий раз, когда он сажал Клару себе на колени или сдвигал в сторону бумаги, чтобы она могла забраться прямо на стол, Фанни и Эмили упрекали его в том, что он ей «потакает». В их детстве работа отца была превыше всего. И они могли считать большим везением, если отец покидал кабинет в шесть вечера и проводил бесценные полчаса в их обществе. После чего в дом устремлялся неиссякаемый поток литераторов, и детей отправляли в спальню на втором этаже. А в возрасте семи лет девочек по очереди отсылали в Манчестер, в пансион для юных леди миссис Хардинг. Лишь когда они повзрослели и похорошели – и стали представлять немалый интерес для друзей Уильяма, – отец начал уделять им внимание по-настоящему.

Все отцы должны быть стариками, размышляла Элиза, молодые люди – сами своего рода дети. Тем не менее она не могла бы последовать примеру Сары. Старики вызывали у нее неприязнь. И это была одна причина – среди прочих, – почему она так и не вышла снова замуж. Старики навевали ей мысли о смерти. Они пахли смертью, смерть пряталась в их морщинистых шеях, высохших руках, и ужас, испытывавшийся миссис Туше перед этим неизбежным состоянием, был ее самым тщательно хранимым и самым постыдным секретом. Нет уж. Только юноши, вцепившиеся в канат с двух концов, потные, с прилипшими ко лбу лоснящимися волосами, исполненные решимости выиграть бочонок пива или умереть от натуги, могли привлечь ее внимание.

– Я настаиваю на оплате! Говорю, это надо сделать!

Фанни и Эмили, которые еще совсем недавно были утонченными натурами, устраивавшими литературные посиделки в Лондоне, не думали, что оплата – это нечто, что требуется выполнить, по крайней мере, их усилиями. Но ничто не могло остановить Уильяма. Он бухнулся на колени среди одуванчиков, сунул голову и ладони в отверстия колодки и с готовностью выдал двухпенсовик Кларе и ватаге наглых ребятишек, которые встали за проведенной мелом линией и стали кидаться в него помидорами. Ужаснувшись этой сцене, сестры присоединились к Саре на кокосовом кегельбане. Миссис Туше осталась стоять, где стояла, взирая на своего дородного бородатого кузена, у которого не осталось и следа красоты его молодости, согбенного в позе, нельзя сказать, что ей незнакомой и сейчас выглядевшей комичной до безобразия. Ей вспомнился стек всадника. Воздетая рука. Нежные лоскутки вспухшей красной кожи. Интересно, подумала она, его тоже мучили эти воспоминания, и если да, то как он к ним относился. Куда он их девал. У нее была бездонная милость Христа, данная ей в облегчение. А чем он облегчал душу?

– Первоначальная грамота была выпущена, насколько я помню, Эдуардом Вторым… И там была указана «Ярмарка Святого Лаврентия», которая должна была проводиться, ибо покуда люди помнили… – Уильям витийствовал – это была его излюбленная манера. В отличие от многих известных Элизе мужчин, однако, эта привычка Уильяма возникла не из его тяги доминировать, но была продиктована его исключительно искренним энтузиазмом. Произнося свою лекцию, он одной рукой утирал с лица томатный сок, а другой рукой сжимал маленькую ладошку Клары. К удивлению Элизы, девочка поискала взглядом ее руку и схватила так, будто она на самом деле была их дочкой, неожиданно рожденной из памяти, – и, образовав столь милую троицу, они направились к остальным, собравшимся у кокосового кегельбана.

– Так, а кто мне расскажет трагическую историю о святом Лаврентии?

Клара погрустнела. Для нее это была и впрямь трагедия – перенестись от томатного побоища прямехонько в воскресную школу.

– Он… Это его… пожарили?

– А, очень хорошо! Очень хорошо – это буквально так и было. Но было ли? Миссис Туше, вы, безусловно, знакомы с житиями святых. Вы можете чуть более подробно рассказать о том, как его «пожарили»?

– Похоже, ты сам хочешь рассказать эту историю. Так что рассказывай, Уильям.

– Нет, нет, нет. Уступаю это право более старой церкви.

Элиза, глядя на ребенка, ласково улыбнулась.

– Хорошо, давайте подумаем. Пожарили – это звучит так, как если бы его съели с картошкой и горошком… Но лучше скажем, что он претерпел мучения – его сожгли заживо. Это было время великомучеников. Было совершено много попыток разрушить камень, на котором стояла церковь. И святой Лаврентий отвечал за сокровища церкви…

– Как церковный сторож?

– Ну, не совсем как церковный сторож. Можно сказать, он был хранителем церковного богатства. В те времена римские власти казнили епископов – более того, они предали мученической смерти самого папу! И дали Лаврентию три дня на то, чтобы собрать богатства церкви и передать их властям. Но он этого не сделал. Ты помнишь, что он сделал?

– Он был сожжен!

– Да, но до этого… О, Уильям, честно говоря, я очень плохая наставница…

– Напротив, у тебя отлично получается!

– Ладно. Вместо того чтобы отдать их римлянам, он все раздал бедным.

Клара презрительно фыркнула:

– Бедные! Эти бедные – лентяи!

Устами младенца глаголила мать. Она даже воздела к небу свои ручки, в точности как ее мать. Миссис Туше, ничуть не смутившись, продолжала:

– И вот по прошествии трех дней он привел бедных, увечных и больных, презренных, изгнанников… и он – да, он привел их к римлянам и сказал: «Вот наше богатство. Вот эти люди, которые здесь. – Миссис Туше почувствовала, как, самым глупейшим образом, у нее на глаза навернулись слезы. – И вот за эту дерзость он и был наказан. Его положили на раскаленные прутья – как те, что есть у нас на кухне, – и сожгли заживо.

Клара скроила гримаску:

– Я не хочу, чтобы меня сожгли.

– Нет! И я не хочу. И никто не хочет. И все же, вместо того чтобы плакать от боли, как поступила бы ты или я, святой Лаврентий отказался доставить этим ужасным римлянам удовольствие. Он сказал… ты знаешь, что он сказал?

Уильям больше не мог этого терпеть:

– «Я хорошо прожарен с одного бока – поверните меня на другой!» Но так ли он сказал? Я вижу очевидное возражение. Если всех епископов и самого папу Сикста обезглавили, как утверждают исторические хроники, то почему все помнят именно Лаврентия за мучения, которые он претерпел? Passus est — «он страдал» – вот, конечно, правильный текст. И мы можем сделать вывод, что тупоумный писец скопировал текст с ошибкой, пропустив или забыв букву p, и тогда любой, мало-мальски понимающий латынь, прочтет это как assus est – «его изжарили».

Элиза, которая не была слишком сильна в латыни, ибо никому в голову не приходило ее обучить, высвободила свою руку из Клариной ладошки и сунула себе в карман.

– Тем не менее это очень красивая история, – произнесла она.

– На таких человеческих ошибках возводятся храмы веры! Нам не стоит говорить об этом в Хёрстпирпонте.

Клара устремила на отца преданный взгляд кукольных, как у ее матери, голубых глаз.

– Никогда не скажу, папа. – И, дабы скрепить свое обещание торжественной клятвой, добавила. – Аминь!

Они подошли к кокосовому кегельбану – и здесь Элиза могла почувствовать себя свободной. Вид бедняги Гилберта и глупой женщины, старавшейся сбить деревянными шарами кокосы и не попавшей ни в один, вдруг представился ей горькой аллегорией бессмысленности человеческого существования. Или ее существования. Того узкого мирка, в котором она жила. И скучнейшей компании, с которой она водилась. В другой жизни, которую она могла бы прожить, все могло быть совершенно иначе. На холщовом заднике кокосового кегельбана был грубо намалеван тропический пейзаж: песчаный пляж, горы, саванна, слепящее солнце. Пять смешных негритянских голов с пухлыми красными губами и вытаращенными глазами, торчащих из-за пальм, хохочущих над ней и над ее надеждами.

12. Ямайка в реальности

В прежние дни, когда в Кенсал-Лодже собирались шумные компании, с долгими разговорами и обильными возлияниями, миссис Туше частенько казалось, что у нее оставалось совсем немного времени, чтобы до прихода полуночи закончить ужин, после чего опять приходилось браться за выполнение своих домашних обязанностей. Пьяных поэтов надо было облечь в пальто и усадить в дожидавшиеся их у дверей коляски. Безрассудным прозаикам, решившимся отправиться верхом через окрестные поля, нужно было помочь вскарабкаться в седло, а художников-карикатуристов, еле державшихся на ногах от переизбытка спиртного, препроводить в свободную спальню. А в Хёрстпирпонте она всегда добиралась до своей кровати не позже десяти вечера. И тем не менее томительные вечера тянулись бесконечно. Иногда она находила повод уйти к себе пораньше – сославшись на необходимость написать письмо или на головную боль. Обыкновенно же, когда она убирала со стола недоеденный пудинг, Уильям клал руку ей на запястье и устремлял на нее хорошо знакомый молящий взгляд. И ее охватывало неодолимое чувство жалости к нему. Как она могла – как все они могли – оставлять его наедине с этой женщиной?

– Читаете, читаете, постоянно читаете! Вы испортите себе зрение. И что вы теперь читаете, Элиза?

– О, да ничего особенного… роман!

– Новую книгу Уилли?

– Нет, но я уже…

– Естественно, мы очень надеемся, что новый роман принесет хоть немного денег. Мы надеемся на его великое возвращение, если это возможно, несмотря на многие недавние разочарования, ведь я никогда не бывала на континенте и хочу его посмотреть. Мой отец любил повторять, что есть одно особое словечко, с помощью которого можно заставить французскую шлюху шевелиться пошустрее…

– Еще кекса с сухофруктами? – предложила Фанни, считавшая, что действие хереса можно ослабить плотным кексом.

– Не откажусь. Если бы я была глупее, то сочла бы, что ты хочешь, чтобы я растолстела. Хотя я сама в последнее время набрала лишку веса, но все равно скажу тебе: ха-ха-ха!

– Твоей фигуре можно только позавидовать, – искренне заметила Эмили.

– И поверь мне, из-за этого все мне завидовали, ну и настрадалась я от этой зависти! Но уж какими мы родились, такими и родились, к добру или к худу, тут ничего не поделаешь. Хотя есть у меня кузина, плоская, как гладильная доска, вот как ты, так она взяла себе за привычку каждый день съедать по бараньей ножке, вы бы посмотрели, как она изменилась, это что-то! И если уж такого можно добиться с помощью грошовой баранины, представьте, какое чудо сотворил бы говяжий край! Он бы помог обрести форму вам обеим, если уж на то пошло, и я всегда убеждаю миссис Туше не слишком экономить на еде именно по этой причине. По моему опыту, джентльмены любят поесть мясца на косточке, и следует заметить, я не устаю повторять, что те, кто не выходит замуж, всегда остаются худосочными – кожа да кости!

Часы пробили восемь. Уильям развернул газету.

– Так. По крайней мере, мерзкое дело губернатора Эйра наконец-то завершено!

Если сомневаешься, читай новости. Но он выбрал тему наобум на первой странице, забыв для начала учесть мнение миссис Туше, и если он надеялся на мирный исход вечера, то явно ошибся со своим выбором.

– В каком смысле завершено? – спросила Элиза с нескрываемым вызовом и захлопнула книгу, не удосужившись заложить страницу ленточкой.

– Ну… я хочу сказать, что с него были в конце концов сняты обвинения в противоправных действиях против преподобного Гордона и… а, вот тут сказано, Дизраэли надеется, что парламент оплатит ему судебные издержки.

– И много ли убийц могут рассчитывать на такое же первоклассное обхождение?

– О, перестаньте, миссис Туше, – ехидно заметила Фанни, – военное положение едва ли можно назвать убийством!

Темные брови Элизы грозно насупились. Ее лицо приняло то колючее и непроницаемое, типично шотландское выражение, из-за которого все Эйнсворты у нее за спиной давным-давно в шутку звали ее Броней.

– Но именно в этом все дело! – заявила Броня, поднявшись со стоявшего у окна стула и выпрямившись во весь свой внушительный рост. – Это именно то, что все эти расследования и пытались установить. И за истекшие три года было с непререкаемой ясностью установлено одно: а именно, что преподобный Гордон находился за тридцать миль от границ территории, где действовало военное положение. И губернатору Эйру это было отлично известно, но он тем не менее отдал приказ арестовать несчастного, посадить его на корабль и умышленно отвезти его в Морант-Бей, где можно было применить законы военного положения.

– Ну, конечно, нам-то легко рассуждать, сидя в наших креслах… – начала Фанни, но Броню было трудно сбить с мысли.

– …даже по низкопробным стандартам военного положения, дело Гордона легло позорным пятном на репутацию британского правосудия! Судебное разбирательство заняло всего несколько часов, ему не предоставили адвоката – и повесили на стропилах ямайского дворца правосудия! И если это не убийство, то я уж и не знаю, как это назвать.

13. Обсуждая Ямайку

Присутствовавшие в комнате обменялись многозначительными взглядами: мол, не цепляйте Броню! – на что Уильям не обратил ни малейшего внимания. Он собирался раскурить свою трубку и, казалось, обращался к табаку, который уминал пальцем.

– Кузина… ты преувеличиваешь. Я много об этом деле читал, и совершенно ясно, что преподобный Гордон был тот еще смутьян – даром что мулат. Он подвергал людей побоям, что, как мы теперь знаем, вошло у баптистов в привычку… И Гордон вступил в заговор с… тем бродячим проповедником-негром и с другими заговорщиками. При первых же беспорядках было убито восемнадцать белых. Разве за это ему не надо было ответить? Думаю, об этом было удачно сказано в «Панче» этим, как его… «Мы что же, не можем убить человека, чтобы спасти колонию». Забавно сказано, но дело-то серьезное!

Уильям вздохнул, словно с готовностью взвалил себе на плечи тяжкое бремя, и попытался ознаменовать мирный финал дискуссии, сунув трубку в рот и поднеся к ней горящую спичку.

– Уильям, нет никакого закона, ни при военном положении, ни в мирное время, который мог бы извинить или оправдать массовое кровопролитие. Если в этом он видел спасение колонии, то я с ужасом думаю, как губернатор мог бы себе представить разрушение колонии. Триста пятьдесят ямайцев были повешены на площадях! Целые деревни сожжены дотла, целые семьи убиты, женщины обесчещены, их обнаружили в постелях с перерезанным горлом…

– Никто не спорит о непропорциональной…

– …реакции на несправедливость…

– …на кровопролитный мятеж…

– …мятеж, который вылился в кровопролитие. И я думаю, он и должен был вылиться, с учетом того, что творили местные вооруженные ополченцы. Но факт остается фактом: люди собрались, чтобы выразить несогласие с несправедливым выселением. Надеюсь, мы в Шотландии помним, каково это, когда у нас отнимают нашу землю и не позволяют ее обрабатывать! Что значит обречь людей на голод посреди всеобщего изобилия. Или, может быть, спросим ирландцев. Или бедняков Ланкастера, Ливерпуля или Лондона, если на то пошло. Мы разве устраивали массовое кровопролитие в ответ на чартистские митинги? Неужели у этих людей нет права работать на земле, которая была огорожена и заброшена? На которой они еще совсем недавно были рабами? Вот за что мистера Гордона и мистера Богла…

– Богл! – вскричала Сара, жуя кусок кекса. – Только не говорите мне, что негодяй Богл приложил и к этому руку! Он собьет сэра Роджера с пути истинного, как я вам и говорила, а теперь поглядите-ка, он учинил мятеж. Беда в том, что сэр Роджер слишком уж мягкий человек… Я же говорила: этим людям верить нельзя – ни африканцам, ни индийцам. Они вам сразу глотку перережут, как только поглядят на вас.

– Жена моя, мы говорим о другом Богле, совершенно другом. Ты имеешь в виду, я полагаю, Эндрю Богла. А мы говорим о Поле. О мятежнике Богле. Который был казнен вместе с другими заговорщиками. На Ямайке.

– Ты пойми, Уильям, – настаивала Броня. – Огромные участки земли пустуют.

Все Эйнсворты глядели на ковер, как будто все происходило в Эксетер-Хаусе, и они были слушателями, а Броня взирала на них пылающим взором с кафедры, стоя на которой выступала с аболиционистской речью. – Между тем эти номинальные землевладельцы сидят за семью морями и прохлаждаются в тавернах на Бонд-стрит!

Уильям положил трубку на стол, уже и не надеясь, что ему представится возможность ее раскурить.

– Но кто владеет этой землей? И какое к этому отношение имеют таверны Бонд-стрит – нет, нет, прости, Элиза, я не уверен, что ты понимаешь, о чем…

– О, да ему нужна эта собственность! Этот Богл хочет заполучить себе все земли Тичборнов! Никакой он не друг сэру Роджеру, помяните мое слово!

Наверху раздался детский плач. Все присутствующие тотчас выказали желание немедленно поспешить наверх и узнать, что случилось с ребенком, но, несмотря на сильное действие хереса, материнский инстинкт миссис Эйнсворт оказался непоколебленным. Она поднялась на нетвердых ногах и рывком смахнула кусок кекса, застрявший у нее между грудей.

– Естественно, пойду я. Ничто не может заменить материнскую любовь!

14. Соглашаясь не соглашаться

Удостоверившись, что миссис Эйнсворт благополучно дошла до лестницы, Уильям скованно шевельнулся в кресле и обратил свой взор на Броню. Но как только ее пронзительный взгляд впился ему в лицо, его собственные глаза забегали, глядя то в пол, то в стену, то на часы, то на дочерей.

– Послушай… я хочу сказать… беда в том, Элиза, что им была дана свобода. Потому как ее следовало им дать – я всегда поддерживал эту идею в принципе. Даже несмотря на то, что это дорого обошлось ланкаширской бедноте – чему мы оба были свидетелями во время нашей недавней поездки, если помнишь, не говоря уж о ливерпульских и лондонских бедняках, да и вообще обо всех бедных душах, которые чешут хлопок, рубят сахарный тростник и выращивают кофе, о чьем благополучии ты, должен заметить, как-то меньше печешься… Но я вот о чем: им была дана свобода. Но за этим последовал хаос. Что заставляет поневоле задуматься…

Миссис Туше в изнеможении откинулась на спинку стула. За долгие годы она уяснила, что раздражаться на обычное невежество столь же бессмысленно, как осуждать некрещеное дитя за то, что оно не ведает, кто такой Христос. «Если бы он знал то, что знаю я, он бы чувствовал то же самое, что и я» – эту формулу она повторяла часто, дабы сохранить ясность ума.

– И я просто на дух не выношу эти мерзкие петиции. Никогда не знаешь, кто придет, кто не придет и с кем на эти званые ужины. Сторонники Карлейля, выступающие в защиту губернатора, а с другой стороны, твой так называемый «ямайский комитет». Там сам черт не разберет, кто есть кто. Шестеро из одного лагеря и полдюжины из другого. Подпишешь одну петицию – и потеряешь половину друзей, а подпишешь другую – потеряешь всех остальных. Говорю же: в чем бы ни заключалась истина, нет ничего ни приятного, ни цивилизованного в том, чтобы будоражить мирный Лондон из-за конфликта, разгоревшегося в нескольких тысячах миль отсюда.

– Вот-вот! – воскликнула простодушная Эмили, которая разделяла отцовское несомненное предпочтение приятных вещей мерзопакостным. – И кроме того, наш старый друг Чарльз – на стороне губернатора, вместе с Карлейлем – и что бы ты ни думала о Карлейле, Элиза… – Она торопливо тараторила, потому что все в комнате в течение многих лет не раз в подробностях слышали все, что Элиза думала о Томасе Карлейле. – …Ты должна признать, что наш старый друг Чарльз, каким мы его знали, по крайней мере, в те времена, когда он приезжал к нам в Кенсал-Лодж, всегда был другом слабых и бедных. Чем и прославился.

– Можно даже сказать, что он разбогател, демонстрируя эту дружбу.

Эти слова прозвучали далеко не мило и глубоко шокировали Эмили.

– О, Элиза, но так нечестно! Трудно найти большего добряка, чем он. Фанни, ты помнишь тот чудесный случай, когда он приехал навестить всех нас в школе? И привез нам пироги и книги и вообще был таким милым и добрым! Какой же это был сюрприз! Чтобы столь великий человек, как мистер Диккенс, нашел время сделать такой щедрый подарок трем маленьким девочкам, лишенным матери и оказавшимся вдали от дома.

Элиза гневно сощурилась, глядя на собеседников:

– Тебя слишком легко порадовать сюрпризами, Эмили. Я сопровождала его в той поездке, если помнишь, и тот факт, что он приехал в Манчестер прежде всего в поисках будущих персонажей – вот откуда взялись его нелепые близнецы Чирибль[35]!

– А вот это верно, девочки, – задумчиво произнес Уильям. – Он хотел встретить деловых людей-вигов на севере, а я ему сказал: «Если тебе нужны персонажи, Чарльз, то обрати внимание на братьев Грант». Я знал, что он использует их в качестве прототипов для нового романа.

Элиза громко расхохоталась, но без тени веселости.

– И он, безусловно, именно так и сделал. Милое занятие – взять двух живых людей и превратить в карикатуры, не стоящие и карандаша Крукшенка!

Эти слова были произнесены с такой силой, что Уильям поперхнулся табачным дымом и зашелся нескончаемым кашлем.

– Нашей миссис Туше мало быть аболиционисткой, она теперь еще подалась в литературные критики.

Но он сопроводил это замечание застенчивой улыбкой, как всегда делал в тех редких, но приятных ему случаях, когда их «старый друг» оказывался мишенью колких выпадов рецензентов.

– Что ж, и все равно я утверждаю, что ты несправедлива, – укоризненно заметила Эмили. – Никто в мире так не любит людей, как Чарльз.

– Выдуманных людей. Тех, кого он может контролировать. Я ничуть не удивилась, увидев его имя под этой петицией. Даже в юности он боялся хаоса. А реальная жизнь всегда имеет склонность порождать хаос.

Уильям усмехнулся, но с некоторым смущением, потому как никогда не знал, как реагировать на случавшиеся иногда у миссис Туше взлеты философской мысли.

– Но какой здравомыслящий человек любит хаос?

– «Гораздо лучше для человека допускать ошибки, будучи на свободе, чем поступать всегда правильно, но быть в цепях». Джон Стюарт Милль[36].

– Ну, должен сказать, что в связи с делом губернатора Эйра возникли весьма странные союзники! Миссис Туше находит единомышленника в лице одиозного атеиста, а наш старый друг Чарльз оказывается на стороне убийцы…

– О, да какая разница, что думает этот человек? Он же сочинитель романов!

Сама того не осознавая, она произнесла эти слова таким тоном, каким другой человек мог бы сказать: «О, да он же ребенок!»

– Знаешь что… – начал Уильям, выдержав обиженную паузу. – Я внезапно очень устал. Пожалуй, я лучше пойду наверх.

Миссис Туше испытала острое чувство вины.

– О, пожалуйста, не уходи, только не из-за меня. Ты же читал газету, а я грубо тебя прервала. Прошу, продолжай читать!

– Нет, нет, я же сочинитель романов. Политические новости мне не по зубам!

– О, Уильям, я вовсе не то имела в виду – пожалуйста, дочитай до конца!

– Да там уже и читать нечего. – Но в статье было еще кое-что, и чтение вслух для внимающей аудитории было для Уильяма искушением, которое тот не смог преодолеть. И после недолгих уговоров он опять поднял газету.

– Похоже, суд не пришел к единогласному решению. Главный судья осудил губернатора в «неопределенных выражениях», а жюри присяжных и вовсе «отказалось удовлетворить иск». Тем все и закончилось. Они согласились не соглашаться, как и подобает истинным англичанам. Как и мы поступим сегодня вечером, Элиза.

15. Еще о деле Тичборна

Плач Клары стих. Часы пробили девять. Сара вернулась в гостиную.

– Вы сейчас обсуждали главного судью? Бовилла?

Уильям нахмурился, растерянно глядя на жену.

– Фамилия судьи Кобурн.

– А кто же тогда Бовилл?

– Уильям Бовилл? Это главный судья по общегражданским искам. Совсем другая должность.

– Но он именно будет рассматривать дело Тичборна!

– Вот как! Бедняга. А кто будет главным судьей?

– И вот что еще я тебе скажу: этот твой губнатор отделался в суде легким испугом, на что бедному сэру Роджеру даже надеяться не стоит. Все заранее решено, не успев даже начаться. Помяни мое слово!

Им не оставалось ничего иного, как запомнить ее слова, произнесенные громко и на одном дыхании. Привалившись по-матросски к дверному косяку, Сара принялась ругать на чем свет стоит тайных франкмасонов, которые «засели в Олд-Бейли», и «злобных католиков», что дают взятки франкмасонам, засевшим в Олд-Бейли, и «иудейским ростовщикам», которые зарабатывают по гинее за каждую невинную душу, брошенную в Ньюгейтские застенки. Она обвиняла многих важных свидетелей Тичборна, которые заставили «заткнуть рот» в Бразилии и Новом Южном Уэльсе, когда Фанни удалось встрять в короткую паузу между потоками слов и выпалить:

– Но ты же слышала, что мистер Ортон сел на ранний корабль и уплыл из Нового Света? Чем поставил свою команду адвокатов в затруднительное положение…

– Сэр Роджер занемог! Да, я это слыхала.

– Можно подумать, что опасение быть уличенным во лжи и стало причиной его желудочного недомогания…

– Напротив, Фанни Эйнсворт! Похоже, на него дурно подействовало бразильское солнце. Но теперь ему намного лучше.

– Намного лучше. Об этом пишут все гемпширские газеты. Отец, тебе это понравится: мистер Ортон и его негр – мистер Богл! – заселились в комнаты в Арлсфорде близ Тичборн-Парка, где они дожидаются суда. Тем временем Претендент целыми днями пьет в отеле «Суон». Совершенно очевидно, что парень с Ямайки ведет себя предельно благопристойно – сидит тихо, как викарий, очаровывая окружающих благородными манерами, в то время как наш мистер Ортон напивается, набивает брюхо, тратит направо и налево остатки Фонда Тичборна и устраивает с местными кулачные потасовки, пока верный мистер Богл не уволакивает его домой. Ну не смешно ли?

Уильяма этот рассказ изрядно позабавил, и он от всей души хохотал.

– Мне этот сэр Роджер очень нравится! Он куда лучше оригинала: сразу видно, что он рожден в дворянском гнезде. И кто может в нем усомниться?

– Да, да, мистер Эйнсворт, тебе бы только посмеяться. Я убеждена, что тебе смешно. Но в детстве я видала немало лордов, в круге знакомых моей матери, если ты понимаешь, о чем я…

– Да, спасибо, миссис Эйнсворт, довольно!

– В том круге людей, которых можно встретить на определенных улицах в Сохо, если ты понимаешь, о чем я…

– МЫ ПОНИМАЕМ, О ЧЕМ ВЫ, МИССИС ЭЙНСВОРТ, А ТЕПЕРЬ, ПРОШУ ТЕБЯ…

– И какого рода забавы предпочитает любой лорд? А я тебе скажу: драться, трахаться, пить и стучать по мячу из свиной кожи. Так, а какие забавы предпочитали мой папаша, мои дядьки, мои родные и двоюродные братья? Да все то же самое. Только те, кто на самом дне, не на самом верху, умеют жить! А те, кто посередине, – странные типы, если хотите знать мое мнение. Все читают! Они чудаки – и этим все сказано!

Как только Элиза произнесла слово «трахаться», Уильям вышел из комнаты, а Элиза в глубине души была весьма впечатлена анализом новой миссис Эйнсворт, как никаким другим ее суждением или поступком, включая то, как она подметала пол или перестилала постельное белье, с тех самых пор, как впервые ее увидела.

16. Чапмен видит привидение

Во время быстрой прогулки с Уильямом и собачками – по холмистой равнине, к Рейгейтскому омнибусу, – Элиза заметила, что им навстречу по тропинке шагал джентльмен. Вокруг на многие мили не было ни души, да и погода стояла ненастная: шарфы, фалды, оборки платья и ветви так и метались под порывами ветра. Мол и Пол гонялись за кружившими в воздухе листьями, Уильям еле поспевал за ними неуклюжей рысцой, задыхаясь и постанывая. И он не заметил пристально глядевшего на него мужчину, мимо которого пробежал и кого, похоже, не узнал. Элиза шла медленнее, платье не давало ей свободы движения. И она сразу узнала мужчину.

– Мистер Чапмен! Я миссис Туше. Сколько лет прошло. Вы же Эдвард Чапмен, да? Из «Чапмен энд Холл»?

Но тот повернулся и, раскрыв рот, смотрел вслед Уильяму, скрывшемуся вместе с собачками за косогором.

– Мы много раз встречались в Кенсал-Лодже.

Чапмен повернулся к ней, явно изумленный.

– Миссис Туше! Из Кенсал-Лоджа. Ну, конечно. Старые счастливые деньки. Было живенько! Хорн и Крукшенк, Маклиз и Кенили и прочие, все за одним столом… В странном месте мы встретились! Вы здесь… на отдыхе?

Миссис Туше тактично рассказала ему про изменившиеся обстоятельства. Она увидела, что он надеялся услышать от нее определенные слова и фразы: «мы с мужем», или «я с нашими детьми», или, «я, слава богу, с внучкой». Но она могла лишь разочаровать его.

– Что ж, тут очень красивые места. Хотел бы я сам тут обосноваться. Но Лондон трудно покинуть. Хотя я ушел на покой, еще в прошлом году. Мой кузен Фредерик занял мою должность в фирме. Хотя, как я понимаю, он еще нуждается в моей помощи, или я себя в этом убеждаю.

– Несомненно, нуждается! Дела в издательстве идут хорошо, мистер Чапмен?

– Как всегда, благодаря в основном нашему старому другу Диккенсу. Еще один завсегдатай Кенсал-Лоджа! И не забудем мистера Теккерея – хотя, сказать по правде, его всегда было легко забыть… Но я… я должен спросить: этот человек, что прошел мимо меня, это Гаррисон Эйнсворт? С бакенбардами?

– Это мой кузен, да! Я живу в доме кузена. Все еще живу. Простите, что он не остановился. Он, боюсь, мало что замечает вокруг. Постоянно погружен в свои мысли. Как и многие писатели, хотя кому, как не вам, это хорошо известно, мистер Чапмен, то есть, я хочу сказать, ведь вы в своей жизни имели дело со многими писателями!

Миссис Туше поймала себя на мысли, что тараторит. Она начинала тараторить, когда была чем-то озабочена, и ничто не делало ее более озабоченной, чем подозрение, что собеседник, особенно мужчина, считает ее объектом, достойным жалости. Она еще раз обернула шарф вокруг шеи и закрыла рот с намерением больше не проронить ни слова.

– Подумать только! Гаррисон Эйнсворт…

Но миссис Туше стало предельно ясно, что мистер Чапмен на самом деле хотел сказать: «А я думал, он уже умер».

17. В гостях у Гилберта

Поездка в Рейгейт была долгой и скучной. Несколько раз миссис Туше подумывала рассказать о своей случайной встрече на холмах. Но эта перспектива заранее ввергала ее в глубокое уныние. Фамилия Чапмен лишь вызвала бы у Уильяма вереницу меланхоличных размышлений. Для нее было облегчением оказаться наконец в уютном коттедже Гилберта – доме, который построили слова в ту пору, когда слова Уильяма еще могли что-то строить, – и она уселась около горящего очага, ни о чем не думая, кроме лежавшей у нее в руках ладони Гилберта, от которой поднимались кольца пара, а сидевший рядом Уильям читал вслух томик Дефо. На столешнице буфета стояли пироги и кексы, испеченные миссис Макуильям, женой жившего по соседству фермера, и сияли красные кирпичные плиты пола, вымытые дочерью Макуильяма, приходившей каждый день прибраться в доме и развести огонь в камине.

Хотя Гилберт не умел ни осмысленно говорить, ни читать, ему явно нравилось слушать повести и романы. Больше всего ему нравился «Робинзон Крузо». Он радостно улюлюкал и щипал себя за бакенбарды, особенно в сцене с каннибалами. Его столь сильные эмоциональные реакции лишали Элизу возможности выразить свои чувства. Но зачитанный сегодня эпизод был лишен приключений, и Гилберт притих. В наступившей тишине Элиза вдруг ощутила укол всепоглощающего острого чувства одиночества. Это было болезненное и требовавшее глубокого осмысления ощущение, оказавшее на нее безжалостное воздействие, заставившее ее подумать, что одиночество только и было ей ведомо всю жизнь. Последствие того, возможно, что старухи называли «Переменой». Особой женской формой заблуждения. Того, чему нельзя доверять, но чего, по-видимому, невозможно избежать, оно знаменовало, по мысли миссис Туше, заключительную преграду в дамских скачках с препятствиями:

Унижения девичества.

Отъединение красивого от простецкого и уродливого.

Ужас девства.

Испытания брака и деторождения – или их отсутствия.

Утрата той самой красоты, вокруг которой, как кажется, вращается весь мир.

Перемена в жизни.

Какой же странной жизнью живут женщины!

Она заставила себя вернуться мысленно назад, ко времени своего расцвета. Нет, это неправда: она была отнюдь не одинокой! Уместившаяся между талантом Уильяма радоваться и моральной чистотой Френсис череда дней ее молодости растягивалась невыносимо – чуть не грозя разорваться. Более того, давным-давно она сидела в этой самой комнате вместе с Гилбертом и думала, что ему посчастливилось любить животных и механизмы вместо людей, ибо люди были пугающе сложны. Люди иссушали. Но и это открытие тоже теперь показалось ей заблуждением. С чего она когда-то решила, будто ей лучше знать, что нужно такому человеку, как Гилберт, – или любому другому? Одиночество! Словно заразная болезнь, оно выпрыгнуло со страницы книги прямо в комнату, где она сидела, как будто принадлежало не Гилберту, или Уильяму, или даже Робинзону Крузо, а исключительно ей:

«С того дня я ни о чем не думал, кроме побега, измышляя способы осуществить мою мечту, но не находил ни одного, который давал бы хоть малейшую надежду на успех. Да и трудно было предположить вероятность успеха в подобном предприятии, ибо мне некому было довериться, не у кого искать помощи – не было ни одного подобного мне невольника, ни одного англичанина, ни одного ирландца или шотландца, – я был совершенно одинок»[37].

18. Талант радоваться, 1832 год

Они практически сбежали из Элмз, тайком спустившись по черной лестнице, и, сев на лошадей, были уже на полпути к Уиллесдену, прежде чем их исчезновение заметили. Стояли последние дни августа: самое время насладиться концом лета, покуда оно не закончилось. Промчавшись галопом по Брендсбери, бесшабашно перепрыгивая через низкие заборчики, походя сбивая пожелтевшие листья с веток деревьев. Наконец Элиза обогнала Уильяма на Мейпсбери-роуд. Она с легким злорадством обернулась. И ее взору предстало неотразимое видение молодого принца, мчавшегося по золотому ковру, словно удирая от королевских обязательств.

От чего он спасался? От троих детей в возрасте меньше пяти лет. Элиза тоже хотела спастись от них. Это ее удивило. Не то что она позабыла Тоби – она его никогда не забудет, – но что бы ни открылось ей в освещенном окне, после рождения ее собственного ребенка, когда она увидела мир, населенный детьми и созданный преимущественно для детей, – этот портал захлопнулся. Чужие дети теперь принадлежали области женского бытия – утомительному королевству. Когда она слышала детский плач, ее сердце больше не вздрагивало и не разрывалось. Она просто задумывалась, отчего ребенок плакал и кто его успокоит. Ей было утомительно оказываться, словно в западне, с детьми в угрюмом и безрадостном доме, все обитатели которого были обуреваемы денежными заботами – спасибо обанкротившемуся отцу Френсис, мистеру Эберсу.

– Но какое это имеет значение для тебя? Он хотя бы обеспечил ей приданое, в конце концов?

Уильям спешился и застонал.

– Кузина, я не только не получил триста фунтов в год, обещанные нам перед свадьбой, а теперь этот старый дурак задолжал семьдесят тысяч кредиторам, в число коих, разумеется, вхожу и я. Нашему маленькому издательскому предприятию настал kaput[38]. И боюсь, мое состояние теперь неразрывно связано с состоянием мистера Эберса, и теперь мы оба будем на мели. И кто мог такое предсказать? Но, миссис Туше, мы сбегаем на полдня! Больше ни слова о никчемных тестях!

Миссис Туше могла это предсказать. Если кто-то имел меньше деловой хватки, чем отец Френсис, так это был ее супруг. Их «маленькое издательское предприятие» с самого начала вызывало у нее тревогу. За два года существования им удалось выпустить лишь одну бестолковую брошюрку о бедности – сочиненную Уильямом пародию на Вальтера Скотта – и дурно написанный мемуар о том, как мистер Эберс в течение десяти лет управлял Королевским театром в Хеймаркете. Сам театр был блажью, и к тому же он погряз в долгах, каковые маленькое издательское предприятие должно было покрыть. А теперь долги только умножились.

– У тебя лицо вытянулось больше обычного. Почему, Элиза? Это мои заботы, не твои.

– Но мы же все, включая и меня, иждивенцы в твоей семье, так что, к несчастью, твои долги висят…

– Кузина, оглянись вокруг! Мы в Аркадии, которая находится в Уиллесден-Грин! Предайся радости! Хоть раз в жизни!

Спрыгнув с лошади, Уильям потянул ее за юбку. Она сползла со своей лошади и неуклюже упала в высокую траву. Позади них высился могучий дуб идеальных пропорций. Впереди, за холмом, виднелся красивый шпиль уиллесденской церкви Святой Марии. Над их головой покачивала ветвями вербена, вымахавшая из живой изгороди. И над каждым пурпурным соцветием гордо парила бабочка-монарх. Ее кузен просунул обе руки ей сзади под юбку, ища застежки корсета.

– Уильям, чье это поле?

– Какая разница? Ты же не веришь в частную собственность.

– Я верю в силу закона, стоящего на ее страже. И не хочу, чтоб мишенью стала моя спина – или чтоб меня приняли за кабана.

– О, да ты говоришь в рифму!

И он страстно поцеловал ее в шею. Эти поцелуи всегда оказывали странное действие на ее колени. Она тотчас легла навзничь.

– Мы в долгах. Принято. Аркадия утрачена. Но у меня есть план, кузина. Я закончу «Руквуд». Я расплачусь с долгами. И верну Аркадию!

Она резко изменила позу, уложив Уильяма на землю и оседлав его. Мистер Эберс задолжал зятю двенадцать тысяч фунтов. Погрязнув в составлении бумаг, имевших отношение к банкротству, Уильям с февраля не написал ни слова романа. Кроме того, написание романов – пускай даже хороших – не казалось миссис Туше рациональным способом решения финансовых проблем.

– Чтобы вернуть Аркадию, Уильям, требуется больше, чем просто оплата долгов.

– А что, если талантливый молодой писатель надеется продавать по тысяче подписок в месяц?

Она крепко прижала обе его ладони к земле.

– Это еще менее вероятно. Хочу напомнить тебе про верблюда и игольное ушко.

– Понятно. Значит, ты хочешь, чтобы я стал святой Зитой[39] и раздавал мои сочинения бесплатно?

– Бедным не нужна литература, Уильям. Им нужен хлеб. Перевернись.

Уткнувшись лицом в землю – так господину преподавала урок перемены участи его прислуга, – Уильям стал долго, со скабрезными подробностями, рассказывать о своей недавней поездке в Италию. Он ездил в Европу так часто, как только мог, за «вдохновением» и, когда это случалось, всегда просил миссис Туше приехать в Лондон и помочь Френсис в ее далеко не вдохновенных обязанностях по присмотру за детьми. На сей раз он посетил стоявший за каменной стеной город Лукка. Там, в базилике Святого Фредиано, он и увидел ту самую святую Зиту, «служанку с легкими пальцами», в золотисто-голубом одеянии, выставленную в стеклянном саркофаге, в котором она пролежала последние шесть веков. В ее волосы были вплетены свежие цветы – аллюзия на чудо о хлебе и цветах[40], – и она была, по мнению Уильяма, слишком маленькой для святой – не выше Френсис. Миссис Туше представила себе, каково было бы поехать туда и самой увидеть эту святую. И что бы она при этом подумала. Миссис Туше подняла с земли длинную хворостину и дважды огрела ею кузена. Но это не заставило его замолкнуть:

– Местный падре, конечно, уверял, что она непорочна, но я тебе доложу, в ней было больше пикантности, чем непорочности. Кожа у нее была сухая – и черная, как у негритянки. Явные признаки того, что ее искусно забальзамировали. И конечно, этот старый некромант ничего слышать об этом не хотел. Ты бы его послушала, Элиза! Ha preso dai ricchi per sfamare i poveri, Signore! Come Robin Hood![41] И все это со слезами на глазах. Сентиментальный донельзя. Честно говоря, иногда я думаю, единственное объяснение, почему ты так тянешься к этому культу суеверий, заключается в том, что ты никогда не была в его столице. Если бы ты там побывала, гарантирую тебе, твой дух взбунтовался бы!

Третий удар хворостиной заставил его замолчать – и он заурчал от удовольствия. Впрямь ли она верила в чудеса? В ее мозгу был укромный уголок, где вещи были одновременно истинными и неистинными. В этом крошечном пространстве можно было любить сразу двоих людей. Жить двумя жизнями. Сбегать и оставаться дома.

Потом они долго лежали, глядя на небо. Вид доставлял им удовольствие. Птицы доставляли им удовольствие. Бабочки, вербена, золотые окоемы облаков, словно на полотнах Тициана. Дневной свет. Она не знала, какое выражение лица стоит принять перед лицом этой красоты, но, повернув голову, увидела, что Уильям беззастенчиво сияет от счастья. Каким же талантом радоваться он обладал! Негодование, гнев, озлобленность, стыд – все это было столь же чуждо его натуре, сколь присущи ей.

– Ты должна признать, что это Аркадия. И что мы вторглись в ее пределы. Да, признай!

– Я ничего не признаю.

Друг, с кем можно заниматься любовью. Чего уж лучше? Разговор, начатый ими в подвальном театре, так и не был окончен, но почти всегда был полон света и смеха. Чем без этого была бы ее жизнь? Они вновь обрели прежнюю благопристойность, сели на лошадей и направились к дому. Описав дугу на небосводе и вернувшись к Килберну, солнце внезапно исчезло за серой стеной дождя. Ливень, насылаемый лишь на виновных, быстро вымочил их до нитки. Всякая надежда спокойно вернуться была отринута, когда их глазам предстала грустная картина: Френсис в саду перед домом пыталась как ни в чем не бывало собирать упавшие яблоки. Ее промокшие дети были не глупы и прекрасно знали, что это задание сменится другим заданием: снимать с яблок кожуру. Когда вымокшие под ливнем кузен и кузина приблизились, Френсис в знак приветствия покачала фартуком, полным яблок, и одарила их оскорбленным взглядом.

Уильям слез с лошади и перепрыгнул через изгородь.

– Что, все так плохо? Мы настолько бедны, что нам придется есть яблоки на завтрак и на ужин и печь с ними пудинг?

Он крепко обнял жену, чем больше замочил ее одежду, и она рассмеялась. Еще одно неведомое ему чувство: вина. Миссис Туше пока не поняла, как себя следует вести. Кого она предавала? Было рискованно глядеть и на него, и на нее. И она присоединилась к детям, подбиравшим с земли яблоки.

19. Леди на выезде, 1830 год

Миссис Туше впервые отправилась в Лестер. Лестер не был Италией – мистер Эйнсворт опять туда уехал, но это было нечто новенькое, и с нею рядом находилась миссис Эйнсворт. Они сидели вплотную, касаясь коленями, не нуждаясь в объяснении такой близости. Дороги были ухабистые, а омнибус переполненный. Ее смог убедить отправиться в эту поездку только энтузиазм Френсис.

Они ехали навестить некую миссис Хейрик, которую миссис Туше никогда в глаза не видела. Чтобы подготовиться ко встрече с ней, она открыла написанную этой дамой брошюру и начала читать. Она в первый раз собиралась посетить «собрание» вместе с Френсис, поэтому сочла нужным подготовиться получше. Когда настал час сменить лошадей, в Ньюпорт-Пэгнелл, она закончила чтение, нехотя признавшись себе, что на нее произвел впечатление и буклет, озаглавленный «Незамедлительная, не постепенная, отмена рабства», и данная Френсис характеристика его автора:

– Женщина вполне в твоем духе, Элиза. Она печется только о справедливости! Для животных, узников тюрем, бедных, ну и для рабов, конечно. Ее муж давно умер, детей у нее нет, и она всю свою энергию отдает борьбе за дело. Она даже открыла у себя в доме школу-пансион для девочек – конечно, это должен быть большой дом, и она, безусловно, богата – да, и она, вместе со своей подругой Сюзанной Уоттс, ты с ней тоже встретишься, поставила перед собой важную задачу – они стучатся во все двери в Лестере и убеждают тамошних дам отказаться от потребления сахара, и после кампании в Лестере намеревается поехать в Бирмингем. Объявить и там бойкот, понимаешь?

– Умно.

– Ведь верно!

– Отрадно найти кого-то, кто на практике осуществляет идеи, которые они проповедуют! – Миссис Туше отдавала себе отчет в том, что их беседа возмущала старого джентльмена, сидевшего напротив них в омнибусе. Чтобы еще больше его возмутить, она обратилась снова к брошюре и, раскрыв ее на странице с загнутым уголком, прочитала вслух:

– «Дело освобождения рабов требует мер более решительных, более действенных, чем простые слова».

– О, ну уж она-то действует очень решительно! Вот что мне в ней более всего и нравится… Справедливость интересовала миссис Хейрик с самого детства. Говорят, однажды она вместе с родителями собралась спасти какого-нибудь котенка, тогда она была совсем малышка, так она выбрала самого уродливого, представляешь, Элиза, потому что ей нравятся презренные существа, а однажды она даже бросила вызов толпе жестоких мужчин, издевавшихся над быком, – она увела от них этого быка и спрятала в амбаре. Она очень смелая! Она регулярно бывает в тюрьмах и разговаривает с узниками. Она напоминает мне тебя!

– Правда?

Элиза пришла в восторг от такого сравнения – у нее даже зарделось лицо, и она заулыбалась, – но, задумавшись на мгновение о себе, невольно осознала малоприятную правду. Ей не нравились ни уродливые животные, ни ужасные узники, и она бы никогда не осмелилась помешать жестоким забавам простолюдинов. Она не могла придумать ничего более ужасного, кроме как открыть школу-пансион.

– Думаю, ты просто хочешь сказать, что мы с ней, как говорится, деятельные вдовы.

– Ну, ни одна из вас никогда бы не смирилась с полумерами.

– «Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих»[42].

– Да, кстати, Элиза, понимаешь, какое дело… должна тебе признаться: миссис Хейрик – квакер.

В Лестере было тепло, накрапывал дождь, сквозь облака робко проглядывало солнце, которое много чего обещало, но ничего не приносило. Они добрались до места назначения раньше, чем предполагалось, так что у них еще оставалось немного времени побродить по окрестностям. Стоя на Боу-Бридже и глядя на воду, они держались за руки, спрятав их под умышленно наброшенной шалью. В словах не было необходимости. Миссис Туше казалось, что они обе дышат в унисон, и у обеих грудь вздымалась и опускалась в едином ритме, и в таком же едином ритме у них пульсировала кровь в жилах, словно у них был один организм. Объятая счастьем, она даже рискнула предположить: а что, если в молчании они и думали об одном и том же?

– Ну, это вряд ли. Если только ты не думаешь о Ричарде Третьем!

Миссис Туше промолчала. Она думала вовсе не о Ричарде Третьем.

– Еще в школе я все никак не могла понять, зачем он пошел на Босуорт после того, как сковырнул шпорой камень! Ведь старушенция его ясно предупредила, что в следующий раз, когда он будет переезжать через Боу-Бридж, то лишится головы – так оно и случилось! И если бы он прислушался к предупреждению старухи, он бы никогда не отправился в Босуорт и не погиб бы там, и его голова не треснула бы как орех на этом самом мосту. Почему же он ее не послушал?

«Ты меня любишь?» – подумала миссис Туше. И сказала:

– Мужчины никогда не слушают старух.

20. Боу-Бридж-Хаус

Боу-Бридж-Хаус, где жила миссис Хейрик, оказался причудливым белым сооружением с зубчатой стеной, башенками с бойницами и готическими окошками. Странное жилище для любительницы справедливости.

– Как говорят, дом англичанки – ее крепость.

– О, Элиза, перестань шутить. А мне кажется, он довольно миленький, правда, – и очень необычный!

На пороге стояли две пожилые дамы, Элизабет и Сюзанна, еще не дряхлые старухи, но быстро приближавшиеся к этому состоянию. Миссис Туше приготовилась к бессодержательной болтовне и вежливым околичностям.

Но вопреки ее ожиданиям, обе оказались любезными дамами, весьма прямолинейно выражавшими свои мысли. Гостей безбоязненно провели в просторную гостиную, где на стульях в несколько рядов сидели около полусотни прилично одетых женщин, сложивших руки на коленях, словно в ожидании концерта. На середину комнаты под легкие аплодисменты вышла миссис Хейрик, а мисс Уоттс подвела миссис Туше и Френсис к их местам.

– В вашем движении только женщины? – поинтересовалась миссис Туше.

– Миссис Хейрик считает, что женщины особенно годны для того, чтобы вступаться за угнетенных. Мы рекомендуем всем дамам-участницам нашей кампании постоянно повторять этот тезис, когда они обходят дома от двери до двери и выступают против зла сахара.

Френсис сделала пометку в блокнотике, который вытащила из сумочки:

– Умно! Я это запомню.

Миссис Туше развеселилась.

– Нам нужно будет добавить этот пункт к списку задач угнетаемых домоправительниц по всей стране: 1. Не покупайте сахар. 2. Не забывайте покупать апельсины. 3. Вступайтесь за угнетенных…

Молчание.

– Вы изволите шутить, миссис Туше? Боюсь, я не вижу здесь ничего смешного.

– Нет, я только…

– Прошу меня простить, леди, мне нужно занять свое место. Мы начинаем.

Миссис Туше дождалась, когда чрезвычайно серьезная мисс Уоттс удалилась и не могла ее услышать, повернулась к Френсис, как поступила бы, если бы рядом был Уильям, ожидая от него взаимного понимания всей комичности ситуации, когда она уже была готова рассмеяться и закатить глаза. Но милое лицо подруги сохраняло каменную невозмутимость:

– Не надо все время зубоскалить, Элиза. Не все в мире смешно. И люди могут тебя не понять.

Френсис отвернулась и сосредоточилась на выступлениях. Раскритикованная миссис Туше последовала ее примеру.

– Сохранение рабства в наших вест-индских колониях – далеко не умозрительный вопрос, – громко вещала миссис Хейрик на всю гостиную. У нее был низкий раскатистый голос. Мисс Сюзанна Уоттс явно преподавала в школе-пансионе, располагавшейся в восточном крыле здания – и, как можно было предположить, там же и жила. Интересно, какие у них были отношения? Может быть, эти две дамы были близки, как знаменитые «ланголленские леди»[43]?

– Эту проблему нельзя решить путем урегулирования между государством и плантаторами; к этой проблеме мы все причастны, мы все несем вину за поддержку и сохранение рабства. Вест-индский плантатор и народ нашей страны объединены друг с другом моральными узами, как вор и скупщик краденого…

Все присутствовавшие в гостиной женщины согласно закивали – это зрелище было странноватое. Миссис Туше сжала милую ручку своей спутницы и еще раз попыталась привлечь ее внимание к комичности ситуации. Но миссис Эйнсворт сосредоточенно смотрела вперед, начав делать свободной рукой пометки в блокноте, хотя, насколько поняла миссис Туше, миссис Хейрик дословно декламировала текст своей знаменитой брошюры. И сколь ни мила была миссис Эйнсворт, миссис Туше внезапно поняла, как ей здесь не хватает мистера Эйнсворта. Она в который раз осознала разительную разницу между фатально несовместимыми супругами: миссис Эйнсворт была абсолютно лишена чувства юмора.

21. Леди отправляются на прогулку, 1869 год

И снова пришла весна. А с ней и ужасное ощущение заточения. Смена времен года требовала иных перемен, и не могло бы так произойти, чтобы мороз отступил, нарциссы проросли, а недавно появившиеся на свет лисята начали визжать в кустарнике, – это было бы просто невыносимо, если бы миссис Туше ничего не делала, а только сидела бы у окна, как просидела всю зиму. Каждому овощу свой сезон. Банальная присказка. Но она возносилась поверх всех заповедей в ее душе, даже поверх всех проповедей (хотя она бы никогда не призналась в таком священнику. Только Френсис это знала). Весной миссис Туше становилась в высшей степени уязвимой для сомнительных предложений.

– Жена моя, мне наплевать на то, что твой так называемый «сэр Роджер» говорит в парламенте, или на равнинах Катманду, или на вершине белых утесов в Дувре. Ты не будешь посещать эти сборища без провожатого, и поскольку никто в нашем доме не имеет ни малейшего намерения…

– Я пойду!

Все оставили свои занятия и молча воззрились на миссис Туше. Только Клара, которая давно и внимательно изучала антипатию между ее мамой и Броней, была слишком удивлена, чтобы сдержаться:

– Ты с мамой? Пойдете… вместе?

Изобличенная таким образом, миссис Туше заявила тоном, позаимствованным ею у эдинбургских матрон своего детства, хитрых кальвинисток, способных преобразить двусмысленное и невозможное в предопределенное и неизбежное:

– Я в любом случае собиралась в Хоршем. Нам много чего нужно купить для кухни и дома, и в Хоршеме все, конечно, гораздо дешевле, чем в Брайтоне. Я там закажу все необходимое и еще починю воскресные туфли Эмили.

– Вот и хорошо! Двух птичек сшибете одним камнем!

– Уж если ты решила поехать, то влепишь этим камнем мистеру Ортону промеж глаз! – заметила Фанни, но новая миссис Эйнсворт уже думала о чем-то другом и пропустила эти слова мимо ушей.

– Тогда, значит, леди отправятся на прогулку, – произнес Уильям нахмурившись. Секреты миссис Туше были поистине бездонны.

– Леди отправятся на прогулку, – подтвердила его жена с легким сомнением в голосе. Она пересекла комнату и встала около Брони в позе любящей сестры, правда, приблизившись к ней, все же не решилась взять ее за руку.

– Мы обе будем отлично смотреться! А я сделаю из тебя, Лиззи, сторонницу Тичборна!

22. Хоршем

Миссис Туше огорчала перспектива ехать в двуколке вместо того, чтобы сесть на омнибус до Хоршема, но ее пугала мысль, что новая миссис Эйнсворт будет как бельмо на глазу у ни в чем не повинных пассажиров, так что она решила уплатить за поездку лишних две кроны. И теперь, глядя на массу лавандовых оборок, на все эти дурацкие рюши, складочки, тесемочки, бесполезные ленточки и декоративные гребни, впившиеся в высоко взбитые, как башня, волосы Сары, и ее уморительно сдвинутую на лоб шляпку, она не пожалела переплатить пару крон. Сама же Элиза не изменила стиля одежды с 1840-х годов. Линия талии чуть спущена, рукава обужены, она по-прежнему носила нижнюю юбку из конского волоса, капор и шаль, и расчесывала волосы строго на прямой пробор. И по-прежнему выглядела – как заметил один остряк из Кенсал-Лоджа – «словно узкий колокол готического храма». Выйдя на центральной площади Хоршема, в Карфаксе, и сверившись со своим списком, миссис Туше не сомневалась, что они с Сарой и впрямь отлично смотрелись вместе. И запретила себе смущаться под взглядами зевак. Ей надо было купить масленку, льняные скатерти, спаять пару подсвечников, отремонтировать туфли, и со всем этом надлежало управиться до половины шестого.

Но в меркантильных делах – как и во всех прочих – обе женщины оказались несовместимы. У Элизы был наметанный глаз на косоруких ремесленников, она с симпатией относилась к рабочему люду (скорее из политических, чем из туманно-сентиментальных соображений) и никогда не тратила ни шиллингом больше, чем намеревалась уплатить. Сара же не имела ни малейшего представления ни о домашнем хозяйстве в частности, ни о деньгах в общем. В низкие двери мастерских она входила точно королева, стараясь продемонстрировать дистанцию между собой и презренными столярами, кузнецами и портнихами. (Элиза, занимавшаяся финансами Эйнсворта, знала, что дистанция не была столь уж велика, как это представлялось Саре). Но новая миссис Эйнсворт вовсю корчила из себя состоятельную леди. Уличные попрошайки ее отпугивали. Она имела точное представление, за сколько пенни можно купить полпинты джина. И ее бесило, что детишек в лохмотьях, со сбитыми в кровь ногами посылают на улицу играть на «струнах души» прохожих. Она и сама когда-то оказывалась «без гроша в кармане», много раз, и она воровала и голодала, если уж на то пошло, «но никогда не опускалась до попрошайничества» – гордость не позволяла. Единственное исключение она делала для безногих. Одна оторванная нога, а лучше две, и Хоршем – откуда на Крымскую войну отправился целый полк – давал несколько подходящих примеров. При виде таких мужчин она плакала, склонившись над их чашками для подаяния в позе меланхолического достоинства, и щедрой рукой кидала им полкроны.

23. «Сэр Роджер»

Когда все необходимые дела были выполнены, а солнце начало клониться к закату, миссис Туше стала грезить. Как будто она сейчас шла под руку с прежней миссис Эйнсворт, и они направлялись в Эксетер-Хаус, хотя с тех пор уже прошло столько времени…

Но когда они приблизились к отелю «Кингс-Хед», она вернулась к реальности. И осознала, что оказалась в гуще толпы. Эти люди не напоминали опрятных, бесполых, набожных и немного докучливых женщин, вместе с которыми они с Френсис посещали собрания аболиционистов по всей стране тридцать лет назад. И эта толпа не напоминала аудиторию лекций, которые она когда-либо посещала. Мужчин тут собралось не меньше, чем женщин. Тех, что были с грязными руками, оказалось не больше, чем с чистыми. Она видела вокруг себя фермеров и каменщиков, мужчин с черными от сажи лицами, прижимавших к груди шапки. Она видела женщин, для которых не могла подобрать достойных названий. Но здесь же под краснокирпичной аркой толпились клерки и школьные учителя, раскольники всех мастей, лавочники и мастеровые, горничные из приличных домов, кухарки, гувернантки.

– Справедливость для сэра Роджера! – закричала с виду вполне себе здравомыслящая девушка и сунула в руку Элизе листовку. В актовом зале отеля с потолочных балок свисал огромный плакат на аккуратно подшитой холстине:

НЕТ УГНЕТЕНИЮ!

ЧЕСТНОЕ РАЗБИРАТЕЛЬСТВО ДЛЯ КАЖДОГО!

– Что-то видно? Биддалф там?

Толпа собралась огромная, все плотно набились в зал, но никто не намеревался занимать свободные стулья, а их было немало, из опасения что-то упустить. Но только самые рослые могли отчетливо видеть сцену в дальнем конце зала, на которой сейчас стояли четыре стула – два были заняты, два пустовали.

– Кто такой Биддалф?

– Кузен! Дальний, но не настолько дальний, чтобы не узнать родную кровь. Сельский сквайр, вот он кто.

Насколько Элиза могла судить, оба джентльмена, восседавших на стульях, подпадали под это описание. В твидовых сюртуках и высоких башмаках, розовощекие, они сидели, широко расставив колени, словно по привычке держали на них отсутствовавшие длинные ружья. Один был тщедушный, с тонкими бакенбардами, а другой усатый, преуспевающего вида.

– Будет присутствовать мистер Энтони Биддалф, кузен, а еще денежный мешок Онслоу. Он основной сторонник сэра Роджера. Везде с ним появляется. Гилфорд Онслоу – потому как его семья владеет половиной Гилфорда[44], так что, само собой, ему и дали такое имя, и, как если бы этого было недостаточно, он к тому же, если хотите знать, еще и член парламента от этого места. И что, хочу я у вас спросить, смог бы обычный мясник обзавестись таким высокородным знакомым?

Как обычно, Сара говорила громко, вступая в навязчивые беседы со стоявшими рядом незнакомыми ей людьми. Подслушивая ее беседы, Элиза поражалась. Присутствовавшие с живейшей симпатией относились к Претенденту и к многочисленным теориям заговора, с ним связанным. Никто не считал саму эту тему по существу абсурдной. И было чуть ли не трогательно видеть, с какой благосклонностью относились здесь к новой миссис Эйнсворт, насколько благоволили ее репликам и суждениям и считали ее кладезем знаний, ибо никто не мог бы сравниться с ней в Тичборномании. В этом зале она была непререкаемым авторитетом. Она знала, что Претендент обыкновенно приходил на подобные мероприятия с запозданием, «потому как любил, чтобы его появление на публике выглядело в соответствии с его положением», и что на прошлой неделе, в Бадли-Солтертоне, «когда он еще и до сцены не успел дойти», на железнодорожном вокзале его окружила толпа. И она знала, что обычно он проводил по два мероприятия в день: одно, как сейчас, на которое надо было купить билет, и «бесплатное выступление» из окна заведения, в котором он останавливался, обращенное к тем, «у кого за душой не было ни гроша». В вопросах земельной собственности она разбиралась не хуже любого агента по купле-продаже земли. Тичборн-Парк в настоящее время был сдан в аренду полковнику Лашингтону, поскольку сэр Генри Тичборн, следующий баронет и наследник – «после нашего сэра Роджера!» – был еще младенцем. А сегодня в Хоршеме будет проведен сбор средств для гражданского процесса, чтобы сэр Роджер – кто в нашем перевернутом вверх тормашками мире был истцом – мог бы заставить этих самых Тичборнов по суду выселить упомянутого арендатора и восстановить свои законные права на земли предков. Ибо без помощи людей у сэра Роджера мало шансов в этом логове папистов – в судах.

– Но разве сами Тичборны… не паписты? – с сомнением спросил молодой человек, смахивавший на школьного учителя: в руке у него была пара словарей, обвязанных бечевкой.

Сара повернулась к нему, точно политик на предвыборном митинге.

– Вы попали в самую точку! Но кто же не знает о могуществе этих кланов? Кто не знает, как не вовремя сделанное признание может быть обращено против вас! Как девушек закрывали в монастырях и все такое прочее? И как их потом не видели! Их судьба была покрыта мраком. И они до самой смерти не могли пережить своего королевского разочарования[45], если вы меня понимаете. Но они терпеливы, эти католики. Они хоронятся в засаде. Они сидят на своих сундуках с деньгами и прячут их там, где вы их не найдете. Но вот появляется сэр Роджер и прилагает все усилия к тому, чтобы сдернуть завесу тайны с их делишек. А им, естественно, это не нравится! Естественно, они изо всех сил стараются его уничтожить. Все газеты ополчаются против него – и о чем это вам говорит? На чьей стороны они все? На стороне народа? Приличных простых людей вроде вас? Ни хрена подобного!

Эта тирада, повергшая Элизу в большее недоумение, чем что-либо ранее ею услышанное, была встречена громкими криками одобрения. Едва не теряя сознание из-за духоты в тесной толпе и из-за неописуемой глупости произнесенных слов, она чуть отшатнулась влево и присела на обнаруженный ею пустой стул. И только сейчас взглянула на листовку, зажатую в ее руке:

Грандиозная возможность!

Покупайте долговые обязательства по закладным на земельную собственность Тичборнов

по 100 ф. ст.

Предлагаются сэром Роджером Тичборном.

Все долговые обязательства будут оплачены с выгодой.

Некогда принадлежащее ему по праву наследство теперь оформлено на него!

Под текстом были воспроизведены два дагерротипа. На одном был изображен стройный молодой человек с темными миндалевидными глазами, в галстуке, типичный скучающий богач – по иронии судьбы ни сном ни духом не ведавший об ожидавшей его могиле на морском дне. На другом портрете – мужчина средних лет, весом по меньшей мере в сто двадцать с лишком килограммов, с простецким лицом и короткой бородкой. Он напоминал мясника из Уоппинга как мало кто другой, даже без ножа для разделки туш. Обе фотографии имели дерзкие подписи: СЭР РОДЖЕР.

24. Эндрю Богл

– Богл! Это же Богл! Это он!

Странно было слышать, как три сотни человек одновременно шепотом произносят одни и те же слова, точно исходившие из глубин земли. Элиза встала. Черный мужчина – очень черный – шел по сцене. Его курчавые волосы были белыми, аккуратными и покрывали заднюю часть его черепа, у него была редкая борода, но тоже аккуратная, торчащая, как у приходского священника. Да и сам он, по правде сказать, смахивал на священника, все в нем было аккуратным, выверенным, черным: сюртук, жилет, галстук, цилиндр в руке – и резко оттенялось высоким сильно накрахмаленным белым воротником. Двигался он несколько скованно, словно превозмогая боль. Дойдя до своего стула, он замер, и теперь, когда его можно было внимательно рассмотреть, оказалось, что его сюртук был на размер ему великоват, мятый и потертый на локтях, и его пальцы были морщинистыми, суховатыми и пепельно-серыми. И поля цилиндра были обтрепанными по краям. Держался он с достоинством – вот точное слово. Но достоинство его было сильно потрепанным, посему требовалось постоянно за ним следить и оберегать. И в этом, как можно было предположить, заключалась роль юнца, который вырос у локтя старика и помог ему опуститься на стул. Юнец тоже был негром, но с более светлой кожей. Его весьма примечательные волосы – столь же густые у него, сколь редкие у Богла – были зачесаны в два треугольных клина, передний – торчавший кверху, и задний – торчавший книзу. Явно сын: у обоих были узкие, как у азиатов, глаза. Но если хитроватые глаза Богла казались чужеродными на фоне его невозмутимого и загадочного лица, то глаза мальчишки молнией стреляли по залу. Выражение, словно соскользнувшее со страниц романа Уильяма! Но она не могла придумать лучшего описания.

– Говори, Богл! Ты его знаешь! Мы верим тебе, Богл!

Потом Элиза так и не смогла понять, подействовало ли на нее настроение толпы или некое таинственное завораживающее свойство внешности Богла. Но она приподнялась на цыпочки, пытаясь получше рассмотреть сцену. Ей показалось, что еще ни разу в жизни ее не разбирало такое сильное любопытство и желание вслушаться в слова говорившего. Но пока еще в зале царила кутерьма, Богл-сын сбежал со сцены и быстро вернулся с главным действующим лицом нынешнего мероприятия – самим Претендентом. Он оказался человеком-горой! Короткая бородка на подбородке вроде бы еще больше поредела, словно уступив давлению новых лишних килограммов, которые он набрал со времени последней фотографии, и пуговицы на его сюртуке с трудом держались на ткани под напором объемного туловища. По залу пробежал вздох изумления. Элиза не сразу поняла, что таким образом собравшиеся выражали свое безоговорочное одобрение, если не благоговение. Ибо всем хотелось открыто проявить свою радость от того, что «сэр Роджер пребывает в прекрасном настроении» и, судя по его виду, ест и пьет от души, и вообще живет в свое удовольствие, как поступил бы любой другой на его месте. А почему бы нет? Он, испытавший так много трудностей в жизни, став жертвой чудовищной лжи, распространявшейся нечистоплотными писаками и моралистами, сговорившимися растоптать этого весельчака, любителя пива, этого народного аристократа – сэра Роджера. В конце концов, парень просто хотел получить то, что принадлежало ему по праву. И если это не справедливость, то что же тогда? Бурные аплодисменты волной прокатились по залу. То и дело раздавались крики: «Богл!» и «Тичборн!» – точно перезвон колоколов. Но это не возымело никакого действия на старика Богла: он остался сидеть. Его лицо сохраняло непроницаемое выражение – непроницаемое, потому как оно было таким, – и по всему было видно, что ему нечего скрывать и незачем что-то скрывать под маской. Он был в замешательстве, чем и доказывал свою честность. Кого-то он напомнил Элизе. Френсис! Это просто смешно! И тем не менее – Френсис. Она тоже не надевала масок – и поэтому ее было почти невозможно понять.

25. Претендент

Другое дело – Претендент, вытолкнутый на сцену энергичным юным мулатом. Его лицо, казалось, выражало все чувства присутствовавших на этом собрании, и на нем застыла та же кривая усмешка, свойственная и реальному сэру Роджеру, о чем писали наперебой все газеты. Глядя на него, можно было сказать, что этот мужчина двигался как ветер. У него словно не было центра тяжести, его можно было толкать во все стороны в зависимости от ситуации. Его водянистые глаза свидетельствовали о явной неуверенности в себе, но в то же время и о том, что ему было приятно присутствие всех этих людей и он был готов поверить в то, что они верили ему, ведь что ни говори, они так сильно ему сочувствовали… На самом деле, если уж на то пошло, он и правда верил! На самом деле это было бы просто возмутительно, если бы кто-то в нем усомнился! И все же… а вдруг они выведут его на чистую воду? Но как бы они смогли, если он был именно тем, кем они его считали? Как нечестно и несправедливо, что я должен перед ними выступать и подвергнуться жестокому суду, но все же, если суд будет именно таким, сопровождаться криками одобрения и криками: «Мы за тебя, сэр Роджер!» – вне зависимости от того, что я скажу, и даже до того, как я начал говорить! – ну что ж, почему бы тогда не выступить, если они выслушают мою речь, и она им понравится, и коль скоро они так хотят ее услышать. Элиза воочию видела, как по лицу Претендента одна за другой пробежали эти и многие другие мысли, точно облака, гонимые ветром. И все это увидели. Все, что он думал и чувствовал, как он взвешивал каждый аргумент, привлекший их внимание, каждое их сомнение и каждый довод в свою защиту – все это было просто невозможно не заметить, ибо все было написано на его лице – с возмутительной четкостью. Ну а что такое честность – как любила повторять новая миссис Эйнсворт, – как не лицо, которое можно читать словно открытую книгу?

Том третий

Знание жизни есть наименее завидное из всех разновидностей знания, потому что его можно приобрести лишь благодаря весьма болезненному опыту.

Леди Блессингтон[46]

1. Кенсал-Лодж, июль 1834 года

– Еще портвейну!

– Да, еще бутылку!

– Джентльмены, предупреждаю вас: то, что я вам сейчас прочитаю, есть нечто настолько напыщенное и чудовищно льстивое в отношении своего предмета, что одной бутылкой тут не обойтись. Чтобы сгладить впечатление, потребуется галлон портвейна.

– Тогда галлон!

– Да, галлон! Нас же тут восемь, не так ли? Да, восемь – галлона хватит. Миссис Туше, галлон портвейна для восьмерых, если у вас есть.

За столом сидело девять. Миссис Туше была словно призрак.

– Но не будем обижать миссис Туше!

– Верно! Верно! Не будем обижать миссис Туше!

– Прошу занести в протокол: ради миссис Туше любой присутствующий здесь мужчина готов положить не только свою вилку, но и саму жизнь. Ибо это не тот случай, когда молодая женщина при виде бутылки портвейна выбегает из комнаты, наша миссис Туше не только ее принесет, но и выпьет с нами. Редкостная женщина! Бесценная женщина! А, делайте все что угодно, только не обижайте миссис Туше!

– Вы только взгляните на лицо этой молодой леди! Она уже по меньшей мере час как обдумала, обижаться ей или нет. Чапмен, вы зачитаете наконец этот чертов пассаж или нет?

– Да! У меня в руках экземпляр всеми нами любимого «Фрейзерз мэгэзин», пятидесятый выпуск, в коем мы находим статью нашего друга Маклиза…

– Ура! Покажись всем, Маклиз!

– Встань, Маклиз! Рафаэль Кенсал-Райза!

– Микеланджело Уиллесден-Грина!

– Я бы предпочел сидеть.

– Как тебе будет угодно. Итак, мы видим здесь статью нашего дорогого Маклиза в «Галерее прославленных литературных персонажей», а именно о столь же дорогом нашим сердцам Эйнсворте!

– Авторе романа «Руквуд»! Знаменитом лондонце!

– Кто вырыл кости старины Дика Турпина и сделал поездку этого негодяя в Йорк очень и очень быстрой – нет, правда, всадник развил просто невероятную скорость!

– Джентльмены, джентльмены… прошу вас. Вы мне льстите.

– Я расскажу вам о невероятном. На прошлой неделе я сам ехал по Грейт-Норт-роуд, остановился в пивной «Гусыня и гусак», и что же я вижу: за барной стойкой сидит один из твоих иллюстраторов, будь он неладен, Крукшенк – его выволокли из-за стойки и поставили у стены, – и угадайте, что ему сказал хозяин?

– Даже представить не могу.

– Видите это? Прямо здесь разбойник с большой дороги Турпин верхом на своей верной Черной Бесс перескочил через забор во время «поездки в Йорк». Как будто это жуткое приключение на самом деле произошло!

– Ну что вам сказать. Я окунаю свою кисть в магическую тушь, рисую, и рисунок становится реальностью.

– Ха-ха-ха! Выпьем же за магическую тушь Крукшенка!

– Все лавры, как всегда, достанутся Крукшенку, я уверен! Но кто-нибудь из вас недавно ходил пешком по городу? Я насчитал три драматические постановки «Поездки в Йорк» на одной только Шафтсбери-авеню! Чем не доказательство, что слова могут распространяться довольно далеко даже без помощи иллюстраций.

– Не боись, братцы! Вкалывайте не покладая рук!

– О, умоляю, только не надо опять петь эту жуткую песенку!

– Чем не доказательство, что любой умник может разрезать роман на куски по своему вкусу, вынуть из него все диалоги и назвать их пьесой.

– Или песней.

– И подобные манипуляции, замечу, не приносят мне ни фартинга.

– Пожалеем новую знаменитость!

– В этом деле я на стороне Эйнсворта: я называю это воровством. Джентльмены, я знаю, что молод, и только начинаю заниматься вашим благородным ремеслом…

– Надо поблагодарить Чапмена!

– Напротив, надо поблагодарить Эйнсворта за то, что он познакомил юного Боза[47] с будущим издателем и иллюстратором.

– Ну, как бы то ни было, мне кажется, издавать нужно меня. Но какое же это тяжкое дело. Могу сказать, чем меня привлекает ремесло судебного писаря: я всегда был уверен, что за выполненную работу надо платить. Обратиться к литературе? Но тут нужно учитывать новые правила. Добрейший Чапмен печатает мою книгу, помещает ее в переплет и продает. Очень хорошо. Но кто помешает какому-нибудь жулику из Сохо втихаря скопировать любую ее часть и продать, выдав за свое произведение? Или вырезать иллюстрации Крукшенка, вставить в рамку и заработать на их продаже?

– Увы, никто.

– Уверяю вас, это единственное занятие в современном мире, где любой может воспользоваться плодами труда другого человека, его пота и слез, не заплатить ему за это ни гроша и самому разбогатеть.

– Да! Да! Это же чистой воды рабство! Нам надо составить хартию. Ну, где там наш портвейн?

2. Первый ненасытимый

– Послушайте, уже темнеет… Чапмен собирается прочитать то, что он хотел, или нет?

– Я бы хотел, но меня постоянно перебивают. Где же твоя милая жена, Уильям? Она тоже должна это услышать. Там и о ней идет речь!

– Миссис Эйнсворт нездоровится, – заметила миссис Туше с легкой гримаской, давая понять, что речь шла о женском недомогании, дабы пресечь последующие расспросы мужчин.

– А… Тогда мы уважительно поднимем бокал за отсутствующую.

– Твой бокал пуст, Форстер.

– Это трагедия! Мм… миссис Туше, могу ли я…

– Теперь-то я прочитаю: «Я не имею удовольствия быть лично знаком с миссис Эйнсворт, но мы искренне ей сочувствуем – и глубоко ей сопереживаем. Сами видите, как хорош собой молодой романист, ставший открытием сезона, и сколь идеально, сказать по правде, в нем явлены классическая красота и блестящий ум легендарных сердцеедов…

– …безусловно, тут имеется в виду д’Орсэ…

– Разумеется, д’Орсэ. Хотя смеем надеяться, что это сходство только внешнее! Ради общественной морали!

– Джентльмены, уверяю вас, я не представляю никакой опасности для общественной морали. В романтической жизни графа д’Орсэ, как вы знаете, имел место любовный треугольник…

– Сплетни! Чудовищные сплетни!

– Моя же жизнь проста, добропорядочна и вполне по-христиански предполагает только мужа и жену…

– Но разве сама леди Блессингтон не имеет намерения создать новый треугольник? Не она ли назвала Эйнсворта и д’Орсэ двумя красивейшими мужчинами Англии?

– Да, но где я нахожусь в этом ранжировании?

– Вот! Вот! Лично я оскорблен тем, что отсутствую в ее списке!

– ПОЗВОЛЬТЕ МНЕ ПРОДОЛЖИТЬ?

– А стоит ли? – заметила миссис Туше, но на ее слова никто не обратил внимания.

– Продолжаю: «Если ему удастся избежать наказуемых искушений в первые месяцы его ослепительного литературного успеха, значит, он столь же везучий, сколь и зрелый мужчина. Пускай его не затронет столь свойственная человеческим слабостям падкость на славословия и пускай он избежит трех ненасытимых, о коих говорил Соломон! [48]» Как вам такое? И кто, как вы думаете, это написал?

– Магинн[49]. Я сам из Корка. Я бы узнал эту цветистую ирландскую прозу с первого слова.

– Ну, если Кенили говорит, что это Магинн, значит, это Магинн. Представь себе, Эйнсворт, о тебе пишет Магинн.

– Я рад.

– Он в восторге.

– Позвольте мне напомнить присутствующим: тремя ненасытимыми страстями царя Соломона были: женщины, лошади и деньги. Ты клянешься избегать их, юный Эйнсворт?

– Так, дайте подумать. Я бедный владелец лошади. В настоящий момент вы пьете мои деньги – полагаю, я могу противостоять всему, за исключением славословия. Признаюсь, я люблю, когда меня нахваливают, и люблю нахваливать других.

Миссис Туше поинтересовалась, куда делась первая ненасытимая.

– И Маклиз! Какой портрет! Вполне годится для галереи Уффици. Вы когда-нибудь видели такого денди?

– Да это же просто копия. А оригинал перед нами!

– У оригинала больше колец на пальцах.

– А теперь к портвейну! Будем пить портвейн!

– Я настаиваю, чтобы миссис Эйнсворт было сообщено о неотразимости ее мужа, хотя бы ради…

– Дети на лестнице, – предупредила миссис Туше и вышла из-за стола.

3. Вид с лестницы

Летняя жара выгнала их из комнаты. Они сидели на ступеньках в порядке старшинства и глядели сквозь стойки перил. Голые ножки Энн-Бланш едва доходили до ступеньки внизу. Миссис Туше поднялась до сидевшей на самом верху Фанни и удивила всех, присев возле нее.

– Кто эти дяди? – Щеки у Эмили были влажные и раскрасневшиеся. Она говорила жалобным тоном, словно сквозь сон.

– Я знаю Маклиза. Он художник, – объяснила Фанни. Ей было без малого восемь. И она уже была вправе сидеть со всеми за столом, рядом с миссис Туше и умными джентльменами. Вместо этого она все еще торчала на лестнице, с малышами, простофилями и инвалидами.

– А вот это Чарльз. – Эмили считала, что ей можно было называть по имени любого мужчину, который догадался принести в дом леденцы и объявлял об этом так: «Один для Эмили, другой для моей лошади», после чего съедал на виду у всех конфетку, предназначенную для его лошади, сделав вид, будто ничего не произошло.

– А это кто такой, а это, а тот? – Энн-Бланш указывала на мужчин рукой своей куклы. Так она обходила строгие правила миссис Туше, которая запрещала детям тыкать пальцем в гостей.

– Так, рядом с Маклизом сидит мистер Чапмен. Он делает книги. Таких, как он, называют издателями. Рядом с ним сидит мистер Хорн, он пишет о них.

– Об издателях?

Миссис Туше рассмеялась. Она так и не научилась разговаривать с детьми.

– О книгах. Сейчас он и сам пишет книгу, которая называется «Новый дух эпохи». В ней будет написано о твоем папе и кое о ком из его друзей. Мистер Хорн – критик.

Фанни нахмурилась и заметила, что невежливо критиковать других, а миссис Туше, сожалея о проявленном только что легкомыслии, тоже нахмурилась:

– Если не отделять пшеничные зерна от мякины, то останется одна только мякина.

Этот переход к морализаторству заставил сестричек тяжко вздохнуть. Миссис Туше продолжила:

– Рядом с ним Кенили. Он ирландец.

– Он тоже писатель?

– Полагаю, да – в некотором роде.

– Он хороший? – спросила Эмили. Ей всегда хотелось знать, кто хороший, а кто противный.

– Он ирландец до глубины души, поэтому у него неровный характер.

Кукла Эмили снова вытянула руку:

– А это кто? Он хороший?

– Это мистер Крукшенк. Помимо прочего, он нарисовал иллюстрации к роману твоего папы.

– Он тебе не нравится! – Миссис Туше считала способность Эмили проникать в самую суть вещей неподобающей для столь юной особы. – А почему?

Некоторые мужчины, разумеется, находили Элизу придирчивой и, возможно, немного строгой, но также остроумной и живой собеседницей. Они стремились за столом сесть рядом с ней и иногда даже конкурировали за это место. А были и такие мужчины, у кого она вызывала тревогу, по той причине, что напоминала им собаку Сэмюэля Джонсона, вставшую на задние лапы[50]. В последнем лагере находился Крукшенк. Антипатия, впрочем, была взаимной. Ей не нравились его ранние политические карикатуры. Уильям же пытался убедить ее в том, что он всегда «занимал правильную сторону», что в том и состояла его цель, чтобы «всех осмеивать, включая и аболиционистов», но она считала, что его карикатуры высмеивают лично ее, и не могла ему этого простить.

– Во-первых, – поделилась миссис Туше первыми пришедшими ей в голову мыслями, – он слишком много пьет. А во‑вторых, у него желчный взгляд на мир. За него стоило бы помолиться.

Все три маленькие девочки важно закивали. Молитва была единственным наличным у них средством изменить мир, и они относились к этой задаче с величайшей ответственностью и серьезностью, что твои монахини.

– Ну и, наконец, мистер Форстер. Он мне незнаком. Его главное отличие, Эмили, как мне представляется, в том, что он закадычный друг Чарльза. Но который час? Как там ваша мама? – Молчание. – Все еще плачет? – Молчаливые кивки. – Она поела то, что я ей принесла?

– Нет, она отдала еду собаке, – прошептала Эмили.

– Вы долго будете оставаться у нас? – поинтересовалась Фанни.

– Сколько понадобится моя помощь. Покуда вашей маме не станет лучше.

– И как долго? – спросила Эмили.

– А теперь все в кровать! – сказала миссис Туше и подхватила Энн-Бланш на руки.

4. Расплата за грехи

Уложив всех в постель, она отправилась в гостевую спальню. Там царил мрак, меблировка была скудная, и прохлада ощущалась даже в такую жару. Френсис, одетая, лежала на покрывале спиной к двери. Миссис Туше присела у соснового столика в углу. Ей было незачем садиться ближе. В памяти Френсис их близкие отношения в последние четыре года позабылись, словно их и не было.

– Я пришла проведать пациентку.

– О, Лиззи, как ты добра.

– Дети сказали, ты ничего не ела.

– Ты будешь смеяться… Ты ведь такая рассудительная… Но, по правде сказать… У меня нет аппетита. Это смешно, но у меня такое ощущение, что я… угасаю…

– Смешно слышать такие слова от женщины твоего возраста. Мелодраматично.

– Да, ты ведь старше и более рассудительная.

– С первым утверждением не поспоришь, второе – это как посмотреть.

Снизу раздался взрыв хохота. Френсис содрогнулась. Трудно было не подойти к ней, чтобы утешить, но Элиза справилась с этим порывом.

– Там все хорошо, значит?

– Внизу? Было бы еще лучше, если бы ты к нам присоединилась.

– Нет, не было бы.

Френсис умела принимать самоочевидные вещи. Для нее самоочевидным было то, что Уильям полностью утратил всякий интерес к жене. Она исчезла из его мыслей – точно персонаж из раннего, позабытого романа, – и тем не менее она еще находилась здесь, в его доме! Преждевременно состарившись, физически ослабев. Всякий раз, когда он удостаивал жену взглядом, миссис Туше казалось, что она ловила в его глазах глубокое замешательство. Как же могло так случиться, что красивый молодой писатель, открытие сезона, был еще и мужем этой немощной женщины – и отцом трех девочек? Он не видел того, что видела Элиза. Глаза Френсис не изменились: ласковый взгляд был все тот же. И безбрежное сочувствие к другим. Она была все еще красива. И все еще чужда тщеславию, все еще не способна гневаться. Элиза же, которая гневалась, как дышала – чувствовала, что у нее не было другого выбора, кроме как принять на себя обиду подруги. Но злиться на Уильяма было бессмысленно. Это все равно как рассвирепеть на ребенка. Сознательную жестокость он никогда не проявлял – только замешательство.

– Знаешь, Лиззи, в свои двадцать девять я иногда думаю, что ты – единственный человек, с кем я по-настоящему могу поговорить. Это странно. Иногда я даже задаю себе вопрос: почему?

Элиза вцепилась в подлокотники кресла. «Потому что ты меня любишь!» Но такое нельзя было сказать вслух, да и помимо этой житейской трудности, это еще было и неправдой. За последние несколько лет она осознала это с болезненной четкостью. Френсис любила Уильяма, несмотря ни на что. И хотела она Уильяма. И теперь она Уильяма потеряла: он утонул в первом успехе, в книгах и честолюбивых желаниях, в новых друзьях, в большом мире. Она скорбела по Уильяму и, похоже, скорбела искренне – физически. Можно ли умереть от разбитого сердца? В романах – да. Можно было оказаться «слишком хорошей для этого мира». Миссис Туше ненавидела подобные банальности, но в этой печальной темной комнате ей на ум пришли словесные клише, замаскированные под прописные истины. Сердце этой молодой женщины было разбито. Ее приходили осматривать разнообразные врачи, которые давали ее состоянию разные наименования, но как бы они ни называли ее недуг, они не могли его излечить. Она и впрямь была слишком хорошей для этого мира. И не было никакой надежды на то, что она сможет понять или хотя бы заметить неявные и извращенные ухищрения Элизы Туше, на которые та пускалась ради нее. Все это оставалось для нее незримым, хотя многое происходило прямо у нее под носом – иногда прямо в ее доме. Она была слишком хорошей, чтобы это увидеть. Чтобы наказать и соблазнить мужчину за то, что его любит женщина, которую ты сама любишь, которую он не смог полюбить или полюбить в достаточной степени. Мысль о замысловатой расплате за грехи не посещала миссис Эйнсворт.

– Тебе нездоровится. Ты преувеличиваешь. Возможности душевной близости есть повсюду, надо только быть чуткой к ним, – заметила миссис Туше и тотчас поднялась с кресла. Восемь молодых людей, захмелев, звали ее к себе.

5. Компенсации

Спустившись вниз, она обнаружила, что беседа свернула на политическую тематику.

– Трудновато сейчас плантаторам, – говорил Хорн. – В конце концов, что бы мы о них ни думали, это же их источник существования, и вдруг они узнают, что, когда часы пробьют полночь – через четыре года, – это все одним махом будет искоренено. В подобных обстоятельствах некая компенсация плантаторам не кажется мне неприемлемой.

– Двадцать миллионов фунтов вообще-то чересчур приемлемо! – возразил Маклиз, на что Форстер ответил:

– Но, увы, необходимо! – а его закадычный друг Чарльз, по, похоже, заведенному у них правилу, тут же занял сторону Форстера:

– Послушайте, но это ведь ужасное дело! Богопротивное и бесчеловечное, как еще двадцать лет назад доказал Уилберфорс[51]. И работорговля была прекращена, слава богу. А теперь после возмутительных разговоров о двадцати миллионах я, надеюсь, больше мы об этом ничего не услышим. Я лично уже устал все это слушать. В конце концов, у нас нет недостатка в более насущных для нашей страны проблемах, на которые нам следует обратить свое внимание…

– А, миссис Туше! Так как насчет портвейна?

– Мистер Кенили, у нас больше нет портвейна. Мы полностью исчерпали наши запасы.

– Должен признать, я нахожусь в смущении при такой постановке вопроса, – заметил Чапмен. – Вы говорите, что с работорговлей покончено. И наши армейские подразделения на кораблях – с огромными издержками для налогоплательщиков – перехватывают в море испанских и французских работорговцев и кого там еще, освобождая бедных африканцев везде, где только можно. Если уж это не кладет решительный конец этой торговле, то она сама собой зачахнет в свое время.

– Нет, мистер Чапмен, это вовсе не конец. Плантации еще существуют. Даже если костер и затушен, все равно можно поджаривать человечину на углях.

– Миссис Туше, при всем уважении… Мы же едим!

– При всем уважении, мистер Хорн, это всего лишь метафора. Сожжение человеческой плоти очень часто используется в качестве наказания на наших заморских островах. Рекомендую вам почитать «Ужасы рабства» мистера Уэддерберна[52]. Что же до наших армейских подразделений, мистер Чапмен, неужели мы так быстро забыли события на «Клеопатре»? И те четыреста душ, мужчин, женщин и детей, так сказать, освобожденных от испанцев, которых затолкали в трюм, где места было на вдвое меньшее количество людей, и многие там в давке покалечились и задохнулись до смерти… разве они в этом подобии ада…

– Миссис Туше, я вынужден настаивать, чтобы вы приберегли свои представления об аде для более подходящих собраний и ситуаций.

В редких, очень редких случаях Уильям настаивал на чем-то, что имело касательство к миссис Туше, и сейчас укол публичного унижения заставил ее оцепенеть. Молчание затянулось. Наконец Крукшенк пружинисто спрыгнул со стула, чтобы дотянуться до полупустой бутылки кларета, оставленной кем-то на каминной полке. И заговорил, не поворачиваясь к ней:

– Миссис Туше… Ваш муж был Туше.

– Да.

– Известная в Манчестере фамилия.

– И очень старая.

– Когда-то эта семья торговала хлопком.

Миссис Туше молчала.

– Сэмюэль Туше был моим двоюродным дедом, – с добродушной улыбкой объявил Уильям. – Торговля хлопком в те времена процветала. Когда я был мальчишкой, должен признать, меня ужасно увлекали подобные романтические путешествия с присущим им экзотическим флером: из Ливерпуля к берегам Гвинеи, оттуда в Новый Свет и обратно в Ливерпуль. Он сколотил целое состояние на правительственных контрактах – но все потерял. Полагаю, пустился в безрассудные спекуляции во время своего четвертого плавания. Его даже обвинили в попытке монополизировать торговлю, что было весьма постыдным… В конце концов он повесился у себя в спальне – в те дни, разумеется, банкротство считалось невероятным позором, – и мои кузены и кузины, безусловно, от этого сильно пострадали: кредиторы у дверей и тому подобное… Хотя в конечном счете банкам пришлось довольствоваться малым. Нет сомнения, что Сэмюэль Туше был тот еще пройдоха, Элиза. Но должен сказать, у тебя есть все основания быть ему благодарной.

Крукшенк обернулся и поднял бокал:

– За Сэмюэля Туше. И за деньги, которые он после себя оставил.

Лицо миссис Туше запунцовело.

– Очень трудно, поверьте, высказывать суждения об уважаемой женщине на основании источников ее доходов, мистер Крукшенк, когда перед ней открыто так немного возможностей обеспечить себе доход.

– Туше, миссис Туше!

Она в первый раз услыхала от мистера Чарльза Диккенса этот ужасный каламбур. Но не в последний. С годами она стала эту его штуку ненавидеть всей душой, и одним из плюсов внезапного окончания их дружбы с Уильямом стало то, что ей больше не пришлось ее слышать. Никто, кроме Диккенса, никогда над ней не потешался. Ни разу.

6. Диккенс умер!

Несмотря на то, что он был на семь лет моложе, и в семь раз богаче, и имел славу, которая, как часто думал Уильям, распространилась на семи континентах, – так вот, несмотря на это все, Диккенс умер в пятьдесят восемь лет. Это с трудом укладывалось в голове. Неужели Смерть ничего не хотела знать про свидетельства о рождении, карманные издания и годовые подписки? Уильям был потрясен. Он неподвижно сидел в своем кресле, уставившись на дату в некрологе: 9 июня 1870 года. Когда Диккенс умирал, где находился сам Уильям? В зоопарке! Глядел на гиппопотама. Фанни и Эмили «были убиты горем» и обе глупо рыдали. Как решила миссис Туше, они так отреагировали, потому что газета «Таймс» сообщила им, что они «убиты горем» – точно так же они изменили длину своих юбок, прочитав колонку в «Куин»[53]. Ни та, ни другая за последние двадцать лет ни разу не взглянула на мужчину. А почему плакала Клара? «Из-за бедненького Копперфильда. Эстелла[54] была так к нему жестока!» Дети, они и есть дети, легко подпадают под влияние настроений взрослых. Но потом заявился мальчишка-угольщик, который бросил: «Ужасно, что стряслось с мистером Диккенсом!» – и при этом хмыкнул вполне по-мужски, а еще через час пришел почтальон и тоже пустился в слезливые описания достоинств «Рождественской песни». Около одиннадцати дня миссис Туше двадцать минут прождала в мясной лавке, покуда ей взвешивали сосиски, а мясник и жена викария по очереди цитировали разные идиотские фразы четы Микобер. После обеда сестры Святого Георгия произнесли молитву памяти усопшего. Все они при этом плакали.

На закате он уже заполнил всю главную улицу, точно миазм. Мимо кого бы она ни проходила, у всех на устах, казалось, были лишь Билл и Нэнси[55], или Гредграйнд, или Пеготти, или десяток других, и, наслушавшись всего обо всех этих героях Диккенса, миссис Туше и сама невольно поддалась всеобщей одержимости. Она стала думать о той лавке поношенной одежды на Монмут-стрит, где юный Боз, просто разглядывая витрину, удивительным образом одушевил мертвые платья, сюртуки, башмаки и туфли за стеклом, надев их на разнообразных людей, причем каждый, словно вызванный чарами одного предложения, получился убедительным, осязаемым, наполненным жизнью. Тем, что казалось жизнью. Миссис Туше не верила, что души можно было вместить в одежду и обувь или с их помощью описать характер человека. Но она также знала, что жила в мире вещей, невзирая на то, насколько отставшей от времени она себя чувствовала, и Чарльз, при всех его недостатках, был поэтом вещей. Он одушевлял и очеловечивал холодные скопления и пагубное почитание вещей. Единственным для нее разумным доводом понять всеобщую скорбь в связи с его кончиной было то, что с его смертью век вещей скорбел по самому себе.

Помимо Брони, равнодушной осталась и новая миссис Эйнсворт, которая ограничилась лишь интересом к тому, какие практические последствия эта смерть будет иметь для Уильяма. Ведь это то же самое, как если бы один бакалейщик закрыл лавку на одной стороне улицы, и тогда такая же лавка напротив начала бы торговать с еще большей выгодой, поэтому она надеялась, что внезапный уход Диккенса «позволит нам немного оживить нашу торговлю!».

7. На поезде

Спустя два дня так случилось, что миссис Туше надо было поехать на поезде в Лондон и встретиться с адвокатом. Она бы предпочла отправиться туда без сопровождающих – порой ей казалось, что более всего на свете она стремилась к независимости, – но Уильям настоял на том, что поедет с ней. Он уже оправился от пережитого шока. И теперь ему хотелось встать на краю ямы и убедиться, что не он в ней погребен. Простительное желание, немного омраченное тем фактом, что яма, о которой шла речь, была вырыта в Вестминстерском аббатстве, в двух шагах от великого барда[56].

– Я просто не могу понять, о чем только думает Форстер и его семья, – жаловался Уильям, но тихо, опасаясь чужих ушей. В купе ехали шесть пассажиров. Пятеро из них читали романы. – Он бы никогда такого не хотел. Более того, он бы просто рассвирепел – он терпеть не мог шумихи. С их стороны это чистейшей воды тщеславие. И «Таймс» зря это предложила, и епископу не следовало этого позволять. Чарльз всегда был противником помпезности и показных почестей любого рода.

– О да, человека, давшего своему сыну имя Альфред д’Орсэ Теннисон Диккенс, конечно же, не заботила мирская слава.

Миссис Туше развеселила и заинтересовала вот какая мысль: насколько трудно бывает завладеть нашими собственными чувствами. Все склонны приписывать их другим, особенно мертвым. Когда они доехали до вокзала Ватерлоо, негодующая обида Уильяма за покойного друга достигла апогея: его лицо побагровело, и ему пришлось даже расстегнуть верхнюю пуговицу. Не слишком его отвлекла и вокзальная суматоха. Такое было впечатление, что на каждом клочке перрона толпилось не меньше трех человек с четырьмя саквояжами. Будь проклят этот архитектор-осьминог, раскинувший свои алчные щупальца по всей земле, уничтожив все зеленые насаждения! Будь прокляты все эти жалкие домишки пригорода, в которых обитали все эти жалкие люди… Откуда они все взялись? Куда они направляются? И в тот же момент, словно давая непреложный ответ на все вопросы ее кузена, справа от них возникла арка похоронной компании «Некрополис». Если в Лондоне все были заняты делами на земле, такая же деловитость царила и под землей. Могилы рылись одна над другой, тела складывались одно на другое, причем многие из них были поражены заразными болезнями, и поэтому перемещать их было опасно. Все эти Тоби, которых не пощадила лихорадка. Жертвы эпидемии Джеймсов Туше. На кладбище Всех Святых и на Хайгейтском кладбище не хватало мест для новых могил. Даже общие могилы были переполнены. Поэтому в Суррее построили огромное загородное кладбище, способное вместить всех покойников, и здесь, на вокзале, от специальной платформы отходили туда специальные поезда, перевозившие усопших и оплакивавших их близких. Она читала про эти похоронные поезда, но сейчас впервые в жизни увидела такой. Уильям шагал вперед, а миссис Туше, подобно жене Лота, оглянулась. Семьи в черных одеяниях садились в вагоны, не скрывая слез. В последнем вагоне впритирку стояли гробы, отправлявшиеся в последний путь.

8. Эфиопы

Пролетки, двуколки, кабриолеты и омнибусы, переполненные людьми, толкались на улице и ехали в разных направлениях, а те, кто рискнул передвигаться на своих двоих, ловко проскальзывали между ними. Вокруг слышались крики, пение, разглагольствования, наигрыши шарманки, и повсюду виднелись яркие печатные вывески, вывешенные где только можно на фасадах домов: «Суп Кэмпбелл», «Лагер Теннентс», «Суп Хадсон», «Какао Кэдбери»… Элизе трудно было скрыть восторг при виде этого человеческого муравейника. Но Уильям оказался прав: шансы поймать свободный кеб были призрачными.

– Тогда пойдем пешком.

Они пошли через Лондонский мост, который тут же напомнил Уильяму его описание в одной из глав «Джека Шеппарда» и даже навеял еще более приятные воспоминания о том, что этот его роман в какой-то момент – тридцать лет назад – опережал по продажам «Оливера Твиста». Миссис Туше пыталась вслушиваться в то, что он говорил, но не могла перебороть охватившее ее волнение от уличной суеты. Попрошайки, торговцы овощами и фруктами, цветочницы; два китайца, увлеченные непонятной беседой, и поразительное разнообразие женщин на любой вкус. А какая на них одежда! О таких фасонах даже мечтать было нельзя, не оскверняя чопорных портновских традиций Западного Сассекса…

И на каждом шагу слышалась новая песенка. Стоило тебе уловить одну мелодию, как начиналась другая, словно десяток газет обрели музыкальную жизнь. И кто же сочинял эти звучные рифмы и скандальные историйки? Их распевали – не слишком стройно – откормленные расфранченные парни с красными лицами. Были песенки о бедняге Диккенсе, положенные на знакомые меланхоличные мелодии. Но в основном это были лихие джиги об убийствах и всяких непотребствах. Одна из самых популярных песенок повествовала о булочнике, который перерезал горло собственной матери в Ламбете на прошлой неделе. Одни песенки рассказывали об убийстве, другие – о последовавшем повешении убийцы. Когда они, перейдя мост, оказались на мидлсекской стороне, до слуха Элизы донеслась приятная мелодия, звучавшая где-то впереди, и, свернув за угол, она заметила оркестр «эфиопских менестрелей»[57], которые ей всегда нравились. К ним присоединился уличный торговец, распевавший текст листовки – такие он продавал по пенни за штуку. Ее поразил их нищенский вид и странный состав. У троих музыкантов – судя по всему, ирландцев или шотландцев – лица по обыкновению были зачернены жженой пробкой, а рыжие волосы, кое-как заправленные под мятые цилиндры, торчали из-под полей. Но шел среди них и несомненный индус – с блестящими черными волосами, а двое других музыкантов были стопроцентными африканцами. Все босые, хотя и одетые во фраки. Она настолько была зачарована их необычным внешним видом, что едва обратила внимание на песню.

– Ты только посмотри! Невероятно. Вот она, слава. Нужно привести этих парней в суд по общегражданским искам. Ты сразу понимаешь, что ты – господин, коль скоро про тебя поют на лондонской улице!

Миссис Туше вслушалась в слова:

Были времена, когда бедняк мог корову продать, А сегодня богатеи решили коров к рукам прибрать! И даже бедняга сэр Роджер не может свое получить – тем паче, Что судейские зовут его Ортон, а Богл божится, что зовут его иначе!

– Не подходи к ним слишком близко, Элиза! Никогда не знаешь, что на уме у этих парней…

Элиза через силу заставила себя пошутить:

– У меня есть пенни. Может быть, стоит купить листовку для твоей жены?

Ее порадовало, что она все еще могла рассмешить кузена. Он теперь напомнил ей молодого Уильяма: энергичного, с хорошим чувством юмора, способного щедро оценить чужие таланты, кого мог подчинить своей воле, развеселить и увлечь практически любой – даже женщина. Насколько же ему было не свойственно желание доминировать! Она никогда еще не встречала такого же второго. Вот почему, в каком-то смысле, тот призрачный, давно исчезнувший Уильям причинил ей больше вреда, чем пользы. Он внушил ей совершенно непрактичное ожидание: надежду, что ей будут постоянно встречаться такие же типы мужчин.

– Если купишь, – сказал он со смехом, – я прослежу, чтобы тебя за это повесили.

9. Поверенный Аткинсон рекомендует

– Как я уже сказал, я не уполномочен законом уведомлять иждивенцев – и я не буду уведомлять иждивенцев – то есть до тех пор, пока иждивенец сам того не потребует. Но я бы вам настоятельно рекомендовал, – продолжал поверенный Аткинсон, – принять во внимание эти удивительные обстоятельства, только если они окажут влияние на ваше собственное материальное положение, и принять столь счастливо изменившиеся обстоятельства исключительно как очевидную милость судьбы, чем они и являются, и с твердым пониманием и с условием, что любые дополнительные сведения, относящиеся к этим обстоятельствам, являются именно таковыми, дополнительными и не должны использоваться к выгоде и в целях нового выгодоприобретателя, Элизы Стюарт Туше – то есть вас, – и по этой причине не подлежат разглашению, ибо, как я уже сказал, она, то есть вы, не имеет касательства к существенному изменению, упомянутому выше, и финансовые последствия чего ясно и недвусмысленно изложены в последней воле покойного мистера Джеймса Туше, каковой документ я в настоящий момент имею в виду. Если это смехотворное дело Тичборна чему-то нас и научило, миссис Туше, так это, безусловно, тому, что завещания, заверенные ненадлежащим образом, могут служить поводом для всякого рода злоупотреблений…

Позже – много позже – Элиза поймет, что в этом плотном тексте на юридическом жаргоне был сформулирован принципиальный выбор. Перепутье. Понимала ли она это в тот момент? Никаких знамений ей не было явлено. Ни радуг, ни горящих кустов. Никаких примечательных особенностей мизансцены и действующих лиц. С поверенным Аткинсоном она встречалась раз в год в течение уже двадцати лет, и за это время он никак не менялся, хотя, как он сам выражался, постоянно находясь «в печальных и весьма стесненных обстоятельствах». Ибо старая Община врачей[58] была снесена, и населявшие ее поверенные переехали в новые конторы, а Аткинсон – такой же поверенный – теперь занимался своими гражданскими делами в тесных комнатушках неподалеку от Кордвейнер-Холла[59] на Дистаф-стрит, в тени собора Святого Павла. Такая близость компании обувщиков «Уоршипфул» его совсем не радовала, но просто над всей улицей витал запах новой кожи. И он не находил никакой прелести в древней гильдии обувщиков. Для Аткинсона она олицетворяла упадок мира.

– Но я вызвал вас сегодня сюда, миссис Туше, обсудить прямо противоположное: расцвет! Самый что ни на есть явный расцвет!

«Расцвет» для такого человека, как Аткинсон, могло значить только одно: деньги!

Но прежде чем возрадоваться следованию тонкостям своей личной морали, она задумалась над тем, что финансовая независимость могла бы на самом деле значить для нее самой. Чем были деньги помимо того, что они являлись материальной формой свободы? Ей хотелось как можно скорее расстаться с этим меркантильным и педантичным мужчиной, внушавшим ей отвращение. Но вместо этого она, сидя на стуле, подалась вперед и стала очень внимательно его слушать. У него были пустые глаза-бусинки и нос-клюв, как у птицы. Он монотонно бубнил, покачивая головой взад-вперед, точно дятел. И его клюв ходил туда-сюда, и он рассуждал о вопиющей непрактичности Элизы в том, что касалось ее личных финансов, покуда не вынул из гнезда самое ценное яйцо. Ее годовое содержание изменится – удвоится! И сколь ни больно было поверенному Аткинсону сообщать ей об этом, в завещании покойного Джеймса Туше фигурировал еще один благоприобретатель, каковой факт скрывался от его вдовы все эти годы, пояснил Аткинсон, «по причине щекотливости». Но сейчас этот благоприобретатель умер, и «хотя у него были свои иждивенцы», согласно профессиональному мнению мистера Аткинсона, они не имели неоспоримых законных прав на это наследство, так что весьма маловероятно, что они станут на него претендовать. В подобных обстоятельствах ежегодное содержание из наследства покойного должно полностью выплачиваться его вдове, то есть вышеупомянутой персоне, то есть миссис Туше.

– Мне?

– Ваше ежегодное содержание будет удвоено. Вам лишь следует сходить к вашему банкиру. У него на руках имеется документ, который вам необходимо подписать.

– Но вы так и не сказали, на кого распространяется завещание. Кто еще входит в число наследников усопшего? Кто другие иждивенцы, которые могут претендовать на свою долю наследства?

Здесь поверенный Аткинсон глубоко вздохнул и пустился излагать свои рекомендации. Их суть сводилась к следующему: это перепутье. Перед ней стоял выбор: знать или не знать. В такие моменты, полагала миссис Туше, наши души пребывали в неуверенности. Ах, если бы сейчас рядом с ней оказался Уильям! Но Уильям отправился в Вестминстерское аббатство. Выказать дань уважения Диккенсу. И она осталась одна на перепутье!

Другие люди являются препятствиями для нас. Они – та сила, с которой мы вступаем в единоборство. Миссис Туше с особой остротой ощущала эту истину, когда падала духом, а именно, находясь очень далеко от Христа. Другие люди являются для нас камнями преткновения, препонами, помехами и преградами – они посланы испытывать нас. Но если мы не подвергнуты испытаниям, если мы оставлены в нашем чаемом одиночестве – когда никто не наблюдает, сколь мы падки на лицемерие, – то как же легко мы готовы обманывать самих себя!

– Я приму деньги и последую вашим рекомендациям, мистер Аткинсон, благодарю вас! Я думаю, при прочих равных условиях, пожалуй, оно и к лучшему, если я не буду знать… кто эти претенденты. Я уверена, что ничего хорошего из этого бы не вышло.

– Мудрое решение, миссис Туше, если позволите. Благоразумное решение.

10. Прялка

Выйдя на улицу, миссис Туше взглянула на небо в надежде узреть там направляющий знак. Но вместо знамения она увидела фасад Кордвейнер-Холла. Высоко на стене, на каменном выступе, виднелся герб гильдии кожевенных дел мастеров. Он изображал девушку-крестьянку, работавшую за прялкой. Такое было впечатление, будто гильдия обувщиков стеснялась признать, что в этом доме особы женского пола обучались у них обувному ремеслу, проживали и получали жалованье! Миссис Туше вспомнила, что в одной сказке рассказывалось о девушке, которая для короля пряла золотые нити из соломы. Румпельштильцхен[60]! И там еще был злобный карлик, который разорвал себя пополам. Стоило назвать верное имя дьявола, как он оказывался побежденным. Но так было только в сказках.

11. Что мы можем знать о других?

Ее одолевали тревожные мысли. Они возникали в провале, где должно было быть слово. И из этого самого провала ей навстречу выпрыгивало слово «свобода». Мысль о том, что она могла жить где хотела, по своему выбору! В своих комнатах, за которые она платила бы из своего кармана. От этой мысли кружилась голова. Она остановилась и взглянула на свои туфли. Они были старыми и нуждались в новых подметках. Почему легче думать о туфлях, чем о свободе? Почему ее так смущало именно то, о чем она молилась?

Она устремила взгляд на улицы перед собой. На людей, что ходили по ним, – людей было так много, и все были такими разными. Она всегда замечала в этом районе города множество китайских и индийских моряков, они и сейчас все были здесь, но появились и новые лавки с вывесками, написанными древними иудейскими письменами, и небольшая толпа турок – во всяком случае, мужчин в фесках – заглядывала в витрину ювелирной лавки. Одной из диковинок этого нового деловитого Лондона – если сравнивать его с городом, известным ей и Уильяму, – была масса иностранцев, заполонивших его улицы и площади; возможно, это объяснялось тем, что она сейчас шла вблизи реки. Она заметила в толпе чернокожих служанок, чернокожих кухарок и домоправительниц, чернокожего мужчину с глубокими зигзагообразными шрамами на обеих щеках, поившего лошадь у дверей паба, и еще двое таких же черных сидели на земле, с виду оголодавшие и без гроша в кармане, у моста Ватерлоо, а в дверях меховой лавки маячил работник с коричневым лицом. Она была в достаточном возрасте, чтобы еще помнить то время, когда у владельцев богатых домов было модно иметь ливрейными привратниками карибских юношей, разодетых, точно аравийские принцы. Но слуги, которых она заметила сейчас, были одеты очень просто, в одежду, соответствующую их занятиям. И не только слуги. Это были разнорабочие, а среди них выделялся надменного вида африканец с саквояжем, который садился в кеб. Миссис Туше нравилось изучать собственные мысли по мере их появления, и теперь, когда она сознательно выбрала неудобный путь, чтобы не упустить из виду двух занятных женщин – одну белую, другую черную, разодетых, словно театральные актрисы, и шагавших в ногу, держа друг друга под руку, она мысленно поинтересовалась у себя, чем именно ее так привлекало все иноземное и незнакомое. Она знала, что частенько это вызывало у нее скуку. Ей глубоко наскучивала окружающая жизнь: ее знакомые очертания, повторяющиеся ситуации и даже некоторые люди, которых она очень хорошо знала, действительно очень хорошо. Все семейство Эйнсворт, к примеру, теперь было для нее открытой книгой. Ничего из того, что они говорили или делали, не могло уже ее удивить. И она сравнивала эту глубокую скуку с живым чувством, возникавшим у нее, когда она оказывалась рядом с диковинными незнакомцами, вроде этих двух загадочных женщин. Почему они так быстро шагали и чему так часто смеялись? Почему они были одеты в такие одежды – яркие и в то же время дешевые и несколько неприличные? И как они познакомились, и почему они были так близки, коль скоро шли под руку? В каком мире они жили, и какой неведомый и, возможно, непостижимый настрой души его сформировал? И можно ли было проникнуть в эту тайну? Разгадать ее? Что мы можем знать о других людях? Много ли тайн чужой души может распознать наша проницательность?

12. Каков он, Богл?

После того странного мероприятия в Хоршеме она часто о нем размышляла. Сама его личность, казалось, ставила перед ней все тот же вопрос. Ибо этот человек по-настоящему ее удивил. Но это было ускользающее удивление – как мерцающая вспышка между одним состоянием и другим, словно пламя, меняющее свою конфигурацию, – и она не могла его забыть. Такое произошло сразу после того, как он закончил свое спокойное, внятное и явно прочувствованное заявление от имени «сэра Роджера». К нему снова подошел сын, чтобы помочь ему, и покуда они медленно шли по сцене – она вдруг возникла! Перемена! В жестикуляции, в движении, в выражении его лица. Она не могла найти точных слов, чтобы ее описать, но она ее увидела. Неуловимая близость между Боглом и его сыном. Последний раз она заметила нечто подобное в отношениях пары слуг леди Блессингтон много лет назад. Нечто глубоко личное, зашифрованное, не предназначенное для посторонних глаз, и все же замеченное, по крайней мере, миссис Туше, склонной польстить себе тем, что она «все видела». Это ее обескуражило. Ибо она считала, что сама имеет несколько лиц для показа в разное время разным людям – как их имеют или должны иметь все женщины в той или иной степени, но она никогда серьезно не задумывалась о том, что существует также тип мужчин (помимо очевидного случая содомитов), которые, подобно женщинам, писали истории своей жизни, так сказать, в зашифрованном виде. Которые лишь немногие могли перевести на общепонятный язык – и только если это было необходимо. Попытки разгадать такие шифры, когда бы миссис Туше с ними ни сталкивалась, составляли для нее предмет особого восторга. Впрочем, в отличие от большинства взломщиков шифров, она бывала особенно заинтригована, когда оказывалась неправой. Как в отношении этого Богла – не осознав, что даже такой человек может жить в некоем тайном или приватном мире, – или в отношении тех двух торопливо шагавших леди, которые походили отнюдь не на женщин необычного свойства, а на простых воровок! Чернокожая отвлекала намеченную жертву болтовней, яркими перьями и громким смехом, в то время как белая леди незаметно совала ему руку за спину и выуживала из кармана кошелек.

13. В гостях у леди Маргерит Гардинер Блессингтон, зима 1836 года

– Добро пожаловать, добро пожаловать! Мы так рады, что вы приехали. О вы, молодые литературные львы! Как же повезло тем Пегасам, чьи бока сжимают ваши бедра – о, к чему этот шокированный взгляд, Уильям, – им ведь и впрямь повезло! И я очень благодарна вам за это знакомство! Но раз уж я прочитала все ваши очерки, юный Боз, то могу считать нас старинными друзьями! Я сразу буду вас называть Чарльз, если не возражаете, или даже Чарли – и не надо никаких вежливых возражений, по английской традиции. Я в душе прожженная ирландка и буду такой до конца своих дней. Добро пожаловать в Гор-Хаус! О, вон и третий всадник в воротах… Ах, а вот теперь я смущена, мальчики, вам следовало меня предупредить заранее. Прошу прощения, мадам, я не поняла… О, и вы только поглядите на меня в этих чертовых индийских тапочках!

Сидевшая верхом Элиза взглянула нее сверху вниз. Тапочки были и впрямь смешные, как и сама женщина. Тем временем за спиной леди, в дверях, появился маленький чернокожий мальчик в красном шелковом тюрбане, который высоко держал блюдо с чем-то, а такая же чернокожая девочка взмахивала огромным веером из перьев, хотя стоял март и было довольно холодно.

– Уильям, ну ты и пройдоха! Глупыш, почему ты мне не сказал, что с тобой приедет леди…

А она составила Уильяму компанию только из любопытства. Уж насколько Элиза терпеть не могла ужасных людей, она также не могла и устоять перед ними. И теперь она устремила молящий взгляд на Уильяма, прося представить ее хозяйке дома, но он, как всегда, позабыл об этой необходимости. Изумленная леди Блессингтон между тем не сводила глаз с Элизы.

– Но кому я обязана…

– Я – Элиза Туше. Кузина мистера Эйнсворта. По браку.

– Ах, кузина! И родных кельтских кровей, если мне не изменяет зрение… Вы прекрасная наездница, насколько я могу видеть. Что ж, и вам добро пожаловать. Простите мое удивление и мои слова. Мне на мгновение показалось, что вы его жена, а жены, по моему мнению, всегда сковывают общение в любом салоне.

– Мой муж умер, – объявила Броня, чем вызвала у Уильяма легкий смех. Он спрыгнул с лошади.

– О, миссис Туше – женщина как раз в вашем вкусе, леди Би. Она также известна своим острым языком.

– Неужели?

– Но позвольте внести покой в вашу душу: у миссис Туше нет мужа – как она уже заметила, она, подобно вам, вдова, но значительно дольше вас, и я… Ну, я в последнее время мало вижусь с женой…

– Неужели?

– Увы, она снова вернулась в дом своего отца, мистера Эберса…

– А я пока что помолвлен, – сказал Чарльз. – Теперь мы можем войти в дом?

14. Более весомые дела

Стоявшие в дверях дети расступились. Уильям на ходу стянул конфетку с блюда, которое держал черный мальчик. Черная девочка, следовавшая за ними по пятам, без остановки овевала спину Элизы волнами прохладного воздуха.

– А что граф? – спросил Уильям.

– Он скоро к нам присоединится. Он заканчивает свой туалет.

– Это занятие, уверен, не требует спешки, – буркнул Чарльз себе под нос и заулыбался. Как это прекрасно, подумала миссис Туше, развлекать самого себя – что может быть лучше!

Из передней их провели к большой салон. Миссис Туше было трудновато решить, что ее здесь больше отталкивало: красные стены, гигантская золотая арфа или грязно-желтый бюст Бонапарта. В каждом углу стояли козетки. На одну из них опустилась леди Блессингтон. Козетка была обтянута узорчатым персиковым шелком, отчего ее лицо само казалось персиком, если такое было возможно. Ее молодых гостей тем временем пригласили занять большую оттоманку напротив, точно они были зрителями в театре или пассажирами городского омнибуса. Дети заняли места по обеим сторонам от камина и замерли там с ничего не выражавшими лицами, точно статуи.

– Какой у вас красивый дом, леди Блессингтон. – Помимо постоянной веселости, подобострастная угодливость казалась другой излюбленной манерой поведения мистера Диккенса. – И с таким характерным колоритом. Я знаю, что нахожусь в Кенсингтоне, а у меня такое чувство, будто я в Аравии или, возможно, – веселый кивок в сторону чернокожих детей, – где-то еще южнее.

– Ах, Чарльз, благодарю вас! Как, право, приятно слышать похвалы обстановке дома от собрата по перу, если позволите так вас называть. Я, как литератор-дилетант, прекрасно знаю, как мы, писатели, привыкли обставлять чертоги нашего воображения и с каким вниманием мы относимся… И Гор-Хаус стал для меня особым испытанием. Наладить, так сказать, дом – непростое дело, не в том смысле, что молодые дарования вроде вас не знают многих скучных тонкостей образа жизни людей в зрелом возрасте, но в том, что приходится принимать массу решений тривиального или практического свойства. Не говоря уж об эстетических соображениях. Хотя, разумеется, мне в этом помогал граф.

– Д’Орсэ – это стиль! – воскликнул Уильям, как будто высказал оригинальную или интересную мысль. Миссис Туше заметила, как его новый друг Чарльз слегка поморщился.

– Именно! – согласилась леди. – И тем не менее пришлось приложить немало усилий. Прежним владельцем дома был Уилберфорс – человек без искры воображения в любой области. Должна вам сказать, когда мы вступили во владение, этот дом выглядел как методистская церковь и, как выразился граф, это едва ли можно было счесть шиком! Ха! Вот теперь я вас шокировала!

Элиза слабо улыбнулась. Она очень не любила, когда ей указывали на то, что ее шокировало.

– Да, наш мистер Уилберфорс был скучный тип, уж это точно, и очень плохо разбирался в портьерах.

– При всем уважении, леди Блессингтон, мистер Уилберфорс был озабочен более весомыми делами, чем портьеры…

Леди Блессингтон – не взглянувшая на Элизу ни разу с того момента, как та спешилась с рослой лошади, – теперь повернулась к ней и нахмурилась, услышав эту дерзкую попытку сесть на другого своего конька.

– Это верно, мы все, разумеется, в долгу перед мистером Уилберфорсом. Я придерживаюсь мнения, что ни один мужчина и ни одна женщина не может спать спокойно, если их страна грешит, а кто же может усомниться в греховности владения невольниками? – Участливый взгляд в сторону детей-статуй. – Но разве не Уилберфорс всю свою жизнь жил за счет доходов от греха, который он столь страстно порицал? Его дед, насколько я помню, занимался сахаром, и, разумеется, сам Уилберфорс самостоятельно не заработал ни пенни… Не могу не вспомнить слова нашего всеми любимого покойного Байрона на тему лицемерия…

Еще в Кенсал-Райзе, когда седлали лошадей, Диккенс предложил пари, когда будет впервые упомянут Байрон, потому как имел надежные сведения, что пленительная хозяйка дома «редко когда могла произнести пять фраз без того, чтобы к месту и не к месту помянуть имя Байрона». Но Уильям с трудом верил в вульгарность титулованных особ и нехотя сделал ставку на «в течение часа». Его же новый друг поставил на вдвое более короткий срок. Только миссис Туше, будучи циником по своей природе, сделала ставку на пять минут, и теперь с нее причиталось три шиллинга.

15. Беседы лорда Байрона

– Вот у меня тут есть страничка, – сказала леди, открывая написанную ею книгу, которая незаметным образом возникла у нее в руках. – «Когда вы узнаете меня лучше, вы увидите, что я самый себялюбивый человек в мире: у меня впрочем, есть достоинство, если это можно так назвать, не только в полной мере осознавать свои недостатки, но и никогда их не отрицать; что, безусловно, является редкостью в наш век ханжества и лицемерия»[61]. Я буквально слышу эти его слова, как будто он произнес их вчера. Я еще не встречала человека, кто с такой же ясностью видел бы свои достоинства и недостатки.

– Замечательный человек, – ввернул Уильям. – Наш величайший поэт.

– И мой лучший друг! Как же я любила те итальянские дни, наши долгие дневные беседы… и все же мы часто придерживались, как ни печально, разных мнений и спорили не меньше, чем приходили к согласию. Да, поэтический темперамент и впрямь сложная материя… А, вот и д’Орсэ! Мы как раз говорили о Байроне и о поэтическом темпераменте. О, мальчики, как же я замерзла. Моя ирландская душа взыскует огня. Сядьте рядом со мной!

Корпулентная фигура леди Блессингтон теперь приблизилась к камину, где она села на свой весьма обширный зад, отпустила малолетних слуг и поманила к себе «мальчиков». Они тотчас подошли к ней, Уильям с одной стороны, граф д’Орсэ – с другой. Миссис Туше осталась там, где была, на козетке. Чарльз – чьи беспокойные ноги подпрыгивали на ковре с того самого мгновения, как он сел, – воспользовался возможностью встать и пройтись по похожей на пещеру комнате. Походя он схватил «Беседы леди Блессингтон с лордом Байроном», провел пальцем по спине деревянной статуэтки Луции Сиракузской, ущипнул струну арфы и заявил, что ему тут все понравилось. Но миссис Туше, пристально наблюдавшая за ним, видела в нем лишь жадного писаря суда, делавшего заметки для стороны обвинения.

16. Тройственные отношения

Стали обсуждать поэтический темперамент. «Мальчики» признались, что обладают им, Чарльз это отрицал: «У меня темперамент сугубо прозаический», – а миссис Туше ничего не сказала, потому что ее и не спрашивали. Вместо этого она изучала д’Орсэ. Он вызывал у нее куда большее любопытство, чем его благодетельница. И она не была разочарована. Он являл собой уморительный образец знаменитого денди, изъяснявшегося с модным в то время парижским протяжным акцентом. Говорили, он напоминал Уильяма, но теперь, увидев их вместе, она уяснила себе, что их сходство, бывшее напускным, стремился подчеркнуть Уильям. Его новенький желтый галстук был явной данью почтения к д’Орсэ, и локоны он себе отрастил длиннее, и брюки у него были теснее, и пуговицы крупнее, чем у его образца для подражания. Но д’Орсэ, поразительно женоподобный и во внешности, и по манерам, был куда красивее. И то, что лорд и леди Блессингтон вверили свою единственную дочь этому юному Ганимеду, не казалось Элизе странным: если смотреть на ситуацию под определенным углом зрения, то это, возможно, был самый простой способ удерживать мальчика в их орбите. Но это не отвечало на вопрос, который вызывал скандальные сплетни в Кенсал-Лодже. Кому именно был предназначен этот Ганимед? Зевсу или Гере?

Элиза откинулась на спинку козетки и обозрела имеющиеся факты. Судя по многим свидетельствам, лорд Блессингтон при жизни был очарован своим красавцем зятем. Затем, на смертном одре, он завещал д’Орсэ все свое состояние, причем со странным условием, что тот будет женат на его дочери. Но когда дочь упорхнула от брака и из дома, граф д’Орсэ остался жить со своей тещей, с кем разделил и наследство Блессингтона, и, как утверждали охочие до скандалов сплетники, ее ложе. Но сколько же лет было тогда этой женщине-ребенку? Сорок четыре? Сорок восемь? Ее возраст оставался тайной, как и многое другое в ее биографии. Даже ее имя вызывало сомнения. В Типперери – или так слышала миссис Туше – Маргерит Гардинер на раннем этапе жизни была просто Мэгги Пауэр, вышедшей замуж в четырнадцать лет за пьянчугу фермера-дворянина, который очень кстати довольно быстро помер в долговой тюрьме. После чего, как говорили, юная Мэгги стала содержанкой рангом пониже куртизанки, но повыше обычной уличной шлюхи. Сожительницей. Сожительницей сильных мира сего. По этой причине ее сторонились светские дамы Лондона, и ее репутацию не смогли изменить ее скучнейшие, но многочисленные статьи о дамском этикете и морали, которые публиковались в журнале «Нью мансли» – и высмеивались в свете. Возможно, поняв, что оказалась в тупике, она сочинила свою скандальную и ставшую популярной книгу о Байроне и с тех пор прекратила попытки наставлять женщин на путь благонравия, сосредоточившись вместо того на общении с блестящими юношами. У нее, надо признать, были все внешние данные, чтобы стать хозяйкой светского салона – и к тому же ей сопутствовала удача. Подцепив лорда Блессингтона, она поймала удачу за хвост – теперь у нее появился источник финансирования всего ее предприятия. Внешность – это ведь тоже удача. И наоборот, как давно поняла Элиза, ее внешность была слишком неординарной и могла прийтись по вкусу не всякому. Ее внешность ни у кого не вызывала достаточного интереса, чтобы можно было этим воспользоваться, а если и вызывала, то всегда не в нужный момент. И будучи до конца честна сама с собой, она не могла не признать, что самое пылкое признание ее достоинств приняло обличье очень дурных рукописных стишков, посланных ей из юридической конторы, где работал юный кузен ее мужа. Сами стишки она давным-давно позабыла. Но помнила лестную сопроводительную записку: «Все эти стихи были написаны в мое девятнадцатое лето – и пусть этот факт послужит моему прекрасному другу оправданием их легкомысленности, ребячества и шероховатости – ей ведомо, из какого источника они возникли, или же это ей подскажет зеркало…»

Но какая же это извращенная привычка зеркал никогда не сообщать женщинам об их красоте в данный момент, ибо они вместо того предпочитают действовать с жестокой задержкой. Посему она смотрелась в зеркало в возрасте двадцати пяти лет и видела там лишь костлявую уродину без каких-либо привлекательных черт. Но недавно, рассматривая свой симпатичный акварельный портрет – написанный примерно в то же время – она сразу увидела то, что заметил в ней Уильям: черноволосую Диану, бледную, точно луна, столь же таинственную, сколь и прекрасную. И тем не менее нельзя было отрицать, что леди Блессингтон обладала красотой иного свойства. Цветущая, пышнотелая и румяная, с открытым декольте, в то время как Элиза застегивалась до верней пуговки. Каковое сравнение, когда оно приходило ей на ум, почему-то создавало у нее ощущение, будто она чуть ли не голая.

17. Двое красивейших мужчин Лондона

Она наблюдала, как леди Блессингтон по-хозяйски положила руку Уильяму на бедро. Уже несколько недель как кузены не прикасались друг к другу. Элиза молила Бога и уповала на свое благоразумие, чтобы ее дверь всегда оставалась плотно закрытой. За последние три месяца ни она, ни он не видели Френсис. Ни разу с тех пор, как детей снова отправили в школу, а Френсис переехала к отцу «выздоравливать». Элиза была единственной женщиной, жившей в Лодже, которую вечерами окружали блестящие юные мужчины – ситуация, которая, будь она предельно честна сама с собой, ей очень нравилась. Этими вечерами даже сама мысль о Френсис казалась ей очень далекой: эта мысль тонула в портвейне. Рука леди Блессингтон двинулась вверх по бедру. К своему удивлению, миссис Туше ощутила прилив ненависти в душе, точно ее ткнули раскаленной кочергой. Но хуже того была мысль, что так о себе заявила некая зависть, и изобретательная миссис Туше тотчас взяла на себя чужое страдание – что давно вошло у нее в привычку – и мысленно встала на защиту той, из-за кого сейчас забилось ее сердце. Бедная Френсис! Столь позабытая! Столь униженная! Столь нелюбимая! На глазах у всех.

– Мистер Диккенс, скажите, я ли не сижу в окружении двух красивейших мужчин Лондона?

– Леди Блессингтон, боюсь, я здесь не лучший судья.

– Ха! Полагаю, вы ревнуете!

Порой зависть оказывается выражением коренного сходства с ревностью, так что эти две эмоции бывает очень трудно различить. И разве они с леди Блессингтон не напоминают двух собак, ходящих на задних лапах? Пытаясь наилучшим образом воспользоваться трудной ситуацией? В окружении мужчин? Не пользуясь особым расположением женщин? С размышлениями об этих параллелях ненависть растаяла в душе Элизы и сменилась бурным самоуничижением, перед которым она была бессильна. Но разве ее, по крайней мере, не уважают? Хотя эта «леди Блудсингтон» пользовалась скандальной славой от Лондона до озера Гарда.

– Мадам, мне не требуются никакие сторонние судьи. Я и сам могу прекрасно высказать суждение, merci[62], и скажу вам: вы полностью правы. Мы все очень красивые!

– О, д’Орсэ! Какое ужасное тщеславие! – воскликнул Уильям, но его щеки порозовели от услышанного комплимента.

– И впрямь тщеславие! – И леди Блессингтон ткнула своего графа в бок. – Но будьте хоть на миг серьезны. Байрон как-то заметил в беседе со мной, что он скорее мог бы простить преступления – ибо они порождаются страстями, – нежели иные мелкие пороки, такие, как тщеславие. И он не шутил. Он был весьма категоричен. Хотя, конечно, нельзя сравнивать мелкие пороки – себялюбие, высокомерие и прочие, имеющие свои наказания, – со смертными грехами, разрушающими невинные жизни!

– Я не согласен!

– Неужели, мистер Диккенс? И в чем именно?

– Я не различаю пороки. Все мелкие прегрешения, по моему мнению, очень легко становятся преступлениями – это лишь вопрос меры. Себялюбие, тщеславие, самообман – все это часто бывает почвой для наших худших преступлений. Другие страдают от нашего эгоизма, например, точно так же, как мы. Вы так не считаете, миссис Туше?

Миссис Туше эти слова поразили. Во-первых, потому что она с ними согласилась; во‑вторых, потому что он обратился непосредственно к ней; наконец, потому что она до сих пор отказывалась читать сочинения этого перехваленного молодого писателя и, пообщавшись с ним лично, не слишком высоко его ставила.

– Да, я бы согласилась, – медленно произнесла она, тщательно выбирая слова. – Только я бы добавила, что жестокость занимает особое место. По любым меркам, жестокость есть преступление. Это худшее, на что мы способны.

Находясь в дальнем конце комнаты, Диккенс внезапно взглянул на нее с пристальным интересом, словно миссис Туше была диковинным кораблем, неожиданно возникшим на горизонте. Леди Блессингтон, заметив этот взгляд, решительно вернула разговор к привычному мелководью:

– Ну, смею вас уверить, миссис Туше, Байрон никогда не был жестоким. Как большинство людей, обладающих поэтическим или аристократическим темпераментом, он был чужд самой идее жестокости. И все равно люди осуждали его, точно он был самым ужасным грешником из всего рода человеческого – участь, должна сказать, и мне, увы, не совсем неведомая… А вы были поклонницей лорда Байрона, мадам? Или вы были одной из тех многих, кто его осуждал?

– Не могу сказать, что я когда-либо серьезно задумывалась об этом, – беззаботно ответила миссис Туше. Она выучила наизусть почти всего «Дон Жуана». И никогда не забывала о визите поэта к ланголленским леди. Тот визит глубоко запал ей в душу.

– О, репутация! – Граф вдруг хлопнул себя по лбу рукой в перчатке. – По моему мнению, учитывая, сколь быстро о нас забывают, нам не следует вообще пытаться что-либо делать!

Леди Блессингтон игриво шлепнула молодого графа по руке.

– Д’Орсэ, вы невозможны! И все же, по сути, разве Байрон не соглашался с вами? Вспомните тот эпизод в моей книге, когда он язвительно цитирует Каули[63]: «О Жизнь! Ты зыбкий перешеек, что горделиво вознесен меж двух вечностей…»

– Вот, это про нас! Все – суета!

Чарльз рассмеялся:

– Но, д’Орсэ, теперь вы говорите в пользу хаоса и греха – как будто две вечности совершенно одинаковы! Но то, кем мы оказываемся во второй, конечно же, сильно зависит от христианской кротости и набожности, которую мы способны в себе воспитать, покуда мы еще находимся на том «зыбком перешейке»!

– В теологии я не силен, – сумрачно заметил Уильям. – Это епархия миссис Туше.

И тут в первый раз все головы повернулись к миссис Туше. Этого она и хотела, но все же теперь на нее было устремлено слишком много глаз. Она заговорила, ни на кого не глядя, обращаясь к серебряной обезьянке на каминной полке:

– Коль скоро мы говорим о клочке земли, на котором могут страдать люди – и причинять боль друг другу, – я не вижу необходимости в том, чтобы та или иная вечность, с любого края, приобретала важнейшее значение. У нас будет масса обязанностей на этом клочке земли. И вообще-то говоря, им несть числа. В этом, я думаю, и есть вечность для любого мужчины, женщины или ребенка.

После таких слов присутствующие погрузились в молчание.

18. О жестокости и изменчивости

Граф, которого ненароком занесло в область моральной философии, почувствовал себя обязанным разрядить обстановку. Он принялся уговаривать леди познакомить всех «с одним из уаших изречений, которые уи пишете по ветшерам в суоей саписной книшечке». Она милостиво согласилась:

– Что ж, вот что получилось вчера: «О гении и талантах человека можно судить по количеству его врагов, а о его посредственности – по количеству его друзей».

Уильям расхохотался.

– Какая же я, должно быть, посредственность! Потому что у меня огромное количество друзей!

Леди Блессингтон засмеялась, и граф тоже засмеялся, но миссис Туше и Диккенс, прежде чем успели засмеяться, совершили ошибку, взглянув друг на друга.

– А у вас, юный Диккенс, я уверена, имеются одни лишь враги, – промурлыкала леди Блессингтон, чем вызвала новый взрыв смеха – у всех, кроме миссис Туше. Она не сводила глаз с этого хамелеона Мэгги Пауэр. Как же молниеносно та превращалась из ирландской бандерши в утонченную светскую даму, из кокетки – в леди, из матушки – в любовницу и обратно! Ей вспомнились строки из «Дон Жуана»:

…Она пленяла всем – и красотой, И грациозной лаской обхожденья. Мы часто называем пустотой Изменчивость такого поведенья, Рождаемого светской суетой. Искусство лжи ведь редкое явленье; Порою даже просто не поймешь – Где искренность, где искренняя ложь?[64]

19. Le Monde Bouleversé[65]

Миссис Туше срочно понадобилось глотнуть свежего воздуха. Может ли сделаться дурно от переизбытка ума? Она сослалась на головную боль, быстро поднялась и, не дожидаясь, когда кто-нибудь изъявит желание ее сопровождать, вышла из дома и свернула налево. Позади Гор-Хауса, пройдя мимо двойной шпалеры, увитой ветвями шиповника, она оказалась в обнесенном стеной огороде, среди грядок с побегами латука. Сильные порывы восточного ветра задували пряди волос ей в рот. Оглядев свой костюм для верховой езды, черный и тяжелый, она подивилась своему странному одеянию. Вылитая ланголленская леди! Но только одинокая, потому что рядом с ней никого не было. Укрывшись за высокими стеблями томатов, привязанными к жердям, она услыхала издали тихий свист.

– Ваше молоко, ваше величество!

Она заметила свистуна: мальчишка-молочник в белом халате подошел к кухонной двери. Напротив него, на кухонном крыльце, стояли двое малолетних слуг. Но теперь с ними произошла глубокая перемена – и в жестах, и в манере двигаться, и в выражении лиц. Их прежние скованность и невозмутимость словно испарились. Мальчик снял тюрбан, и под ним оказалась голова, покрытая жесткими черными волосами, которые никакой ветер не мог растрепать. Девочка, распустив тесемку чепца, подсунула сложенный веер под задние юбки, словно имитируя обширный зад своей хозяйки.

– Да кому нужно твое дурацкое молоко! – И тут она довольно сносно изобразила ирландский говорок: – Я могу его выдавить из своей сиськи, и мой ненаглядный мальчик вылакает его как обычно! Хлюп-хлюп-хлюп!

Она сопроводила эту реплику непристойным жестом. Оба мальчишки вытаращили на нее глаза.

– Pardon-moi[66], мадам. Я ваш сын или же ваш муж?

Это уже заговорил чернокожий мальчик, подражая графу. Но потом, мысленно проигрывая увиденную сцену, миссис Туше подумала, что родным языком мальчишки, вполне возможно, был французский, а не английский.

– Мадам, responde, s’il vous plait[67]. Кто я для вас?

Мальчишка-молочник вздернул подбородок и схватился за воображаемые лацканы, словно великосветский франт.

– Я бы сказал, он немного то и немного другое. Вы тоже так считаете, миледи?

Его небольшая аудитория разразилась мерзким смешочком. «Как же мы обманываемся, – подумала миссис Туше, – если полагаем, будто все проходит мимо ушей наших слуг!»

– Но кто ты такой на самом деле? – спросила девочка надменно. Мальчишка-молочник опешил, сорвал с головы шапку и уставился в землю:

– Ой, Энни… пусть теперь я буду графом, Энни. Это было бы честно. Неро, а ты можешь быть покойным мужем. А такая девочка, как ты… Говорят, в диких краях каждый парень имеет по две девушки, и наоборот, по крайней мере, так я слыхал…

Такое было впечатление, что в их перевернутом мире эта девочка на самом деле была леди, а мальчишка-молочник – ее нервическим воздыхателем рангом намного ниже ее. Но девочка была непреклонна. Она смерила его взглядом и произвела странный, презрительный всасывающий звук зубами:

– Ооссподи, храни м’ня от энтих грешников! – Миссис Туше уже не понимала, изображала ли девочка леди Блессингтон или кого-то еще. – И чо мне делать с т’кими двумя дураками вроде вас?

Миссис Туше случайно наступила на упавшую ветку. Все трое застыли как вкопанные. Миссис Туше вспыхнула до мочек ушей.

– Добрый день, дети!

Аравийский принц выдавил ответ, а девочка словно онемела. Ее веер вывалился из-под юбок на крыльцо. Мальчишка-молочник оглянулся через плечо и интуитивно почувствовал, что миссис Туше, к своему несчастью, не имеет здесь никакой власти. Настоящие леди никогда не подслушивают, стоя в огороде, не краснеют и не теряют дара речи. И они не говорят: «Добрый день» – таким, как эти двое. Осмелев, он натянул шапку на глаза и вернулся к привычной роли.

– Вот тут две кварты молока, только что надоенного от наших лучших голландских коровок – только смотрите не запускайте туда грязные пальцы! И передайте кухарке от Николса, что они должны ему денег за сыр, и Николс говорит, что больше ждать не намерен, а не то леди Би об этом будет доложено лично! Понятно? Ну, и чего вы двое вылупились на меня, точно два полудурка из Конго? У вас работы нет?

И с этими словами он швырнул пригоршню гравия в раскрытую дверь кухни. Кому-то придется там прибраться, подумала миссис Туше, хотя и так знала, кому именно это придется делать, и, судя по выражению лица девочки, та тоже это знала. Время игр закончилось. Девочка завязала тесемку чепца под подбородком, кивнула, подняла камешек с порога и ушла. Ее напарник остался стоять там, где стоял. Он смотрел мимо молока, мимо молочника, мимо миссис Туше, мимо лошадей и ворот Гор-Хауса. Ему как будто было не до забот, не до терпимости, не до терпения. Наконец он повернулся к грядке латука и улыбнулся, прямо глядя на миссис Туше. Неприветливая улыбка. Кривая, со скрытой угрозой. Потом он нагнулся, поднял другой камешек и зашагал к кладовке мимо кухонных шкафов с ящиками, наполненными острыми и опасными предметами. Мальчишка-молочник опять стал насвистывать и убежал. Листья латука затрепетали ему вслед. Миссис Туше подумала, сама не зная, почему, о Сан-Доминго[68]. Возвращаясь быстрым шагом обратно ко входу в дом, она не могла взять в толк, что ее так взволновало. И тем не менее ее сердце гулко билось в груди, да так громко, что сердцебиение отдавалось у нее в ушах.

Том четвертый

«От того, кто любит презираемых».

Анонимный жертвователь фонда защиты претендента на состояние Тичборна

1. Художник и автор[69]

Их третий февраль в Хёрстпирпойнте отметился полярной стужей: весь сад был в снегу. Красиво, но бесполезно для всех, кроме Клары, которая рыла «морские каналы» и строила айсберги, не опасаясь «встретить свою смерть», сколько бы ее об этом ни предупреждали ревматичные старшие сестры. Каким-то непонятным образом это дитя выросло в ласковую и счастливую девчушку, к которой даже суровая Броня испытывала любовь. Она была счастливая и, что полезно, нелюбопытная. Эта девочка не удивлялась, обнаружив в глубине шкафа старый костюм наездницы, и не задавала вопросов, когда из книги Одюбона «Птицы Америки» выпадал листочек с рукописными любовными стихами. А если она случайно видела, как миссис Туше уничтожала материалы иного рода, разговор с ней легко можно было перевести на другую тему:

– Что ты делаешь? Это была еще одна посылка для папы?

– Да.

– А почему ты бросила ее в огонь?

– Это была плохая посылка.

– А! Ну тогда сунь ее поглубже и насыпь сверху угольков – так она быстрее сгорит.

Посылку доставили в таком же коричневом пакете, как и предыдущие. Внутри лежало первое издание романа Уильяма, написанного в зрелом возрасте, – «Старый собор Святого Павла», из которого были вырезаны все иллюстрации. Смысл этой странной посылки Элиза поняла лишь спустя несколько месяцев. Снег уже сошел, солнце сияло на небосводе, кузен и кузина пили чай в саду, и разъяренный Уильям читал вслух письмо, напечатанное в газете[70]:

«Редактору “Таймс”:

Сэр, под заголовком “Пасхальные увеселения” опубликована заметка, в которой сказано, что роман м-ра У. Гаррисона Эйнсворта “Дочь скряги” был переделан м-ром Эндрю Холлидеем в драму и поставлен на сцене театра “Адельфи”, и поскольку мое имя никак не упомянуто в связи с этим романом…»

– Господи, да что он себе?..

– Элиза, прошу, не перебивай! Ты еще и половины не слышала:

«…и поскольку мое имя никак не упомянуто в связи с этим романом – даже как иллюстратора, – я был бы весьма обязан Вам, если Вы позволите мне сообщить публике, через колонку в Вашей газете, о том (о каковом факте знают все мои близкие друзья), что замысел повествования “Дочь скряги” изначально принадлежит МНЕ… —

Мерзавец! Лжец! —

…а не мистеру Эйнсворту».

Ты можешь поверить? Как в это можно поверить? Это просто в голове не укладывается!

Миссис Туше выразительно вздохнула.

– Бедный Джордж.

– И она еще говорит «Бедный Джордж»… Да ты с ума сошла, кузина?

Не сошла, но встревожена. Все эти таинственные посылки, приходившие в последние два года, теперь в ее мыслях выстроились в линию, направленную в одну сторону…

– Он продолжает:

«Моя идея, предложенная этому джентльмену, заключалась в том, чтобы написать историю, главным героем которой был бы скряга, у кого есть дочь и где борения его чувств между любовью к своему ребенку и любовью к деньгам имели бы определенные последствия и результаты; и коль скоро все мои предки принимали участие в Восстании 45-го года[71], я предложил, чтобы все события в книге происходили в то время, дабы я смог ввести в сюжет ряд сцен и обстоятельств, связанных с той великой борьбой партий, а также…»

– Уильям, я уже достаточно услышала. Хватит. Ты подавишься этим куском!

– Но он продолжает громоздить горы лжи и инсинуаций, и в конце вот что мы имеем:

«Я вовсе не хочу утверждать, будто м-р Эйнсворт, когда писал этот роман, не привнес в него некоторые свои идеи…»

Ха! Как великодушно!

«…Но поскольку первоначальная идея – и основные положения сюжета, и характеры, – задуманы мной, полагаю, мне будет позволено называться вдохновителем “Дочери скряги”, с чем, сэр, остаюсь Вашим покорным слугой, Джордж Крукшенк, дом 263 по Хэмпстед-роуд».

Это там ты живешь, негодяй?

Миссис Туше смяла салфетку в руке.

– Что ж. Весьма неудачно. Плачевно.

– Плачевно? Сначала он посылает письмо в американскую газету, заявляя, будто он – настоящий автор «Оливера Твиста», ни больше ни меньше, а теперь что, моя очередь? По крайней мере ему хватило деликатности дождаться смерти Диккенса! Да какая беда, черт возьми, вселилась в этого человека?

Миссис Туше украдкой взглянула на младшую дочку писателя, которая сидела, скрестив ножки, на траве, что-то напевая себе под нос, и плела ожерелье из маргариток. Какие беды вселялись в души людей? Обычно это было несчастье. Счастье проявлялось по-другому. Оно имело предмет, на котором можно сосредоточиться. Маргаритки, снежинки… А несчастье разверзало пустоту, которая требовала наполнения. Такими вещами, например, как злые письма в «Таймс».

– Совершенно ясно, – заметила Элиза, мысленно возвращаясь в прошлое, – что он затаил обиду. На Чарльза, я полагаю, из-за его огромного успеха и на тебя… если помнишь, Уильям, он ведь считал, что ему придется иллюстрировать «Старый собор Святого Павла».

– «Старый собор Святого Павла, или Повесть о чуме и пожаре», – желчно поправил ее Уильям. – И если позволишь заметить, то и меня не обошел стороной «огромный успех». Не забывай: в свое время мой «Джек Шеппард» по продажам обогнал «Оливера Твиста».

– Ну, разумеется, да!

– Было продано в четыре раза больше экземпляров, между прочим.

– Да, Уильям, я правда не это имела в виду… Я только хотела сказать: ты без предупреждения вдруг нанял другого художника для работы над книгой. Я имею в виду иллюстрации для «Старого собора Святого Павла». А ведь Джордж иллюстрировал все твои предыдущие книги. Полагаю, он почувствовал себя брошенным. Ты иногда бросаешь людей, Уильям. А Чарльз вообще всех бросал.

– И это его месть? Тридцать лет спустя?

– Крукшенк всегда был горьким пьяницей.

– Не обеляй его. К тому же он в последнее время трезвенник – он пишет нуднейшие памфлеты на эту тему. Честно говоря, ты как будто провоцируешь меня. Почему ты теперь стремишься найти оправдания для человека, которого всегда ненавидела? Я же помню время, когда ты была готова чуть ли не убить его – и всего лишь из-за нескольких карикатур с неграми! Ну правда, Элиза, это твое свойство очень раздражает! Ты вдруг начинаешь любить людей в тот самый момент, когда их следует сурово порицать.

Этот упрек, почти попавший в самую точку, больно ее уколол. Элиза умолкла. Она взяла книгу и попыталась читать, но слова расплывались перед глазами. Щегол подошел к лужице и стал в ней барахтаться. Младшая дочка писателя побежала к ним через лужайку, чтобы показать свое ожерелье из маргариток. Его новая жена где-то что-то пела невпопад. Всегда есть много вещей, на которые стоит обращать внимание, но когда разверзается пустота, то остается лишь пустота. Двести фунтов в год, двести фунтов в год, двести фунтов в год. Эта фраза пробегала у нее в мозгу ежедневно, почти ежечасно. Деньги оставались нетронутыми. Она так и не сходила к своему банкиру. Она так и оставалась безвылазно в Хёрстпирпойнте. Ее мозг словно оцепенел, отказываясь думать на эту тему: единственно надежный выбор – не делать ничего. Она пыталась помолиться об этом, но была разочарована, не получив желаемого ответа. Вместо того ей на ум пришел поразительный вопрос: «Перед кем я теперь в долгу?»

2. Современная проза

– Боже ты мой! Когда-нибудь это кончится? Смех, да и только!

Он с кривой усмешкой взирал на первую страницу, где словно в угоду его мрачному настроению красовался портрет Претендента, располневшего больше прежнего и должного явиться в суд 11 мая, то есть через месяц.

Элиза покосилась на заголовок:

– Ожидается полная галерка. По-видимому, это заседание будет модным публичным событием. Даже принц Уэльский планирует его посетить. А я вот думаю: может, стоит нам туда пойти? – Она весело рассмеялась, как будто эта идея только что ее посетила. – Ты же искал современный сюжет для новой книги…

Уильям усадил Клару себе на колени и взглянул на миссис Туше так, словно она вдруг потеряла рассудок.

– Надень его, папа!

Уильям повиновался, повесил на шею ожерелье из маргариток и поцеловал дочку в лобик. Но затем обернулся к кузине и бросил на нее недовольный взгляд:

– Я вполне в состоянии найти тему для романа без твоей помощи, благодарю покорно. Но не заставляй меня отговаривать тебя от того, чтобы пойти. И почему бы тебе еще не прихватить с собой миссис Эйнсворт? Да, это хорошая идея: на самом деле я предлагаю так и поступить. Я знаю, как вам обеим нравятся ваши совместные вылазки в город.

Жестокость не была в характере Уильяма. Но иногда он мог броситься вот так безоглядно в атаку и нанести грубый удар. Она ощутила несправедливость его вспышки, особенно сейчас, когда у нее не было возможности для ответной контратаки. Когда-то давным-давно в ее распоряжении был хлыст, шелковые галстуки, ежовые рукавицы. А теперь ей лишь оставалось кусать губы, подобно всем прочим женщинам, кого она знала.

– Кстати, а что это ты читаешь?

Миссис Туше мельком взглянула на лежавшую у нее на коленях книгу.

– О, это второй том все того же романа. Должна сказать, неплохо!

– Элиота?

– Элиот – женщина. Да. Мне нравится.

Уильям скроил гримасу, точно пес, раскусивший лимон.

– Я не мог осилить первый том – за ним последуют еще семь? Было время, когда благопристойные мужчины удовлетворялись тремя томами… Зачем, скажи на милость, женщине требуется писать так много томов? Ни приключений, ни драмы, ни убийств, ничего, что могло бы разгорячить кровь или заледенить ее! Должен сказать, я не понимаю всех этих пылких восторгов. Словно она новоявленная Мэри Шелли. Но у нее нет ни крупицы воображения Шелли. Просто описывается масса людей, проживающих день за днем в деревне – и какая же унылая у них жизнь! Тема скучнее, чем ее исполнение. И что, нам теперь надо восхищаться этим только потому, что автор – женщина? Это же явный рекламный трюк «Блэквуда»[72], и посмотри, как публика купилась! И об этом повествуют все романы, сочиненные современными писательницами? О людях?

– Мне нравится! – повторила миссис Туше и поднесла булочку ко рту, чтобы скрыть улыбку.

3. Суд общегражданских дел, 11 мая 1871 года

Уж насколько Элиза терпеть не могла ужасных людей, она также не могла и устоять перед ними. И теперь, сидя вместе с новой миссис Эйнсворт на галерее зала судебных заседаний, она призналась себе, что рада быть здесь со своей спутницей. Ни одна из них еще не присутствовала на заседаниях суда: как оказалось, действо развивалось со многими задержками. Клерков приходилось посылать через весь город и приводить за руку сопротивляющихся присяжных или отправляться в Вестминстерский дворец за свидетелями, заблудившимися в лабиринте дворцовых коридоров[73]. И во время этих затянувшихся пауз – если бы не неумолчная болтовня ее спутницы – Элиза непременно раскрыла бы книгу. Но новая миссис Эйнсворт обладала особым даром делать чтение, более того, любое личное занятие, будь то размышления или уход в воспоминания, совершенно невозможным. Она накрепко привязывала собеседника к сегодняшнему дню, как готовый для взлета воздушный шар к железным опорам.

4. Dramatis Personae[74]

– Вон там мистер Баллантайн. Уилли уверяет, что в старое время он приходил к нему на ужины, но с Уилли что можно знать наверняка! В любом случае он на стороне сэра Роджера. На мой вкус, выглядит он уморительно – щеки висят, как у бульдога. Но, конечно, я очень даже считаю, что люди по натуре таковы, как они выглядят. То, что у тебя спрятано внутри, рано или поздно вылезает наружу. И адвокат, похожий на бульдога, как этот, вполне сможет вынюхать, чем пахнут эти Тичборны, и унюхать ложь, которую они скрывают. Хотя я вижу, что судья Бовилл – тоже тот еще фрукт. Он похож на жабу. И я скажу вам, миссис Туше, с людьми жабьей разновидности лучше не шутить – я тебе уже это говорила, – и этот жабий судья, естественно, попортит кровь сэру Роджеру… Боже ты мой, сколько конского волоса, сколько пудры! Если бы они только знали, как они выглядят со стороны в своих поеденных молью париках, они бы уж, естественно, потратились на новенькие.

Сара подалась вперед и поднесла к глазам театральный бинокль, тот самый, который миссис Туше отговаривала ее брать с собой. Но здесь этот бинокль не казался неуместным. Грань между судом и театром была куда тоньше, чем можно было бы предположить. Сэр Уильям Бовилл в окружении своих трех судей сидел на подиуме под высоким деревянным навесом, имевшим форму просцениума, а позади него висел муслиновый занавес с нарисованными львом и единорогом – прямо как задник на сцене. Элиза с легкостью вообразила себе, что на потолочных балках подвешен Икар – с деревянными крыльями и прилепленными к ним гусиными перьями – или злобная ведьма с метлой между ног. Прямо перед этой «театральной сценой», лицом к ней, восседала полукругом, словно музыканты оркестра, компания судейских клерков и барристеров[75] в париках, а зеваки сгрудились в двух «ложах» в партере. Так что Сара и Элиза взирали с галереи на происходящее действо, словно боги с небес.

– Что ты скажешь про Кольриджа, Сара?

– А это еще кто?

Миссис Туше тактично уточнила:

– Сэр Джон Дьюк Кольридж[76]. Потомок поэта. Он представляет Тичборнов.

К ее удивлению, Сара нашла этот факт весьма смешным.

– Ну и субъект! Да он просто молокосос. Вы когда-нибудь видали такое лицо – прямо невинный агнец! Кто приводит поэта на битву, мало что смыслит в войне! Ха-ха-ха! Ну уж Баллантайн разделает его под орех, вот что я тебе скажу. А вон тот, рядом, справа от Кольриджа, это Хоукинс – у него и имя ястребиное[77], и натура ястребиная. Только посмотрите, какой у него нос – точно клюв ястреба. Мы за ним будем следить!

Она резко развернулась – несколько театрально – и направила свои окуляры на дюжину усталых мужчин, облепивших репортерскую галерею.

– Но не так внимательно, как мы бы следили за змеями. Потому что змея есть змея есть змея есть змея[78]…

Благодаря тщательной работе этих газетных змей во вступительном слове Баллантайна мало что оказалось в новинку для обеих женщин. Но Сара была рада, что в стенах суда, да еще и перед столь представительной аудиторией, подтвердилось предположение, что кораблекрушение и впрямь могло оказать искажающее воздействие на сознание человека и его детские воспоминания, и что аристократы довольно часто бывают «не более начитанными», чем простолюдины, и едва ли многие из них пишут без грамматических ошибок письма матерям, с кем не виделись многие годы, или назубок помнят все дурацкие французские словечки, которыми они якобы пользовались в детстве. Миссис Туше между тем не без интереса узнала, что отец сэра Роджера отличался жестокостью, что его детство было несчастным, и он большей частью провел его во Франции. В скупости аристократов она нашла подтверждение древней мудрости о верблюдах, богатых и игольном ушке. Проведя нескольких бесславных лет в военном училище, Роджер пошел на армейскую службу и служил в Ирландии. Во время отпусков в Тичборн-Парке, имении его дядюшки, он влюбился в свою двоюродную сестру Кэтрин «Кэтти» Даути. Но и семья Даути, и семья Тичборн воспротивились их браку. Не сумев жениться, Роджер выкупил свой патент[79] и отправился на поиски приключений в Новый Свет. И там не потонул, а скорее, обрел новую жизнь. И разумеется, никакой он не Артур Ортон, кто был совершенно другим человеком.

– Мясник, простой мясник из Уоппинга, – заявил Баллантайн. Впрочем, к сожалению, установить местонахождение этого Ортона сейчас не представлялось возможным. Вместе с тем нашлось немало людей, лично знавших Претендента и не считавших его обманщиком. Суду обещали – если не сказать пригрозили – предъявить несколько сотен свидетелей. Присяжные, и так с заметной неохотой занявшие свои места на скамье, теперь громко завздыхали. Миссис Туше, с живым интересом искавшая глазами мистера Богла внизу или самого Претендента и не увидевшая ни того, ни другого, сделала вывод, что разбирательство будет долгим. Новая же миссис Эйнсворт, зачарованная происходящим, изъявила желание при первой же возможности вновь посетить зал суда.

5. Польза импровизации

Но следующая поездка в суд создала бы неудобство для Уильяма: ему надо было писать, и ему не нравилась стряпня его дочерей. Предложив им вместе поехать в суд только в пику обеим, он, естественно, и не рассчитывал на повторение этого совместного предприятия. И теперь он насторожился, заподозрив что-то неладное в доводах своей кузины, и миссис Туше, почуяв опасность, стала импровизировать. Она трогательно принялась обосновывать моральную необходимость «научить наконец Сару читать и писать». И разве этот судебный процесс не представлял для этого идеальную возможность? Ведь всегда «легче обучать тогда, когда возникает интерес», не так ли? Они могли бы воспользоваться протоколами заседаний, публиковавшимися в лондонской «Дейли ньюс», в качестве материала для чтения, и новая миссис Эйнсворт, без сомнения, научилась бы правильно составлять свои письма путем изучения этих судебных протоколов. Когда ей чего-то нужно было добиться, Броня шла напролом: в ее устах почти любая мысль становилась не только необходимой, но и неизбежной. И Уильям быстро сдался.

Элиза столь же быстро осознала, что она невольно обзавелась полезным прикрытием для собственных действий, ибо теперь она могла, не вызывая подозрений, брать с собой в зал суда сколь угодно много бумаги и чернил. И когда во время их второго посещения суда сосед-репортер сообщил ей, что сидевшая на их галерке через проход женщина с крупным носом была не кто иная, как знаменитая романистка собственной персоной – что ж, тогда она и позволила себе роскошь поверить в совпадения, в эти спущенные петли, за которыми на миг мелькал весь бесконечный гобелен, и приняла это за намек Провидения, что она на верном пути.

6. Комедия в суде

В свой третий визит они обнаружили, что аудитория процесса «Тичборн против Лашингтона» столь разрослась, что всем присутствующим пришлось переместиться из зала суда общегражданских дел в более просторный зал суда Королевской скамьи[80]. Миссис Туше огляделась по сторонам в надежде еще раз увидеть обожаемую мисс Элиот, но если та и присутствовала в зале, Элиза не заприметила ее крупный нос в толпе. На сей раз люди пришли хорошо подготовленными: многие держали в руках глиняные горшочки и бумажные фунтики с жареными каштанами – неизменные спутники театральных зрителей, и все смеялись и сопровождали аплодисментами перекрестные допросы, словом, вели себя в точности так, как если бы находились на спектакле в мюзик-холле (по-настоящему именитые посетители – кто не мог себе позволить сидеть вместе с чернью – были обеспечены личными креслами и им было предложено сесть поближе к самому судье). Все утро заслушивали показания нескольких бывших стрелков 6-го драгунского полка, поклявшихся на Библии в том, что изгиб бровей Претендента был точно такой же, как у сэра Роджера, насколько они помнили, или что форма его ушей была до странности им знакома, или что они узнали бы эти локти среди сотен других. Глупость какая! Но новая миссис Эйнсворт воспринимала все это на полном серьезе. Хотя в иные моменты поражала Элизу своей проницательностью:

– Я прошу вас, миссис Туше, заметить, что эта служанка из Тичборн-Парка описала изгиб губ в точности в тех же выражениях, что и армейский капитан! И смотрите, с каким вниманием выслушивают показания этого капитана только потому, что он в военной форме с золотыми нашивками, а со свидетелями вроде этой Этель разговаривают так, будто она грязь под башмаками Кольриджа! И может мне кто-нибудь объяснить, почему этот самый Кольридж повторяет: «Вы будете удивлены услышать» – всякий раз, когда он разевает свой вонючий рот? Меня не удивляет ничего из того, что несет этот краснобай! Он считает себя вправе разговаривать с честной работящей девушкой так, как будто она пустое место! И что в этом удивительного? Но он не станет так себя вести с мистером Лашингтоном, вот увидишь!

Элиза сверилась со своими заметками. Она ценила себя за сообразительность, но, похоже, Сара куда проворнее ухватила самую суть этих слушаний.

– Но Лашингтон ведь просто арендатор, не так ли? Он, насколько я могу судить, не имеет прямого касательства к делу, за исключением фамилии.

– Именно! В этих скачках его лошадь не участвует. Но в утренних газетах написали, что он готов съехать из Тичборн-Парка досрочно, чтобы освободить место для «истинного владельца». Вот насколько уверен в успехе наш мистер Лашингтон. И о чем это тебе говорит?

– Ну, начнем с того, что он никогда не был знаком с сэром Роджером, поэтому, боюсь, я не вижу, каким образом…

– Да ведь и я раньше не знала ни этого прохиндея, ни этих змей и вообще никого из них… – Сара обвела рукой сидевших вокруг них едоков каштанов. – Но ведь это же не лишает нас права иметь собственное мнение, правда?

После обеда полковой портной сэра Роджера, некий мистер Джеймс Гринвуд, сел на свидетельскую скамью и подтвердил, к восторгу судей, что сейчас «сэр Роджер значительно располнел. Единственное, что в нем осталось прежним, так это глаза». Как становилось все яснее миссис Туше, сколько бы вопросов ни задавали судейские, это не могло подавить или перечеркнуть ощущение зрителей, что они присутствуют на комическом представлении. Мистер Кольридж, в частности, имел несчастливую привычку задавать такого рода вопросы, что на них легко было отвечать в комическом духе:

Кольридж: Как мы слышали, вы портной. Кто ваш клерк?

Гринвуд: Тот, с кем я сплю.

Кольридж: Но кто же это, мистер Гринвуд?

Гринвуд: Кто-то, миссис Гринвуд, само собой!

Новая миссис Эйнсворт, поднеся носовой платок к глазам, громко заявила, что смешнее еще ничего не видела, даже в Лондонском павильоне[81].

7. Негативная способность

Двадцать девятого мая газеты сообщили, что Претендент будет давать показания на следующий день. Сара медленно провела указательным пальцем по этой строчке, громко ее читая. Элиза ощутила, как внутри у нее все затрепетало – она была в предвкушении. Ибо, где бы ни появлялся Претендент, за ним тенью следовал и его друг мистер Богл, поэтому она приготовила свою чернильницу, перо и чистый лист бумаги. Время заседания было выбрано идеальное. В поезде она с трудом сдерживала волнение, барабаня пальцами по оконному стеклу. Она знала головокружение любви и лихорадочный трепет ненависти и страха, но сейчас посетившее ее чувство было иным. Это было возбуждение крови, которое пока что полностью подчинялось власти рассудка. Не то ли чувствовала ее обожаемая мисс Элиот, работая над рукописью? И что испытывали Уильям и Чарльз все эти годы?

8. Вы Артур Ортон?

Прибыв в суд рано, они вошли в здание первыми, опередив толпу, и заняли места в партере, в нескольких шагах от ряда, где сидел мистер Богл с сыном, так что миссис Туше могла без помех видеть в профиль лица обоих. Рисовать она умела не лучше пятилетнего ребенка, но зато попыталась создать их словесные портреты. Клочковатая борода мистера Эндрю Богла, редкие кустики белых волос на его черепе и по-совиному настороженный взгляд. Поразительно красивая внешность его сына Генри и сощуренные пронзительные глаза. Элиза также заметила, что Генри, подобно ей, был занят, самозабвенно записывая что-то в блокноте и уже заполнив вдвое больше страниц, чем она. Между тем на сцене стоял поникший Претендент. Был теплый день. Гордо отказавшись от стула в десять утра, а потом и в одиннадцать, он теперь явно сожалел о своем выборе. По мнению Элизы, он выглядел утомленным, нездоровым. Его рот то и дело кривился, говорил он слабым голосом и как будто силился избавиться от мешавшего ему грузного тела. Элизе даже стало его жалко. Выглядел он подавленным и всячески избегал встречаться глазами со своим защитником Баллантайном, который ненавязчиво пытался помочь ему пройти этот допрос. Судьи молчали. Им было нужно получить разумное объяснение изобличавшему его тайному посещению семьи Ортон в Уоппинге. Он мог его дать? Почему, если он был истинным аристократом, он вообще мог знаться с таким простонародьем, как Ортоны – и зачем ему вообще понадобилось их навещать? Совместными усилиями адвокат и его клиент сошлись на том, что да, Претендент направлялся на встречу с матерью в Париже, заехал в Уоппинг нанести этим Ортонам «визит вежливости» – и не более. Действуя как «представитель м-ра Ортона и его австралийский друг», Претендент хотел лишь сообщить этим людям, что их сын «вполне преуспел» в Новом Свете и что он передавал им привет. И нет, сам он не является Артуром Ортоном и не понимает, почему так много людей в Уоппинге считают иначе. Элизу разобрал смех. Но поскольку эта часть показаний была встречена почтительным молчанием толпы – а она замечала в этом процессе массу смешного, что ускользало от внимания других, – то сочла за необходимость прикусить язык.

После чего Баллантайн пустился в обзор невнятных визуальных данных. Верно, что у сэра Роджера мочки ушей на фотографии не похожи на мочки ушей Претендента, но дагерротипы не имеют законной силы в суде, будучи модным новшеством и в силу их часто неопределенного происхождения, кои равным образом можно с легкостью подретушировать и видоизменить. С этим доводом миссис Туше в целом согласилась. Затем слово взял Кольридж. Миссис Туше покосилась на Боглов, чтобы проверить, какой эффект эти доводы возымели на них. Она не заметила, чтобы это нарушило спокойную невозмутимость старшего Богла, а вот рука сына, неустанно исписывавшего страницу за страницей, слегка напряглась. Претендент же наконец соизволил попросить для себя кресло. Его тучное тело утонуло в нем. К его локтю поднесли стакан воды; он сложил руки на перилах свидетельской кафедры, опустил глаза, словно утомленный бык, и тяжко вздохнул. Кольридж начал речь. Удивит ли Претендента тот факт, что, как выяснил частный детектив, по меньшей мере два члена семейства Ортон получали тайные платежи? По всей видимости, от Претендента? По всей видимости, в обмен за их молчание? И не будет ли он удивлен услышать, что Роджер Тичборн никогда в жизни не бывал в Уогга-Уогга? И не будет ли Претендент удивлен услышать, что его видел один местный житель Уогга-Уогга и узнал в нем не кого-нибудь, а Артура Ортона? И что есть записи судового журнала, из которых явствует, что мистер Ортон покинул Уоппинг в детстве и отправился на корабле в другое полушарие? Претендент при этом уклонялся от прямых ответов, стонал и бормотал себе под нос. Кольридж как будто убеждал самого себя:

– Я вас спрашиваю: вы удивлены, услышав такое?

– Я не удивлен, что вы это говорите.

Смех в зале. Бедный Бовилл добрых пять минут призывал всех сохранять тишину.

Затем поднялся Хоукинс и, отбросив назад мантию, точно тореадор свой плащ, задал Претенденту прямой вопрос:

– Вы Артур Ортон?

9. Не ее перо

Вокруг миссис Туше раздались глупые охи и ахи, как будто этот вопрос более всех прочих отличался особой остротой и мог поставить свидетеля в тупик. Сара сжала ее руку. Помимо умения улавливать комическое, Претендент еще и обладал драматическим талантом. Он выдержал долгую паузу, привстал и приложил руку к груди, словно человек, дававший священную клятву:

– Нет!

Бурные аплодисменты. Мистер Богл несколько раз кивнул, в то время как его сын Генри захлопал в ладоши вместе с остальными. Но этот миг славы был кратким: следующая группа вопросов относилась ко времени пребывания сэра Роджера в колледже Стонихёрст, о чем Претендент, казалось, не помнил ровным счетом ничего. Он не знал, ни кто такой Вергилий, ни кем он был – поэтом или царем. Он полагал, что латынь – это греческий, и не мог отличить ни тот ни другой от французского, его, так сказать, родного языка. Он не знал разницы между Шекспиром и Галилеем и не отличал физику от биологии. Он не мог описать содержимое запечатанного пакета, который сэр Роджер, по многим свидетельствам, оставил управляющему Тичборн-Парка – мистеру Госфорду – перед отплытием в Бразилию. Или, если и знал, то отказывался отвечать. В зале суда стало невыносимо жарко: крупные капли пота катились по лицу Претендента, словно доказывая его вину. И впрямь, трудно было не пожалеть его. Он явно путался в показаниях, блуждая по нагромождениям своей лжи, которая все росла и росла, и стала больше его объемистого тела. Не говоря уж о всех этих доверчивых, малообразованных, но желавших ему только добра людях, которые столь глупо выступали в его поддержку…

Когда наконец в заседании объявили перерыв на обед, Элиза вспомнила, что являлась доброй христианкой. Она не станет ликовать или упиваться собой. Она будет ласкова с Сарой, принимая во внимание ее оскорбленные чувства и не забывая, что наши ложные убеждения – это именно то, к чему мы испытываем самую сильную привязанность. Но прежде чем заговорить, Сара выпалила с энтузиазмом:

– Ну не чудо ли, как он завязал узлом всех этих напыщенных судейских! Чем больше эти адвокатишки болтают, тем больше он доказывает свою правоту! Если бы он был фальшивкой, естественно, он бы врал напропалую по каждому вопросу, как фальшивки всегда и поступают, но он же аристократ, поэтому ему не надо ничего придумывать. Он знает себе цену – и это главное. Вергилий! Да какая разница, кто он такой, этот Вергилий, если скиталец вернулся домой!

Снова зайдя в зал суда, миссис Туше, дабы убедиться, что она еще в своем уме, решила просто записывать обмен репликами между Кольриджем и Претендентом без каких-либо своих комментариев.

К: С чем имеет дело химия?

Пр: С химией, конечно.

К: Я знаю. История имеет дело с историей, и так далее. Я спрашиваю: что она изучает?

Пр: Разные травы и яды, лекарственные вещества.

К: Вы хотите сказать, то, что продается в аптеках?

Пр: Думаю, вам бы не помешало принять порошок!

Это было уж слишком, и присутствующие в зале суда разразились громким хохотом, и какими бы недостатками ни обладали фотографии, они по крайней мере были способны запечатлеть всю сцену целиком, чего никакое перо не сумело бы сделать. Во всяком случае, не ее перо.

10. Что есть реальность?

Сидевшая прямо перед Элизой, в первом ряду, крупная молодая женщина весь день рисовала в альбоме. Заглядывая ей через плечо, миссис Туше не могла не завидовать проявлению столь яркого таланта. Всего несколькими легкими штрихами девушка сумела изобразить жабью напыщенность Бовилла, барсучье лицо Кольриджа, обвислые щеки изможденного Претендента и даже сияющие глаза юного Генри Богла. О муза цветных карандашей! Крупная девушка, ощутив спиной чей-то взгляд, обернулась. У нее было широкое и простое умное лицо. Голубые глаза-бусинки. Щеки, тотчас же залившиеся румянцем, как у шотландки. По всему телу миссис Туше снова пробежал трепет волнения особого рода. Но тут все в зале суда пришли в возбуждение, послышались охи и ахи. В какой-то момент Элиза поймала себя на тревожной уверенности – как это бывает иногда в ночных кошмарах, – что и эти люди, и этот судебный процесс не более чем привидевшийся ей сон.

– Вы хотите поклясться перед судьей и присяжными, что вы соблазнили эту леди?

Но Кольридж говорил не о миссис Туше и не о девушке-художнице. Он обращался к Претенденту, указывая на Кэтрин Даути, возлюбленную молодого сэра Роджера, которая ныне превратилась в сидевшую во втором ряду робкую женщину средних лет, бывшую замужем за другим мужчиной. Претендент кивнул. Взрыв охов и ахов.

– И вы под присягой утверждаете, что в том пресловутом запечатанном пакете – ныне, увы, уничтоженном – содержались ваши инструкции мистеру Госфорду, как следовало действовать в случае тюремного заключения… вашей кузины?

– Торжественно клянусь перед лицом Господа, да! – ответил Претендент, вызвав в зале переполох, хотя, насколько Элиза могла судить по его тону, он так сказал скорее от скуки – и возможно, из желания поскорее отправиться на ранний ужин, – нежели в силу заранее обдуманного расчета. Если бы он на самом деле был сэром Роджером, то он не мог не знать, что лежало в запечатанном пакете, причем его содержимое вполне могло быть весьма сенсационного свойства, которое нарушило бы скучнейшее течение перекрестного допроса. Тем временем его «кузина» выбежала из зала суда в слезах.

– Черт побери! Что это еще за представление! – возопила Сара и, вскочив с места, вцепилась в спинку кресла перед собой, и тут в зале суда поднялась такая суматоха, что в заседании пришлось объявить перерыв.

11. Все меняется

После этого Элизе срочно потребовалось пройтись на свежем воздухе.

– Ну, вы поступайте как знаете, миссис Туше, естественно, но я не из тех, кто любит ходить без цели… Если вам как-нибудь придется прошагать от Лондона до Брайтона босой, как однажды пришлось мне, то это, естественно, сразу излечит вас от желания топать куда глаза глядят без всякой причины. Нет уж, я приземлю свою задницу где-нибудь в укромном месте и съем кусок пирога, простите мне мой французский. Ну каков наш-то, взял и обрюхатил ее! Каков подлец этот сэр Роджер! Встретимся на вокзале в четыре!

Элиза Туше гордилась своим пристрастием к долгим прогулкам. Это был ее способ осознавать собственный возраст – и полностью им пренебрегать. Если вы по мере приближения к шестидесяти годам способны ходить пешком так же далеко и так же быстро, как в сорок, – в двадцать! – разве это не говорило, что время для вас остановилось? От здания суда она дошла до Эджвэр-роуд и даже не запыхалась, подгоняемая мысленным образом бедной опозоренной Кэтрин Даути, мягкотелой женщины, в которой не осталось и следа былой юности. Но в Килберне она сбилась с дыхания и тяжело вздохнула, осознав, сколь многое в ее жизни изменилось. Мейпсбери-Хаус был продан, а очень скоро та же судьба постигнет и Грандж. Все старые имения были или заколочены, или обветшали, или снесены. Старые поля исчертили железные дороги, и многие поля исчезли, пойдя под застройку новыми домами, смешно теснившимися почти вплотную друг к дружке, и вместо зеленых изгородей их хозяева использовали стальные перильца, а вместо вязов вдоль дорожек выросли фонарные столбы. Ее ориентирами во время прогулки служили пабы и церкви – единственное, что осталось тут неизменным. Килберн-ривер больше никуда не текла – вместо нее тянулось железнодорожное полотно, и источники Уэллз были закрыты, а старое здание «Колокола» снесли, и на его месте возникло новое заведение с таким же названием. Только по хлопанью мокрых крыльев белощекой казарки она поняла, что добралась до реки Брент, невидимой за кирпичным заводиком и новыми постройками. Элиза пожурила себя за спесивость. Время оставляло на земле более глубокие отметины, чем на людях. Она все еще была миссис Туше. А это что за место?

12. Воспоминание

На мосту она остановилась и, задумавшись, опустила взгляд на стоячую воду. И тотчас ее Френсис опять оказалась рядом, все такая же молодая, не больная, не мертвая в тридцать три года, она тоже склонила голову вниз и вместе с ней глядела на воду…

Они обе немного запыхались, она это запомнила, пробежав весь путь от Элм-Лоджа вместе с небольшой толпой фермеров и восторженных детей. Охотники его величества, редко появлявшиеся так далеко на севере, скакали по местным перелескам и пустошам. В алых плащах, верхом, в окружении своры охотничьих собак! Местные жители устремились следом за всадниками по переулкам, но Элиза и Френсис поступили умнее, и, подобрав юбки и перепрыгивая через низкие ограды, пересекли четыре поля, но потеряли весь охотничий отряд близ килбернского леса. Они остановились передохнуть на мосту Гранд-Юнион – уже разуверившись догнать охотников, – и тут вдруг под мостом прямо перед ними появился олень. Какое же величественное животное! В панике он, верно, изменил свой курс бегства и направился прямо к Паддингтону. Теперь он на мгновение замешкался, потом прыгнул в реку и поплыл, спасая свою жизнь. Его не привыкшие к плаванию ноги только взбивали воду, он, казалось, начал тонуть, но очень скоро выбрался на противоположный берег и стоял там, пошатываясь, словно новорожденный жеребенок. Ватага школьников, сгрудившихся на кромке берега, радостными возгласами приветствовали слабого, ускользнувшего от сильных. Собаки зашлись лаем. Лошади, шумно фыркая, повернули назад. Френсис плакала от радости. Счастливые, они шли домой, держась за руки. Потом Элиза узнала от церковного старосты, что олень прямо из реки вбежал во двор церкви Святой Марии, где его окружили и растерзали на куски. Этот рассказ она утаила.

13. Кладбище Всех Святых

Перейдя через мост, миссис Туше наконец смирилась с тем, что у нее от ходьбы болели ноги, и свернула влево к кладбищу, откуда собиралась пуститься в длинный обратный путь, чтобы встретиться на вокзале со второй миссис Эйнсворт, сесть на поезд и поехать домой. Через минуту она увидит любимый Кенсал-Лодж, а потом и величественный Кенсал-Хаус. Если, конечно, оба дома, как и все остальные, не снесли новые застройщики. Устроив себе еще одну проверку, она попыталась вспомнить, в каком году они переехали из скромного Лоджа в другой, куда более роскошный, особняк. В сорок первом? Сорок втором? В любом случае это был период наивысшего успеха Уильяма.

Поддавшись меланхолическому капризу, она повернула обратно и прошла мимо ворот кладбища Всех Святых. Ну, по крайней мере, мертвые остались там же, где и всегда. Ежегодно к ним присоединялись новые соседи, но это была единственная перемена. Она присела на первую попавшуюся скамью и, устремив взгляд вверх, иронически скривила рот, глядя на шестиметровый памятник, тоже ничуть не изменившийся, если не считать разросшегося плюща вокруг несуразной надгробной надписи аршинными буквами: ЕЙ. Живя неподалеку от этого кладбища и совершая тут свой ежеутренний моцион, Элиза часто воображала, что под неведомой ЕЙ имеется в виду Френсис. И что это вычурное выражение скорби – крылатые херувимы, высеченный на камне профиль, гигантское изваяние «Веры» в обличье красивой молодой женщины – все это сделано в память о Френсис. Утешающая мысль. И тут не было совершенно алогичной или сентиментальной связи: они обе знали покойную, не слишком хорошо, но были с ней знакомы. Эмма Сойер, одаренная художница. Она очень нравилась Френсис. О, да Френсис кто только не нравился! Ее поражал не по годам развитый дар девушки, да и сама Элиза полагала удивительным то, что она в таком юном возрасте так хорошо рисовала, хотя и не считала талант какой-то особой заслугой, ведь талант во многом был просто удачей – как и красота. Но правдой было и то, что восемнадцатилетняя девушка подарила их движению чудесную картину, которую они продали на аукционе и выручили значительную сумму денег для своего дела. Картина изображала двух чернокожих сестер, старшая сидела с книгой на коленях и смотрела на небеса, а младшая устремила взгляд прямо на зрителей, словно взывая к их совести. На обеих были симпатичные платья, и лица у них были симпатичные, терпеливо, но решительно настроенные на борьбу за свободу, а за ними покачивались листья пальмы. Они выглядели как обычные люди, и в этом был смысл картины.

Сама же художница была бледной девушкой со странной внешностью – длинный, чуть заостренный нос, как у французов. Позднее она вышла замуж за шеф-повара Клуба реформ[82] – это он был Сойер; а до этого она была просто Эммой Джонс – и так вот, подобно миссис Туше, оказалась обладательницей странной французской фамилии, что для нее представляло куда большую практическую выгоду. Она получила известность во Франции как «мадам Суайе». А на родине была скорее курьезом, очередной собакой Сэмюэля Джонсона, ходившей на задних лапах, а в передних державшей кисть. Но при всем ее успехе в мужском мире, ребенок мадам Суайе умер, а следом за ним и она, в возрасте всего-то двадцати восьми лет. Бедняжка. С другой же стороны, вот стоит гигантский мемориал ЕЙ, и ее полотна тоже, вероятно, где-то сейчас висят, – более того, поговаривали, что их можно было увидеть даже во дворце бельгийского короля Леопольда. А остроумную и язвительную женскую беседу на стену не повесишь. И никто таким беседам памятники не воздвигает. Даже леди Блессингтон, при всем ее скудоумии, хватило мудрости это понять и поместить себя тайком в книжные страницы между строк Байрона.

14. Одна-единственная душа

Миссис Туше захлестнула парализующая волна жалости к себе, скорее подходящей для ребенка. Она встала и огляделась по сторонам в поисках более печальной повести о жизни, чтобы хоть как-то воспрянуть духом. Ей не пришлось ходить слишком далеко. Справа от нее, всего в нескольких сотнях метров, покоилась несчастная девочка Хогарт. Умершая, ничего не совершив. Умершая, не создав произведений искусства, не написав книг и никак не прославив свое имя. Умершая задолго до того, как сполна испытала женскую долю:

Мэри Скотт Хогарт,

юная, красивая и добрая,

кого Господь из милости

причислил к сонму Своих ангелов

в раннем возрасте семнадцати лет

Только Диккенс, подумала с горечью миссис Туше. Только он мог вообразить, что первые два прилагательных каким-то образом связаны с третьим. Сентименталист. И в особенности, если речь заходила о его покойной свояченице. О, сколь горючие слезы он проливал на могиле этой юной девушки! Как он стонал по-звериному, когда ее гроб опускали в яму! Неуместное и откровенное выражение горя – это было так неестественно и не по-мужски. Он пролил больше слез, чем его жена! Точно так же, спустя всего лишь год, Элиза оплакивала утрату своей любимой подруги Френсис сильнее, чем смерть своего супруга. Сильнее, чем Уильям оплакивал смерть Френсис…

Она запомнила, что похороны девицы Хогарт состоялись в такой же теплый майский день, как сейчас, и в воздухе витал терпкий аромат гниющих цветов. Когда все закончилось, во время короткой молчаливой прогулки домой, Уильям казался встревоженным. Интересно, он не задумывался, как задумывалась она, о том, насколько странно была устроена семейная жизнь Диккенса – прямо как у него самого? Но, возможно, ему в голову не приходили такие мысли. Как и многие другие.

Если она не уйдет с кладбища сейчас же, то опоздает на поезд. Она быстрым шагом пошла к главным воротам, мимо мужей и жен, погребенных в одних могилах навечно, снова миновала надгробие ЕЙ. Спроектированное, заказанное и открытое обожавшим свою супругу мистером Сойером, который к тому же прибыл на открытие памятника в сопровождении балерины вдвое его моложе. Миссис Туше позволила себе незаметно улыбнуться. Покуда мы притворяемся, будто верим, что двое людей могут счастливо – или правдоподобно – посвятить всю свою любовь и все свои жизненные интересы исключительно друг другу, пока смерть их не разлучит – что ж, тогда жизнь, как бы она ни была коротка, будет оставаться человеческой комедией, прерываемой трагедиями. Так она, в общем и целом, думала. Но бывали и такие вот моменты милости Господней, когда она удивляла себя идеей, что, если кто-то воистину понимал значение слова «личность», он бы счел двенадцать жизней слишком коротким сроком для любви одной-единственной души.

15. Переносится до ноября!

Наутро газетные репортеры вмиг стали пуританами, как и множество методистов, накануне упавших без чувств в проходах зала суда. Тот факт, что нанесенное Кэтрин Даути «оскорбление» было очевидной ложью, ни на кого не произвел впечатления. Ибо выяснилось, что управляющий поместьем мистер Госфорд уничтожил пакет после известия о смерти сэра Роджера, да и вообще не заглядывал внутрь. И в эту сюжетную прореху рассказ Претендента-Тичборна о запретной любви и предполагаемой беременности уложился идеально – все желающие могли вонзить в него свои зубы. И уже не в первый раз миссис Туше была поражена тем, насколько куда более сильные страсти мог возбуждать призрачный урон, нанесенный женской «чести», нежели реальный ущерб, который могла бы понести женщина. «Мы для них – всего лишь идеи», вывела она вверху на чистой странице. Но эта фраза никак не соответствовала написанному ею до сих пор – она даже самой себе не могла объяснить, что значили ее слова. И нахмурившись, она их зачеркнула.

А данный Сарой в столовой анализ событий предыдущего дня, напротив, был изложен просто и до обидного точно:

– Он просто сказал то, о чем не принято говорить! Он разве не знает, что все эти благородные люди находят детишек в капусте? О, он теперь тоже так считает! Он растерял сторонников среди богатеев и перетянул на свою сторону чернь! Потому, как я вам скажу, мы-то знаем, что у нас находится между ног – во всяком случае, я на это надеюсь! Более того, мы помним, как этим пользоваться! Я скажу вам, миссис Туше, когда суд возобновит заседания: когда все эти дремлющие джентльмены перестанут краснеть!

Элиза, придя в весьма удрученное состояние, положила перо и записи обратно в запирающийся ящик и нехотя вернулась к домашним делам. Но то, что прежде ее только раздражало, теперь казалось невыносимым. Зачем она в этом доме, в этом саду? Зачем ей Хёрстпирпойнт? Зачем эти еженедельные поездки к Гилберту? К чему эти сизифовы труды, чтобы приготовить завтрак, обед и ужин, а потом убрать со стола, а потом опять готовить? Какой вообще в этом смысл? Уильям работал над своим двадцать девятым романом. И почему в нем должны действовать Кэтрин Хауард и Энн Клив? Почему она должна выслушивать его об этом? Двести фунтов в год. Но это были деньги Туше – на них была кровь. А если их отдать, то следовало знать, кому и почему.

Она раздражалась на Уильяма за то, что тот ее дразнил («Пожалей моих двух судебных писак! Они страдают без судебного процесса. Ты найдешь забавную статейку в “Панче”, она называется “Устранение Тичборна”, Элиза! Я тебе ее оставлю!»). Почти столь же ее раздражали потуги Сары установить между ними сестринскую близость («Я бы сказала, что мы обе страдаем. Здесь такая скукотища для таких девочек, как мы!»). Ей не хотелось ни беседовать с супругами Эйнсвортами, ни слушать их болтовню. Ведь у нее был кто-то другой. Однажды ночью он ей даже приснился. Они сидели за столиком где-то в центре Лондона, и она тронула его за руку со словами: «Расскажи мне все!» А когда она проснулась, то все еще была в Хёрстпирпойнте.

16. Забавная статейка в «Панче»

«Удивительное предположение

Британская публика страдает. Длительное пристрастие к возбудителю, известному как «ТИЧБОРН, БОВИЛЛ, БАЛЛАНТАЙН, КОЛЬРИДЖ и компания», породило нездоровое состояние ажитации, за которым последовало, в отсутствие действия означенного возбудителя, сопутствующее состояние депрессии. Газеты, с их обычным количеством убийств и насилия, утоляют общественный аппетит. Упорядоченная жизнь людей расстроилась. Почтенные домочадцы просыпаются среди ночи с воплями: «Будете ли вы удивлены, услышав такое?» – и уверяют, что собственными глазами видели, как Претенденты карабкались по стене к ним в дом. Престарелые леди не могут вновь вернуться на спокойные пастбища своих библиотек и, вздыхая, мечтают о перекрестных допросах. Молодые же леди разочаровались в чтении романов до такой степени, что это должно встревожить библиотекарей Мьюди[83].

В этих обстоятельствах мы спрашиваем: «Не поздно ли еще воспользоваться предположением, высказанным одним современником, и собрать Претендента, адвокатов и суд на брайтонском берегу?»

Соединив дело с удовольствием и придав судебным слушаниям привлекательность, данный судебный процесс не только мог бы стать более приемлемым для тяжущихся сторон, для адвокатов, судьи и присяжных, но также и возместить изрядную долю его и так уж немалых расходов.

Суд же, если бы имитировал состав Менестрелей Кристи[84], с Претендентом и Главным обвинителем в роли «последнего дуэта», собрал бы огромную толпу зрителей.

Судебные слушания могли бы открываться соло и хором, причем хор состоял бы из обычных типажей негров:

А вот и старина ДЖО (или БО, что было бы уместнее в данном случае) ВИЛЛ!

Он бо-лен! Так он БО-ЛЕН! Тили-бом! Тили-бом! БУМ!

Допрос проводился бы в таком шутливом ключе, пока не появился бы Боунз и не запел примерно так:

А предположим, он не ты, А предположим, я – это я. И предположим, мы оба мясники из Уоппинга, Как бы мы были удивлены!

Эта сцена, естественно, завершилась бы общим тарарамом. После чего на сцену вышел бы Тамбо:

– Я грю, мистер Боунз, с чего этот младенец ростом с собор Святого Павла? Не знаешь? Ага! Патамушта ты скоко ни бегай вокруг, не обе-жишь его!

Это всего лишь общая канва сюжета, которому, с талантом и способностями всех участников действа, можно придать законченную форму. Мы лишь выражаем мнение тысяч, когда кричим: «Сезон глупостей настал! О дайте – дайте нам насладиться снова делом ТИЧБОРНА!»

Том пятый

Богл: Сам я никогда ничему не удивлялся.

Хоукинс: Вы никогда ничему не удивлялись?

Богл: Никогда в жизни. И не вспомню, чтобы такое было.

Из протокола судебного процесса

1. Лондонская «Дейли ньюс», пятница 10 ноября 1871 года

После возобновления судебных слушаний был вызван первый свидетель – Эндрю Бойл, цветной, чье имя часто упоминалось в ходе процесса, и нам нет нужды говорить, что его появление на свидетельской кафедре вызвало у присутствующих в зале значительный интерес. Это респектабельного вида пожилой мужчина, с легкой сединой в волосах, с умным лицом, очень тихим голосом и спокойными манерами. Он попросил для себя стул, каковой незамедлительно был доставлен на кафедру. Ярким пятном его одежды был голубой галстук, который в предшествовавшие дни служил предметом ряда насмешливых ремарок со стороны адвокатов. Сержант[85] Баллантайн провел с ним нижеследующий допрос:

СБ: Я полагаю, вы были нездоровы.

Б: Да, некоторое время.

СБ: Полагаю, вы остановились на постой в Харли-Лодж, резиденции сэра Роджера Тичборна.

Б: Да.

СБ: Сколько вам лет, Богл?

Б: Мне шестьдесят четыре.

СБ: Вы уроженец Ямайки?

Б: Да.

СБ: Вы помните, когда вам было примерно одиннадцать лет, ныне покойного мистера Эдварда Тичборна?

Б: Помню.

СБ: Этот джентльмен впоследствии стал сэром Эдвардом Даути?

Б: Да.

СБ: Вы помните его на острове Ямайка?

Б: Да.

СБ: По-моему, он управлял рядом имений, принадлежавших тогда герцогу Букингемскому?

Б: Да.

СБ: Как вы с ним познакомились?

Б: Я приходил к нему в дом по утрам.

СБ: Он нанял вас в качестве слуги?

Б: Я был у него посыльным.

СБ: А затем вы стали его слугой. И вы оставались его слугой все то время, что он жил на Ямайке?

Б: Да.

СБ: И вы потом пробыли полгода в Англии? Вы жили в Тичборн-Парке и Аптон-Парке, в Алресфорде?

Б: Да.

СБ: Тичборн-Парк был вашим домом и вы часто ездили в Алресфорд?

Б: Да, довольно часто.

СБ: После вашего полугодового пребывания в Англии вы с хозяином отправились обратно на Ямайку?

Б: Да.

СБ: Вы проживали вместе с ним полтора года на плантации Хоуп, принадлежавшей герцогу Букингемскому? А в конце этого периода мистер Тичборн перестал быть управляющим хозяйством?

Б: Да, и он привез меня с собой в Англию.

СБ: Незадолго до его возвращения в Англию умерла некая мисс Даути?

Б: Да, после чего он вступил во владение плантацией.

СБ: А вы продолжали ему служить вплоть до марта 1853 года?

Б: Да, и на протяжении последних двадцати лет его жизни я был его камердинером и постоянно находился при нем.

СБ: После его женитьбы вы сопровождали хозяина во время его заграничных поездок? Вам были более или менее знакомы все члены семейства Даути и Тичборн?

Б: Да.

Далее свидетель показал:

Б: Сам я был женат дважды, первый раз на кормилице леди Даути, второй раз – на семейной учительнице. Обе они умерли.

СБ: Когда вы впервые увидели молодого Тичборна?

Б: Много лет назад. Он в то время был совсем ребенком, который только учился ходить. Уже тогда он постоянно гостил у сэра Даути в Аптоне. Я очень хорошо знал его родителей. Его няней была Сара Пассмор. Помню его приезды в Стонихёрст, а школьные каникулы он обычно проводил у Тичборнов. Между его спальней и моей была комната. Мы с ним ходили стрелять по мишеням, охотиться на дичь, рыбачить, эти развлечения ему очень нравились. И еще он курил одну за одной.

СБ: В доме у Тичборна собиралась большая компания?

Б: Иногда.

СБ: Ему нравилось общество джентльменов?

Б: Нет, он любил находиться внизу, среди слуг, больше, чем среди джентльменов.

(Смех в зале.)

СБ: У вас было несколько егерей?

Б: Только один, и еще мальчишка-слуга, и он с ними тесно общался.

СБ: Он интересовался музыкой?

Б: Да, он любил на весь дом дудеть во французский рожок.

(Смех в зале.)

СБ: А как он говорил по-английски?

Б: Сначала очень плохо – как на чужом языке, а потом, перед отъездом в Англию, стал говорить значительно лучше.

СБ: После смерти сэра Эдварда Тичборна вы продолжали служить у отца Тичборна?

Б: Да, около четырех месяцев.

СБ: К вам не было претензий?

Б: Насколько мне известно, нет.

СБ: Уволившись со службы, вы с женой решили уехать в Австралию?

Б: Я женился позднее, и весной 1854 года мы поехали в Сидней.

СБ: Вы переписывались с леди Даути?

Б: Да. Я получил от нее деньги на оплату нашего путешествия, и к моменту возвращения в Англию вместе с истцом я получал от леди Даути содержание в размере пятидесяти фунтов. Но, вернувшись в Англию, я перестал его получать.

2. Прогулка в Уиллесден

Если допрос свидетеля был своего рода возбудителем, то он произвел разное воздействие на двух женщин. Вызывав у одной сильный голод, легко утоленный тушеной свиной отбивной, а у другой желание прогуляться, несмотря на холод. Но Элиза тоже ощущала нечто вроде голода. В иные дни она чувствовала, что могла бы пройти пешком неведомо сколько миль. Она могла бы шагать вечность. Но вместо того, взойдя на вершину холма в Кенсал-Райзе, она была удивлена, увидев именно то, что искала. Ее охватило мощное ощущение déjà vu[86]. Ощущение, которое не ослабило понимания того, что ей вспомнился не эпизод из ее жизни, а скорее воображаемое эхо описания со страниц «Джека Шеппарда» – одной из многих книг, написанных ее кузеном, которая ей действительно нравилась:

«Прямо у нее под ногами лежал Уиллесден – очаровательная укромная деревушка невдалеке от большого города, с разбросанными там и сям фермерскими домишками, величавыми надворными постройками и серым шпилем старой церкви, вознесшимся над облюбованной грачами рощицей… Все старые деревенские церкви отличаются особой красотой, но уиллесденская церковь – самая красивая из всех, нам известных…»

К этому месту миссис Туше и направила сейчас свои стопы. Фермерских домиков стало меньше, многие надворные постройки стояли заколоченные, но средневековая церковь осталась. Тихая и одинокая, словно затерянная в потоке времени. Когда она подошла к воротам, ей показалось, что церковный двор изменился, но лишь потому, что в ее памяти он навсегда запечатлелся в погожий майский день. В пору расцвета их дружбы она, Уильям и Чарльз ездили верхом до церкви Святой Марии каждое воскресенье, дерзко перескакивая через ограды, обгоняя друг друга. Спешившись, она обнаруживала у себя в волосах цветок… А сейчас был унылый ноябрь. И миссис Туше давно уже не ездила верхом. Она нагнулась, чтобы войти в низкую арку, и отыскала взглядом пули «круглоголовых»[87], застрявшие в каменной кладке. Она услыхала шарканье ног церковного сторожа. В пустой церкви перед пустым альковом – тут раньше, до учиненного Кромвелем расхищения церковного имущества, стояла черная мадонна – она осенила себя крестным знамением, как делала всегда, хотя теперь душа Кромвеля ее мало заботила. Она пошла в восточный придел, чтобы зажечь свечу в память о Френсис. А потом, повинуясь странному импульсу, зажгла еще две – по одной для обеих покойных жен Богла.

Шестое марта 1838 года. В следующем марте, подумала миссис Туше, моя Френсис будет мертва дольше, чем я живу на свете.

3. «Джек Шеппард», 1838 год

В конце концов все произошло слишком внезапно, покуда все пребывали в смятении и тревоге. Френсис все еще находилась в доме отца, ее семья, Эберсы, обвиняла Уильяма в «небрежении супружеским долгом» и тайно забрала детей из школы. Миссис Туше вернулась в Кенсал-Лодж, где стала полноправной домоправительницей, в отсутствие иных желающих заняться этими обязанностями. Деньги, полученные за «Руквуд», уже были потрачены. Профуканы на портвейн, золотые пуговицы, постоянные увеселения. Продолжение романа – его действие происходило при дворе французского короля Генриха III – оказалось маловразумительным и не пользовалось успехом у читателей. Издатель даже не смог окупить затраты на публикацию. И вот в разгар этого идеального шторма в доме Эйнсворта Френсис неожиданно умерла. Ее никто не видел три месяца – и она умерла. Миссис Туше уже было собралась отправиться к Эберсам в качестве эмиссара, чтобы убедить Френсис вернуться обратно домой, а она умерла. В своих смелых фантазиях Элиза воображала, что ей удалось увезти беглую жену в Италию, где солнце излечивало все недуги и где они могли бы снять себе небольшой домик, затерянный среди оливковых рощ, а потом, через несколько месяцев, написать в Кенсал-Лодж покаянное письмо, в котором признались бы в своем намерении остаться жить вдали от родины. «Мы решили жить как ланголленские леди, но только в белых бумазейных платьях, а не в черных шерстяных одеяниях…»

И вот она взяла и умерла. Эберсы похоронили ее на семейном участке кладбища в Оксфордшире, причем Уильяма на похороны не пригласили, не говоря уж о его странноватой кузине. Миссис Туше покинула Честерфилд и поселилась в Кенсал-Райзе. Моя Френсис умерла. И сколько бы раз она ни повторяла это про себя, все равно кончина подруги казалась ей невозможным фактом. Пустота. В ее душе разверзлась пустота. И, сидя на скамье в этой уиллесденской церкви день за днем, глядя на все тот же пустой альков, она ощущала пустоту внутри.

В тот внесший в ее жизнь такой сумбур 1838 год она поняла наконец, в чем смысл писательства или, по крайней мере, в чем заключался его смысл для Уильяма: в его случае это был способ спасительного бегства от пустоты. Способ отвлечься. И через неделю, верный себе, он вновь принялся за работу и написал своему старому другу Кроссли. Нет ли у Кроссли материалов, относившихся к событиям 1724 года или к периоду правления Георга I? И если Уильям приедет в Манчестер, не сможет ли он позаимствовать у Кроссли подшивку «Ньюгейтского календаря»…

В апреле он уже целиком погрузился в «Джека Шеппарда». Она читала рукопись по мере готовности новых страниц. Она прочитала его раньше всех. Это мать Джека миссис Шеппард стояла на вершине холма и смотрела на шпиль церкви Святой Марии. И именно здесь, в этой самой церкви, молодой Джек ступил на жизненную стезю малолетнего преступника, впервые выудив кошелек из кармана прихожанина. Элиза считала себя искушенной читательницей, но «Джек Шеппард» разбудил в ней ребенка. Она изумленно ахала, читая, как мальчишка-вор перемахивал через стены Ньюгейта. И проливала слезы негодования, когда Джонатан Уайлд[88], главный правительственный «ловец воров», сам оказался вором похлеще тех несчастных грешников, кого он отправлял на виселицу. К тому моменту, как молодой Джек совершил третий побег из тюрьмы, она уже поняла, что в этом печально знаменитом взломщике и ньюгейтском старожиле было больше жизни, чем в дюжине французских герцогов. Закончив чтение, она подумала: «Вульгарно, жестоко, сенсационно, забавно». Но она также поняла, что теперь, на какое-то время, ей можно было не беспокоиться о дороговизне портвейна. Она не стала предлагать свои редакторские правки, но лишь решительно возражала против сцены совращения, в которой Джек обхаживал двух проституток одновременно – «амазонку» брюнетку Бесс Эджворт и блондинку со вздернутым носом Полли Мэггот. Эта сцена ее «шокировала». Или, во всяком случае, так она заявила сразу после прочтения. И заставила себя в это поверить. А теперь, поразмыслив, она задалась вопросом, не спутала ли она свое смущение и сожаление с набожностью и отвращением. Почему Уильям с таким запозданием воображал себе – в своей прозе – то, чего его лишила реальная жизнь?

4. «Ньюгейтская контроверза»

Чего она сейчас никак не могла вспомнить, так это был ли реальный Джек Шеппард уроженцем Уиллесдена или нет. В разгар шеппардомании – когда этот роман распродавался лучше «Оливера Твиста» и на различных подмостках шли его ужасающие музыкальные постановки, – она нередко слушала уверения, будто последним приютом этого парня стало маленькое кладбище рядом с Уиллесден-Лейн. Возможно, это выдумал Уильям. За многие годы, несмотря ни на что, он сочинил массу вещей, которых на самом деле никогда не было. Как, например, обычай дарить новобрачным ломти бекона, и липовое дерево, и Дика Турпина, скачущего верхом через Криклвудский лес. Элиза связывала это не с особым даром своего кузена, но с тем фактом, что огромное большинство людей оказываются в высшей степени внушаемыми, и у них мозги точно сито, сквозь которое просеивается правда. И в их сознании факты и фикция часто перемешиваются. Песенки, которые Уильям сочинил много лет назад, возвращались на сцену и воспринимались публикой как исторические предания. Сколько еще лондонцев верили в то, будто Шеппард, стоя на эшафоте и дожидаясь повешения, пел толпе зевак: «Не боись, братцы! Вкалывайте не покладая рук!»

Воруйте, друзья мои! Из жизни в прозу, из прозы в жизнь. Какое ужасное занятие. По крайней мере, Уильям делал это неуклюже, с благодушным неумением. Его друг Чарльз проделывал это с куда более тонким мастерством, как истинный актер. И в этом таилась его опасность. Чарльз Диккенс играл роль – всегда. По этой причине миссис Туше никоим образом не удивило, что роль «лучшего друга Уильяма» оказалась в конечном счете временной. Более того, когда «Шеппарда» начали публиковать частями в «Бентлиз» – в тот самый момент, когда автор «Твиста» уже собирался уйти из журнала, – она сразу заметила грозные тучи на горизонте. Она видела, как морщился Чарльз, когда обе книги назвали ньюгейтскими романами – обычно в статьях, рассуждавших о пагубном моральном влиянии романов о Ньюгейтской тюрьме. Конфликт казался неминуемым. У них было разное восприятие своего творчества. Чарльз – всегда очень осторожный, всегда заботившийся о своей репутации – ненавидел несанкционированные театральные постановки «Твиста», а Уильяму нравились любые пьесы по мотивам «Шеппарда», сколь бы бездарно они ни были поставлены, сколь варварски ни был сокращен сюжет, как ни ужасны были звучавшие на сцене песни. Он заводил дружбу с теми же нещепетильными импресарио, коих Чарльз считал своими личными врагами. А когда Чарльз перестал быть редактором «Бентлиз» и передал свои обязанности Уильяму – который с радостью их принял, – только миссис Туше, похоже, до конца понимала, что этот жест означал со стороны молодого писателя освобождение не только от журнала, но и от их дружбы. А вскоре Диккенс науськал своего верного пса Джона Форстера, чтобы тот закончил дело, опубликовав мерзкую статейку в «Икземинере». Единственной целью которой – насколько могла понять миссис Туше – было указать на огромную пропасть между дурно написанными и морально тлетворными книгами вроде «Джека Шеппарда» и прекрасными романами его доброго друга Чарльза.

Насколько все это ранило Уильяма, она знать не могла. В то время у него еще была толстая кожа, – а как же иначе! – и он сохранял самый радужный и инстинктивно неукротимый настрой. Продажи его книг росли. Дети вернулись в Кенсал-Лодж. Доброе отношение Эберсов было легко купить, а тут как раз для этого появились деньги. Ее кузен не чуял близкой беды, пока она не разразилась и не вспыхнула, точно его любимая эйнсвортовская молния, на первой странице лондонской «Дейли ньюс»:

Лорд Уильям Расселл убит!

Дворецкий во всем признался!

Его вдохновил «Джек Шеппард» Эйнсворта!

Это все было неправдой. Дворецкий Расселла, возможно, читал «Ньюгейтский календарь», и его вдохновили героические преступники, которых он там обнаружил. Но и такой увязки было довольно. Продажи тотчас упали. Истерическое, продиктованное корыстными интересами осуждение ньюгейтских романов раздавалось на всех углах, из уст тех, кто только что распевал воровские песни, аплодировал пьесам, скупал свежие выпуски журналов, где печатался роман. К этому моменту Чарльз уже был недосягаем для подобной критики. Он оказался двуличным, как Джонатан Уайлд.

В мире полным-полно лицемеров: это не могло ни озадачить, ни опечалить миссис Туше. Она слишком долго жила на этом свете – и посещала заседания уголовного суда слишком много раз, – чтобы сей факт ее как-то удивил. Хуже, по ее мнению, было только грубое изменение или извращение естественного хода вещей, как это бывает, если мы силой заставляем реку течь под землей или принуждаем ребенка подчиниться нашей воле. Думая теперь о тех событиях, она искренне пожалела, что, как следствие, Уильям выбрал для себя именно такое направление. Устремившись в далекое прошлое, с его множеством занимательных сюжетов, – где он чувствовал себя увереннее всего – или в горние выси, в область сверхъестественного, где ничто не реально и ничего не имеет значения. Ко всем этим дворцовым интригам, к венценосным особам, мушкетам и кружевам, к стенам, обшитым резными панелями! Ко всем этим гадалкам-цыганкам, колдуньям и призракам! И он уже никогда не сможет должным образом облечь в слова истории, которые лежали прямо у него под носом. Истории вроде ее собственной – или, скажем, истории мистера Богла. Истории о людях, об их борениях, страданиях, о том, как они обманывают себя и других и как бывают жестоки друг к другу или добры. А обычно – и то и другое.

5. Как две горошины в одном стручке

Сержант Баллантайн: Живя в колонии, вы когда-нибудь выезжали из Сиднея?

Богл: Не дальше чем на пять миль.

СБ: И вы никогда не бывали в Уогга-Уогга?

Б: Нет.

В ходе дальнейшего допроса свидетель пояснил, что как-то в августе 1866 года его сын, цирюльник, брил человека, утверждавшего, что видел сэра Роджера Тичборна в отеле по соседству.

СБ: После чего вы отправились к отелю «Метрополитен» в Сиднее?

Б: Да.

СБ: И когда вы приблизились к отелю, встретили ли вы там кого-либо?

Б: Никого, кого бы я знал.

СБ: Не видели ли вы там человека, который показался вам знакомым?

Б: Никого, кроме Претендента. Он был единственным, кого я увидел, – его и еще одного человека, они находились во дворе отеля, позади здания. Я сел у входа в отель и стал его ждать.

СБ: В тот момент у вас было какое-то описание его внешности?

Б: Только то, которое дал мне сын.

СБ: И каково ваше мнение?

Б: Ну, как только я его увидел, я понял, что это Роджер Тичборн, – я это понял с первого взгляда.

СБ: Вы видели его насколько близко? Он подошел к вам?

Б: С расстояния трех-четырех ярдов.

СБ: А он вас увидел?

Б: Он меня увидел, остановился и стал разглядывать. Я внимательно смотрел на него и улыбнулся, а он подошел ко мне и сказал: «А, старина Богл, это ты?» – и я ответил: «Да, сэр». И еще он сказал что-то насчет того, что ему нужно подняться на свой этаж. И, кажется, он добавил: «Погоди немного, увидимся!» Так я его понял, но через несколько минут вышел официант и пригласил меня подняться. Я поднялся, вошел к нему в номер и увидел там одного Роджера. И я сказал: «Прошу прощения, я пришел повидать сэра Роджера Тичборна, но вы же не он?» А он сказал: «Да нет же, Богл, это я». И я сказал: «Вы сильно располнели!» И он ответил: «Ну да, я уже не тот худой парнишка, каким уехал из имения Тичборнов».

СБ: Он еще о чем-нибудь вас спрашивал?

Б: Он спросил, давно ли я в Сиднее, а я ответил, что около двенадцати лет. И тогда он спросил, жил ли я в имении Тичборна с его отцом после того, как он уехал оттуда. И я ответил, что жил с ним примерно четыре месяца. Он спросил, почему я уехал, а я ответил, потому что мистер Госфорд, управляющий имением, сказал, что нужны перемены. И еще я сказал, что после разговора с сэром Джеймсом я уехал. А он спросил, живы ли еще братья Годвин.

СБ: Это кто такие?

Б: Это фермеры, жившие около имения Тичборна, и один из них арендовал там ферму. А он сказал, что старший Годвин был очень скупой и не позволял своим двоим сыновьям потратить лишних полкроны.

СБ: Он упоминал о ком-нибудь еще?

Б: Да. Я до этого и не знал, что у Годвина было два сына. Я думал, у него один сын. Еще он спрашивал у меня про мисс Мартин, жива ли она.

СБ: А это кто?

Б: Она была кормилицей у матери моего хозяина. Я ему сказал, что, когда я уезжал, она еще была жива. Миссис Мартин очень старая, ей было лет восемьдесят, и никто не видел, чтобы она выходила из дома. Еще он расспрашивал меня про братьев Гай, их в деревне хорошо все знали.

СБ: А кто они такие?

Б: Ну, можно сказать, они были отребьем.

(Смех в зале.)

СБ: Он упоминал о ком-нибудь еще?

Б: Да, он интересовался Этериджем, деревенским кузнецом.

СБ: Вы не вспомните, он еще о чем-то вас спрашивал?

Б: Он спросил, помню ли я, как мы с ним и Брандом, егерем, ходили охотиться на кроликов. Это бывало часто.

СБ: И как долго продолжался ваш разговор?

Б: Около часа. И он спрашивал, не помню ли я, как его дядя Эдвард иногда выходил из себя.

СБ: И что, он действительно «выходил из себя»?

Б: Иногда.

(Смех в зале.)

СБ: Еще что-нибудь?

Б: Да, я ему сказал, что слыхал о кораблекрушении и его несчастье, а он сказал, что это было ужасно и он едва не лишился жизни. Это был единственный раз, когда я в разговоре с ним упомянул про кораблекрушение.

СБ: Это вы назвали ему имена тех людей или он вам?

Б: Он мне. Я ни о ком из них не думал, кроме мистера Госфорда. И он сообщил мне, что собирается уехать в Англию на следующем почтовом судне, а я сказал, что там все обрадуются, что он вернулся.

СБ: А у вас было намерение вернуться в Англию?

Б: Тогда нет, но раньше я намеревался. После того нашего разговора я приходил к нему каждый день, но его всегда не было, и я с ним беседовал всего четыре раза.

СБ: Хорошо, ну раз вы с ним так часто встречались, у вас возникало сомнение в том, что это тот самый Роджер Тичборн, кого вы знали давно?

Б: Ни малейшего.

СБ: Вы когда-нибудь давали ему какие-либо сведения о его прежней жизни с целью побудить его заявить о своих правах?

Б: Никаких. Я бы мог много чего порассказать ему, если бы он меня спросил, но никогда не задавал мне ни единого вопроса.

СБ: Вы были убеждены, после того разговора в отеле, что это Роджер Тичборн?

B: Да, был. По правде сказать, он так был похож на одного из своих дядьев, что я не мог ошибиться. Я в жизни не знал никого, кто бы так был похож на покойного сэра Генри Тичборна.

СБ: Значит, они были похожи, так?

Б: О да! Как две горошины в одном стручке.

(Смех в зале.)

6. Всепрощение в стереоскопе, 1845 год

Нервы миссис Туше были в таком раздрае, что она поручила девочкам накрыть на стол, а сама вышла в сад подышать. В Кенсал-Лодже это было бы вполне оправданное решение: а в имении Кенсал сад был и больше, и красивее, тут стоял старый дуб, а под ним скамейка, на которую она села, достала из кармана опечалившую ее записку и перечитала:

«Дорогая миссис Туше!

Пишу второпях, чтобы поспеть к четырехчасовой почте. Возможно, вы помните, как Уильям объявил, что собирается редактировать “Нью мансли”? Он надеялся, что сможет привлечь в журнал авторов «выдающихся не только по таланту, но и по высокому статусу». Короче говоря: я взял на себя смелость, возможно, большую, чем мне позволено, пойти на несвойственный мне шаг, и написал ему несколько невоздержанный ответ в “Панч”, ибо полагаю, что нам не следует беспокоиться о “высоком статусе” в нашей республике словесности. Как бы там ни было, я написал то, что написал, отправил в журнал и потом уже больше об этом не вспоминал. Между тем три дня тому назад я получил приглашение приехать в Кенсал на ужин и радостно согласился, и я намеревался приехать, как и запланировано, но только теперь понял, что “Панч” вышел вчера. Я написал Уильяму письмо с объяснениями и извинениями. Как думаете, я буду прощен?

Ваш

Уильям Теккерей»

Было уже почти семь вечера. Среди прочих приглашенных были:

Маклиз

Чапмен

брат Чапмена

молодой адвокат, сержант Баллантайн с длинным, как у лошади, лицом

ужасная поэтесса, с кем Уильям познакомился «в театре»

девочки.

Она стала грызть ноготь большого пальца и взглянула через плечо на окна столовой. Она наблюдала, как Уильям и его три грации хохочут и дразнят друг друга вместо того, чтобы раскладывать розовые и желтые конфетки рядом со столовыми приборами гостей, как она распорядилась. Он производил впечатление их старшего брата, а не отца. Интересно, он видел четырехчасовую почту?

А через пять минут она, словно во сне, уже стояла на пороге рядом с Уильямом и приветствовала гостей, обращая внимание лишь на то, не был ли на очередном лице расплющенный, как у боксера, нос и застывшее унылое выражение. И вдруг она увидела его: багровое лицо, взгляд умоляющий, как будто она обладала способностью остановить время, или обратить его вспять, или как-то иначе на него воздействовать, чтобы лишить Теккерея необходимости встретиться взглядом с хозяином дома, стоявшим по ту сторону порога.

– Хо! Теккерей!

– Добрый вечер, Уильям!

– У нас для тебя сегодня масса приятностей! Итак, приятности по порядку: мои дочери…

– Ну, они всегда…

– Я не закончил. Мои дочери, великолепный гусь, приготовленный нашей миссис Туше, литературные конфетки прямиком из Парижа, свежий горошек из нашего сада и множество заливных блюд, доставленных уж не знаю от чьих щедрот и откуда – это ведомо только нашей миссис Туше, далее блистательный молодой юрист, который всегда говорит дело – в отличие от вашего хозяина, – сладкогласная дама-поэтесса, кою я решил взять под свое крыло, несколько старинных друзей – и чудо нашего времени: стереоскоп!

Багровые пятна исчезли с лица Теккерея, и он схватил протянутую ему руку хозяина.

– И никаких высокородных особ – это я могу вам обещать!

Лицо Теккерея вновь побагровело. Уильям расхохотался:

– Входите, входите! Ваши горячие головы делают вам честь! И никакая несправедливость вас не минует, это уж точно!

Миссис Туше, пребывая в недоумении, закрыла входную дверь.

Возможно, все дело в умении Уильяма радоваться жизни, а возможно, в обходительности миссис Туше, или в приготовленном кухаркой виноградном желе, или в сияющей красоте девочек, или в хорошем портвейне. Ужин удался. Единственная загвоздка случилась в самом конце вечера с конфетками, которые миссис Туше выбрала по причине того, что на обороте их оберток были напечатаны крылатые фразы из популярных романов. Но после того как гости верно угадали цитаты из Остен, Ричардсона, Баньяна и прочих покойных мастеров, миссис Туше развернула свою конфетку и увидела строки того, кто по-прежнему жил в свое удовольствие и был, по-видимому, слишком занят, чтобы прийти сегодня сюда на ужин.

– Будьте любезны, повторите погромче, – попросил Чапмен. – А то вы шепчете.

– О, да в этой строчке нет ничего особенного. «Мы никогда не видим себя – не видим и никогда не видели – и, полагаю, никогда не увидим». Мистер Чапмен, боюсь, вы единственный, кто точно знает, чьи это слова.

– Что ж, бессмертная мудрость этих конфетных афоризмов… – Уильям взглянул на свою строчку, которая оказалась из Стерна. В наступившем молчании все, казалось, восхищались свежестью мысли своих цитат. Наконец Уильям поднял голову и обратил к кузине вопросительный взгляд:

– Это… из «Пиквика»?

Миссис Туше встала и смяла бумажку в ладони.

– Из «Никльби». А теперь стереоскоп. Энн-Бланш купила его только вчера в Ковент-Гардене, и мы приготовили его специально для этого вечера.

Первыми новым прибором воспользовались девочки, и они настолько были заворожены серией изображений Конго, что Уильяму пришлось напомнить им, что своей очереди дожидается еще целая вереница жаждущих зрителей. Даме-поэтессе больше всего понравилась банальная картинка Лондонского моста. Уильяма и Маклиза поразила площадь во Флоренции, которая у обоих вызвала одинаковое впечатление: «Будто мы вживую стоим на ней». Они это знали, потому что сами не раз стояли там вместе.

Молодой адвокат с лошадиным лицом наклонился и приблизил глаза к отверстиям:

– А, вот эта очень удачная! Озеро Кэнди. Мой брат прямо сейчас находится на Цейлоне. Невероятно. Можно увидеть деревья, воду, землю – и все трехмерное, как будто ты сам там стоишь.

– Возможно, я слишком дремучая, – заметила миссис Туше. – Но разве я не вижу все то же самое каждый день? Разве я «сама там не стою»? В конце концов, реальный мир тоже предстает перед нашими глазами трехмерным. Четырех – если вы верите еще и в измерение духа.

Эти ее слова заставили всех рассмеяться, но когда настал черед миссис Туше приложить глаза к диковинному прибору, она сразу утратила свое чувство юмора. Это был пейзаж на Цейлоне. Далекая горная гряда, озеро, три загадочных человека в странной лодке. И вся картинка в обрамлении неведомых деревьев, каких ей не суждено было увидеть – во всяком случае, в своей жизни.

7. Кукольная барахолка

Декабрь принес резкое похолодание. Темза замерзла, мощеные дороги покрылись скользкой коркой льда, так что лошадям стоило посочувствовать. Судейские ходили в здании, надев перчатки. Судью Бовилла осаждали озабоченные его здоровьем дамы, которые приносили ему горячий чай и суп. После долгого утреннего перекрестного допроса Сара и Элиза пошли прогуляться по набережной, грея дыханием пальцы и беседуя. Сара изменила свое мнение о Богле:

– Я про него вот что скажу: он чует, с какой стороны намазать масло на свой кусок хлеба. Поехал искать золотишко в дальние края, да понял, что там ничем не разживется. И решил, что в Лондоне ему будет сытнее, чем в Новом Южном Уэльсе. Что ж, с ним не поспоришь, и хорошо, что он это честно признал. Я уверена, что мы ему предоставили больше английской свободы – и обращались с ним куда лучше, – чем на том Богом забытом тюремном острове[89].

– Хм…

Внезапно Сара остановилась как вкопанная и взглянула на затянутую льдом реку, туда, где сидел какой-то смельчак и ловил рыбу в проруби.

– Я знаю, что вы обо мне думаете, миссис Туше.

Миссис Туше, раскрасневшаяся на морозе, как все шотландцы, попыталась ее перебить и сменить тему:

– Да не парьтесь. Я только хочу сказать, я знаю, что мы с вами не всегда и не во всем можем соглашаться и что это был ваш дом, естественно, до того, как он стал моим домом, ну и все такое. Да и я, наверно, не обладаю вашими манерами и добродетелями…

Миссис Туше опять попыталась ей возразить, что, мол…

– Нет, дайте мне договорить! – сказала Сара, и в ее голосе прозвучала новая, властная нотка. – Говорю же: я знаю, что вы обо мне думаете. Но вы даже представить себе не можете, откуда я взялась. Вот и все, что я хочу сказать.

Она выпятила грудь вперед и прижалась к ней подбородком. Это был знак того, что разговор окончен. Но Элиза всю жизнь отказывалась идти на поводу у сентиментального пафоса и не могла принять аргументы, основанные на одних лишь эмоциях:

– При всем уважении, Сара, я в курсе… твоих предыдущих жизненных обстоятельств. И могу тебя заверить, я никогда не судила о тебе, принимая их во внимание.

Сара фыркнула и еще выше выпятила грудь.

– Клянусь жизнью, никогда. Я и сама познала нужду. Когда умер мой муж, он оставил меня без гроша, и если бы не Уильям…

Но ее слова заглушил хохот второй миссис Эйнсворт.

– Нищета, да? Она говорит: нищета…

– Я не вижу тут ничего забавного!

– Идемте со мной!

– Следующее заседание начнется в три. И куда именно мы пойдем?

– В Уоппинг. В родной край Ортона. Так уж вышло, что это и мой родной край. Хочу вам кое-что показать. Нищета! Ха! А почему такое лицо? Вы же любите ходить пешком, да? Если пойдем быстро, туда всего час ходу.

И они торопливо зашагали вдоль замерзшей реки. У Тауэр-бриджа река, казалось, была вся скована льдом, и ее было не перейти, но чуть дальше к востоку множество кораблей у доков взломали ледяной покров, превратив его в ледяные ошметки и островки, и уже не было видно ни льда, ни даже воды – одни только корабли. Миссис Туше удивилась, что они забрели так далеко и повсюду виднелись только заводские здания да приметы несметного богатства, городские особнячки, стоявшие фасадами к реке, и семиэтажный сахарный рафинер, что был выше Вавилонской башни.

– Это все принадлежит компании «Кэмден, Калверт и Кинг» – они всем тут владеют: рафинером, кораблями, всем, что вы видите вокруг. Уоппинг купается в деньгах и всегда купался. А если пройти вдоль пирсов, увидите, какие там понастроили настоящие дворцы. На широкую ногу жили крупные судовладельцы – и сейчас так живут. Когда я была ребенком, мы этих хозяев называли «дерьмоеды, шлюхи и детоубийцы».

Миссис Туше возмутилась было произнесенными словами, но потом вспомнила, что их тут никто не слышал. А в отсутствие чужих ушей, как она поняла, оскорбить ее чувства не могло ничего, кроме жестокости.

– Мой бедный дедуля? Стырил мешок кофе из трюма одного из таких сухогрузов. И его отправили в Новый Южный Уэльс. В восемнадцать лет. Никто его потом не видел. Бедные парни постоянно уплывали на этих кораблях, иногда в кандалах, иногда без, но ни один не вернулся! Да вот взять того же Ортона! Вот так оно и было со всеми. Все деньги мира плавали в океанах, а все эти Кэмдены и им подобные вылавливали из моря свои богатства. А ведь моряков надо кормить, да поить, да приглядывать за ними, разве нет? Прежде чем они отправятся к берегам Дагомеи, или куда они там плавали? И плавают до сих пор. И мы все этим жили, перебиваясь крохами. Моя бабуля говорила: судовладельцам нужно, чтобы с их кораблей тырили добро – для страховки! Она говорила: мы им услугу оказываем! Юморная она была, моя бабуля. Она работала, как говорится, лежа на спине, да, но люди ее уважали, естественно. У нее была своя гордость. Она клялась, что в жизни не делала двух вещей: не ходила в работный дом и не путалась с африканцами, как тут кое-кто делал. Стандарты! И я о них никогда не забывала.

Когда они дошли до Хермитидж-Уолл[90], запахи изменились, звуки изменились, и Сара резко свернула к реке, подхватив Элизу под руку и не позволяя ей лишний раз взглянуть на узкие переулочки, где теснились обветшалые дома с кривыми крышами и босоногими мальчишками, глазевшими на них из дверных проемов.

– Я могу тут спокойно пройти, но только не вы, миссис Туше, это место не для вас. Я знаю, вы думаете, что знаете жизнь, прочитав кучу книжек и чего вы там еще читаете, но здешняя жизнь – совсем другое дело, уверяю вас! Идите вот по этой дороге – и через пять минут окажетесь в Степни.

– А что там в Степни? – смешавшись, спросила Элиза. Она еще никогда не углублялась так далеко в восточные районы города.

– Она спрашивает, что там в Степни! – Элиза снова была вынуждена смириться с насмешливым хохотом второй миссис Эйнсворт. – Люди, с которыми вам лучше не встречаться, миссис Туше! Я сама родом из Степни. Знаете, кто еще был из Степни? Джек-черт-его-побери-Шеппард. Родился и вырос там. Мать матери моей бабушки, я так думаю, самолично видала, как его повесили. Не прочитала об этом в выдуманной книжонке, а сама была на месте казни! Какой там Уиллесден, боже ты мой? Господь любит нашего Уилли, но бывает, я и впрямь думаю, что он не отличит свою задницу от локтя… Джек Шеппард был родом из Степни! И все мои предки из Степни, все поколения, начиная с «Книги Страшного суда»[91]! Они переехали в Уоппинг, чтобы не платить земельный сбор[92]. Мои предки – гордые свободные люди, миссис Туше. Мы не признаем никакой «рельеф», если платить приходится нашей свободой. Мои предки – люди, которые скорее умрут, чем пойдут в работный дом. Никто никогда не видел ни одного Уэллса внутри работного дома и никогда не увидит. Покорно благодарю! Мы лучше будем жить на улице! А теперь – в этот переулок!

Они прошли по извилистой улочке, несколько раз свернув вправо и влево, пока не оказались в крытом проходе, похожем на туннель. Единственный источник света был в самом конце туннеля, где низкая арка вела к крутым ступеням лестницы, сбегавшей к плескавшейся Темзе.

– А что это, по-вашему?

Не доходя до конца туннеля, они увидели еще один покосившийся домишко с кривой крышей. Элиза вгляделась в него.

– Я бы сказала, это ломбард.

– А вот и нет!

– Разве? – перебила ее Элиза, по привычке усомнившись.

– И не ломбард, и не портовая лавка. Это кукольная барахолка. И в этом вся разница. Поглядите в окно.

Лавка от пола до потолка была завалена всякой всячиной. Какими-то отдельными частями предметов, нежели предметами целиком. Виднелись трубы, болты и доски. Небольшая груда ножек от стульев. Ботинки без подметок, голые каркасы для турнюров, молотки без рукояток. Драные платки. Керосиновые лампы без фитилей. Рамы для зеркал без зеркальных стекол. Не было ни одной целой вещи. Ни одной чистой вещи. А над дверью вместо обычного медного колокольчика висела небольшая черная кукла в длинном белом платье, с белым шарфиком вокруг головы.

– И как бы вы все это назвали?

– Ну, я…

– Это барахло, миссис Туше. Рухлядь. Вы идете в ломбард, чтобы сдать изумрудное кольцо или золотые часы и получить денежный залог. Зная, что можете вернуться туда и выкупить свои вещи, когда ваш корабль вернется из плавания. Вы, должно быть, бывали в таких лавках, я это допускаю. Когда ваш корабль еще не вернулся из плавания. Когда вы жили в «нищете». Но портовые лавки, в которых вы бывали, – это совсем не то. Они ниже уровнем. В портовой лавке вы можете сдать свой стул, свой красивый костюм, свою кровать, не надеясь увидеть их когда-нибудь снова. Но зато вы получите деньги и сможете ими оплатить свое проживание за три месяца. Потому вы туда и идете. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, вы никогда не жили в такой нужде, чтобы обращаться в портовую лавку, правда, миссис Туше?

Сама того не желая, миссис Туше взглянула на свое гранатовое кольцо, давным-давно побывавшее в закладе. Сара улыбнулась. Неприятная улыбка. В этой кривой улыбке угадывалось нечто угрожающее.

– Вот, а уж кукольная барахолка – это совсем другое. Кукла над дверью – это посетитель, которого тут дурят почем зря и дают сущие гроши. Если уж вам пришлось зайти в такую барахолку, миссис Туше, то вы точно знаете, что оказались на самом дне и что не видать вам ничего, кроме дырки от бублика. Вы – кукла, вот вы кто и вот где вы обитаете. На самом дне…

Миссис Туше отвернулась и стала глядеть в дальний конец туннеля на темную воду. Ей сделалось страшно.

– Но я никогда не докатывалась до барахолки, миссис Туше. Уверяю вас.

Сара толкнула дверь, и висевшая над нею кукла завертелась на веревке. Из-за прилавка ее поприветствовал громкий мужской голос:

– Сара Уэллс! Не сойти мне с этого места! Ты ли это?

Элиза осталась за порогом и заглянула внутрь. Над ее головой кукла продолжала крутиться, крутиться, крутиться. Болтаясь на веревке.

8. Некого послать

Сержант Баллантайн: Вы с кем-нибудь связывались?

Богл: Да, когда он согласился взять меня с собой в Англию. Я у него спросил: «Может, мне стоит написать кому-то и сообщить, что я приезжаю?» А он сказал: «Да, напиши-ка ты моей тетушке, леди Даути». Я попросил сына написать ей письмо и подписал его.

СБ: А кто вас надоумил поехать в Англию?

Б: Ну, отчасти это было мое решение. Когда он сообщил, что едет в Англию, я ему сказал: «Многие там будут рады вас снова увидеть, и я тоже хочу поехать». И он ответил: «Тогда, если хочешь, я возьму тебя с собой». Я его поблагодарил и сказал, что поеду. Потом я продал свою нехитрую мебель, отказался от своей комнатенки, и тут он говорит, что не сможет меня взять с собой, потому как ему были нужны деньги. Я очень расстроился, и когда он увидел, как я расстроился, он сказал, чтобы я пришел к нему на следующее утро. Я пришел к нему на следующее утро, и он сказал, что все устроил, и я поеду с ним.

СБ: У вас сохранилась копия письма к леди Даути?

Б: Нет, копии нет.

СБ: А когда вы вернулись, вы сообщили леди Даути о своем возвращении?

Б: Да, я пошел к ней, но она отказалась меня принять, и с тех пор не платила мне 50 фунтов содержания.

К перекрестному допросу подключился генеральный атторней:

ГА: Чем вы теперь занимаетесь?

Б: Ничем. Я живу в доме у сэра Роджера Тичборна и ничем не занимаюсь.

ГА: И так было с момента вашего отъезда из Сиднея?

Б: Да.

ГА: Ваша жена вернулась вместе с вами?

Б: Она умерла.

ГА: А ваши дети?

Б: Один вернулся со мной домой.

ГА: Где он?

Б: В школе.

ГА: И сэр Роджер Тичборн, как вы его называете, оплачивает ему обучение в школе?

Б: Да. Он платит за него шесть фунтов в три месяца, и когда сын приезжает на каникулы, то живет в доме.

ГА: Вы проживали совместно с Претендентом в Сиднее?

Б: Нет, ни единого часа. В Сиднее я не видел от него и шестипенсовика.

ГА: Вы очень точны.

Б: Не настолько, как вы полагаете.

ГА: И вы готовы поклясться, что никогда не жили с ним под одной крышей?

Б: Да, я клянусь, что и десяти минут не жил с ним.

ГА: Другими словами, когда он утверждал, что камердинер его дяди – то есть вы – жил с ним в доме на Питт-стрит, это неправда?

Б: Да, это не так.

(Смех в зале.)

ГА: Вы сказали, что он никогда не расспрашивал вас о своей ранней жизни и о своей семье?

Б: Да, никогда.

ГА: И за все то время, что вы плыли вместе с ним на родину и жили в его доме здесь, в Англии, он никогда ни о чем вас не расспрашивал с целью получения каких-то сведений?

Б: Насколько я помню, ни слова.

ГА: А вы давали ему какие-либо сведения, связанные с его семьей?

Б: Нет, никаких.

ГА: Вы когда-либо давали ему – нет, не сведения, но какие-то вещи, предметы?

Б: Думаю, я передал ему как-то портрет сэра Эдварда Даути и листок из книги, которая у меня была.

ГА: Когда это произошло?

Б: В Сиднее.

ГА: А почему вы дали ему портрет?

Б: Ну, я не то чтобы дал ему портрет. Я ему его показал, а он сделал с него дубликат, и теперь он у меня.

ГА: Зачем?

Б: Не знаю. Он никогда мне не говорил, зачем ему этот портрет.

ГА: Вы когда-нибудь показывали ему план части имения?

Б: План? Да, я ему показывал план Аптон-Хауса – вернее, рисунок – это все, что у меня было.

ГА: У вас есть картинка, план или карта района Хермитидж в Уоппинге?

Б: Нет, я никогда не слышал о нем, покуда не прочитал о нем в газетах.

ГА: Выходит, он мог бы сказать, что коль скоро у вас был портрет его дядюшки и если бы у вас точно так же имелся план части имения Хермитидж, то он также мог бы сделать его дубликат, верно?

Б: Нет, безусловно, нет, если речь идет о карте. Я же дал ему портрет дядюшки.

ГА: А лист из книги?

Б: Да, я тоже ему дал.

В этот момент свидетелю был передан лист бумаги, который заявил, что это тот самый листок из книги.

ГА: Откуда этот листок?

Б: У меня есть книга с такими листками.

ГА: Что за книга?

Б: Мне ее дала леди Даути.

ГА: И где та книга?

Б: В доме Роджера Тичборна.

ГА: Вы можете кого-нибудь за ней послать?

Б: Мне некого послать.

(Смех в зале.)

9. Поверить Боглу

После Рождества у Уильяма наконец лопнуло терпение. Судебные слушания длились уже полгода, и конца им не было видно, и ему надоело еженедельно тратиться на покупку билетов на поезд. Если дамам из Литтл-Рокли так уж хотелось регулярно лицезреть мистера Богла и Ко. на протяжении полугода, что ж, пожалуйста, но пускай они сами раздобудут деньги на проезд – или же пускай ходят в город пешком. «Двести фунтов в год», – нашептывал дьявол Элизе на ухо.

В январе они ездили в суд лишь дважды, и оба раза попадали на речь Кольриджа в защиту ответчиков, которая растянулась на целый месяц. Они считали его утомительным и многословным. Элиза убивала время в зале, подслушивая чужие разговоры, и таким образом уяснила простой парадокс своего отношения к происходившему: можно было «знать», что этот самый сэр Роджер – обманщик, и вместе с тем «верить» Боглу. Более того, какую бы из тяжущихся сторон ни поддерживал тот или иной наблюдатель, Богл вызывал всеобщее восхищение. Он являл собой пример «благородства» и «преданности» и говорил «просто и ясно» – не то что адвокатская братия – и «никогда не сомневался». В бушующем океане несуразиц Богл сохранял полное спокойствие. Возможно, он выигрышно смотрелся на фоне своих собратьев по даче показаний, которые, оказавшись на свидетельской скамье, были склонны вести себя как завороженные, на голубом глазу выдумывали всякие небылицы, которые затем уже было невозможно отличить от правды – даже им самим. Прошлое оказывалось столь же цветистым, как и настоящее. А настоящее искажалось с прицелом на будущее – и с целью побольше выгадать. В отличие же от них показания Богла оставались неизменными. И именно по причине такой несгибаемости, такой преданности бедняга и лишился своего ежегодного содержания, и кто бы что ни утверждал, этот факт нельзя было опровергнуть. Ему ведь только и надо было согласиться со всеми Тичборнами, что так называемый «сэр Роджер» был обманщиком, – и он бы снова получал свою долю наследства. Но он твердо стоял на своем. Как же так – получать пожизненно гарантированный капитал, но свободно обменять его на ненадежную выгоду истины! По мнению жующих зрителей на галерке, в жизни не могло быть большей жертвы, как и более благородного поступка – о нет, только не на этой грешной земле!

10. Все пропало!

Если учесть их нерегулярные посещения судебных слушаний, обе дамы по чистой случайности оказались в зале суда в последний день процесса, ибо никто в суде Королевской скамьи в то мартовское утро не имел ни малейшего понятия, что этот день станет последним, – и менее всего это мог предвидеть Претендент. В начале недели он расположился в отеле «Ватерлоо» на Джермин-стрит, где собирался есть и пить за счет сторонников Тичборна, вложивших средства в его защиту и надеявшихся на благоприятный исход тяжбы. Посему он не присутствовал в зале, когда свидетельскую скамью занял солдат средних лет и, поклявшись на Библии короля Якова[93], заявил, что самолично вытатуировал сердце и якорь на левой руке сэра Роджера много лет назад, когда они оба были мальчишками. Ропот удивления в зале суда! Все присутствующие не раз видели на перилах свидетельской кафедры тяжелые руки Претендента, сидевшего с закатанными рукавами, и его руки были чистые, как у новорожденного. Нанесут ли эти показания роковой удар? Впрочем, позицию Претендента не поколебали и куда более серьезные факты. Отсутствующие мочки ушей, позабытый язык детства, пропавшая невесть куда образованность, изменившаяся фигура и речь, внезапная смерть его «матери». При всем при том присяжным ли было не знать, что татуировки с левых рук сами по себе не исчезали бесследно. И старшина присяжных встал и заявил, что они уже выслушали достаточно показаний и готовы вынести вердикт. Бовилл поднял молоточек и ударил по доске. И мир перевернулся! Теперь истцом был не сэр Роджер, а преступник по имени Ортон, настоящим судом обвиненный в даче ложных показаний под присягой. Судебные приставы получили новые указания. Преступника Артура Ортона следовало задержать в зале суда, подвергнуть аресту и препроводить в Ньюгейтскую тюрьму. Все пропало!

Зал взорвался. Лишь Богл и его сын остались сидеть на своих местах, слегка склонив головы. К выходу одновременно бросилось такое множество людей, что Элиза испугалась, как бы не случилась трагедия – кого-то могли затоптать в давке. Когда она повернулась к Саре, чтобы предложить той переждать на балконе – по крайней мере, покуда не пройдет всеобщая ажитация, – она увидела, что новая миссис Эйнсворт уже вскочила, сжимая в руках сумочку:

– Я иду со всеми на Риджент-стрит! Сэру Роджеру нужна поддержка сторонников! Мы его не покинем! Мы не позволим им сгноить его в тюрьме!

И зачем было ее разубеждать? Настал миг умиротворения, когда можно было собрать все свое мужество в кулак.

11. Предложение

Жюри присяжных распустили. Зал суда быстро опустел. Человек, с которым миссис Туше мечтала побеседовать, вышел на Парлимент-сквер, и оттуда – если бы она не осмелилась преградить ему путь – он бы от нее улизнул, спрятался бы от нее в потаенном уголке большого города, который она не знала и не могла себе представить и где никогда бы не смогла его разыскать…

– Мистер Богл, простите, что вот так запросто обращаюсь к вам, но меня зовут миссис Туше, и я бы очень хотела пригласить вас на чашку чаю…

12. Эндрю, Генри и Элиза

Она давно рисовала в своем воображении эту встречу. Представляла, как она подойдет к отцу и сыну, вот так, как сейчас, вне зала суда, а потом поведет их по Грейт-Джордж-стрит к дешевому ресторанчику, сядет с ними за угловой столик у окна, и даже что она скажет мистеру Боглу, когда тот, с трудом согнув пораженные артритом ноги, медленно опустится на стул. Но ни разу в этих воображаемых картинах она не представляла, что ее попросят объяснить свое поведение. С таким же успехом она могла ожидать, что персонажи ее снов бросят свои занятия и начнут расспрашивать своего спящего автора, зачем они полетели на воздушном шаре, или поехали в Китай, или отправились на обед с королевой…

– Это же не слишком сложный вопрос, миссис…

– Туше.

– Миссис Туше, у моего отца сегодня был длинный и утомительный день. Я считаю своим долгом оградить его от еще больших тягот. Поэтому я снова вас спрашиваю: что вам угодно от моего отца?

Он произнес это не как «моево одца». У него, вопреки ее ожиданиям, не было и намека на карибский говор, который она нередко слышала в последние годы, – и на какое-то мгновение она опешила. Этот молодой Богл не прибег, как те мелодичные голоса, всплывшие в ее памяти, к просительной интонации. Наоборот, это Элиза невольно заговорила просительным тоном:

– Ну… я просто хочу… с ним побеседовать. Но, быть может, он сам мне ответит. Мистер Богл?

Старик Богл решительно протянул руку, чтобы успокоить своего взволнованного сына:

– Мадам. Я уже все сказал. Я сказал, но мне не поверили. И я думаю, больше мне нечего сказать. Сэр Роджер уничтожен. И если он уничтожен, могу ли я быть менее уничтожен? Нет. И теперь я пойду домой. Пошли, Генри!

– Но, мистер Богл, я вам верю!

И, громко произнеся эти слова, она поняла, что сказала правду.

Богл внимательно поглядел на нее. Он держал в руках свой цилиндр и, вздохнув, надел его на голову.

– Ну, теперь это не имеет никакого значения.

– Напротив, мистер Богл, теперь это уголовное дело, в котором, можно не сомневаться, ваши показания будут иметь большое значение. В особенности если учесть, какой живой интерес вызвало у публики ваше положение.

Генри нахмурился:

– Значит, вы журналистка?

– Я… нет. Я – писательница, – сымпровизировала миссис Туше, и ее щеки зарделись. Она понадеялась, что ей не придется откровенно лгать. И, поймав на себе пристальный буравящий взгляд сына, продолжала:

– Другими словами, я пишу статьи на злободневные темы. Для периодического издания. «Бентлиз мэгэзин». И я уверена, что нашим читателям будет очень любопытно подробнее узнать историю вашего отца.

– Понятно. И за это заплатят?

– Заплатят? Простите, не понимаю.

– Миссис Туше, при всем уважении, если у моего отца есть что-то представляющее для вас ценность, было бы честно оплатить его усилия. Нам говорили, что лондонские газеты распродавались вдвое большими тиражами в те дни, когда там появлялись отчеты с показаниями моего отца. А мы тем не менее ни разу не получали от этого никакого прибытка.

Миссис Туше постаралась изо всех сил скрыть свое разочарование этим неприкрытым проявлением корысти. Она сильнее впилась пальцами в свою сумочку.

– Мистер Богл, боюсь, я не могу платить за интервью. Насколько мне известно, это не является общепринятой практикой. – При этих словах оба Богла украдкой переглянулись, и она постаралась прочитать, что таилось в их взглядах. Враждебность? Алчность? Гордость? – Но, может быть, я могла бы каким-то иным образом вас отблагодарить? Возможно… скажем… Я могла бы предложить вам и вашему отцу составить мне компанию за столом, вы не против хорошего горячего обеда? Вы, должно быть, проголодались после столь долгого и утомительного дня в суде?

Не слишком ли далеко она зашла? Она заметила, как тщательно и с какой предусмотрительностью одет сын. Он прятал свои руки в перчатках так, чтобы она не заметила прорехи на кончиках пальцев. А из кармана тонюсенькой жилетки торчали медные часы с остановившимися стрелками. На нем были стоптанные башмаки с не раз менявшимися подметками и кожаными заплатками трех разных оттенков – такие можно было по дешевке купить в портовой лавке. На вид юноше было лет шестнадцать. Оба отступили от нее на шаг и стали вполголоса совещаться, и ей показалось, что доводы Генри возымели верх. Но тут отец опять положил руку сыну на запястье и шагнул к ней:

– Я пойду. Мой сын доведет нас до Риджент-стрит. Ему надо сходить к сэру Роджеру, он нужен там. Но я пойду с вами и поем.

13. Публичное зрелище

Шли они недолго, но она еще никогда в жизни не переживала ничего подобного. Леди Годива не могла бы привлечь такого внимания публики. Стоявшие в очередях у кофеен люди оборачивались и глазели на них, головы пассажиров в проезжавших мимо омнибусах как по команде оборачивались на них. Возницы кебов вертелись на своих сиденьях и, успев рассмотреть их лица, разглядывали их спины. Кое-кто узнавал Богла и выкрикивал его имя:

– Эй! Богл! Мы тебе верим, Богл! Передай привет сэру Роджеру!

Но большинство прохожих по ошибке принимали их за странную семейку. Не слишком необычное зрелище в трущобных районах Лондона – так думала Элиза, – но, уж конечно, редко можно было встретить такие семьи в центре города.

У англичан комментарии в основном были тихие, ядовитые, невозмутимые. Она напрягала слух, стараясь их расслышать, но улавливала далеко не все слова: она обычно на два-три шага обгоняла людей, прежде чем те открывали рот. Но дети, куда менее щепетильные, смеялись в открытую, и до ее ушей доносились их вопросы, когда они громко интересовались, принимают ли эфиопы ванну и можно ли ухватить в пригоршню курчавые волосы, и давали друг дружке советы, как спастись от каннибалов. Миссис Туше порывалась заглушить их голоса беззаботной болтовней, но ни Богл, ни его сын не проронили ни звука. Так в молчании они дошли до подходящей таверны, и миссис Туше увидела через окно по крайней мере одну обедавшую там даму приличной наружности. Здесь Генри их покинул, и удивленный швейцар провел двух гостей в сумрачный закуток за колонной, подальше от посторонних глаз.

– Миссис Туше, я уже неоднократно повторил все, что мог сказать, и все, что мне известно по этому делу. Я все рассказал джентльменам из газеты и в зале суда. Что еще я могу рассказать такого, чего бы я еще не говорил?

Миссис Туше смотрела в стол. Ей почему-то было очень трудно смотреть ему в глаза.

– При всем уважении, мистер Богл, я убеждена, нашим читателям было бы интересно узнать, каким образом вы оказались в столь необычной ситуации. Им будет интересна история всей вашей жизни, а не только в узких рамках того, что мы все слышали в зале суда. Как вы жили в Новом Южном Уэльсе, например, или на Ямайке? У нас ведь так мало сведений о наших карибских владениях после отмены этой ужасной работорговли…

– Увы, миссис Туше, эта торговля – тоже часть истории моей жизни. – Он говорил словно издалека, глядя мимо нее на дверь кухни. Между ними на столе стояли два подсвечника. Он взял один и взвесил на руке. – Как думаете, здесь подают свиные отбивные?

– Они знамениты своими свиными отбивными, мистер Богл, – пробормотала миссис Туше и на мгновение умолкла. А ей когда-нибудь, хотя бы раз в жизни, приходилось оставаться без еды?

– Я люблю отбивные.

– Значит, мы их и закажем. Мистер Богл, вы бы не хотели мне рассказать что-нибудь о своей истории? Я имею в виду, что-нибудь из истории вашей жизни?

Богл вздохнул, отставил солонку и перечницу и словно снова вернулся за стол, обратно к этому моменту, прилетев откуда-то из далеких краев.

– Жизнь – штука длинная, миссис Туше. Что мне рассказать вам о моей жизни?

Она чуть не протянула ему руку через стол.

– Расскажите мне все.

14. История Богла

– Моя жизнь состоит из многих частей, – начал Богл. – И трудно сказать, сколько разных жизней я прожил и где по-настоящему начинается моя история. Одно я знаю наверняка: моя история совсем не такая, какой могла бы быть. Я должен был стать великим человеком. Мои предки – со стороны отца – были великими людьми. Но я едва помню отца и могу рассказать лишь то, что мне рассказывала Майра. Майра была моя мать. И многое из того, что мне известно об отце, я знаю от нее. Бедная, у нее не было ничего, что он могла бы мне дать – только эти рассказы. Еще мне рассказывала об отце Пичи, которая сначала работала на мельнице, а потом на сахарной фабрике и была родом из деревни моего отца. Пичи пережила и мою мать, и моего отца. Насколько я знаю, она до сих пор жива. Пичи – это ее ненастоящее имя, как и Нансач[94], как звали моего отца, но так их все называли в Хоупе, где я родился. Моя мать родилась в Хоупе, и Майра было ее единственное имя. Хоуп – это поселок в округе Сент-Эндрю на Ямайке. Я и назвать-то его иначе, чем своим домом, не могу, хотя моего сына Генри злит, когда я так говорю. Мой сын – замечательный и очень горячий паренек. Он получил образование здесь, в Англии. А свое какое-никакое образование я получил в Хоупе, и там умер мой отец, хотя это место было ниже его достоинства. Но я сделаю так, как предпочел бы мой сын, и вначале расскажу вам о жизни, которую я должен был бы узнать, то есть о жизни, которую хотел дать мне отец…

Мой отец был родом из Африки. И звали его Анасо. Его имя имеет значение. Оно значит: «Дитя должно избегать того, что запрещает земля». У его народа были имена для всех вещей, его называли, по-моему, НРИ. Я не знаю, как пишутся все эти имена, но так это звучит. Они вышли из лесов на севере их мира. Когда я спрашивал у Пичи, что означает его имя, она отвечала: наш народ запрещал любые убийства, запрещал проливать любую кровь на землю, у него по этой самой причине не было армии. То, что у вас называют Богом, мы называли землей, и наше имя для этого – ЧИ. Нашим миром правили великие люди. Их называли оу-зоу. Так рассказывала Пичи. Мне все эти имена казались странными, но они не были странными для Пичи и моего отца. Это был его родной мир, и он был одним из высокородных людей этого мира.

Но в деревне моего отца были и презренные люди. Их взяли в плен у наших врагов, и звали их, по-моему, Стрелы. Мы похищали этих Стрел и превращали в презренных людей. Мы ими владели, и они работали на нас, и им давали имя оу-ху. Но даже эти оу-ху имели более высокий статус, чем Пичи. У Пичи, наверное, было другое имя, но я его никогда не знал. Она мне никогда его не называла. Ее семья происходила из самых низов: они были презренные по рождению. Их называли оу-су, что означало человека, который по своей природе выродок. Жить рядом с матерью Пичи или просто дотрагиваться до ее руки считалось предвестием несчастья, и все дети, рожденные матерью Пичи, умерли – все, кроме Пичи. Семья Пичи принадлежала моему деду, который, как мне рассказывали, был оу-зоу и вольным человеком. Он получал убитых животных от жителей его деревни в знак своего величия и заседал в совете, будучи судьей, как мистер Бовилл. Вместе с другими великими людьми он охранял деревню и оу-ху, и оу-су и не делал ничего, что запрещала земля. Никто из этих людей, ни мужчина, ни женщина, никогда не слышал имени Господа нашего, но их правление было столь же мудрым и праведным, как учат евангелия. И мой дед правил не одним домом и главенствовал не в одном суде, но его власть простиралась далеко и распространялась на многих. Люди приветствовали его: «Игве!» – когда он проходил мимо. Это был знак уважения к нему. Он носил красную шапку с орлиными перьями и ходил с высоким посохом, у которого, конечно же, тоже было свое имя. Хотел бы я его знать. В его доме стояли изваяния наших предков. Он поливал водой выжженную землю у их деревянных ног – и это тоже был знак уважения. Я сам никогда не видел их и не знаю, правильно ли произношу эти имена. Но Пичи клялась, что, когда была малышкой, она все это видела своими глазами, и моя мать никогда не подвергала сомнению ее слова, так почему же я должен в них сомневаться?

А теперь я расскажу, как похитили моего отца. Ему было девять лет от роду. В это время кончается детство и начинается дорога к величию. Его лицо только что покрыли такими же шрамами, как и у его отца. Кровь струилась из ран на его щеках, но он не плакал и не кричал от боли. Крик стал бы великим позором, а он был очень гордый и приготовился стать мужчиной. Но вначале ему нужно было узнать тайну маски. В его деревне была такая традиция: мужчины в масках проходили, танцуя, через деревню, по определенным дням в определенное время года. Они изображали судей и присяжных – но в масках. Они выносили приговоры тем, кто совершал дурные деяния. Существовало поверье, что через них с жителями деревни говорят мертвые, и кто были эти мужчины в масках, оставалось великой тайной. Этого нельзя было говорить женщинам, эту тайну можно было раскрыть только молодым мужчинам со свежими шрамами на щеках. И одним из них был мой отец. Но произошло ужасное! Однажды мужчина в маске подошел к моему отцу, когда тот шел один, и пообещал отвести его в особое место, где ему откроется тайна. Такова была традиция, и мой отец пошел с тем мужчиной. Но мужчина в маске был обманщиком. Он не был жителем деревни моего отца. Он был одним из Стрел. И он не отвел его в особое место. Он отвел его через лес к воде и продал шотландцу, который забрал его на свой корабль. Мой отец вырывался, лягался и отбивался, но он был всего лишь ребенком, а шотландец – взрослым мужчиной. Пичи тоже была на том корабле, и многие другие, все в цепях. Моего отца втолкнули к ним. Люди вокруг него горько плакали, оказавшись в таком презренном положении. Мой отец не плакал – так мне рассказывали. Он же не плакал, когда старейшины резали ему щеки ножами, и он не плакал на корабле, хотя плавание было очень долгим и трудным, и его страдания были неописуемы, и многие из них умерли в пути. Мой отец больше не видел ни родной деревни, ни матери, ни отца, ни сестер, ни братьев и никого из своих родичей. Тот корабль назывался «Царь Давид». Он приплыл в Бристоль, а оттуда – в гавань Кингстона на Ямайке, лишив меня жизни, которая меня ожидала.

Том шестой

Эндрю Богл,

черный, 25 лет,

креол,

вывезен из страны

Эдв. Тичборном, эск.

Из списка рабов плантации Хоуп, Сент-Эндрю, Ямайка. 1826 год

1. В Хоупе

Некоторые великие люди носят свою гордость в себе – притом что причин для этой гордости уже нет, – так было и с Анасо, хотя ему еще не исполнилось и десяти лет. Заметив это, мистер Боллард и дал ему прозвище Нансач – Несравненный. У мистера Болларда было присущее уроженцу Глазго чувство юмора, и он бахвалился своим умением находить остроумные прозвища. Самую уродливую женщину в Хоупе он назвал Афродитой, а хромого сторожа – Геркулесом. Прозвищем Богл, что означало «огородное пугало», он награждал всякого, кто гордился своей внешностью или своим поведением. В период привыкания мальчика к новому месту Боллард наблюдал, с каким гордым видом тот ухаживал за лошадьми, с каким гордым видом начищал ружья и с каким выражением омерзения на лице выгребал свиное дерьмо из свинарника, словно считал это презренное занятие ниже своего достоинства. Вот каков был этот вывезенный из Африки негр, чернее которого не найти во всем Хоупе! И при всем при том паренек оказался очень смышленым, и Боллард стал брать его с собой на утренние осмотры работ. Ошибка. Этот мальчишка был тот еще хитрован, который знал, как стать незаменимым в разных местах и ситуациях. Оказывая мелкие услуги бондарям и колесникам, например, или креолкам-медсестрам в лазарете и даже счетоводам, для кого он затачивал карандаши. Его излюбленным занятием стала работа в небольших бригадах: закладка сахарного тростника в хранилища, расчесывание лошадей в конюшнях. В том и состояла ошибка Болларда – но в ту зиму все шло наперекосяк. В негритянском поселке начались волнения – по вине самого же Болларда, но тем не менее волнения вспыхнули, – да и в главном доме тоже было неспокойно: горничные, уже не дожидаясь его ухода из комнаты, откровенно над ним посмеивались. Он вступил в яростную перебранку с первой бригадой из-за вспашки поля: на двух участках проросший тростник засох на корню, хотя он их предупреждал, что почва там плохая, да еще и ураганом сорвало крышу с хранилища жмыха. Словом, в хозяйстве вдруг все пошло кувырком, все стало не так, как прежде, что, другими словами, вылилось в унижение для управляющего, и, как следствие, швы разошлись, и в образовавшиеся прорехи посыпались беды, чьим плодам было суждено прорасти много позже. А тут еще Богл находился рядом с ним в комнате в тот самый момент, когда Боллард узнал о смерти своего работодателя.

«28 ноября, 1775 года

Увы, сэр, после утраты в прошлом месяце нашего единственного ребенка – и единственного наследника – я вынуждена сообщить еще более печальные новости. Я потеряла своего любимого супруга, а в его лице и своего верного друга. Слова не в силах выразить мое горе в связи с этой неожиданной и безмерной утратой! Это событие повергло мою душу в столь глубокое оцепенение, что я едва способна собраться с мыслями и заняться делами, необходимыми для меня в нынешнем положении, хотя ответственность за Хоуп отныне целиком и полностью легла на мои плечи.

Анна-Элиза Эллетсон»

Смерть Роджера Хоупа Эллетсона едва ли могла поразить мистера Болларда, ведь он ни разу его в глаза не видел. Но как и предупреждал его предшественник Рутленд – еще один трудолюбивый и всеми презираемый шотландец, – единственное, что могло быть хуже отсутствующего англичанина-хозяина, – это во все сующая свой нос сентиментальная жена хозяина. И оказался прав:

«…Я в высшей степени озабочена вашим сообщением о болезни, распространившейся среди негров, в особенности тем, что вы, похоже, сильно обеспокоены состоянием Длинной Фебы и Хоуп Бенебы, ведь они, боюсь, входят в число самых старых негров, к которым мистер Эллетсон испытывал особую любовь… Я знаю, он всех их ценил и всегда желал, чтобы они получали надлежащую заботу в болезнях и в здравии и чтобы им были обеспечены по возможности наилучшие условия. Посему я умоляю вас проявить великодушие и продолжать гуманное обращение с ними и никогда не подвергать их наказаниям, если только вы не сочтете совершенно необходимым проявлять власть, вверенную вам. Я умоляю вас засвидетельствовать им мою любовь, и я твердо уповаю на то, что ваши добросердечие и гуманность будут соответствовать моим пожеланиям об их благополучии. Я весьма рада, что вы намеревае-тесь осуществить план водоснабжения плантации.

АЭЭ»

Боллард прочитал это письмо дважды и прикинул, во что все это ему выльется. Он знал, что Рутленда изгнали из Хоупа за то, что тот чересчур сильно отклонился от плана «гуманного обращения», наказав четырех молодых рабов за то, что они не убрали сахарный тростник в разгар сезона дождей. Ребята не до конца вырыли траншеи-хранилища, и, когда начался сезон дождей, эти хранилища затопило и весь урожай пропал. Позднее мальчишек нашли на провиантской делянке[95], где они ухаживали за своим урожаем. Рутленд выжег им уши. Некий неизвестный доброхот написал донос сентиментальным хозяевам Эллетсонам, и Рутленд потерял место. Его сменил Боллард, который ранее работал в невыносимых условиях на сентиментальную англичанку, неспособную отличить конфету-сосалку из тростникового сахара от обычного леденца.

2. Наказание

Если бы он хотел наказать Большую Джоанну, то ему бы следовало действовать осторожно. Она была либо на воскресном базаре, где продавала еду, либо в негритянской деревне, где даже здравомыслящий человек, оказавшись в этом лабиринте лачуг, сразу бы впал в отчаяние. Он работал в других хозяйствах, где негритянские поселения были разумно спланированы и дома стояли в строгом порядке, как казармы. В Хоупе негры жили в беспорядочно нагроможденных отдельных коттеджах, а главный дом, выстроенный еще испанцами, был почему-то вровень с прочими строениями и поэтому абсолютно бесполезен как наблюдательный пункт. Когда по утрам он глядел в затемненное окно своей спальни на коттеджи, пытаясь отыскать взглядом Джоанну, то видел только рощу, и теперь, стоя в этой чертовой роще, видел, как всегда, только многочисленные тропинки и многочисленные деревья. Резко остановившись, он рявкнул на Нансача, как будто молчаливый мальчуган укорил его в том, что они заблудились:

– Ну так что? Ты знаешь дорогу к Джоанне или нет?

Анасо мог бы дойти до Дереннеи с завязанными глазами. Он отлично ориентировался в лабиринте этих тропок, зная, куда ведет каждая, где тот или иной белый домишко и кто в нем живет. Он отличал коттеджи креолов от хижин африканских негров и знал, чьи плоты, сложенные из топляка, уже сгнили, а чьи были целехоньки, кто выращивал хлебное дерево и аки, а кто имбирь и авокадо и по какой цене их продавали на базаре по воскресеньям. Он знал, что хозяйство Дереннеи было самым большим и самым уважаемым, и не потому, что она носила очередного младенца от мистера Болларда – как думал и сам Боллард, – но потому, что она кормила три ветви своей семьи только тем, что выращивала у себя на огороде. Ее надел на продуктовой делянке был всегда возделан, давал хороший урожай и приносил прибыль.

– Что смешного, Богл?

Как не пожалеть мужчину, который не знал, где жила мать его собственного ребенка! Как не пожалеть мужчину, который даже не знал ее настоящего имени!

– О нет, мистер Боллард, ничего! Нам сюда!

Они стояли во дворе перед домом Джоанны. Никого: большинство сейчас были на базаре. На дальнем краю двора виднелись несколько старух в белых одеяниях и воскресных платках. Они стояли, облокотившись о забор, и глядели на Болларда.

– Иди туда, скажи, чтобы она вышла.

– Да, мистер Боллард.

Анасо зашагал вперед, стараясь идти по неровной земле как можно естественнее, как будто ему нипочем были ухабы и выбоины, хотя такое было ощущение, что в этом дворе кто-то зарыл не один горшок с монетами, и если бы вырыть их и спрятать под половицами у Болларда в спальне, тот ничего бы не заметил. Он вообще ничего не замечал.

– Ну?

Нансач вышел из дома и покачал головой. Кто-то из старух засмеялся. Дверь коттеджа Джоанны была открытой. Отсюда Боллард смог увидеть внутри три статуи, вырезанные из ствола тополя, с глазами из ракушек каури, а у одного, самого маленького, изваяния на голове были бараньи рога, направленные назад.

– Пошли прочь, вы все!

Он замахал руками и закричал, словно разгонял птиц. Никто не двинулся. А Боллард двинулся и вошел в дом. За ним последовал Анасо.

Дереннея стояла на коленях в углу дома широкой спиной к ним. Они смотрели, как она поливала водой выжженную землю. Анасо, не сводя с нее глаз, шагнул вперед. Словно вспомнил что-то! Боллард ущипнул его за ухо:

– Ты на что смотришь?

Выпиравший мешком живот. Лицо как у призрака. Два желтых клыка – вот и все, что осталось от зубов Болларда.

– Ни на что, мистер Боллард.

Никогда не сели африканских негров вместе под одной крышей: по крайней мере, вот чему учил опыт умного управляющего плантацией. По прибытии Боллард разместил мальчишку Богла в лачуге мягкой и слабой умом вольной креолки Фиби, называвшей Хоуп своим родным домом и клявшейся, что никогда отсюда не уедет. Но теперь старуха Фиби лежала в лазарете с изъеденным фрамбезией лицом. Кто знал, где Богл проводил ночи? Кто знал, много ли насмотрелся мальчишка этих магических обрядов?

– А малышка где?

Анасо указал на сверток, лежавший на кровати. Боллард пошел посмотреть на ребенка. Нос Болларда. Глаза Болларда. Вылитая Боллард, а чья же еще! Но с губами и волосами Джоанны и почему-то с еще более темной кожей, чем у Джоанны. Темнее даже, чем у Нансача! Что объясняло и смешки за спиной, и всеобщее возбуждение. К несчастью, создавалось впечатление, будто это знак некоего магического превосходства женских кровей. Ее триумфа над Боллардом.

– Богл, возьми ее, вынеси наружу.

Ощущая на себе чужие взгляды, Боллард повернулся. Еще белые головные платки, теперь их было две дюжины, не меньше, и все с любопытством заглядывали в дом. Ему надо было действовать – иначе момент был бы упущен.

– Богл, вынеси ребенка наружу!

Маленькая Дереннея таращилась на Анасо. Он знал, что ее имя означает «Оставайся с матерью, составь ей компанию». И что она была первым младенцем мистера Болларда, которому мать позволила выжить. Значит, она была особым ребенком. Сильным. Анасо тоже таращился на нее, не желая, чтобы его сочли бессильным. У него возникло такое ощущение, будто он держал младенца из своей родной деревни. Девочка была очень темная и очень красивая, прямо как ее мать. Как его собственная мать. Он закрыл глаза. «Оставайся с матерью». Хотел бы он ей это обещать, но мистер Боллард не желал, чтобы он увидел то, что должно было затем воспоследовать. Выйдя из коттеджа, Богл почувствовал, как крошечная младенческая рука поднялась и ухватила его за ухо. Он услыхал, как Боллард затворил ставни на окнах.

3. Нансач-Богл и мулат Роджер

Молодая сентиментальная вдова Анна-Элиза Эллстон недолго оставалась вдовой и уже в следующем году вышла замуж за некоего маркиза Чандоса. Боллард поручил кузнецу отлить новое тавро, дабы отразить эту перемену. С тех пор всем детям и вновь прибывшим на плантацию взрослым выжигали МС на плечах вместо РЭ, как это было во времена покойного Эллстона.

Спустя два года герцогиня Чандос родила девочку – и ее тоже назвали Анна-Элиза. Однажды в воскресенье всем обитателям Хоупа было наказано оставаться дома и молиться за душу малютки Анны, впустую потратив на это прекрасный базарный день, что вызвало в поселке большое недовольство. А вскоре в Хоуп прибыл молодой человек, приплывший на судне из Ливерпуля. Он был мулатом, того же возраста, что и Нансач, и привез с собой следующее распоряжение:

«Если Роджер захочет овладеть полезным ремеслом, то пускай поступает по своему выбору, но я бы не хотел занимать его на тяжелых работах, поскольку я намерен даровать ему свободу, если он будет хорошо себя вести и вы не станете возра-жать».

Как поступить с одним из бастардов Роджера Эллстона, Боллард ума не мог приложить. Матерью юноши была некая Полли, увезенная с плантации еще до появления здесь Болларда и с тех пор работавшая горничной в особняке Эллстонов на Керзон-стрит. Он имел весьма светлую кожу – прямо как квартерон. И сей факт оказывал предсказуемо сентиментальное воздействие на его владелицу. Хотя если бы новоиспеченная герцогиня Чандос когда-либо появилась в Хоупе, она бы очень скоро обнаружила, что владела массой негров, чья кожа была не темнее, чем у Роджера, а у немалого их количества кожа была столь же бледна, как у Болларда. Это обстоятельство немало изумляло делегации приезжавших сюда баптисток, но уже давно не удивляло мистера Болларда. Он был человеком фактов, а не сантиментов, отвечавшим за производство по меньшей мере двухсот хогсхедов[96] высококачественного сахара и ста двадцати панченов[97] рома в год, и факт был тот, что если бы он давал вольную каждому бастарду, урожденному от адвокатов, хозяев или управляющих в Хоупе, то собирать и перерабатывать сахарный тростник было бы некому. Да и при существовавшем положении дел в хозяйстве приходилось считаться с суровой реальностью: постоянно учитывать возможные убытки. Всегда кто-нибудь да падал в медный чан с раскаленной патокой, или заболевал фрамбезией, или кому-то отрывало руку или ногу, застрявшую между жерновами давильни, а кто-то просто во время сева на плантации падал на землю и испускал дух. Даже местные негры загибались здесь с удручающей скоростью. Климат здесь был невыносимый, труд тяжкий. Всем приходилось тяжко. Но Боллард отнюдь не придерживался старомодного представления, будто мелких бригадиров и надсмотрщиков необходимо набирать среди цветных. В годы своей молодости он нанимал многих надсмотрщиков из шотландцев, кое-кого из негров, кого-то из ирландцев, и на этот счет у него не было никаких общих правил. И по всему своему опыту он знал, что от надсмотрщика-мулата следует ожидать одних только бед. «Ежли нужно работать на масса иль мисса, найми лучче белого – токо не нанимай мулата, от них никакого прока не будет!» Так обычно говорили местные чернокожие. И, проработав на плантациях сахарного тростника два десятка лет, Боллард накрепко усвоил эту истину.

Он еще разок перечитал письмо и оглядел новоприбывшего с головы до пят. В сравнении с Боглом – а тот отступил на шаг от своего нового напарника, как будто желая избежать сравнения с ним, – этот мальчонка имел жалкий вид. Вывернутые внутрь коленки, тощий, глаза заплаканные. И еще: в Хоупе не требовались юнцы, владевшие «полезным ремеслом». Целое поколение здешних мальчишек за десять лет поднаторели в разных навыках, так что на плантации уже было пятьдесят с лишком каменщиков, бондарей и плотников, и очень немногим из них сейчас было слегка за тридцать. А мальчишка вроде такого, выросший в Англии, который ничего не смыслил в лечебных растениях, даже в лазарете никому был не нужен. Там всем руководили Дженни и Мойра, которым было лестно именовать себя медсестрами, хотя, насколько знал Боллард, все настоящие лекарства делал «доктор Пол» – высокий негр, который уверял, будто получил некое медицинское образование в Кингстоне. Но как бы там ни было на самом деле, этих суеверных трудяг-негров все равно не пользовал никакой другой медик. Сам Боллард был вынужден в прошлом месяце показать этому «доктору» свою покрытую язвами ногу, когда срубленное дерево перегородило Кингстон-роуд.

– И чем же именно ты занимался в Лондоне?

Мальчишку этот вопрос, похоже, привел в замешательство. Он взглянул на Богла, и тот ответил за него:

– Выполнял всякие поручения, мистер Боллард. Бегал туда-сюда. Был мальчиком-посыльным.

Боллард возмущенно фыркнул и топнул ногой. Она у него уже не болела.

– Ты что, сам не можешь сказать? Язык проглотил?

Мальчишка опять заплакал.

– Мне сказали, чтобы я его не заставлял работать – и похоже, он говорить не умеет. И на какой черт он мне сдался?

– Мистер Боллард, он может ходить со мной. Ухаживать за животными.

Мелкие бригадиры и надсмотрщики лучше всего набирались опыта, начиная с работы на скотном дворе, ухаживая за живностью, или обучались навыкам кучеров, когда учились приучать лошадей к седлу или объезжать с дозором посевы сахарного тростника. А с такими юными мальцами подобное обучение следовало проводить предусмотрительно и без ошибок – на ослах. Богл уже овладел этими премудростями и, возможно, смог бы оказать на мальчишку хорошее влияние. И Боллард приказал Боглу внести в «Общий список негров» запись «мулат Роджер» в колонке, озаглавленной «Курятник и свинарник».

4. «Я дело говорю, а не правду»

По прошествии времени только Большая Джоанна все еще помнила настоящее имя Нансача-Богла, но они тогда уже редко виделись. А имя Анасо звучало странно для слуха самого Анасо. Покуда он не стал Нансачем. Покуда он не стал Боглом. Да и настоящее имя Джоанны он больше не осмелился бы произнести вслух, если бы смог его вспомнить. Ее ненависть сопровождала ее повсюду. Она проклинала тех, кого ненавидела, и они поэтому часто умирали. Джоанна жила в своем особенном мире. Каждое утро она носила огромные связки тростника после отжима на склад жмыха, где топором измельчала выжатые стебли. Дни она проводила в варочном цехе, орудуя длинным черпаком в чанах с сахарной патокой и изнемогая от печного жара. Нансач тем временем кормил живность, помогал плотникам, сопровождал Роджера, набиравшегося на новом месте ума-разума. Затачивал карандаши счетоводам. Он смотрел, как счетовод хозяйства ставил пометку «склонна к побегам» рядом с именем Джоанны три года кряду, и восхищался ее упрямством – тем, сколь дорого оно ей обошлось. Джоанна лишилась двух пальцев на ноге. И груди. И лицо у нее было рассечено: глубокий шрам протянулся от глаза до подбородка.

Пичи работала на давильне. Она засовывала тростник между двух горизонтальных жерновов, предусмотренных планом «гуманного обращения»: они были менее смертельно опасны для работников, чем вертикальные валы. Эти валы тоже зажевывали конечности, но не так часто. Как-то левая рука Пичи попала между валов. Хорошо, что в тот самый момент там проезжали Нансач и Роджер. Роджер молча сидел на своем ослике, ужаснувшись такому обилию крови, но Нансач спрыгнул со своего мула, подбежал и выволок ее из механизма. Он отнес ее в лазарет. Кисть руки оторвало начисто, а остальная рука до плеча была раздавлена. Роджер объяснил, что это была ее вина, потому что она подошла к валам слишком близко. Перед тем как лишиться чувств, Пичи взглянула на Нансача и воскликнула: «Игве!»

В ту ночь в их коттедже Нансачу не спалось. Он поглядел на крепко спавшего Роджера. В этом мальчишке была такая странная смесь трусоватости и жестокости, которую его напарник с трудом мог простить или объяснить, но которую Большая Джоанна, с ее прозорливостью, сразу в нем распознала. Раздвоенная душа. У многих людей внутри таился лишь один животный дух, но у Роджера их было два: дух мыши и дух змеи. С этим Нансач поспорить не мог. Он много раз видел, как по лицу мальчишки мелькала тень то мыши, то змеи, то мыши, то змеи, это происходило даже сейчас, когда он спал, освещенный лунным светом. Как не пожалеть человека, живущего в своих снах! Роджер понятия не имел о том, что запрещала земля. Он никогда не знал мира иного, чем этот. И откуда ему было догадаться, что этот его мир был опрокинут вверх тормашками? Вместо того он пытался найти в нем смысл. Как не пожалеть тех, кто был женщиной, как не пожалеть безумных вроде Большой Джоанны или таких черных, как Нансач, или несчастную и ставшую однорукой Пичи, и из всего этого в душе Роджера возникало убеждение, что люди, которых можно было пожалеть, должны страдать больше всех, ибо разве это не естественный порядок вещей? Пусть лучше страдает Пичи, а не он! Презренные были презренными не без причины. Большая Джоанна говорила на разных языках, она считала, что ее маленькая черная дочурка обладает даром прорицания. Когда ее просили замолчать или говорить понятнее, она никогда не слушалась – и смотрите, куда это ее привело! Она наводила дурной глаз на людей. Она заявляла: «Я дело говорю, а не правду». Такую не исправишь.

Роджер же, напротив, чувствовал, что всегда говорил дело. У него было две руки. Он был почти такой же бледнокожий, как мистер Боллард. Единственное, чего не мог понять мулат Роджер, так это тот факт, что его по какой-то причине поставили вровень с африканским негром Боглом, хотя тот был сыном великого человека. Разве он не заслуживал сидеть на высокой лошади? И разве он не сидел на ней с гордой осанкой?

5. Ужин, буря, смерть

Боллард слыхал, что нутро человека рано или поздно вылезает наружу, и сейчас, сидя напротив Тислвуда и слушая его рассказ о том, как однажды он заставил одного негра испражняться в рот другому, он в который уж раз был поражен верностью этого наблюдения. В этом человеке и впрямь было нечто гнилое. Его кожу испещрили гнойные чирьи, как будто какое-то внутреннее гниение прорвалось наружу. Его язык был серым, точно могильный камень, а полость рта покрыта адски-красными язвами. И не было сомнения, что слезы, сопровождавшие его заливистый смех, были крепкими, что твой чистый ром.

– А потом я заткнул ему пасть кляпом и посадил жариться на солнышке. И больше этот ублюдок не воровал у меня плоды хлебного дерева!

Боллард вежливо улыбнулся. Он накрыл ладонью свой стакан, подавая Нансачу знак больше ему не наливать – в надежде, что его жест заставит и Тислвуда поступить так же. Но Тислвуд свой стакан поднял повыше и кивнул только, когда рома было налито до самых краев. Но даже будучи конченым выродком, этот человек упрямо вел дела и не желал ни в чем уступать:

– Так о чем я. Бери Цезаря и еще десяток таких же, как он, и четырех женщин, до следующего мая – и я буду настаивать на той же самой плате за их аренду. От твоих проблем с водой, Боллард, мне ни жарко ни холодно, да и цена была давным-давно обговорена. Никто из Бреднат-Пен не доставит тебе никаких проблем, это я тебе обещаю. Они твердо усвоили, что если из-за кого-то из них возникнут проблемы, то их башка сразу окажется на пике.

Боллард сидел напротив Томаса Тислвуда вот так, как сейчас, за ужином, в каждый сезон сбора урожая, раз в год, уже на протяжении добрых десяти лет. И никогда их застолья не доставляли ему никакого удовольствия. Про себя он считал этого деятеля умалишенным, и к тому же он вел дела из рук вон плохо, ведь насаживать головы провинившихся на пики – разве это значило хорошо вести дела? С безголовых работников какой прок? И он жалел этого горемыку. Фермерский сын из непонятно какой семьи, невоспитанный, сахар не производил, да и владел участком всего-то в сто шестьдесят акров, занятым под огороды рабов. Его основным источником дохода, похоже, были его тридцать два негра, которых он сдавал другим плантаторам в аренду, – причем многих из них он уже забил до полусмерти, – и это тоже не говорило о его умении вести дела. Его бы воля, он никогда бы не встречался с этим человеком, не выслушивал его байки, не смотрел бы, как он травил себя ромом. Но огромные размеры плантации Хоуп были ее главным активом – и главной обузой. Земля давала более обильный урожай сахарного тростника, чем имелось рук, способных его снимать. И в этом году, как и в прошлом, Тислвуд щедро сыпал ему сахар на раны.

– И я ему говорю: ну и что ты тут делаешь со своей елдой? Купаешь ее в ослином молоке?

От него воняло. Воротник его рубахи был черен от грязи. Все, что извергал его рот, было пропитано скабрезностью, похотливостью или дьявольской мерзостью, и он, казалось, совершенно забыл о настоящем и не обращал внимания ни на Мэри и Дейрдре, приносивших еду и уносивших объедки, ни на Нансача, который учтиво положил свиную отбивную ему на тарелку, ни на Большую Джоанну, прислушивавшуюся к их беседе и свирепо гремевшую посудой на кухне. Он мысленно опять вернулся в свое славное прошлое. Когда он работал надсмотрщиком на плантации Египет, где первая бригада[98] работниц была его личным гаремом. К тому моменту, как Тислвуд с трудом поднялся из-за стола, весь перемазанный подливой и ошметками мяса, он еле держался на ногах. Пришлось вызывать Джоанну, чтобы она помогла ему дойти до его кареты. Богл открыл перед ним дверь. Боллард замер на крыльце, махая ему на прощание. Он, разумеется, заметил, как Джоанна что-то нашептывала Тислвуду на ухо. Но она так часто делала.

6. Большая буря

В ту ночь разразилась большая буря, но она обошла Хоуп стороной и бушевала в основном в западной части острова, и только через десять дней до Хоупа дошли известия о страшных разрушениях в Бреднат-Пене, вызванных бурей. Огороды Тислвуда были полностью смыты с лица земли, вместе с его домом, и даже имение его друга Уэддерберна, жившего по соседству, было повреждено, ибо гнев Джоанны оказался неистов и не знал границ. Поползли слухи. Говорили, что те же самые слова, что Джоанна прошептала на ухо Тислвуду, она говорила всем бастардам Болларда перед их смертью. Кто-то клялся, будто видел, как она окунула свой большой палец в куриную кровь и нарисовала ею крест на шее у Тислвуда. Все это, конечно, была глупость несусветная, но глупость следовало обуздать. А иначе в мире воцарился бы хаос. И Болларду, как приверженцу фактов, ничего не оставалось делать, как снова наказать Джоанну, причем на сей раз публично, хотя, конечно, он не собирался ее убивать. Просчет! В Хоупе имена со временем ускользали от людей, и Большая Джоанна, как выяснилось, уже не была сильной, крепкой девушкой, как прежде.

7. Наследство

Маленькая Джоанна унаследовала от матери красоту, силу и те же тяготы, что когда-то выпали на долю ее матери. Она обладала тем же, что и у матери, даром или безумием – это смотря кто интересовался. Она видела пророческие сны и говорила на разных языках. Нансач ей завидовал. Что-то необычное она унаследовала – откуда-то она же взялась. Когда она в младенчестве лопотала нечто невнятное, Нансач думал: «Это язык твоей матери». Он понимал, что это недостойная мысль, но ничего не мог с собой поделать. В тринадцать лет она уже работала в варочном цехе, снимая пену в самом большом медном чане самым длинным черпаком, как это делала до нее ее мать, и в паркой жаре цеха ее легко было принять за мать. Скоро ли она пустится в бега? Могла ли и она убивать тех, кто проклинал и презирал других? Обитатели Хоупа проявляли живейший интерес к Маленькой Джоанне и ее взрослению. Она была дитя Хоупа, историю ее семьи знали все. Все помнили убийство ее матери, и анонимное письмо, которое так тронуло сентиментальную леди Чандос, что она уволила мистера Болларда и наняла ему на замену мистера Макинтоша, который оказался ничуть не лучше. Никто так и не узнал, кто написал то письмо. А какая разница, если бы и узнали? У Нансача не было богатой родословной, о которой кто-то мог бы знать или хотел узнать. В Хоупе считали, что он появился ниоткуда. Даже он сам стал так считать. Иногда, поздно ночью, он устремлял взгляд мимо спящего Роджера в окошко и пытался представить себе лицо мамы в листве деревьев. Ничего.

А когда Нансач пытался нарисовать в своем воображении лицо леди Анны-Элизы Чандос, приверженки «гуманного обращения», у него перед глазами появлялся только молочно-белый круг. И ему было трудно увязать этот невнятный образ с последними новостями из Англии. Эта самая леди Чандос во время какого-то раута, находясь в «приподнятом состоянии духа», выдернула стул из-под своего обожаемого маркиза, а тот, собираясь сесть, плюхнулся на пол, и это падение его убило. Это тоже было частью ее плана «гуманного обращения»? Или же частью наследства? Изучая бухгалтерские книги хозяйства, он заметил, как деньги покойного герцога хлынули в Хоуп, как на них отремонтировали хранилище отжатого тростника и расширили варочный цех, не говоря уж о прочих новшествах. Письма от леди Чандос перестали приходить. Многие в Хоупе тешили себя фантазиями, в которых леди Чандос была закована в цепи, или ее голова торчала на пике, или ее транспортировали на невольничьем корабле в Ботани-Бей[99] вместе с прочими мужеубийцами. Но Нансач, которому было доверено получение почты в Хоупе, знал, в чем дело. Леди «сошла с ума от горя». Леди поместили в лечебницу. Так что плантация Хоуп и все ее души принадлежали теперь двенадцатилетней девочке, чьи интересы должны были представлять два лондонских адвоката до тех пор, пока Анна-Элиза не достигла совершеннолетия.

Роджер был немало изумлен: живя в Англии, он не знал ни единой обезумевшей женщины и полагал, что это состояние души является особенностью Ямайки, а Богл не считал безумие свойством людей с определенным складом личности. Все письма, приходившие в Хоуп или отправленные отсюда в Англию, были безумными. Как и все колонки цифр, означавших число мешков сахара и бочонков рома. Мир погряз в безумии. Оно застилало собой все, как ливень или зной.

8. Майра

Ценить ясность ума в таком месте – это ли не безумие? Майра, допустим, не была красоткой, но ум у нее был ясный и яркий, как ручей, и для Нансача этого было довольно. Они познакомились в детстве, когда он лежал в лазарете с дизентерией, а в ее обязанности входил сбор лечебных трав для медсестер. А теперь они уже были совсем взрослыми. Он руководил небольшой бригадой на плантации Индиго. А она работала в женской первой бригаде в Дерри – на тростниковой плантации под присмотром Роджера. Воскресенья были в их распоряжении. Когда он входил в нее, то не мог понять, почему мужчины жаждут власти, или денег, или земли, или чего-то еще, кроме вот этого, если это и было пределом мечтаний. Как странно, что люди не совокуплялись на проезжих дорогах, в проходах между скамеек в церквах, в любом месте, где только можно! Он любил ее и жил от воскресенья до воскресенья. У Майры все было иначе. Дерри пользовалась печальной известностью. В Роджере змея одолела мышь, и всякий, кто работал под его началом на плантации, заслуживал жалости. Бывали воскресенья, когда за предыдущие семь дней, казалось, Майра старела на семь лет. Иногда ей хватало сил только на то, чтобы погладить шрамы на щеках у Нансача и уснуть.

Нансач хотел детей по той самой причине, почему мужчины всегда хотят иметь детей, но он также понимал, что для Майры это могло бы означать передышку в работе. У нее появилось бы хоть какое-то время для кормления, которое она проводила бы вдали от Дерри, а потом, возможно, и период кормления лишенных матерей и материнского молока чужих младенцев. Но у нее каждый месяц шла кровь, и ребенка зачать не получалось. Другие в их положении обращались к Маленькой Джоанне. Та убивала курицу, разбрызгивала ее кровь вокруг хижины, и вскоре ребенок появлялся на свет. Майра была против этого. У нее был ясный и яркий ум, но она могла быть также твердой и упрямой. Она говорила об Иисусе и о том, что дьявол, похоже, еще не понял, что бедный Меркюри одержим духом его покойной тетушки, или что душа дочери Аббы запуталась в корнях хлопчатника, или даже что Маленькая Джоанна, находясь в трансе и под влиянием Убеждения[100], могла беседовать с давно умершими индейцами или пророчествовать о потустороннем мире. Все это было предельно очевидно Нансачу, потому что он все это уже видел и слышал. Он донимал Майру вопросами об этом, но она не меняла своего решения. И они продолжали надеяться – и разочаровываться.

Как-то в воскресенье она показала ему нарыв за левым ухом и спросила, будет ли он по-прежнему ее любить, если она станет уродиной? У нее в глазах стояли слезы. Он ответил «да», но не знал, был ли его ответ правдивым. В лазарете ей дали выпить настойку из дикой тыквы и втерли в ребра пасту из этих же плодов. Одна из медсестер отвела его в сторону и тихо сказала:

– Женщина не может родить, если она ест дикую тыкву.

Но что он мог сделать? В дальнем углу помещения, отгороженном от прочих занавеской, лежали самые тяжелые больные. Одни были безносые, или безглазые, или и без носов, и без глаз, или рты у них были безгубые и теперь похожи на черные провалы в пустоту с выступавшими наружу редкими зубами. Фрамбезия пугала Нансача с самого детства, и вид этих несчастных до сих пор внушал ему ужас. Ему бы следовало видеться с Майрой чаще, чем он привык. Однако она обратилась в лазарет вовремя, и ее уберегли от худшего. Она потеряла ухо, и кожа вокруг ее шеи навсегда покрылась чешуйками, но она хотя бы осталась жива.

9. Бесплодная

С годами у Нансача родилось много детей, но ни одного от Майры, и он счел, что дух того злого нерожденного ребенка приносит бесконечные несчастья. Этот дух преследовал его, травил овощи на его огороде, насылал на него бесчисленные болезни и коварных друзей. Но несмотря на это, он продолжал любить Майру и полагаться на ее ясный яркий ум. Это она объясняла ему, что если они примут предложение сочетаться браком в моравской церкви, то тогда им всю жизнь будут досаждать моравские братья. И при всей пустой болтовне об «улучшениях» – преподносившихся как хорошие новости – она знала, что если они больше не станут работать по субботам, то, значит, им вдвое увеличат норму выработки по пятницам. И она не слишком доверяла известиям из Англии, предпочитая вести аккуратный и точный подсчет денег, вырученных от продажи своих урожаев, в надежде, что настанет день – и она сумеет купить свою свободу. Возможно, она была мудрой. Но Нансач беспокоился о том, что Майра, не имевшая своих детей, рано или поздно будет проглочена собственной озлобленностью.

10. Эндрю Майры

Наступал новый век. Скоро Майра перестанет кровить, и будет уже слишком поздно для зачатия ребенка. Накануне джонкуну[101] Нансач втихаря обратился к Маленькой Джоанне. А та посоветовала ему пойти на акведук и поискать в болоте вокруг опор растение с маленькими фиолетовыми цветочками, пахнущими мятой. Растение называлось «болотная мята». Хитрая была травка, которая могла «принести ребенка, но и расстроить слабый живот». Нансач поблагодарил Маленькую Джоанну за данный ему совет и отправился на праздник в приподнятом настроении. В Хоупе не возникало противоречий между христианским Рождеством и парадом 26 декабря: сентиментальная леди Чандос давно решила, что джонкуну – это что-то вроде безобидных гулянок, устраиваемых ее английскими крестьянами, и посему одобрила проведение праздничного шествия, исходя из того, что «оно все равно бывает только раз в году». Недавно, правда, местные адвокаты писали ей письма, в которых осуждали «исступленные пляски», «невоздержанные возлияния и шум», но леди была заперта в своей лечебнице и не ответила им. И джонкуну продолжался как ни в чем не бывало. Человек в красном одеянии, белой маске на лице и с домиком на макушке проследовал через все хозяйство, дуя в большую ракушку, а за ним шла, приплясывая, толпа участников маскарада, то и дело люди пели, ром лился рекой, и веселье продолжалось до восхода солнца:

Кости в бочке! Джон-Тряс-тряс! Мы знаем тебя, и ты знаешь нас!

Нансач тайком впрыснул настойку болотной мяты в стакан Майры.

Когда наконец в следующем сентябре появился на свет их сын Эндрю, праздник джонкуну приобрел для них особое значение. Каждый год Майра усаживала сынишку отцу на плечи, и они шли, приплясывая, за человеком, которого называли Джон-Тряс-тряс – того самого, с домиком на макушке, и ни о каком изгнании даже помыслить не могли. Эндрю Майры. Нансач сам вписал это имя в «Общий список негров», аккуратно промокнул чернильную запись, испытав при этом великую гордость. Он мало что мог сделать для своих отпрысков. Но в свое время, приложив максимум изворотливости, он мог ухитриться уберечь Эндрю Майры от попадания в длинные списки, где именовались работники первой и второй бригад, и вместо того обеспечить их сыну более безопасные виды работ, кои сам Нансач прекрасно знал:

Слуги в доме

Возницы

Плотники

Бондари

Каменщики

Надсмотрщики

11. Окончательное возвращение

Когда Эндрю исполнилось шесть, из Англии пришла весть о триумфе в парламенте мистера Уилберфорса и мистера Гренвиля[102]. На джонкуну в декабре того года люди праздновали это событие. Впоследствии у Эндрю сохранились весьма смутные воспоминания о матери, но он помнил, какая она всегда была предусмотрительная и вечно во всем сомневавшаяся. Она нелестно отзывалась об Англии, отдавая предпочтение примеру Сан-Доминго, где «люди взяли в свои руки все дела». Она не верила обещаниям премьер-министра Гренвиля, потому как если на плантации не появятся свежие африканские руки, не будет ли это означать, что больше никаких рук у них и не было? Может, для кого-то где-то это и был «конец», но только не для них.

Нансач с сожалением взглянул на руки Майры и подумал, что они похожи на руки старухи или колдуньи. Такие натруженные! Он тосковал по молодым рукам, скучал по молодой любви – особенно в весеннюю пору цветения бугенвиллей. В вербное воскресенье он показывал Эндрю в главном доме, как запечатывать восковыми печатями конверты с письмами, и сын заметил у отца странную открытую рану на шее. Она была там так долго, что ее невозможно было скрыть под шейным платком. Потом в лазарете древний старик из Африки увидел его и воскликнул: «Игве!» И Нансач заплакал. Его щеки с некогда гордыми шрамами впали, а голова стала похожа на череп. Но он же был откуда-то родом. И он улегся в углу рядом с тяжелобольными. Сначала у него вытекли оба глаза, потом он лишился носа, а потом и сознание его покинуло. Двадцать пятого октября 1808 года Анасо, сын Каффея, покинул сей мир и вернулся к своим предкам.

12. За любовь и прибыль

Эндрю Богл полагал, что ему, скорее всего, лет семнадцать или около того. Он был тонкокостный, невысокий. Некоторые разговаривали с ним как с ребенком, некоторые – как со взрослым мужчиной, и ему самому было трудно решить, кто же он такой. Его возраст никогда не проходил проверку тяжким трудом. Он унаследовал имя Богл, и потому все считали, что он, подобно своему отцу, умеет пользоваться чернильницей, восковыми печатями, получать и отправлять письма, выполнять поручения по дому, может работать надсмотрщиком на плантации, чистить ружья и ухаживать за скотом. Его имя фигурировало в списках работников, выбранных для него отцом, или, другими словами, Богл был тем, кем и должен был стать, как надеялся его отец. Его мать осталась в Дерри. От Меркюри она родила дочку, которую назвала Ледой, а потом сына, которого назвала Джаспером и чей отец был никому не известен. После этих родов она обессилела. Ее перевели во вторую бригаду, и тем самым она – как тешил себя надеждой Эндрю – получила хоть какой-то роздых. Однако в конечном счете все это ни к чему не привело: Леда умерла в восемь лет, Джаспер в девять. И мать сломалась. Она «гибла». Эндрю взялся ухаживать за ее огородом и за своим и навещал ее в лазарете, где она частенько оказывалась. В общем списке он поставил рядом с ее именем пометку «болезненная». Вид у нее был как у покойницы. Он начал оплакивать ее еще при жизни, зная, что долго она не протянет.

Точно так же, как Нансач ценил ясный яркий ум, его сын Эндрю ценил силу. Он полюбил Маленькую Джоанну, хотя та была слишком стара, чтобы стать матерью. Никто не понимал этой его любви, и он был предметом всеобщих насмешек. Даже Маленькая Джоанна над ним посмеивалась. Она называла его мальчиком. А он называл ее женушкой. Когда он заводил разговор о любви, она обычно прогоняла его в главный дом играться со своими чернильницами. И все же он ее любил, и в его душе они стали мужем и женой. Эллис, другой слуга в большом доме, считал своего приятеля сумасшедшим и беспокоился за него. Он пытался обратить внимание Эндрю на симпатичную служанку Доринду. В прошлом месяце Доринда отшагала целых пятнадцать миль до плантации своего отца в Сент-Элизабете, представилась ему и заявила: «Сэр, я ваша дочь, и тем не менее я порабощена, словно израильтяне в Египте!» Эта дерзкая речь произвела большое впечатление на англичанина. Он даже подумывал выкупить ее и дать свободу, но только если бы она вложила в сумму выкупа и свои пятьдесят фунтов. Она скопила тридцать: перспектива была заманчивая. Эллиса тоже интересовали заманчивые перспективы, и он любил порассуждать на эту тему. Он много чего повидал в Хоупе и считал себя кем-то вроде философа или по меньшей мере тем, кто разбирался в человеческой натуре, и был убежден, что мудрые люди никогда не рассматривали проблему любви без учета также и проблемы денег. Новая леди Анна-Элиза, к примеру, была помолвлена с будущим герцогом Букингемским с шестилетнего возраста. Это то, что Эллис называл «суммарным браком». Другими словами: то, что принадлежало ей, суммировалось с тем, что принадлежало ему, и наоборот. После их женитьбы – и после смерти ее обезумевшей матери – Анна-Элиза унаследовала Хоуп, множество особняков в Лондоне, все имения Чандосов в Англии и Ирландии и еще кучу недвижимости в странном месте, которое Эллис называл «островом Уайт». Все это добро суммировалось с десятками тысяч акров земли, принадлежавших ее мужу, герцогу. Среди владений герцога было имение Стоу. Боглу и Эллису удалось изучить это имение, когда из конверта на письменный стол выскользнул листок бумаги. Это была небольшая вырезка с изображением очень большого дома. Когда умрет отец герцога, новая леди Анна-Элиза станет герцогиней Чандос, герцогиней Букингемской и графиней Темпл-Стоу, а ее супруг будет именоваться «герцог Букингемский, Ричард Бриджес Чандос Темпл-Наджент Гренвиль, граф Темпл-Стоу», потому что, когда ты вступаешь в такой суммарный брак, твое полное имя удлиняется, и, чтобы его записать, уходит уйма времени. А теперь скажи мне, резюмировал Эллис, какое все это имеет отношение к тому, что ты называешь любовью?

Суммарная площадь: 57 465 акров.

Суммарный доход от ежегодной ренты: 70 420 ф. ст.

Эллис самолично промокнул эти числа. Теперь он был вправе консультировать тех, кто трудился во имя фальшивых романтических идей. «Суммарный, ясно? Суммарный!» Эллис нравился Эндрю, и он любил слушать его разглагольствования. Но не соглашался думать о любви в плане прибыли. Когда он входил в Маленькую Джоанну, он не думал ни о деньгах или о земле, ни о «суммировании», и вообще ни о чем, кроме своих ощущений быть внутри ее, ощущать покой и безмятежность. Если что у них и суммировалось, так это их души, сливавшиеся в момент любовного экстаза.

13. Мистер Эдвард Тичборн

В январе вернулся управляющий герцога мистер Эдвард Тичборн. Он, как всегда, был озабочен засухой и стал писать одно за другим тревожные письма в Англию, уверяя в необходимости внедрить систему ирригации. Но герцогиня Букингемская и Чандосская уже ознакомилась со всей корреспонденцией своей покойной матери на эту тему и согласилась с ее мнением. Скудные почвы Хоупа не вынесут процесса ирригации: «лекарство окажется хуже недуга». В обязанности Богла входило вести ежемесячный учет мероприятий по возделыванию земли на каждом участке: управляющий надеялся, что эти печальные цифры убедят герцогиню в мудрости предложенного им плана. Письма летали в Англию и обратно, но она стояла на своем. Тем временем Богл еще выполнял и обязанности личного слуги, как всегда бывало, когда мистер Тичборн появлялся на плантации. Мистер Тичборн любил почесать языком. А его слуга много чего узнал, внимательно его слушая. Например, что можно получать пятьсот фунтов в год и при этом чувствовать, что тебя в грош не ставят. Что джентльмен всегда носит пальто – даже если на улице адская жарища, – но никогда не надевает один и тот же галстук чаще двух раз в неделю. Быть третьим сыном среди семерых – ужасная трагедия. Это значило, что тебе придется своим горбом зарабатывать себе на жизнь на таком вот богом забытом острове. Если пить портвейн неумеренно, больные ноги обеспечены. В сентябре Богл узнал, что ему предстояло ненадолго покинуть остров и сопровождать словоохотливого мистера Тичборна в Лондон, в Англию.

14. Сплетни и пересуды

Дом на Дин-стрит был арендован до Рождества. Богл спал в теплой комнате рядом с кухней. На первом этаже под лестницей жили еще трое: прислуга, кухарка и мальчик, выполнявший самую грязную работу по дому. Богла изумляло их присутствие, как и все прочее. Он видал ирландских бедняков в Кингстоне и неимущих немцев в Мандевиле, но английские бедняки не шли с ними ни в какое сравнение – ни по степени обездоленности, ни по числу. Бегая с ежедневными посланиями от Тичборна к герцогине на Пелл-Мелл, он часто ловил себя на желании, чтобы рядом с ним был Эллис, потому что, когда пришло время возвращаться в Хоуп, он сомневался, что сумеет по справедливости оценить все им увиденное. Безногие, валявшиеся в сточных канавах на улицах, полураздетые шлюхи в дверных проемах, детишки, клянчившие монетку на церковных папертях. Ничего здесь не «суммировалось». Англичане оказались не племенем сытых мужчин в цилиндрах и женщин в шелковых юбках, а скорее, оравой враждовавших стай, озабоченных своим выживанием, и посему, в каком-то смысле, совсем не странных и не незнакомых. Иногда доносившиеся из-под лестницы пересуды на разные голоса напоминали ему о ночных сборищах в коттеджах на плантации. Домашняя прислуга сильно смахивала на Беллу из их поселка. Белла когда-то работала на другой плантации – в Сент-Кэтрин, – где хозяйство, по ее мнению, было куда богаче, обширнее и где все делалось с большим размахом. Так и эта прислуга, которая тосковала по своей прежней жизни в «огромном сельском доме» и отказывалась стирать его одежду вместе с одеждой других слуг по причине того, что, как выражалась девица, «она еще не настолько низко пала в жизни, чтобы возиться своими руками с тряпками черномазого». А кухарка напоминала ему Маленькую Джоанну. Она любила бормотать себе под нос, и иногда он слышал, как она желала смерти своим многочисленным врагам, от уличного зеленщика до премьер-министра. Но она не была такая же красивая, как Джоанна, и не обладала ее даром. Никто из тех, кого она проклинала, не умирал.

Но самые дерзкие и удивительные речи исходили от мальчишки Джека, у которого не было фамилии и чьих родителей никто не знал. Это также напоминало ему о Хоупе, где рты, изрекавшие самые нелепые вещи, были еще и самыми голодными. Джек выносил ночные горшки и чистил дымоходы, грузил лопатой конский навоз, выгружал лопатой уголь. Он говорил, что война с французами была «грязной уловкой» и «игрой, в которую солдаты играли на потеху богатеям» и что герцог Веллингтон мог бы «засунуть свою победу себе в задницу». Особенно его удручало недавнее «побоище на Питерсфилде», где конные гусары «по приказу правительства хладнокровно убили ланкаширских бедняков»[103]. А в это самое время принц-регент[104] «как ни в чем не бывало» плавал на своей яхте, где «жрал мясо и жирел». Несколько раз в неделю, по ночам, Джек вылезал из окна подвальной спальни для прислуги и убегал на «политические собрания» в часовне на Хопкинс-стрит[105]. Там он слушал выступления «людей, которые любили свободу и не боялись об этом открыто говорить» – хотя весь город «был наводнен правительственными шпионами». Можно было отправиться в Ботани-Бей за лозунг «один человек – один голос». Или за жалобы на дороговизну хлеба. Богл слыхал о каком-то Джоне Бейгли, герое Ланкашира, который теперь «парился в Ньюгейте» только за то, что повторил призыв «Свобода или смерть!». Но несмотря на все эти опасности, Джек уговорил Богла пойти с ним на Хопкинс-стрит и послушать речь проповедника Уэддерберна, сына рабыни и ее хозяина – «такого же цветного, как ты», который правильно говорил, что «рабы должны поубивать своих хозяев как можно скорее!»

15. Прагматизм

Во время поездки за город – он ездили навестить сэра Генри Тичборна в поместье Тичборн-Парк – Богл на два часа застрял перед Ньюгейтской тюрьмой. Огромная толпа запрудила улицу, чтобы поглядеть на очередное повешение, и все проезжавшие по улице экипажи и телеги намертво увязли в людской массе, словно мухи в патоке. Троих мальчишек должны были повесить за кражу овцы. Боглу Джек нравился, но не настолько, чтобы быть повешенным из-за него. И потом всякий раз, когда до его слуха доносился скрип оконной рамы в подвале, он закрывал глаза и притворялся спящим.

16. Родословная

Октябрь. И куда семейство Чандос-Букингем переселится на осень? Возможностей у них было немало, поэтому каждый год у них возникали дискуссии. Герцогиня предпочитала родной Авингтон. Жители деревушки любили ее, оберегая от всяких радикалов, а тюдоровская обшивка[106] стен защищала домочадцев от сильных ветров. А вот жителей деревни Стоу она, напротив, считала «неприветливыми». Но победила точка зрения герцога, и они отправились в Стоу. И если Тичборн был намерен о чем-то реально договориться с герцогом до Рождества, ему требовался более крепкий экипаж и нужно было где-то сменить лошадей да устроиться на ночлег. А все это стоило денег. Он бы предпочел договариваться по почте, но траты герцога не подлежали контролю, и к тому же он был печально знаменит тем, что игнорировал письма от адвокатов и кредиторов. С ним приходилось вести деловые разговоры лично.

Дождливым днем в середине октября они сидели в арендованной по случаю двуколке друг против друга, уткнувшись коленями, и Тичборн, не умолкая, рассказывал, а Богл слушал. За восемь часов поездки к северу от Лондона Богл много чего узнал. Ему было всегда известно, что человек по рождению может быть очень высокородным, но при этом не удостаиваться уважения – таков был удел его собственного отца, – но он никогда не думал, что то же самое может ожидать и такого джентльмена, как сэр Эдвард. Да и самого Тичборна, похоже, это удивляло. Как человек, происходивший из семьи «столь благородной и древней, как моя», мог «трудиться как последний раб» на такого транжиру и обманщика? Это могло бы отчасти объясняться тем, что он католик – хотя Богл не вполне понимал логику такого умозаключения, – но более всего это было связано с обычной, но редко упоминаемой проблемой, а именно, что он был третьим сыном из семи. А герцогу, наоборот, посчастливилось быть в их клане первенцем.

– Тоже мне герцоги! Да ты посмотри на их родословную!

Но Богл не мог этого сделать за неимением нужных документов.

– Овцеводы! Они же все овцеводы и купцы! Да, и еще жуликоватые вояки на государственных синекурах! Уж эти Темплы и Гренвили знали, на ком жениться! Эти мальчики могли бы найти себе наследницу даже в стоге сена! Они-то уж знают, с какой стороны подступиться к леди!

Богл любовался видом купавшегося в золоте и багреце леса, мимо которого они проезжали, и их экипаж покачивался под усиливавшимися порывами ветра. Целой жизни не хватит, чтобы понять людей и слова, которые они произносили, склад их мысли и их житье-бытье.

17. Ночевка в «Коричневой курице»

Богл привязал лошадей, стряхнул грязь с их сбруй, убрал наваленные ими кучи перед воротами в конюшню, наполнил овсом висячие торбы на их мордах и отвел к поилке, а потом отнес дорожные сумки наверх, где достал из них пижаму и костюм Тичборна на завтра, начистил до блеска его башмаки, принес полдюжины ведер воды снизу на второй этаж, чтобы налить ему ванну, развел огонь в камине, снял с кровати покрывало и постелил любимое постельное белье Тичборна, которое достал из его дорожной сумки, зажег шесть свечей и накрыл их стеклянными колпаками, после чего вернулся вниз. Тичборн притулился в кресле с подголовником около камина и уже откупорил бутылку портвейна. Богл собрался было пойти спать.

– О, посиди со мной, паренек, составь мне компанию!

Богл сел. Большая бутылка через час опустела.

– Вот что я ей скажу: она относится к бедным, как к своим детям. Иногда она бывает слишком уж благодушна в их отношении – да ты и сам это знаешь, – но по крайней мере она аккуратно обращается со своими деньгами и использует их осмотрительно. И в этом она стоит двадцати таких, как он, – по моему мнению и по мнению банка. Но как же постыдно он с ней обращается!

Герцог, как выяснилось, был не лучше мистера Болларда: он считал женщин своим имуществом и наплодил детей во многих домах по всей стране и по всему миру. Деньги текли сквозь его пальцы, как песок.

– Что же до красавчика – второго герцога, который скоро появится… Четыре месяца этот пройдоха провел на континенте, и будь я проклят, если в Венеции уцелела хоть одна побрякушка из цветного стекла или статуя от Медичи. Он свою родную мать отправит в богадельню. Каков папаша, таков и сынок. Распущенный во всем. Почему, как думаешь, пришлось спешно вывозить мальца из Рима? Не удивлюсь, если букингемские бастарды найдутся во всех борделях Италии!

Еще Богл узнал, что герцогине, вышедшей замуж в шестнадцать лет, теперь было сорок, и она больше не разговаривала с неверным транжирой-мужем, предпочитая компанию своей комнатной собачонки. Удивительная была семейка. Тичборн расхохотался:

– Да ты за них не беспокойся, Богл. Они справятся. В Стоу мужик может быть женатым, как султан… Иметь двенадцать жен и не встречаться ни с одной. Сам увидишь!

18. Очень большой дом

На следующее утро небо потемнело, потом прояснилось. После долгой поездки под затянутым грозовыми тучами небом Богл в первый раз увидел за деревьями дом, не сравнимый ни с каким ранее им виденным: в него могли уместиться, наверное, двадцать таких особняков, как Тичборн-Парк. Два вымокших до нитки лакея сбежали по ступеням крыльца и направили их экипаж к боковому входу, который использовался в ненастную погоду. Тичборн и его слуга вошли, совершенно сухие, прямо в подземную пещеру, сложенную из белого камня. Здесь стены сужались вглубь, а потолок был низкий. Два отвратительного вида создания – полукошки-полуженщины – лежали, ожидая их, у подножия лестницы, ведшей неизвестно куда. Вокруг был сплошной белый камень, холодный на ощупь. Стены покрывали резные изображения мужчин с птичьими головами. Изумленный Богл быстро повернулся и едва не споткнулся о каменную гробницу, в которой вполне мог бы уместиться мертвый ребенок. Тичборн рассмеялся при виде того, как перепугался Богл. И чьи предки тут могли бы покоиться?

Словно из ниоткуда появился лакей в ливрее:

– Герцог рад, что вы прибыли и что вы вошли в дом через Египетский зал. Это недавняя пристройка. Он ею очень гордится.

С этими словами он повел их из ужасного помещения в едва ли не бесконечный туннель под землей, напоминавший длинную извилистую улицу, обрамленную по обе стороны рядами ружей. Боглу показалось, что они шагали целую вечность. Поворот направо, потом налево, потом опять направо. Иногда мимо них торопливо пробегали слуги. От этого туннеля ответвлялись боковые. Пахло свежей выпечкой. Они слышали металлический лязг. Дом, как большой город, имел оружие для обороны.

Затем они поднялись по лестнице наверх. Через гигантские окна струился свет. Богл даже не предполагал, что можно так долго идти и все равно оставаться внутри здания. Они оказались в исполинской круглой комнате с застекленным отверстием в крыше. Потом в длинной узкой комнате, похожей на железнодорожную станцию, полной книг. Потом в комнате с музыкальными инструментами. В комнате со статуями. В комнате, украшенной маленькими отрубленными головами на пиках – нарисованными прямо на стенах. Выходя из той комнаты, Богл оглянулся: на самом деле пики были зелеными вьющимися ветвями с яркими желтыми бантиками, а все головы были розовыми – и улыбались. Комната с диванчиками вдоль стен. Комната, похожая на склад тростникового жмыха: ее можно было заполнить выжатым и уложенным штабелями сахарным тростником с десяти участков. И еще одна складская комната, с золотым столом Речной Мамы[107], протянувшимся от одного края до другого. И еще комната с потолком из золота. Еще лестница. Потом показалась кровать огромных размеров, как корабль, под бархатным покрывалом. Этот дом был декорирован шелком, золотом и бархатом – словно женщина. Тут не было ни одной пустой комнаты, ни одной голой стены.

Они вошли в коридор с куполообразной крышей, как в церкви, в конце которого виднелась устремленная вверх изогнутая лестница. Здесь стены были расписаны изображением сценок из, как показалось Боглу, жизни его родных мест. По крайней мере, он вроде бы узнал знакомые пальмы и кедры, лесистые горы, сверкающую зелено-голубую воду. Там и сям в рощицах виднелись нарисованные кем-то нагие и еще не убитые индейцы, как будто от них что-то осталось, кроме жалобного плача, до сих пор несшегося из морских раковин. Идя вверх по лестнице, он обернулся, ища глазами Кингстон, и едва не столкнулся с двумя пареньками в фартуках и с малярными кистями в руках. Они накладывали белую краску над закатной бухтой.

– У нас картин больше, чем стен, на которых их можно развесить, – пояснил лакей с подчеркнутой гордостью, как будто этот дом принадлежал ему. – Потому надо высвобождать пустое пространство.

Богл смотрел, как каскадный водопад исчезал под свежим слоем белой краски.

– Комната Рембрандта, – объявил лакей и распахнул дверь.

19. Юный негр-лучник

Тичборн был застигнут врасплох. Он не рассчитывал застать супружескую пару вместе: он привык настраивать их друг против друга и этим пользоваться. Герцог сидел за карточным столиком у камина, а герцогиня в дальнем углу у окна, держа на руках храпящего мопса. Тичборн сделал глубокий вдох и завел свою печальную речь. Богл подошел к герцогу и положил перед ним на столик папку с соответствующими бумагами, развязал розовую ленточку, отошел и встал молча у дверей. В этой папке перечислялись скудные урожаи, ураганы, многочисленные мертвые младенцы, покалеченные руки, случаи заболевания фрамбезией и охмуряющего вмешательства баптистов, больные старики-африканцы, которых в сложившихся условиях нельзя было заменить новыми. Чем дольше говорил Тичборн, тем больше стонал герцог и ходил взад-вперед по комнате. Герцогиня оставалась там, где была, у окна, а Богл выискал глазами золотой завиток на обоях и теперь следил, как тот превращался в многократно повторявшийся узор на стенах.

– Довольно, довольно, Тичборн, все это бесполезно! Можешь говорить о почвах и ураганах хоть до скончания века: это дело времени. Даже в Сан-Доминго бедняков-французов не насчитывалось так много, как у нас. Парламент – вот единственно возможный путь, но нам требуются холодные головы, а в настоящий момент «Вест-индиан интерест»[108] пребывает в полном раздрае. Но кто может их осуждать? В одно ухо нам кричат аболиционисты и виги, в другое – проклятые баптисты и методисты. Ситуация в высшей степени взрывоопасная. У меня есть основания надеяться, что они мне доверяют и полагают, что я буду защищать их интересы, не в малой степени потому, что это и мои собственные интересы. Но ты должен понять: имя «Гренвиль» им едва ли будет приятно слышать. Никто на Ямайке больше не мечтает сколотить себе состояние – им бы сохранить те скромные доходы, что они имеют сейчас, и мы знаем, кого нам следует благодарить за это… Просто чудо, что мы вообще выживаем на плантациях между Хоупом и тем другим хозяйством – Миддлтоном! Но вот моя жена видит во всем этом ужасную иронию!

Тичборн изобразил невинное недоумение:

– Да? И в каком же смысле?

Этот вопрос остался без ответа. Герцогиня подошла к другому окну. Какой прок в том, что премьер-министр являлся твоим дядюшкой, коль скоро этот самый премьер-министр все делал вопреки интересам семьи? Тичборн наблюдал, как герцог листал бумаги из папки, как будто в них можно было найти ключ к решению всех этих запутанных проблем. Тишина. Слышен был только храп мопса Мими. С момента прибытия в Англию Богл привык к тишине, как привык стоять неподвижно, точно статуя, глядя перед собой. В такие моменты он находил, чем себя занять. Декоративными узорами на обоях. Стеклянными колпаками на лампах. Резьбой на каминном фасаде. Картинами на стенах. Если в углу картины, висевшей где-то в комнате, обнаруживалось негритянское лицо, он моментально его замечал – что составляло предмет его особой гордости. Наверное, он тосковал по дому. Но только сейчас он увидел на противоположной стене мальчишку-лучника. Это был отнюдь не маленький портрет, и это, может быть, и стало причиной того, что он не сразу его заметил, ведь он привык находить такие чернокожие лица в углах полотен или в гуще толпы. А этот молодой лучник занимал все пространство картины. Боглу это полотно очень понравилось. Мальчишка держал в руке лук, а за плечами у него висел колчан, и он был очень похож на Эллиса рядом с мистером Макинтошем, когда тот ходил охотиться на дикого кабана. Да только этот юный лучник не нес ничего ни для кого. Это был его собственный лук и его стрелы, и он охотился для себя. Богл ощутил, как комок грусти подкатил к горлу, и он с трудом сглотнул. Как же он похож на Эллиса! И как же я тоскую по дому!

20. Порядок вещей

Днем дождь и ветер утихли, выглянуло солнце. Тичборн вышел через южный вход и стал дожидаться их возницу в экипаже. Богл смотрел, как он с сокрушенным видом плюхнулся на каменную скамью под чахлым померанцевым деревом. Богл, не получивший никаких указаний, остался стоять где стоял – между дверями, что вели на «северную веранду», и дверями в южную часть дома. Перед домом расстилались частные угодья, а позади дома – другие такие же, и оба участка тянулись до самого горизонта.

Он огляделся по сторонам. Слева на пьедестале четверо голых мужчин сражались со змеей. Камень был черным. Но мужчины вроде бы нет. Богл не знал, отчего они были голыми и почему сражались со змеей. Они его не интересовали, и он отвернулся. Справа, у него над головой, из стен вырывалась группа других каменных мужчин. Они застыли в воздухе, точно привидения, но бояться их не стоило, нет, они же были неподвижные, и к магии не имели никакого отношения – только к искусству резьбы: точно так же можно было вырезать фигурки из древесины. Он шагнул к ним поближе. Вся сцена была вырезана из белого камня и, похоже, рассказывала историю великого человека, вроде короля или кого-то в том же духе. Под мужчиной стояла коленопреклоненная женщина, собиравшаяся передать ему корону. Вокруг этой пары собрались солдаты, зеваки и дети, напомнившие Боглу любопытных старух из Хоупа, что стояли, облокотившись на свои заборы. Эти тоже наблюдали. Интересовались жизнью облеченных властью. И наконец, на земле, у самых ног короля, нагой и испуганный, точно пес под ногами у хозяина, лежал чернокожий парень вроде него.

Богл понятия не имел, как возник этот дом, огромный, что целый город, с двумя частными участками земли по обе стороны. Он не знал, зачем мужчинам сражаться со змеями. Как не знал, в каком мире такой парень, как Эллис, был бы волен охотиться для самого себя. Но эту картину из белого камня он понял вполне – она была знакома ему, как его собственное имя. Таков был порядок вещей. В Хоупе его обязанностью было приводить вещи в порядок, записывая их в аккуратные колонки, четким почерком, в «Общем списке», такой же до него была обязанность его отца. Но это место было недостойно каких-то жалких чернил и листа бумаги. Тут порядок вещей запечатлевался в камне.

21. В случае всеобщей войны

В первый же вечер после их возвращения в Лондон Богл сам себя удивил. Он сказал:

– Погоди!

Было трудно собирать вещи в темноте, он к такому не привык, как Джек, и сейчас испытывал терпение своего нового друга, когда разыскивал башмаки. Но когда он был наконец готов, следом за Джеком выбрался через окно из дома. Блики света, отраженного стеклом, рисовали причудливые очертания и тени в ночной тьме, внезапно выхватывая из сумрака силуэты людей и предметов. Он быстро шел по улицам Сохо, мимо многочисленных женщин, стараясь не выглядеть ни слишком юным, ни слишком удивленным. Потом, на Хопкинс-стрит, перед дверями часовни, рыжеволосая девушка сказала, что вход обойдется ему в шиллинг. За эти деньги ты получал билет с напечатанным заголовком – у Джека уже был такой – и право участия «в любых дебатах и, кроме того, в воскресных лекциях». Почувствовав облегчение, Богл уже собрался было уйти, как вдруг Джек затеял скандал:

– Мы разве не выступаем за бедняков и угнетенных, а?

Рыжая огрызнулась:

– У тебя очень длинный язык, Джек, мы это уже хорошо знаем! – Но потом она вздохнула и отступила: – Если вы только на один раз, то пенни будет достаточно.

Часовня была оформлена наспех. Сначала надо было подниматься по дощатой лестнице, покуда ты не оказывался в помещении, похожем на сеновал, где человек сто стояли лицом к «председателю», восседавшему за письменным столом. Они опоздали, и первый оратор уже закончил речь, и председатель встал и повторил обсуждавшееся предложение: «В случае всеобщей войны какая из двух партий скорее всего одержит верх? Богатые или бедные?» Второй выступающий встал под шквал криков одобрения, среди которых выделялся голос Джека. Кто-то похлопал Богла по спине: «Сейчас будет выступать твой парень Уэддерберн!»

Его парень? Волосы у него были гладкие, а цветом кожи он больше смахивал на Роджера, чем на него. Нос, как у мопса, и упрямое выражение лица. Единственным по-настоящему знакомым в нем было имя, от которого словно веяло родным домом, но прежде чем Богл успел глубже обдумать последнее обстоятельство, этот человек начал говорить. Речь у него была прямо-таки завораживающей. Знакомая мелодичность, свойственная островным жителям, смешанная с напористостью уличных торговцев из Сохо. Каждый свой аргумент он подкреплял размашистыми взмахами рук – он цеплялся ими за воздух, словно намеревался удушить невидимого правительственного служащего, – и задавал кучу вопросов. В Англии есть два класса, очень богатые и очень бедные, и как такое могло случиться? Присутствующие не знали ответа, но отреагировали довольным улюлюканьем. Почему этой страной владеют четыреста семей, которые озабочены тем, чтобы вступать в брак только друг с другом? Богл этого тоже не знал, но с удовольствием издал вместе со всеми одобрительный возглас, подумав об Эллисе, который наверняка был бы изумлен происходившим здесь действом. Неужели этот человек и впрямь сын рабыни? Люди во все глаза смотрели на него, внимая каждому его слову. Он завладел душой толпы, и Богл поймал себя на мысли, что всегда думал, будто такой властный дух – исключительно женский дар, потому что видел его проявление в обеих Джоаннах. Но ненависть точно так же полностью объяла этого человека. Она пылала в нем, и можно было ощутить ее жар, просто находясь с ним рядом. «Питерлоо» разъярило его так же, как и Джека, и, слушая его выступление, Богл понял, как много крамольных идей и фраз его юный друг на самом деле позаимствовал у этого оратора. Они были словно цитаты из речей этого темнокожего:

Мой девиз – убивать!

Господь даровал этот мир детям человеческим как их наследство – и у них его отняли!

Я согласен с Томасом Спенсом [109]: любой, кто назовет клочок земли своей частной собственностью, – преступник!

Шестнадцатое августа стало славным днем, ибо кровь, пролитая в тот день, сцементировала наш союз!

Но могла ли кровь быть славной? Вокруг него люди восторженно кричали, подтверждая эту славу. И то, что произошло во Франции, должно было произойти и здесь, и все лорды и леди уже бежали за границу, ибо теперь они поняли, что голодающие бедняки полны решимости более ни минуты не мириться со своим угнетенным положением. Многие люди, о ком Богл никогда слыхом не слыхивал, «лишатся своих голов», а принц-регент, о ком он слышал, – толстомордый трус, пьянчуга и бабник.

– Ему наплевать на страдания простых людей!

И тут Уэддерберн сжал в ладонях воздух, и толпа отозвалась свирепым воплем, напомнив Боглу марионеток кукольного представления, которое он не раз видел в Ковент-Гардене: «ЕМУ НАПЛЕВАТЬ!» Какое-то время выступать было невозможно. Толпа кричала слишком громко. Председательствующий стучал по столу, призывая к порядку. Уэддерберн разомкнул удушающие ладони и грозно указал перстом в единственное окно:

– И они призывают нас помалкивать, как этот треклятый дуралей Иисус Христос, который, как треклятый болван, учит нас, что, когда нас бьют по правой щеке, нам нужно кротко подставлять левую! А мне по нраву старый весельчак святой Петр! Дайте мне ржавый меч, ибо они объявили войну простому народу! Они сожгли карлейлевское издание прав человека[110] – но они не могут выжечь их из моей головы! Даже если меня повесят! Слава Томасу Пейну!

Восторженный рев толпы прокатился по чердаку, словно ураган по складу тростникового жмыха. Богл повернулся к Джеку, чтобы задать ему вопрос, но мальчишка вздернул вверх руку, сжав меч святого Петра, которым рубил невидимый в воздухе предмет, и орал, брызгая слюной.

По дороге обратно Богл все же задал ему вопрос. Джек нахмурился. Боглу показалось, что Джеку нравилось болтать, но не отвечать на вопросы.

– Томас Спенс – он тщательно изучил это дело в Библии и раз и навсегда про-воз-гласил, что земля никому не принадлежит, ибо она была дана Господом всем людям! А Томас Пейн… Ну, он сказал, что все люди имеют права – так что, если хочешь знать, юный Богл, вот кто такой Пейн.

Но почему Пейна наградили таким несчастливым именем[111], Джек сказать не мог. Потом Джек поинтересовался мнением Богла о собрании, и Богл ответил, что он надеялся побольше услыхать о рабах, а Джек спросил, что он имел в виду и неужели он такой дурак и не понимает, что весь смысл их движения в том, что без прав все люди – рабы? Богл ничего не сказал. Они в молчании дошли до Шафтсбери-авеню, где Джек нарочито громко спросил, пойдет ли Богл с ним на Хопкинс-стрит еще раз, а Богл, памятуя о шнырявших по улицам шпионах, ответил, что нет.

22. Горькие плоды

Богл никак не мог пропустить джонкуну, но Тичборн настоял, чтобы Рождество встретили в Тичборн-Парке, а Новый год – в доме его кузенов Даути в Дорсете. Наконец третьего января его мальчик-слуга отправился на Ямайку в одиночестве. Через месяц сойдя с корабля в порту Фалмута, первым, кого увидел Богл, был Эллис, весь в черном, с прижатой к груди шляпой.

Пичи уверяла, что Майра «легла тихо на землю и померла». Но Пичи все еще относилась к нему как к ребенку и всегда старалась уберечь от неприятностей. Под «землей» она имела в виду липкий пол варочного цеха, хотя кто поставил его мать там работать и почему, никто, похоже, не знал и не осмеливался сказать. Только Джоанна могла его утешить, но ее нигде не было видно. Она, должно быть, обратилась в дикую лошадь и убежала в горы, или же ее душа переселилась в хлопковое дерево, или же она сейчас воссоединилась со старым духом зла Оббони и проклинала их всех из потустороннего мира. Настал сезон сева, и Боглу надлежало приглядывать за всходами тростника. Вместо этого он пошел в главный дом, чтобы узнать у Эллиса об истинном местонахождении Джоанны, а тот только смотрел на него молящим взглядом. Правда лишь добавила бы новых страданий: и зачем ему было их причинять? Он нехотя выдвинул ящик бюро и протянул копию письма, с которого и начались все невзгоды. Письмо было от Макинтоша местным адвокатам:

«Она вечно предрекает конец света. Крах мира Хоупа и мира в целом».

Правда, что люди не раз видели, как она бродила под окнами главного дома, разглагольствуя, распевая и угрожая Роджеру, но она так всегда себя вела. Загадкой оставалось, почему Макинтош пришел от этого в столь нервное возбуждение:

«Возможно, она находится под влиянием прихожан: недавно много негров приняли крещение. Она произносит тревожные стихи из Книги Левит, которые многие с легкостью неверно истолковывают и которые, вне всякого сомнения, имеют своей целью возбудить беспорядки или бунт. У нее явно милленаристские[112] склонности».

Это последнее заявление было трудно понять. Но на следующей странице Макинтош взял на себя труд привести примеры, проливающие смысл сказанного:

«…и освятите пятидесятый год и объявите свободу на земле всем жителям ее: да будет это у вас юбилей; и возвратитесь каждый во владение свое, и каждый возвратитесь в свое племя.

Землю не должно продавать навсегда, ибо Моя земля: вы пришельцы и поселенцы у Меня; по всей земле владения вашего дозволяйте выкуп земли.

Когда обеднеет у тебя брат твой и продан будет тебе, то не налагай на него работы рабской»[113].

Адвокаты, напуганные многими недавними вспышками мятежа, прокатившимся по всему острову, направили дело в мировой суд. Маленькая Джоанна была приговорена к трем месяцам исправительных работ на давильне в Кингстонской тюрьме.

23. Неживой

Услышав все это, Богл на какое-то время стал абсолютно бесчувственным, как неживым. И когда кто-нибудь пытался его оскорбить, обмануть или обставить тем или иным образом, он лишь смущался. С чего они решили, что он вообще имел к этому какое-то отношение и его можно было как-то уязвить? Даже если бы сама Старуха Хиг[114] решила высосать из него жизнь, она бы обнаружила, что он и так уж полностью высосан. Он понял, что можно жить и так: как опустошенный кожаный мешок после визита кровососущей ведьмы. Никто ничего не заметил. Более того, как сказал мистер Макинтош, его работоспособность только улучшилась, и ему стали доверять больше заданий, выполнение которых предполагало чуть большую, чем у прочих, свободу, но он ее не ощущал, да и особо не ценил. По воскресеньям он возил жену Макинтоша в церковь и всю службу сидел с ней рядом. По понедельникам ездил в Кингстон и привозил оттуда письма из Англии да новые выпуски «Таймс», прибывавшие на кораблях.

24. Като-стрит

В середине мая, раскладывая свежие газеты на столешнице шкафа, он заметил чернокожее лицо на странной карикатуре, напечатанной на первой полосе под заголовком: «Спенсианские филантропы»[115]. Группа мужчин в париках, мантиях, цилиндрах и очках плясали хороводом, словно вокруг майского дерева[116], а сверху на столбе торчали на пиках пять голов. Четыре розоволицых и одна – чернокожая. Богл сел и прочитал имена:

Брант

Ингс

Тислвуд

Тидд

Дэвидсон.

Голова Дэвидсона и привлекла его внимание: это был креол из Кингстона. Все вместе эти обезглавленные мужчины именовались «радикалами». Они, что твой Джек, ненавидели лорда Сидмута[117], заявляли, что земля должна принадлежать всем людям, и выступали за «всеобщее избирательное право» и за возврат к какому-то habeas corpus[118]. Собравшись тайком на сеновале на Като-стрит, эти люди подготовили заговор с целью убийства правителей Англии, желая отомстить им за Питерлоо и освободить англичан от их нынешнего «состояния рабства» – эти слова Богл перечитал три раза, прежде чем счел типографской ошибкой. Он продолжил чтение: заговор был сорван. Среди заговорщиков затесался шпион. С душевным трепетом он водил пальцем по строкам газетной колонки, ища упоминание про «Джека», но вместо этого нашел еще одно знакомое имя: Роберт Уэддерберн. Но мистер Уэддерберн, который ранее был уличен во многих связях с осужденными, в означенную ночь заговора сам сидел в тюрьме, получив срок за «подстрекательские писания», и посему еще носил голову на плечах. Богл долго разглядывал эту странную карикатуру, и в нем наконец что-то шевельнулось. Но что именно? Неприятный зуд в голове, который, когда он, начав было чесать голову, так и не смог унять.

25. Тислвуд! Уэддерберн!

До сезона уборки урожая оставалось всего ничего. Богл отправился в долгое путешествие в округ Сент-Кэтринз, чтобы забрать там пятерых работников, которых плантация Хоуп наняла на этот сезон. К полудню он вышел к пепелищу, оставшемуся после пожара в старом особняке Тислвуда Бреднат-Пен на границе с земельным участком Уэддерберна. Он остановил своего осла. Тислвуд. Уэддерберн. Как такое могло быть? Тислвуд уж лет тридцать как умер! Он продолжал жить только в памяти, став злобным призраком, о ком старухи упоминали в своих рассказах, чтобы пугать непослушных детей. А вот имение Уэддерберна не закрыли и не продали. Да и зачем молодым Уэддербернам или Тислвудам устраивать заговоры против своих предков? Люди в семьях прибывали, они никуда не девались и не крушили свой мир, это же не имело никакого смысла! Так что можно было не сомневаться, что в Англии полным-полно Уэддербернов и Тислвудов – как на Ямайке было полно Куджо и Помпейев. Да и то правда: дети частенько оказывались горькими плодами. Он слыхал, как это говорили старухи. Иногда они рождались не для того, чтобы стать прибавлением в своих семьях. Вместо этого они их рушили – они их уничтожали. Они проклинали свои отцов и сжигали их дома дотла. Это называлось местью молодых. Богл оглядывал пожарище, вспоминая Лондон и Уэддерберна и свои удушающие руки, остро ощущавшие все. Он был моложе Уэддерберна, но всегда обладал более спокойным темпераментом и всегда держался настороже. Он теперь точно знал, что ненависть не нахлынет на него с такой же легкостью, как отчаяние или как бесчувственность. И если этот обезглавленный Тислвуд и правда был одним из ямайских Тислвудов, то, подумал он, это каким-то образом помогло ему по крайней мере иметь отца, которого можно было проклясть, и родной дом, который можно было уничтожить. Это было все равно что найти мишень для стрелы. Богл между тем сидел на своем осле и испытывал отчаяние. А что было у него?

26. Вечное возвращение Джоанны

Когда листва бугенвиллей стала жухнуть и дожди прекратились, вернулась Джоанна. Это была не та женщина, которую он любил. Твои руки привязывали к гигантским жерновам давильни, словно ты была ослом, и стегали тебя хворостиной весь рабочий день, покуда сточный желоб под твоими ногами не краснел от твоей крови. Он пытался говорить с ней о любви, как когда-то, и рассказать обо всем, что видел в Англии. Но она слушала только свой собственный голос. И смеялась над ним. Она всегда над ним смеялась, но теперь это был совсем другой смех.

– Дурак ты, Богл, – сказала она. – У меня был сон. Я все вижу.

27. Вещий вечный сон Маленькой Джоанны

УВИДИМ, что мы сделали то, что земля нам делать ЗАПРЕЩАЕТ. Но у меня был СОН, и в нем все ПРАВДА, и поверь мне, так случится. Говорю тебе, что мир ПЕРЕВЕРНУЛСЯ. Все эти люди – БАГАМСКАЯ ТРАВА[119]. Всякий раз, когда они высаживают ее, трава дает КОРНИ и все УНИЧТОЖАЕТ! Это все скрыто от глаз безмозглых мальчишек, но не от МЕНЯ. У меня был СОН. Я знаю, что наступит КОНЕЦ этого времени и НАСТУПИТ новое время, как написано в их книгах и в СЛЮНЕ МОЕГО РТА, и в дерьме старого духа зла ОББОНИ. Я видела ТАЙНЫЙ ДВИГАТЕЛЬ МИРА! Дураки говорят, будто мир стоит на черепахе, но это СКАЗОЧКА ДЛЯ МАЛЫШЕЙ! Мир стоит на ДАВИЛЬНЕ! Я ее ВИДЕЛА! ДАВИЛЬНЯ ВРАЩАЕТСЯ без ОСТАНОВКИ, и на ней стоят все СИЯЮЩИЕ ГОРОДА, и КОРАБЛИ, и ЗОЛОТЫЕ МОНЕТЫ, все КОРОЛИ и КОРОЛЕВЫ, и ЛОРДЫ, и ЛЕДИ, и все СВЯЩЕННИКИ, потому что эта ДАВИЛЬНЯ ИЗМАЗАНА КРОВЬЮ, и она и есть ТАЙНЫЙ ДВИГАТЕЛЬ МИРА! И всякий, кто ходит вокруг нее, ОБОЛЬЕТСЯ СЛЕЗАМИ и скажет: погляди на меня, как НИЗКО я пал! Но я говорю: ВСЕ МЕНЯЕТСЯ, и кто стоит сейчас, УПАДЕТ, и все земли, что закрыты, ОТКРОЮТСЯ, и каждый стебелек БАГАМСКОЙ ТРАВЫ будет СРЕЗАН, и мертвые ОЖИВУТ, а живые умрут, и КОРОЛИ ПРОЛЬЮТ СЛЕЗЫ, а простые люди войдут в их дворцы и НАГАДЯТ НА ИХ ПОЛЫ, и ТАКОЙ БУДЕТ РАСПЛАТА! Все, что у нас забрали, Я ВЕРНУ! У нас снова появятся глаза, и носы, и рты, И МЫ БУДЕМ РАССКАЗЫВАТЬ О ДАВИЛЬНЕ до того самого дня, когда наступит ЮБИЛЕЙ МОИСЕЯ! Мне снилось, что НИЧЕГО НЕ УМИРАЕТ и НИЧЕГО НЕ ЗАБЫВАЕТСЯ, ибо ДАВИЛЬНЯ – ЭТО КРУГ, и не будет этим кругам конца, покуда все не увидят ДАВИЛЬНЮ и не пройдут по ее кровавой реке. И даже СЛЕПЫЕ ЕЕ УЗРЯТ, но будет СЛИШКОМ ПОЗДНО! ЧУКВУ СЕЛА АКА, УВА АГВУ! Этот мир СГОРИТ, он нас отвергнет, САМОГО ПОСЛЕДНЕГО ИЗ НАС, ибо она УСТАЛА ОТ НАС, и ничего не останется в живых, и мы…

28. Багамская трава, 1826 год

Прошло четыре года с тех пор, как Тичборн вернулся в Хоуп. Первым делом после приезда он отправил Богла за финансовыми отчетами. За один год урожай, составлявший 288 мешков сахара, скукожился до 50, а 145 бочонков рома – до жалких 14, и все клочки земли в Хоупе, какие только можно было сдать в аренду, отдали арендаторам, словно герцог был бедняком, считавшим каждый пенни, который он мог бы выжать из своей земли. Тичборн списался с адвокатами и выяснил у них реальный размер долгов герцога. Сто пятьдесят тысяч фунтов, относившихся к «Стоу и прочим расходам». Визиту русского царя с двумя ночевками в имении, например, предшествовало переоформление интерьеров, обошедшееся в десять тысяч фунтов. Сам британский король бывал «частым гостем», что также обходилось недешево. Тичборн надиктовал письмо герцогу. В нем ни слова не говорилось о его тратах – подобные упоминания не допускались в их отношениях друг с другом, но Тичборн попросил герцога рассмотреть возможность заключить контракт на водоснабжение с располагавшейся неподалеку военной базой. Сточные воды из Хоупа легко было перенаправить туда – это был простой и практичный план, реализация которого могла бы приносить около двух тысяч фунтов в год. Но герцог терпеть не мог разговоры о практичности и мог месяцами тянуть с ответом. Между тем Тичборн нашел для себя новый объект недовольства – багамскую траву. Ее высадил много лет назад Боллард, надеясь, что она образует красивое окаймление границ хозяйства, но трава хищно разрослась по всей плантации, и от нее почти невозможно было избавиться. Она прорастала везде где только можно, быстро размножалась, высасывая из почвы живительные соки, губя местную растительность и в конечном счете стала настоящим бедствием для земли. Тичборн не мог понять, почему Маленькая Джоанна только хохотала, когда он рассказывал ей об этой напасти. Он приказал Макинтошу поручить женской бригаде бессмысленное занятие – вырывать траву из земли, корень за корнем.

29. Изгнанник

В июне у Богла случилась маленькая, правда, чужая радость: Эллис собрался жениться на Доринде. Раскольническая церковь на Блэк-ривер одобрила это намерение, и сентиментальная герцогиня выдала им особое разрешение, написав длинное письмо, в котором брак именовался печатью добродетели, обузданием страстей, чего ни один правоверный христианин не должен никогда лишать ни несчастных бедняков, ни африканцев, учитывая, сколь велика их нужда в этом. Богл облачился в выходной белый костюм и сопроводил своих дорогих друзей на Блэк-ривер. Был базарный день, и в церкви толпился народ. Когда огласили имена вступавших в брак и Эллис и его невеста встали, присутствующие разразились хохотом и насмешками. Проповедник несколько минут восстанавливал порядок:

– А как вы сами живете? Во грехе, готов поспорить!

Прихожане при этих словах склонили головы и умолкли. Доринда расплакалась. Итак, его друзья сочетались браком. Богл старался испытывать радость за них, но его радость была смешана с горечью: Джоанна отказалась войти в церковь. И все же его не покидала надежда, что когда-нибудь к Джоанне вернется разум, закон изменится, а он сможет ее уговорить. Но даже сама эта идея – что для него наступит это самое «когда-нибудь» и тогда его надежды сбудутся – оказалась лишь предположением. На следующее утро Тичборн, так и не получив ответ от герцога, в порыве досады уволился и покинул остров, прихватив с собой своего слугу.

30. Медовый месяц в Европе

Они сделали остановку в Лондоне на несколько дней, чтобы взять с собой женщину: «Богл, это миссис Кэтрин Тичборн. Мы поженились в мае», – и уехали в Европу на «медовый месяц». Эти слова были ему в новинку. Да и все было ему в новинку. Никто ему не объяснял, куда они поехали и долго ли там пробудут. Он очень быстро усвоил, что куда приятнее спать на полу, чем в кроватях, которые ему иногда предлагали: на пыльном красном кафеле было прохладнее и клопов поменьше. Наступила макушка лета. Люди полагали, что он привык к жаре, хотя на самом деле он относился к ней с неприязнью, потому что лондонский зной был куда суше, чем ямайский, и освежающие ливни не шли. В Испании какой-то мальчишка колол его булавкой, чтобы проверить, пойдет ли у него кровь. Во Франции горничная призналась, что отрезала у него клок волос, пока он спал, потому как ей было любопытно, «росли ли у него волосы сами по себе». В Германии парень-конюх объяснял ему, что он, будучи «одним из кротких», скоро унаследует землю[120]. Каждая церковь, которую они посещали, виделась Боглу золотым дворцом, но при этом все священники казались ему жуликоватыми – в своих стоптанных сандалиях и потрепанных сутанах, корча из себя бедняков. В Италии, когда они уже больше года путешествовали по континенту, герцог и Тичборн едва не столкнулись. Тичборн направлялся в Венецию, а герцог, как выяснилось, уже там находился: он отсиживался на корабле в порту, скрываясь от британских кредиторов. Его корабль назывался «Анна-Элиза» и стоил шестнадцать тысяч фунтов. Об этом им рассказал как-то вечером в Риме виконт Бинг, который «владел половиной Лондона и всем Бедфордширом». Наблюдая за этим удачливым молодым владельцем огромного имущества, Тичборн, похоже, совсем впал в уныние: в тот вечер он выпил слишком много и рано отправился спать. Наутро он объявил, что они возвращаются восвояси проездом через Испанию.

В Париже, готовясь к последнему перегону своего долгого путешествия, они получили удивительное известие. Умер дальний родственник Даути, оставив Тичборну все свое состояние – с условием, что тот сменит свою фамилию на Даути и произведет на свет наследника мужского пола. Миссис Тичборн уже была беременна, так что перспектива открывалась хорошая. Состояние включало в себя изрядную часть Блумсбери, а также имение Аптон-Хаус в Пуле, что в графстве Дорсет. Тичборн несказанно воодушевился и буквально пустился в пляс по комнате, мешая Боглу надеть на хозяина брюки и застегнуть на них все пуговицы.

– Хорошие новости, мистер Эдвард. Вы восстаете в обществе.

– Я возвышаюсь, Богл. Но ты прав, похоже, так оно и есть.

Тичборн всегда очень внимательно – и с тяжелым сердцем – следил за успехами своих многочисленных братьев. А теперь он стал думать, что и ему улыбнулась удача. Один его брат умер в Китае, другой – в Индии, а третий – на родной земле. Эти события сделали его вторым в череде наследников. Между тем самый молодой Тичборн так и оставался бездетным, а самый старший недавно был проклят седьмой дочерью вдобавок к тем шести, которые у него уже были. А вдруг в его роду не будет наследника мужского пола? В Англии Кэтрин разродилась мальчуганом, которого назвали Генри. И теперь ничто не могло омрачить новообретенный оптимизм Эдварда. Даже новость о том, что забавная женушка его младшего братца недавно благополучно родила им сына, которого назвали Роджером.

Том седьмой

Тогда отчего считать себя причисленным к кругу избранных?

Роберт Уэддерберн

1. Д – значит Даути

Поле рождения младенца Генри Эдвард и Кэтрин стали мистером и миссис Даути и злились на всякого, кто об этом забывал. Какое-то время Богл выводил чернилами букву «Д» у себя на ладони, чтобы запомнить. Семейство переехало в Аптон. Вместе с поместьем им достался и его управляющий мистер Госфорд, а также кухарка, три нервные горничные, которые до того никогда не видали «эфиопа», пьяница-садовник и два конюха. Дом был большой, но Богл побывал в имении Стоу и теперь ощущал себя человеком, которого уже ничем нельзя было удивить. Когда миссис Даути серьезно занемогла, он не удивился – и тем более не удивился, когда она выздоровела, – но оба супруга Даути были немало изумлены выпавшим им злосчастием и дарованной его отсрочкой. Мистер Даути построил церковь через дорогу, которая была видна из фасадных окон, и миссис Даути могла вспоминать о милости Божьей, лежа больная в своей постели. Это напомнило Боглу, как Маленькая Джоанна бросала на землю четыре камешка в линию, чтобы отгонять живых мертвецов. Так что и это его не удивило.

Однажды ночью в августе мистер Даути сбежал вниз по лестнице в ночной рубашке и приказал Боглу одеться и запрячь лошадей в экипаж. Через пятнадцать минут Богл, как ему было сказано, поехал в бухту Пул со слипавшимися от недосыпа глазами. На пирсе двое мужчин отвешивали глубокие поклоны третьему, одетому в расшитый золотыми позументами камзол и у которого верхние передние зубы торчали, как у осла. Тичборн казался очень взволнованным. Его кривые ноги дрожали:

– Это граф Понтьё, Богл. Распахни дверцу пошире!

И Богл распахнул дверцу экипажа. И почему это все так расфуфырены в час ночи?

Он, как было приказано, отвез прибывших в замок Лалуорт, оставил там и отправился обратно в Аптон под храп спавшего в экипаже Тичборна. Наутро все продолжалось, причем все происходило словно во сне, хотя Богл не спал. После долгого ужина он уже так утомился, что едва мог удержать на подносе бутылку портвейна. Новоиспеченный мистер Даути, проспав почти весь день, был полон энергии и настроен на общение. Ему хотелось знать, какое мнение сложилось у Богла о графе Понтьё, но Богл, по правде говоря, ничего в нем такого не заметил, кроме разве что его выдающихся зубов. Услышав это, мистер Даути хохотал до слез.

– А если я тебе скажу, что этот пассажир с ослиными зубами – изгнанный король Франции?

Он очень устал. И просто кивнул.

2. Аптон-Парк, Пул

Жизнь в Аптоне протекала в размеренном ритме. Все вращалось вокруг обильных застолий, разнообразных напитков в течение дня, доставки газет и ежедневных посещений аптонской часовни. Иногда Богл думал, что если бы он посещал какую-нибудь церковь с такой же частотой, с какой ходил в эту часовню, тогда бы у него уж точно была бы другая вера, и возможно, он бы и «Бога» себе представлял совсем иначе – как магометанин или протестант. Но он жил в Аптоне и ходил на мессы, и довольно скоро для него уже не существовало никакого другого Бога, кроме того, кому все в Аптоне молились. Он ходил в эту часовню дважды в день, и скоро за ним закрепилась репутация очень набожного человека, за что его уважали. Из этого он сделал заключение, что молитва, вероятно, давалась другим тяжелее, чем ему. Ведь не было ничего более естественного, чем направлять свои мысли к незримой области – или прислонять усталые колени к скамейке впереди. Еще более загадочной оказалась связь между его растущей репутацией доброго верующего и теми пятьюдесятью фунтами вспомоществования, которые, как сообщила ему миссис Даути, он должен был отныне получать от нее каждый год – за службу ее семье. Так, без излишнего шума, он пополнил ряды оплачиваемых слуг.

3. Рождественское восстание 1831 года

Наступило Рождество с ароматами изюма и хереса. Никто здесь не плясал и не водружал на голову домик. Все сидели в креслах и с хрустом разворачивали конфетки, читая на обороте оберток пожелания. Рождество миновало. Прошел еще месяц, прежде чем до Аптона дошли известия о «рождественском восстании»[121]. И Боглу пришлось заменить нарисованные его воображением картины джонкуну совсем свежими изображениями рабов, сжигавших склады тростникового жмыха, беглых рабов, белых ополченцев, охотившихся на бунтовщиков, и массовых казней. Его остров был охвачен огнем.

Каждый вечер в газетах все более подробно описывали негритянское восстание, и мистер Даути в открытую выражал облегчение тем обстоятельством, что он отныне никоим образом не связан с «этим проклятым сахарным производством». После захода солнца Богл утаскивал эти газеты в свою каморку и читал длинные колонки при свете свечи, пытаясь понять, только ли северное побережье охвачено пожаром мятежа и кого именно казнили на городских площадях за отказ работать на плантациях. Но из массы ямайских негров по имени называли лишь одного, во всяком случае, в «Таймс» – Сэма Шарпа, – и, начитавшись газетных отчетов, он понял, что только понапрасну бередил свою душу. Того, о чем он хотел узнать, ни одна английская газета ему не могла сообщить.

В столовой – уже в феврале – женщина в платье с низким вырезом на груди театрально поежилась и отложила нож с вилкой.

– Вчера я прочитала, что первый пожар устроила женщина, и как думаете, что она при этом сказала? «Я знаю, что умру за это, но мои дети будут свободными!» Разумеется, я рискую выглядеть сентиментальной, Эдвард, но меня тронули эти слова!

Мистер Даути фыркнул и поднял бокал, чтобы стоявший слева от него Богл снова его наполнил.

– Теперь их уже не остановить – я это понял сразу, как спрыгнул с той лодки. Нам бы повезло, если бы весь остров затонул в море.

Позднее, уже на лежанке, Богл закрыл глаза и дал волю своим видениям. Он вложил первый факел в руку Джоанны, вложил ей в уста слова из газеты, отошел и стал смотреть, как все вспыхнуло, точно гигантский костер.

4. Реформа 1834 года

Он неделями обдумывал объяснения и доводы. Сколько бы газетных статей по данному вопросу он ни прочитывал, все это представлялось ему чистым безумием. Но мог ли парламент быть безумным? Он слыхал разговоры, будто жара оказывала пагубное влияние на английский ум – июльский зной с его тяжелыми испарениям и действовал особенно угнетающе, – и 1 августа «Таймс» сообщила ему, что законопроект был принят. Он аккуратно сложил газету и положил ее на поднос рядом с бутылкой портвейна и куском сыра.

– Богл, беда в том, что ты готов искать смысл там, где его нет. Скажу тебе одно: реформа! Вот мания сегодняшнего дня, и полагаю, ты вполне можешь назвать это безумием… Все нужно «реформировать». Почему? Но это именно то, что никто не в состоянии мне объяснить. Но ничто не должно ускользнуть от нашей новой страсти к реформам дома или в заморских владениях! Мы только что после долгих дебатов решили, что каждый житель Англии, который продает карамельки или кладет кирпич, должен иметь право голоса, и теперь, когда мы устали копошиться в собственных делах, мы обратили свой взор к Вест-Индии. Боюсь, вот единственный смысл, который я могу извлечь из всего этого – и всего-то! Фабричные ученики! Ты только подумай о своей… как там ее… своей Джоанне! Это разве поможет, когда они будут хлестать ее кнутом? Неужели они воображают, что она будет работать как «ученица»[122]? Вот что предлагают виги, и вот что их «реформа» значит для тебя! Они хотят «отменить» те самые основы, что в первую очередь и обеспечили им высокое положение, ибо Господу известно, что никакие они не аристократы от рождения! Я говорю: дайте мне честного тори. Совершенно же ясно, что к землевладельцам следует прислушиваться по любым политическим вопросам и здесь, и в заморских владениях. Разве мы не единственные, кому есть что терять? Это же и слепому видно. А вместо этого мы заняты тем, что вырезаем новые розги для своих спин. Вспомни нашу старую подругу – сентиментальную герцогиню! Поверишь ли, она начала посылать туда своих здешних крестьян? Чтобы что – компенсировать нехватку рабочих рук? В основном ирландцев. Вот к чему все свелось, Богл. Реформы или не реформы, а этот чертов тростник надо же кому-то рубить. Слава богу, я больше не занимаюсь этим проклятым делом!

И тут Богл услыхал умопомрачительную новость. Джек на сахарной плантации?

– Да, это было бы смешно, если б не было так грустно. Они обычно помирают через неделю после прибытия. Не могут выдержать тамошний климат. Мрут как мухи, насколько я слышал.

Лежа у себя в каморке, Богл пытался представить себе такую свободу, которая была не совсем свободой. То есть это была свобода, а вместе с тем и нет.

Она была «здесь», но в то же время «не сейчас», и позже должна была достаться и Джоанне, потому что та работала в заморском владении, но быстрее – Эллису, потому что он там не работал. Двуликая свобода, которой пользовались парни вроде Джека, пускай они работали так же, как рабы, и мерли как мухи. Его разум был озадачен таким парадоксом. Точно так же, как когда тот немец-конюх пытался описать ему летящую стрелу, которая летела и вместе с тем почему-то не летела, была пущена в цель и все же никогда до нее не долетала…

5. Мисс Элизабет

Мисс Элизабет была медсестрой-сиделкой у миссис Даути. Она не была красивая, и он не испытывал к ней любви, какую испытывал к Маленькой Джоанне, да и считал глупым их сравнивать. Здесь, в Англии, любовь была не страстью, а своего рода «суммированием» – слиянием, – и родители Элизабет были бедными, но безгрешными, как и она сама, а он всю свою жизнь благоговел перед медсестрами, начиная с тех, кто ухаживал за больными в лазарете. Если он женится на Элизабет, его добрая репутация могла бы суммироваться с ее доброй репутацией, скромное жалование Элизабет слилось бы с его собственным, к тому же они оба находились под патронажем четы Даути – словом, перспектива была благоприятная. На сэкономленные за два года деньги он вполне мог бы снять коттедж в деревушке, и он частенько замечал, как мисс Элизабет украдкой бросала на него взгляды. От садовника Гилфойла он узнал, что если бы он предпринял попытку, то она бы не оскорбилась. И Богл стал обдумывать женитьбу.

6. Черный Богл

Когда она дала ему согласие, Богл тихо обрадовался, но прежде чем он успел обратиться к супругам Даути за благословением, единственный сын Эдварда, на кого тот возлагал большие надежды, заболел и умер. Мальчику было всего шесть лет от роду, и Элизабет боялась, как бы на нее не возложили вину за то, что ей не удалось его выходить и спасти. Они решили немного выждать. Когда в конце года объявили, что миссис Даути опять предстояло родить, они сочли, что это очень благоприятный момент. Богл вошел в гостиную, трепеща от страха и не в силах подыскать нужные слова, но быстро понял, что Даути ожидали от него куда более неподходящих новостей, и они обрадовались перспективе получить женатую пару надежных, устроенных слуг, намеренных продолжать у них работать и вовсе не собиравшихся целиком посвятить себя семейной жизни, что было обычным делом и частенько омрачало жизнь хозяев. Была только одна трудность: сторонникам реформаторской мании, как объяснял мистер Даути, «еще не удалось дойти до того, чтобы объявить для всех одну истинную веру». Так что им предстояло сочетаться браком в англиканской церкви неподалеку – в Грейт-Кренфорде.

На пороге церкви Богл затаил дыхание. Их встретили, конечно, обычные шепотки и вытаращенные глаза незнакомых ему людей, но почти все прихожане были им известны, а патронаж семейства Даути обеспечивал им непробиваемую защиту. Никто не засмеялся. Для всех жителей Пула он был Черный Богл, набожный, тихий, верный слуга мистера Даути и уникальная фигура в деревне – как однорукий мальчишка-смотритель дорожного шлагбаума или старая мисс Эллен, которая всю жизнь жила с мисс Джеймс. Брак только упрочивал его положение местной достопримечательности, и он вошел в эту роль, не вызвав ни у кого удивления и по большей части сам не испытывая никакого удивления, хотя иногда невольно вздрагивал, когда вдруг слышал свое имя, произнесенное Даути или их гостями, которые поминали его во время своих застолий в качестве доказательства «зловредных преувеличений квакеров». Ибо разве не был наш Черный Богл, муж нашей дорогой сиделки Элизабет, добродушным и здоровым парнем, с кем любой житель Пула с радостью свел бы знакомство.

7. Кто же я на самом деле?

Их первый сын Джон Майкл Богл родился в следующем году – через несколько месяцев после появления на свет дочери Даути, которую назвали Кэтрин, а потом, год спустя, и малыш Эндрю Джон. Иногда Богл мельком видел собственное лицо в небольшом зеркале над камином. Кто же этот сытый обманщик, имевший свой дом и семейный очаг, и зеркальце над очагом, и двух коричневых мальчишек, и свою вечернюю газету на коленях? А по ночам, в кровати, эта фальшивая фигура исчезала, и ее вновь сменял оригинал. Элизабет постепенно привыкла к его стонам и слезам во сне, к возгласам и даже вскрикам. Она садилась в постели и смотрела на своего таинственного супруга, покуда тот ворочался рядом. Он, казалось, извивался под бременем некоей невидимой силы, словно пытаясь высвободиться из-под могучей сдерживавшей его руки.

8. «Рабство»

Когда Джону было около двух лет, в вечернюю газету, которую читал Богл, опять вернулось слово «свобода». На сей раз свобода была обещана без ограничений, полной – и даже указывалась дата ее введения: первое августа 1838 года. Он пытался себе представить, как оно все будет. Но на ум ему приходил только праздник джонкуну – дурацкое видение, он и сам понимал. Ведь дело было не в том, как провести праздник, а в том, как жить на следующий день после завершения празднества. И все равно он читал новости с широко раскрытыми глазами, а когда закрывал газету, его глаза наполнялись слезами. Как же много людей попало во вращавшиеся жернова событий. Женщины, мужчины, дети, младенцы. Поколения за поколениями. Его отец. Его мать. Весь благородный род обеих Джоанн. Смолоты в труху. Сердца перепаханы. Тела искромсаны. Души кипели, покуда не превращались в пар. Человеческое топливо. Жернова давильни вращались и вращались. Сто лет? Двести? Конюх-философ уверял, что триста. После того, как срезали урожай людей, высаживали новую рассаду. Им отрезали руки, уши, груди. Водосток заполнялся кровью. В его снах тот водосток был бесконечным. В этих снах он вечно шагал вдоль него, босой, по багамской траве – и кричал. Но читатели «Таймс» знали про эту давильню одно – что она прекратила работать.

Он отвернулся от Элизабет и стал глядеть на пылавший очаг. Жители Пула редко спрашивали, если вообще интересовались тем, что происходило за пределами их деревушки, но всякий раз, когда такой вопрос иногда возникал, Элизабет поспешно, но деликатно старалась отвечать сама, действуя словно медсестра, кем она и была, которая после ухода врача берет на себя все заботы о больном:

– Мистер Богл в детстве был личным слугой мистера Даути на острове и сослужил ему добрую службу.

Из всех удивительных талантов Маленькой Джоанны, вероятно, самым ценимым ее даром было умение «называть все своими именами». Она одна знала секретное слово, которое, если его громко произносил один из вступавших в брак, могло проклясть этот союз и уничтожить его. Будущие супружеские пары в Хоупе приходили к ней, чтобы узнать свое секретное слово – оно было разным для разных пар, – чтобы потом случайно не произнести его и не разрушить свое счастье, хотя, со временем, мужчина или женщина обычно произносили его нарочно. А в этот же вечер секретное слово Богла встречалось на каждой странице «Таймс». Когда Элизабет встала утихомирить расплакавшегося во сне малыша, он схватил газету и швырнул ее в огонь.

9. Одно даруется, другое отбирается

Когда Джону исполнилось восемь, а Эндрю семь, легкие у Элизабет наполнились жидкостью, которую оттуда было не откачать. У нее клокотало в глотке, словно она захлебывалась. Как-то Джон пробежал полмили до Аптона, но к тому моменту, как Богл оказался у постели жены, она уже умерла. Все, ради чего он трудился, все его надежды, все возможности и мечты о будущем… все умерло.

– Богл! Удивительные новости: осенью мы переедем в Тичборн-Парк! Мой бедный братец умер во вторник – и его титул перешел ко мне. Такого рода переезд, разумеется, всегда сопряжен с трудностями, и я не забываю о твоем недавнем несчастье, но поверь мне, Хемпшир – чудесный край и отличная площадка для нового начала. Миссис Даути – а ныне леди Даути-Тичборн! – очень рада, что ты заберешь с собой своих мальчишек. Она даже потрудилась найти для них хорошую католическую школу, которая расположена недалеко от Рединга. И я очень надеюсь, что ты прислушаешься к ее рекомендациям. Она ведь всегда печется о твоем благополучии, а мальчики, получившие школьное образование и овладевшие профессией, сейчас ценятся на вес золота! Ну и кроме того, такие никогда не запятнают себя чем-то недостойным.

Как же он устал. Он кивнул.

10. Тичборн-Парк

Тичборн-Парк оказался большим белым зданием, похожим на свадебный торт, и сэр Эдвард посвятил его всяческим удовольствиям. Охота, еда, питье и карты – вот в чем заключалось истинное предназначение этого особняка, и всякого, кто сидел за столом и пытался завести разговор о ежеквартальной прибыли, хлопке, сахаре, импорте, экспорте или о чем-либо подобном, имевшем хотя бы отдаленное отношение к купцам и рынкам, быстро отвлекали:

– Богл, налей-ка этому джентльмену! Мы не будем обсуждать никакую коммерцию за ужином!

Было невозможно не заметить произошедшую с сэром Эдвардом перемену. Раньше он страшился какого бы то ни было общения со своими братьями и их семьями. Теперь же, когда он стал неоспоримым главой клана, Богл в основном тратил время на доставку приглашений близким и далеким Тичборнам, которых внезапно стали радушно приглашать на обед или ужин – им даже предлагали погостить. Его офранцузившийся молодой племянник Роджер навещал свою миленькую кузину Кэтти в каждые школьные каникулы, когда приезжал к ним из Стонихёрста, и Богл нередко на примере этих двух взрослеющих молодых людей воображал себе, каких высот и манер должны достичь с годами оба его сына. С Джоном и Эндрю он виделся редко. Они регулярно присылали домой письма, выведенные аккуратным каллиграфическим почерком – по несколько штук за семестр, в которых благодарили леди Даути за рождественский пудинг, пасхальную корзинку, статуэтку Девы Марии. Между этим страницами с вежливыми благодарностями обычно было засунуто личное письмецо отцу, написанное второпях, – в нем сыновья жаловались на холод в комнатах и холодное обхождение. А что он мог сделать? У мальчиков не было матери. Если кухарка не кормила его чем-нибудь после того, как посуда после ужина была убрана со стола, он редко когда сам готовил еду для себя. Что ж ему делать с двумя мальчиками, лишившимися матери?

11. Любовь или собственность?

Много лет спустя, в суде, Боглу задали вопрос, был ли он удивлен «неестественной близостью» между Кэтрин «Кэтти» Даути и ее кузеном сэром Роджером, как будто любовь между кузенами могла быть только «неестественной». Так не было на его острове, и он добавил этот факт в свой тайный список неприятных английских странностей. А в то время он держал язык за зубами и позволил сэру Эдварду «выйти из себя», что было для того привычно. Богл внимательно его выслушал, но так никогда и не понял, в чем был корень проблемы: любовь или собственность.

– Я хочу продать Аптон – это мое Богом дарованное право, – и я обратился к нему и сказал: «Дорогой племянник, так уж получается, что, поскольку ты теперь достиг совершеннолетия, я почему-то не могу действовать без твоего собственноручно заверенного одобрения на юридическом документе». И что, по-твоему, он мне ответил? «Я люблю Аптон, и я люблю вашу Кэтти, и я не разрешу вам его продать, пока я не женюсь на ней!» Говорю тебе, Богл, я едва не задушил его голыми руками! Это же его родная кузина! Я не могу продать свой чертов дом! Никчемный негодяй с мамашей-лягушатницей, которая давно выжила из ума! Только через мой труп, Богл!

Роджеру было отказано от дома в Тичборн-Парке. Сэр Эдвард, собрав Богла и всех слуг, объявил им об этом и объяснил, что должен делать каждый из них, в случае если они заметят на территории имения молодого гвардейца. Эти указания, данные безапелляционным тоном, были забавным образом невыполнимы, учитывая ревматизм Богла, существенную корпулентность кухарки и постоянное состояние опьянения, в каком пребывал Гилфойл. К тому же Роджер всегда пользовался популярностью у обитателей каморки под лестницей. Он пил не меньше Гилфойла, курил похлеще кухарки и забавлял горничных потугами сыграть джигу на французском рожке. Так что в его изгнании было нечто смехотворное и печальное. Впервые с тех пор, как они встретились, Богл испытал к сэру Эдварду чувство, которое всегда решительно гнал от себя: жалость. Возможно, это было предчувствие. Он словно предвидел, что слуги сэра Эдварда стояли перед хозяином и внимательно его слушали в последний раз.

12. Патронаж, 1853 год

На лестничной площадке наверху что-то с грохотом упало. В тот самый момент, когда раздался грохот, Богл точно знал, что это такое: тело рухнуло на пол. Его первой мыслью было: «И как мне теперь жить?» После похорон он переждал два мучительных дня, после чего постучал в дверь комнаты леди Даути, держа шляпу в руках. Она выслушала его с гробовым молчанием и отпустила, ничего не сказав в ответ. Затем наступил мрачный вечер, создавший в особняке атмосферу ночлежного дома. На следующее утро она прислала ему записочку с просьбой зайти. Она объявила, что решила вернуться в Аптон и что, даже перестав быть ее работником, Богл не должен позорить семью ее покойного супруга ни своим поведением, ни поведением его сыновей, которым скоро предстоит уйти из школы, и им потребуется выгодная работа по найму. Она посоветовала ему навести справки о вакансиях у брата сэра Эдварда, новоиспеченного баронета сэра Джеймса, собиравшегося переехать в Тичборн-Парк со своей несносной женой-француженкой Генриеттой и их сыном Роджером. Богл кивнул.

Он ошибался насчет жителей Пула. Никто его здесь не уважал и не любил: его жизнь была не более чем формой патронажа. Никто не пришел в имение выразить ему соболезнования или симпатию, и он проработал на нового баронета всего несколько месяцев, после чего Госфорд отвел его в сторонку и сообщил, что сэр Джеймс «хочет внести изменения». С чем это было связано, он не объяснил. Богл пытался прочесть хитрый взгляд управляющего. Они оба слыхали, как леди Тичборн называла Богла «эта обезьяна». И, не таясь, тщательно протирала платком каждую чашку, которую он ей передавал, прежде чем соизволить попить из нее.

– Мне жаль, Богл, – сказал Госфорд, обращаясь к пятну на стене над его головой. – Но решение принято.

Богл кивнул.

13. Ручательство

Все усилия, которые он предпринял, пытаясь как-то устроить будущее своих сыновей, ни к чему не привели. Он не смог найти места подмастерья для старшего и посему был вынужден обратиться за содействием к леди Даути, которая согласилась поспрашивать знакомых. Но с работой у аптекаря, найденного ею в Ноттингеме, вышла неудача. Аптекарь уверял, что Джон грубил покупателям. Джон же говорил, что покупатели не желали слушать его рекомендаций и боялись, что он продавал им не лекарства, а яд. И его уволили. Богл даже снова поехал в Аптон, чтобы самолично просить помощи у леди Даути. Он пытался объяснить ей, сколь призрачны были перспективы у его сыновей, потому как «цвет кожи им вредит», и даже задал вслух вопрос, не лучше бы им всем вообще уехать из графства. Леди Даути вздохнула и сообщила, что, хотя сэр Эдвард «не оставил никаких распоряжений на сей счет», она, желая проявить чувство милосердия и имея христианскую совесть, продолжит выплачивать ему пятьдесят фунтов ежегодного содержания. Богл кивнул. Он простоял навытяжку чуть дольше, чем требовала простая вежливость, в надежде получить клочок бумаги, некий подписанный документ, хоть что-то, что он мог бы зажать в руке как ручательство после всех долгих лет его службы.

– Удачи тебе, мистер Богл, и до свидания.

14. Джейн Фишер

Денежное вспоможение леди Даути могло обеспечить ему на какое-то время проживание в его коттедже, но оставалась проблема с трудоустройством сыновей. Оба юноши испытывали отчаяние от жизни в Англии, какое нечасто охватывало их отца, потому как ему просто не хватало времени для отчаяния. И теперь отчаяние могло немного подождать, ибо в дело вмешалась любовь или по меньшей мере своевременная приязнь. Она была местной старой девой, дочерью достойного военного, работала учительницей в деревенской школе – профессия, к которой Богл всегда испытывал уважение, – и носила милое имя: Джейн Фишер. За последние десять лет он постоянно встречался с ней на базаре, и они перекидывались парой слов. У нее была своеобразная внешность, огненные волосы и глаза, грозившие вылезти из орбит: она явно знала нечто, на что стоило так таращиться. У них было много общего. И это Джейн предложила ему уплыть в Австралию (как год назад поступил садовник Гилфойл), и он был рад, что его выбор пал на взрослую женщину, а не девушку, ту, которая тоже чувствовала себя в деревне чужой, и поэтому не страдала благодушной осторожностью, как те, кто имел крепкие корни. Она была хорошей партией. И на сей раз он решил сочетаться браком в церкви по своему выбору.

15. Чернокожий с Карибских островов

Хоть и радуясь, что покинет Англию, он все же, как всегда, испытывал ужас перед морем, и этот страх никогда не ослабевал – ни на день за все три долгих месяца плавания. Его ревматизм разыгрался не на шутку из-за морской качки. Но, прибыв в Новый Южный Уэльс, он обнаружил, что его пятьдесят фунтов содержания здесь имели большую ценность. Они смогли арендовать коттедж из пяти комнат, а потом появился сын Генри, к радости счастливых родителей. В последний год его старший сын Джон стал зарабатывать на жизнь игрой на скрипке в разных местах, а младший Эндрю учился ремеслу дамского парикмахера. Получив письмо от леди Даути, где та сообщала о гибели ее племянника сэра Роджера при кораблекрушении, Богл заплакал. Не скорбя по сэру Роджеру. А от запоздалого и радостного облегчения по поводу того, что он снова благополучно пересек океан, как его отец когда-то до него, и не погиб в этом плавании.

16. Джоанна предупреждает

«Я даю одной рукой. Я забираю другой рукой». У них на острове сорок три года были вовсе не невозможным для женщины возрастом для рождения ребенка и даже не непривычным, но он жил не на острове, и в сорок три Джейн родила второго ребенка, которого назвали Эдвардом, и умерла три недели спустя от «маточного кровотечения». Богл глядел на эти непонятные слова в заключении врача, и в ушах у него звучало предупреждение Джоанны столь же внятно, как если бы она находилась рядом с ним в комнате. Он помог выкопать могилу. На следующий день он держал на руках своего четвертого оставшегося без матери сына – такого крошечного и нуждавшегося в кормлении. В отчаянии он попробовал дать ему овечьего молока. А через неделю выкопал новую могилу.

17. Леди Мейбелла де Тичборн предупреждает

Задолго до Завоевания[123], когда вся земля была покрыта зелеными лесами, в Англии уже жили Тичборны. Но первая глубокая брешь в ровной летописи их клана пришлась на времена правления Генриха II. Тогда они обосновались в Гемпшире. Сентиментальная леди Мейбелла де Тичборн уже давно была замужем за неким сэром Роджером, который не был сентиментальным, и эта разница в темпераментах оказалась причиной многих бед в их отношениях. Она была щедра, он скуп. Там, где она проявляла мягкость и великодушие, он был жесток и неуступчив в своих суждениях, коль скоро они у него сложились. И оказавшись на смертном одре, она хотела получить гарантии того, что сэр Роджер сделает «хоть что-то для бедных». Сэр Роджер нагнулся над своей умиравшей женой и сказал, что если бы она смогла вылезти из постели и проползти по всем принадлежавшим им земельным владениям с зажженным факелом в руке, ну что ж, тогда он был готов обещать ей отдать бедным все зерно со всего поля, которое она сможет обойти, покуда факел не угаснет. Ей удалось обойти поле площадью в двадцать три акра. Прежде чем она рухнула без сил и умерла, она сказала, что если зерно с обойденного ею поля не будет ежегодно раздаваться бедным, как он обещал, то на род Тичборнов падет проклятье. После рождения семи сыновей родятся семь дочерей – и род Тичборнов угаснет. Их постигнет крах.

Так было положено начало Подаяниям Тичборнов. И семейство процветало. Спустя двести лет, когда молодой Чидик Тичборн лишился своей безмозглой головы из-за шотландской королевы[124], вера членов семьи в защитную силу Подаяний, как можно предположить, пошатнулась. Но спустя несколько лет король Яков I даровал им наследственный титул баронетов. Вера восстановилась. И в последующие двести лет с части их земельных угодий, называемых ползками, продолжали снимать урожай зерна для гемпширских бедняков, покуда седьмой баронет, сэр Генри, не устал от ежегодно собиравшихся на его земле толп неимущих и требовавших от него дармового зерна и не положил конец этой традиции.

Но ведьмовское колдовство терпеливо. У того баронета было семь сыновей. Его старший сын, очередной Генри, родил семь дочерей. Его третий сын Эдвард умудрился родить сына, но тот недолго прожил и умер в шесть лет, а следующим ребенком сэра Эдварда была дочь. Еще один внук, родившийся в том же году, прожил дольше и стал называться сэром Роджером, через семьсот лет после своего предшественника.

18. Что есть правда?

– Возвращение мне оплатил мой сын Эндрю. Я ему благодарен. Но со мной приплыл только мой младший – Генри. Мы плыли на «Ракайе». Сэр Роджер плыл первым классом, на деньги, присланные ему леди Тичборн. А мы были во втором классе. С моим ревматизмом мне это плавание далось нелегко. И когда мы вернулись в Англию, мне перестали выплачивать пособие. Леди Даути перестала, потому что я показал под присягой, что этот сэр Роджер настоящий, а леди Даути и все в ее семье считали его обманщиком – все, кроме его матушки. А потом его бедная матушка скончалась. И теперь, похоже, все пропало. Но я буду непреклонен в отношении сэра Роджера. Я всегда отличался непреклонностью.

Богл полез в карман своего потрепанного пальто и вынул аккуратно сложенную пожелтевшую вырезку из газеты. Он положил бумажный квадратик на стол между ними:

Приличное ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ будет выдано любому, предоставившему сведения, проливающие свет на судьбу РОДЖЕРА ЧАРЛЬЗА ТИЧБОРНА. Он отплыл из порта Рио-де-Жанейро 20 апреля 1854 года на корабле «Ла Белла» и с тех пор о нем не было никаких известий; однако до Англии дошли слухи, что часть команды и пассажиров означенного судна были подобраны в море кораблем, шедшим в Австралию, как полагают, в Мельбурн. Неизвестно, был ли среди утонувших или спасенных вышеупомянутый Тичборн. В настоящее время ему должно быть около 32 лет; он худощавый, довольно высокого роста, у него очень светлые каштановые волосы и голубые глаза. М-р Тичборн – сын сэра Джеймса Тичборна, баронета (ныне покойного), и наследник всего его состояния. Податель сего объявления уполномочен заявить, что весьма достойное ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ будет вручено за любые сведения, которые могут внести ясность в то, что с ним произошло. Все обращения направлять м-ру Артуру Кьюбитту в Отдел пропавших знакомых, Бридж-стрит, Сидней, Новый Южный Уэльс.

– Я не получил пока что никакого вознаграждения. Но я непреклонен. И останусь непреклонным.

19. Дверь открывается внутрь

От изумления миссис Туше не могла проронить ни слова, словно давшая обет молчания монахиня. Всю свою жизнь она пыталась открыть запертую дверь. Она изо всех сил тянула ее на себя, прилагая огромные усилия – и личные, и метафизические, – будучи уверенной, что дверь открывалась наружу, в некую высшую реальность, и что очень немногим людям в их жизни даровано право узреть эту реальность, в особенности если им посчастливилось родиться на свет женщинами. И теперь, не без ее усилий, дверь поддалась. Наконец-то она могла ее распахнуть. Но, к ее удивлению, дверь открылась внутрь. И она оказалась перед тем, что так долго искала.

– А вот и ты, Генри! Но… что сэр Роджер?

Миссис Туше невольно заволновалась. Юный Богл стоял у их столика, застыв неподвижно, словно часовой у своей будки.

– Сэр Роджер занят. И мне не следовало так долго отсутствовать. Извините, миссис Туше, отец легко утомляется. Нам пора идти. В настоящий момент я несколько стеснен в средствах, но сэр Роджер заверил меня, что у него здесь имеется кредит, и ваш счет будет записан на него.

Миссис Туше покраснела:

– В этом совершенно нет никакой необходимости, самое малое, что я…

– Сэр Роджер позаботится об этом. До свиданья, миссис Туше.

Старший Богл взял со стола газетную вырезку, аккуратно ее сложил и отправил себе в карман.

Когда он встал и собрался уйти, миссис Туше полезла в свой ридикюль и, выудив оттуда визитную карточку, протянула ее со словами:

– Если я могу быть вам чем-либо полезна…

Генри шагнул вперед, чтобы взять карточку, нахмурился, прочитав фамилию – там стояла фамилия Уильяма, – и зажал ее в кулаке:

– Спасибо. И до свидания.

В поезде до Хёрстпирпойнта миссис Туше все время казалось, что вагон стоит на месте, а вперед мчатся ее мысли, причем все быстрее и быстрее. Дверь открывалась внутрь! Придуманный ею остров вовсе не был совершенно иным и невообразимым миром. Он не находился очень далеко ни географически, ни во времени. Более того, теперь ей казалось, что оба острова на самом деле были двумя сторонами одной проблемы, тесно связанными, и не надо где-то искать эту истину или охотиться за ней, она не скрывалась за покрывалом, или за занавесом, или за дверью. Она всегда была везде, как погода.

В тот вечер, приехав в Литтл-Рокли, миссис Туше сразу же пошла к небольшому бюро в своей комнате и записала в дневнике все происшедшее сегодня так, как запомнила.

20. Обращение к общественности, 1873 год

Миссис Туше находилась во власти необычного заблуждения – обычного на этой стадии процесса, – будто все взаимосвязано. С одной стороны, она опасалась, как бы не сойти с ума. С другой же стороны, детишки на площади скакали, напевая вот такую песенку:

Что ж теперь бедняге делать, Неужто сидеть под ньюгейтским замком? Ему бы вновь вернуться в Уоппинг И стать, как прежде, мясником!

Дело Тичборна живо обсуждалось на каждом углу. У посетителей пекарни это была единственная тема для разговоров. Хёрстпирпойнтский мужской клуб работников приглашал на бесплатную лекцию: «Сэра Роджера предали! Может ли право победить силу?» – которая должна была состояться в актовом зале клуба над старой таверной «Хорс-Инн» через неделю во вторник. Она заметила, что самые ярые сторонники Тичборна находились среди выпивох и любителей азартных игр. На всех барных стойках в пабах Хоршема появились коробки для пожертвований в Фонд защиты Тичборна, и Сара вернулась со скачек с известием, что зрители там делали ставки на исход уголовного процесса.

Один Уильям оставался безучастным. Он корпел над своим якобитским романом «Манчестерские бунтари рокового 1745 года». Обуреваемый мыслями о «Великом Претенденте»[125], он считал всякое упоминание о мелком обманщике «сэре Роджере» абсолютно недопустимым. Миссис Туше поднаторела в припрятывании нового вида контрабанды: тематических кружек и статуэток, изображавших Тичборна, брошюр и газет с обзорами дела Тичборна, жестянки с печеньем «Тичборн» с кое-как нарисованным портретом Претендента на крышке… Все это заказывала Сара, и оплаченные по подписке заказы доставляли прямо в дом. Все это смахивало на новую вспышку Гарибальдимании! Но только на сей раз ей было невозможно сохранять насмешливую дистанцию. У нее выработалась привычка вытаскивать припрятанную в поленнице мятую «Тичборн газетт», которую она, не уходя спать, читала до рассвета, заинтригованная статьями в защиту Тичборна вперемешку с дебатами о земельной и судебной реформах, республиканизме, тред-юнионизме, жалованье для членов парламента, «всеобщем избирательном праве» – при условии, что из «всеобщего» исключались женщины, – а также многословными разглагольствованиями противников католицизма и активистов движения против вакцинации – ведь кто мог знать наверняка, каковы истинные намерения у этих богатеев с их шприцами? Она прочитала, что Претенденту изготовили специальную кровать с усиленными деревянным каркасом, потому что обычный тюремный гамак не мог выдержать его тучное тело. Еще она прочитала, что для Претендента установили залог в размере десяти тысяч фунтов. А потом, двадцать пятого марта, миссис Туше прочитала наконец заявление самого обвиняемого, напечатанное на первой полосе «Ивнинг стандард»:

Подвергнувшись жестокому преследованию, я не вижу для себя иной возможности действовать, кроме как принять предложение, сделанное мне многими, а именно: «обратиться к британской общественности с просьбой» собрать финансовые средства для моей защиты, и в рамках этого решения я обращаюсь к каждому британцу, кого вдохновляет любовь к правосудию и честной игре и кто хочет защитить слабого перед лицом сильного.

Все пожертвования прошу направлять в Фонд защиты Тичборна, Стрэнд, дом 376.

В первый момент ее охватила безумная мысль отправиться по указанному адресу. И что она там надеялась найти? Возможно, круглый стол и восседавших за ним Богла и его сына, а еще Гилфорда Онслоу и того дальнего кузена Тичборна и друга семьи со стеклянным глазом, как там его имя, доверчивого антиквара, да как же его звали – ах, да, Фрэнсис Бейджент! – и, возможно, еще нескольких трактирщиков и владельцев ипподромов, ну и садовника Гилфойла, вернувшегося из Нового Южного Уэльса, как всегда, полупьяного, едва не падавшего со стула и задравшего грязные башмаки на стол…

– Элиза! Элиза, ты вообще слышишь, что я говорю?

Элиза оторвала взгляд от позабытого шитья на коленях. Уильям стоял в дверях, с побагровевшим лицом и с тонкой книжонкой в руке, которой он потрясал в воздухе, точно важной уликой.

– Что это, Уильям?

Он подошел к ней и вложил книжонку в ее руку. Это была не книжка, а брошюрка в красивом темно-зеленом сафьяновом переплете и с золотым обрезом:

ХУДОЖНИК И АВТОР

ИЗЛОЖЕНИЕ ФАКТОВ

художником ДЖОРДЖЕМ КРУКШЕНКОМ,

кои доказывают, что Прославленный Автор м-р У. Гаррисон Эйнсворт «изо всех сил тщится ввести всех в заблуждение» относительно первоначального замысла «Дочери скряги», «Лондонского Тауэра» и т. д.

– Когда это доставили? Я вчера читала допоздна – и я, должно быть, пропустила…

– Первой утренней почтой. Но какое это имеет отношение к чему-либо?

Миссис Туше закусила губу.

– И так далее… Что этот мерзавец имеет в виду под «и так далее»?

– О, Уильям! Никто не воспринимает Джорджа серьезно. И всякий, кто употребляет словосочетание «изложение фактов», безусловно, ожидает, что ему не поверят. Если только он снова не живет в обнимку с бутылкой, у него явное помешательство рассудка. Мой тебе совет: держись от него подальше.

– Я отвечу в том же духе. Я не позволю, чтобы мою репутацию втаптывали в грязь таким вот образом!

– Но сколько экземпляров этого сочинения он смог бы напечатать – или продать? Почем – по шесть пенсов? Нет, нет, Уильям, я поразмыслила об этом и настоятельно тебе советую не обращать внимания на эту… провокацию! Если ты ответишь, то тем самым только разрекламируешь эту книжонку, которая в настоящий момент никому не известна…

– Я намерен написать ему лично и напрямую бросить вызов.

– Нет, это совсем не в твоем стиле, Уильям.

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду – это вполне в моем стиле. Такие вещи нельзя оставлять без ответа. Чего я никогда не потерплю, так это неприязни между старыми друзьями.

Чего ты не терпишь, мысленно поправила его Элиза, так это когда тебя не любят.

21. Свобода!

Они приехали пораньше и были приятно удивлены тем, что им удалось встать перед огромной толпой собравшихся. Но когда тяжелые ворота Ньюгейтской тюрьмы с грохотом поднялись, толпа надавила сзади и Сару смело людским потоком, миссис Туше потеряла ее из виду, и тут из ворот вышел Претендент! Шум поднялся неимоверный. В воздухе замелькали флаги, вверх полетели шапки, а толпа все напирала и напирала. Она принялась искать глазами Сару, но бесполезно. В голове у нее промелькнула мысль о кровавом Питерлоо. Ее лицо, должно быть, выдало охватившую ее панику: сквозь какофонию шума и гама она услыхала, как кто-то очень близко выкрикнул ее имя. Она оглянулась и увидела Генри Богла. Он стоял на той же сооруженной наспех платформе, что и Претендент, рядом со своим отцом и еще несколькими людьми и тянул к ней коричневую руку:

– Миссис Туше! Скорее! Поднимайтесь сюда!

Она довольно долго колебалась, почему, и сама не могла понять. Тут толпа снова двинулась вперед. И она схватила протянутую ей руку. Разношерстное собрание людей на возвышении расступилось, освобождая ей место. Всего их было человек десять-двенадцать, скромно державшихся в тени привлекавшего всеобщее внимание Претендента, к которому взывала толпа:

– Говорите, сэр Роджер! Мы вам верим, сэр Роджер!

Но вперед вышел Гилфорд Онслоу, с густыми, как у моржа, усами:

– Друзья! Сторонники! Не забывайте красноречивые факты. Если бы не трудящиеся классы, коих я считаю высшими слоями британского общества, наш сэр Роджер до сих пор томился бы в тюрьме!

Это «изложение фактов» было встречено громом одобрительных возгласов. Но было ли сказанное правдой? Оказавшись на возвышении, миссис Туше могла теперь обозреть людское море перед собой. Мужчин в простецких шапках и бедно одетых женщин было несложно выделить в толпе, они стояли небольшими кучками, держа в руках причудливые транспаранты:

«СТОЛЯРЫ, ОБЪЕДИНЯЙТЕСЬ ЗА ТИЧБОРНА!»

«Уайтчепелский дискуссионный клуб не верит в брехню о татуировке!»

«ВЛАСТЬ ПРОТИВ ПРАВ ВСЕГДА НЕ ПРАВА!»

«УИЛЛЕСДЕНСКАЯ АССОЦИАЦИЯ ЗА ОСВОБОЖДЕНИЕ ТИЧБОРНА»

Даже для несентиментальной миссис Туше было нечто вдохновляющее и трогательное в искреннем стремлении всех этих людей собирать пенни и пожертвования по подписке. Ей невольно вспомнилась строка Шелли: «Вас много – скуден счет врагов!»[126]

Если бы только Онслоу был поэтом! Но он был обычным сельским сквайром и говорил соответственно, излагая свои доводы убедительно, но без изящества. Что же тут правильного, коль скоро все деньги и власть государства снова будут использованы против бедняги, не имевшего ни гроша в кармане? И кто будет защищать сэра Роджера на этом втором процессе? И что, мы опять увидим повторение всех несправедливостей первого процесса? Почему тот суд был напичкан одними аристократами? Почему добропорядочные представители трудового народа не были допущены в зал заседаний? Много ли иезуитов вошли в состав жюри присяжных? Толпа вновь одобрительно взревела, и послышалось бренчание медяков, стукавшихся о стенки ведерок с пожертвованиями. Но миссис Туше что-то не могла припомнить, чтобы в зале суда превалировали аристократы или иезуиты, и была уверена, что видела там немало бедных людей. И какой выбор был у правительства, кроме как принять на себя все издержки судебных разбирательств, с которыми ему приходилось иметь дело? Но подобные сухие и неудобные факты никого не трогали здесь, в этом океане бурных эмоций. Онслоу уступил трибуну Претенденту. Людям на сцене пришлось сильно потесниться, потому что этому оратору требовалось изрядное пространство: миссис Туше даже пришлось отойти к самому краю под напором косоглазой женщины, в ком она признала жену Претендента, и стайки его детей в лохмотьях, испуганно прижавшихся к уродливой материнской юбке… Зато у нее появилась возможность разглядеть «сэра Роджера» сзади. Он еще не достиг размеров Дэниела Ламберта[127], но за семь недель на ньюгейтских харчах он почему-то набрал еще пару-тройку стоунов[128]. При этом пребывание за решеткой ничуть не прибавило ему красноречия и не избавило его от уоппингского говорка.

– Я не силен в речах, друзья мои. Надо ли мне уверять вас в том, что я и есть тот самый сэр Роджер? Ничуть. Вы это решите сами, как свободные англичане. Я только хочу вам сказать: «Каждый заслуживает честного суда». Даже бедняк. И это все, о чем я прошу, и это все, что заслуживает всякий человек. И еще я вот что скажу: нет сомнения, что адвокаты разбираются во многих вещах, и они частенько умеют черное выдать за белое, но куда чаще, говорю я с сожалением, они выдают белое за черное!

Появись на этой маленькой сцене сама королева – скинув свое вдовье одеяние и насвистывая веселенький мотив, – она не получила бы более восторженного приема. «Давай, Роджер! Право против власти!» Миссис Туше наблюдала, как этот странноватый джентльмен принимает восторги публики без тени тревоги, словно именно такой реакции он и ожидал. Ее охватило мимолетное сомнение. Разве обманщик не должен был бы нервничать? Разве обманщик не должен был бы приложить больше усилий, чтобы убедить всех в своей правоте?

22. Что мы можем знать о других?

Толпа начала нараспев вызывать Черного Богла. Тот шагнул вперед и неторопливо стащил с головы свой поношенный цилиндр. Тотчас воцарилась уважительная тишина, ибо собравшиеся знали, что он всегда говорил вполголоса. Они уже слышали его рассказ в суде, читали о нем в газетенках и слышали его изложение в уличных песенках, – даже видели его инсценировки на театральных подмостках. И эта история их еще не утомила. «Я впервые встретил сэра Роджера, когда тот был еще ребенком, в Тичборн-Парке…»

Она слушала вместе со всеми, но ей казалось, что люди слушали придуманную ими самими символическую речь. Она одна слышала повествование человека, пораженного, как и она, новым пониманием, явленным ему сокровенным смыслом. Каждая отдельная личность – это бездонное творение! Она могла бы выбежать на середину сцены и объявить: «Каждая личность – это бездонное творение!» А люди видели только потрепанный цилиндр, скрюченные пальцы, клочки волос на голове, кожу, так непохожую на их кожу. Они слышали только тихий голос, произносивший мелодичные слова в определенном порядке. И ошибочно принимали все это за его личность. За доброго, простого, старого Черного Богла. Они понятия не имели, что он повидал, где он побывал. Но, возможно, размышляла миссис Туше, так оно всегда и бывает. Мы ошибаемся друг в друге. Все наше общественное устройство – это лишь череда ошибок и компромиссов. Аббревиатура тайны слишком масштабной, чтобы ее увидеть целиком. «Если бы они знали то, что знаю я, они бы и чувствовали то же, что и я!» Но если кто-нибудь хотя бы раз заглянет за полог, разделяющий людей, как это сделала она, – как же это, оказывается, тяжело – держать в памяти все о жизни других! Все этому сопротивляется. Даже сама жизнь.

От таких мыслей на глаза миссис Туше навернулись слезы. Она не сразу заметила, что мистер Богл уже закончил выступать, и теперь, когда он повернулся к ней, чтобы отойти в сторонку, – и не обращая внимания на гром аплодисментов, вызванных его речью, – миссис Туше вновь ощутила поползновение выбежать на середину сцены, к нему, чтобы дать ему понять, что только она одна понимала его. С того самого все изменившего дня, когда они сидели в том дешевом ресторанчике и беседовали, она и впрямь «держала в памяти» его жизнь и теперь смотрела на него умоляющим взглядом, словно стараясь передать ему свои чувства, но мистер Богл лишь вежливо улыбнулся высокой журналистке, обогнул ее и присоединился к своему сыну на дальнем краю сцены.

– БОГЛ РЕЖЕТ ПРАВДУ! – вскричал какой-то мужчина прямо в левое ухо миссис Туше, забрызгав слюной ее туфлю. Она внимательно оглядела крикуна, одного из многочисленных бедняков в толпе, в кепке и выношенных штанах, с почерневшими от работы руками. И чем мистеру Боглу удалось так увлечь этого косноязычного незнакомца? И почему миссис Туше, со всеми ее добрыми намерениями, с ее тонким владением речью, ее богатым воображением – все еще прилагала усилия к тому, чтобы окружающие ее понимали?

23. Притягательность

Все дело в притягательности, предположила миссис Туше. В способности завладевать вниманием толпы. Она часто задумывалась о притягательности. Женщины редко выступали публично, а те немногие, которые на ее глазах предпринимали такие попытки, ее удручали. Они пускались в пустые разглагольствования и мольбы, нервный лепет и набожные проповеди. Исключение составляла Элизабет Хейрик. Вот она-то говорила хорошо. Миссис Туше вспомнила, как она взволнованно схватила Френсис за руку на собрании «Общества за отмену работорговли», когда они слушали проникновенную речь Хейрик в поддержку «немедленных действий»[129]. Но это происходило в гостиной в Лестере. Публичное выступление требует умения свободно говорить, обращаясь к толпе, без опасения столкнуться с мужской цензурой или насмешкой, чего всегда было в избытке даже у предположительно просвещенных джентльменов. Взять того же Диккенса! Вспомнив его пространные рассуждения о женщинах – публичных ораторах, миссис Туше ощутила желание его убить: ей захотелось поднять его из могилы одним росчерком пера, а еще лучше – таким же образом снова вернуть его в могилу. Как может женщина развиваться, коль скоро она со всех сторон окружена презрением? Как, при столь узком наборе возможностей, она может овладеть какими-то умениями и совершенствовать их? Вот у Богла явно был дар. Как и у «сэра Роджера». Но какого рода деятельностью тот или другой занимался? И не была ли притягательность природной чертой – причем свойственной только мужчинам? Наиболее притягательным из всех, кого она знала, был сам Диккенс, и она числила себя среди немногих, понимавших, что источником магнетизма этого мужчины был не успех, и не слава, и даже не деньги, но скорее некое врожденное свойство, ибо она сидела рядом с тогда никому не известным двадцатидвухлетним Бозом и своими глазами видела, как все сидевшие за столом обращали на него взгляды, стоило тому заговорить. Разумеется, большинство мужчин не обладали таким даром: напротив, они вызывали у нее скуку, хоть плачь! Головы всегда поворачивались к женщинам, это да, но лишь чтобы оценить их красоту. Будучи высокого роста, худощавой и со столь невыигрышной внешностью, миссис Туше в молодости обычно исключалась из круга особ, способных оказывать влияние на окружающих. А теперь она была уже стара. И ее вообще никто не замечал. И все же в последнее время она все чаще стала подозревать, что и женщины тоже обладали магнетической властью привлекать внимание – не только и не исключительно своей красотой – и что она, возможно, была такой вот женщиной, и что, более того, таких женщин гораздо больше, чем обыкновенно думали. Но как проверить это предположение?

Том восьмой

Эй вы, веселое жулье, кто народ обожает дурить,

Подымем бокал за британских писак, кто по-нашему хочет жить,

Кто, не родясь жентменом, не желает честно трудиться,

А любит достать вострый ножик, которым махать не боится,

Как славные малые.

Этих ребят знает весь мир, этих ребят знает толпа,

Они б тебе залезли в карман, если б Судьба (она же слепа!)

Не сломала им фарт, и теперь им везде облом,

Они горазды славить нашу житуху, не мараясь нашим ремеслом,

Как славные малые.

Но ежели упрямо гнуть свое, в жизни все сразу пойдет иначе,

Мы вознесемся над всеми, купаясь в своей удаче;

Мы подчиним их нашим законам, и они распростятся с непрухой,

И око за око да зуб за зуб станет для них заманухой,

Как у славных малых.

Из «Новой воровской застольной» – «Тейтс Эдинбург мэгэзин», 1841 год

1. Публичный литературный ужин, Манчестерская ратуша, 12 января 1838 года

Беда в том, что в тексте отсутствовала ясность. Присланное приглашение было столь многословным, словно его нарочно составили так, чтобы никто не понял, для кого именно организуется этот «публичный ужин». Мэр говорил о «дани уважения литературному блудному сыну Манчестера». Но на второй странице возникло не предвещавшее ничего хорошего упоминание о «вашем друге Бозе», который, как надеялся автор приглашения, «также с радостью принял бы участие». Миссис Туше давно имела закаленное сердце: она мастерски умела обращаться с мужской гордостью. Но Уильям ответил, ни намеком не выдав своей зависти или профессиональной тревоги: «Мне нет нужды подробно расписывать заслуги мистера Диккенса, так как он был по общему согласию поставлен на литературный трон, освобожденный Скоттом». Это ее удивило. К тому же Уильям любил Манчестер, званые ужины, любил быть в гуще публики и получать почести. Он решил отправиться туда на пять дней: «Пороюсь в закромах мудрости Кроссли и стащу что-нибудь из его библиотеки». Миссис Туше не помнила ни одного случая, когда бы ее кузен навещал Кроссли и возвращался от него без замысла нового романа. Новый роман, коль скоро он его начинал писать, завершался в считаные месяцы, после чего, как обычно, его выход в свет отмечался за большим ужином в отеле «Сассекс» в Блэкфрайерсе. На такой ужин приглашались молодые писательские дарования, со временем выпускавшие собственные романы, публикация которых требовала проведения очередных литературных ужинов. Так вращались жернова литературной мельницы.

Быть чем-то занятым – для Уильяма означало жить. Не удовольствуясь написанием трех глав в день, он начал вмешиваться в административные обязанности миссис Туше и сам решил написать письма в Манчестер, а куда же еще, озаботился организацией их постоя там, составлением почасового расписания дел и прочими вещами, с которыми она давно уже справлялась в совершенстве и в чем ей не требовалась никакая посторонняя помощь. Уязвленная, она склонилась над его письменным столом, вздыхая и досадливо цокая языком. Она полагала, что тридцать три года – это возраст цветущей мудрости. В этом возрасте она наконец-то начала разбираться в самой себе. А теперь Уильям достиг возраста Христа. Но был ли он мудр? Она подвела итог: самоустранение от жены, трудности с деньгами, сутяжничество родственников жены, он сейчас, безусловно, не был тем беспечным молодым литератором, кого она когда-то встретила и полюбила. А он это знал? Читая через его плечо, она подумала, что Уильям не понимал еще больше, чем мотивы поступков других людей, свои собственные:

«А теперь что касается собственно ужина. Он дается в честь Диккенса или в мою – или нас обоих сразу? Действуя на основании вашего предыдущего письма, я пригласил своих друзей сопровождать меня, полагая, что ужин устраивается в мою честь; меня не особо волнует этот вопрос, и мое единственное желание – иметь четкое представление о цели данного мероприятия».

Но этот вопрос его еще как волновал, и его самолюбие требовало аккуратного подхода. С этой целью миссис Туше организовала отдельный канал связи с Кроссли, дабы обеспечить, закулисно, равноценное чествование обоих. Ее действия требовали деликатности и секретности, но она справилась. И двадцатишестилетний гений и тридцатитрехлетний блудный сын прибыли в Манчестер в последний день Рождества, когда земля была в снегу, в воздухе ощущался колкий холодок, но оба приехавших испытывали друг к другу только самые теплые чувства.

2. Дважды благословен

Зная, что оба любили пройтись и «нагулять аппетит» – как для сочинения дневной порции прозы, так и для ужина, – миссис Туше посоветовала Уильяму показать Чарльзу город. Уильям утомил своего блистательного друга показом фасада старого фамильного особняка Эйнсвортов, ворот своей школы и интерьером часовни на Кросс-стрит – «Здесь выступал с проповедями мой отец! Я происхожу из старого рода раскольников!» – а потом увлек его в куда более занятный поход, заблудившись в лабиринте улочек, который внезапно вывел их прямо к величественным стенам церкви Святого Михаила и ангелов. Чарльз был потрясен ее видом. Он увидел, как посреди болотистой пустоши, среди уличных шлюх и попрошаек, двое мужчин приколачивали молотками доски над общей могилой. Там были погребены изгои и никому не нужные члены общества, и это зрелище его буквально заворожило. Подобные люди интересовали и Уильяма, но лишь в некоторой степени. Он же вырос на Кинг-стрит, а бедняки жили где-то далеко оттуда. Чарльз же, напротив, испытывал инстинктивное влечение к углам, где ютились отчаявшиеся. За одно утро они повидали больше школ для бедноты, мужских ночлежек, приютов для падших женщин и сиротских домов, чем Уильям видел за все годы юности в этом городе. Наконец, с немеющими от холода пальцами и урчащими животами, они направились в сторону Маунт-стрит. На крыльце Дома встречи друзей их уже ждал Кроссли, о чем заранее позаботилась миссис Туше, и ненавязчиво подчеркнул, что чествовать будут двоих:

– Диккенс и Эйнсворт! Эйнсворт и Диккенс! Манчестер дважды благословен!

– А ты вырос, Джеймс!

– Ну разве что вширь. Чтение лишь этому и способствует!

– Ну, твой ум проворнее большинства умов! Диккенс – Кроссли.

Тем временем в Хёрстпирпойнте миссис Туше каждое утро встречала почтовую карету и, приняв почту, умудрялась читать между строк. Из писем Уильяма она поняла, что оба писателя удостоились почестей и восторгов, а еще что Диккенс был принужден выслушать за столом пространный пересказ романтических, явно вымышленных детских воспоминаний ее кузена о Питерлоо. Она с трудом могла представить себе десятилетнего Уильяма во главе маленького «отряда» мальчишек с Кинг-стрит, чьи «сердца исполнены якобитскими мечтами» на краю поля Питерсфилд, где они швыряли камнями в манчестерских ополченцев, насмехались над городскими чиновниками, славили Генри Ханта[130] и едва спаслись бегством… Письма Уильяма были очень длинными. К концу она позволила себе просто скользить взглядом по абзацам.

Письмо Чарльза было коротким. Она вознамерилась смаковать его за чашкой чая у камина. Однако принялась читать его, остановившись как вкопанная посреди улицы, не в силах оторваться от чтения. Кроссли нашел одну сомнительного содержания книгу, которую он хотел отдать Уильяму – первое издание «Ньюгейтского календаря», – и посему оба молодых литератора на следующий вечер вновь встретились в таверне. Они нашли Кроссли с его объемистым животом в тихом углу, зажатым между стеной и столиком, в окружении полудюжины горячих блюд. «Я весь вечер раздумывал, как ему удастся потом вылезти, но еще больше я был удивлен, как он туда влез». Миссис Туше громко расхохоталась. Читая много лет спустя «Рождественскую песнь», она мысленно заменила Призрак настоящего Рождества зримым образом Кроссли, забившегося в угол и склонившегося над своим рогом изобилия яств…

Уильям вернулся в Сассекс оживленным, с сияющими глазами. Он пощекотал ее сзади, когда она обогнала его на лестнице, и выглядел красивее обычного. Как же легко было его любить, когда он пребывал в радостном настроении. Как же легко любить кого угодно, кто был в таком состоянии. Потом, оглядываясь назад, она всегда считала, что эта безупречно подготовленная и как по нотам разыгранная поездка в Манчестер была ее последним великим достижением в домашних делах. Во всяком случае, это было последнее событие, не оставившее ее равнодушной. Через полтора месяца умерла Френсис. Дети вернулись в манчестерскую школу. Уильям погрузился в новый роман. Миссис Туше, лишенная домашних забот, сражалась с пустотой.

3. Лето 1872 года

Было ощущение, что вернулись старые деньки. Она стояла в тех же самых залах городской ратуши, зерновой биржи и театров, в которых стояла вместе с Френсис, только теперь она постарела. Старение оказалось довольно странным делом. Она узнавала массу нового о свойствах времени. Оно могло сворачиваться и изгибаться, покуда прошлое не встречалось с настоящим – и наоборот. Она находилась сразу здесь и там, тогда и сейчас, это ощущение бодрило и в то же время иногда озадачивало.

И снова перед ней, словно вызов судьбы, возник молодой сын Африки.

Но на этот раз он был не на подиуме, демонстрируя устройство кандалов, а стоял рядом с ней в билетной кассе – убедиться, что она купит билет в оба конца.

И снова ей пришлось солгать Уильяму. Она уверяла его, будто проводит эти дни в читальном зале Британской библиотеки, исследуя историю рода Туше – эту затею он счел в высшей степени эксцентричной, но не вступал с ней в дебаты, поскольку она всегда возвращалась домой вовремя – к ужину.

На самом же деле она сидела в поезде и ехала на собрание.

Иногда было невозможно вернуться в тот же день.

В таких случаях она ему говорила, что «останется ночевать в Манчестере у племянницы».

И сегодня, по крайней мере, эта часть ее рассказа оказалась правдой.

4. Манчестерский зал свободной торговли

Для удобства в прошлые разы они приезжали на разных поездах, и сейчас Генри опаздывал. Она стояла перед зданием Зала свободной торговли на Питер-стрит, на противоположной стороне улицы, как он распорядился. Удивительно, но он на этом настаивал. В течение лета собрания в поддержку Тичборна становились все более многолюдными и неуправляемыми, покуда не превратились в «совсем неподходящее место, где женщине не следовало бы появляться одной». Он имел в виду «пожилой женщине», но не произнес таких слов. В свою очередь она делала вид, что не замечала взглядов и замечаний, сопровождавших появление на публике этого юного сына Африки, куда бы он ни приходил. Ожидая его, она подумала, что и сама тоже стала объектом повышенного интереса: люди не думали, что старухи бывают такими рослыми.

Предпочитая разглядывать, чем быть разглядываемой, она изучала поток людей, спешивших ко входу. Сегодня на собрание пришло намного больше народу, чем раньше, и оно обещало быть самым прибыльным, ведь за вход брали по шиллингу с человека. Она побывала на всех этих собраниях с момента освобождения Претендента из тюрьмы в апреле. И теперь все эти сборища смешались у нее в голове. Сначала Претендента и Богла встречала огромная толпа на железнодорожной станции. Иногда Богл вставал на скамейку и обращался с речью к народу, но чаще их подхватывал местный трактирщик, или владелец ипподрома, или общительный владелец имения и увозил в экипаже на обед, или на охоту, или просто водил их по улицам городка, заранее увешанным их портретами. Затем, ближе к вечеру, начиналось собственно мероприятие. На подиум один за другим выходили ораторы: вначале представители городской общественности, потом Онслоу, Тичборн и Богл. Иногда выступали военные из старого полка Роджера, или армейский врач, или его кузен, или друг семьи – Фрэнсис Бейджент. Затем следовали крики поддержки, просьбы сделать пожертвования и велеречивые выступления – многие из коих были весьма дерзкого содержания. Много раз она слышала заявления Онслоу о том, что главный судья – тайный иезуит, сговорившийся с семейством Тичборн, и что ему будто бы была обещана щедрая мзда в виде земли и домов. Такие разговоры могли поставить под угрозу следующее судебное разбирательство или грозили оратору тюремным заключением за неуважение к суду. Тем временем вокруг сцены и на дешевых местах в зале истерия усиливалась. Любое упоминание королевских адвокатов, или судьи Бовилла, или жюри присяжных, или семьи Тичборн вызывало жуткий вой толпы. Довольно часто она слышала выкрики: «Повесить их мало!» Она пыталась напомнить себе, что наблюдала просто искреннее выражение массового чувства – возмущения в связи с лишением собственности, – которым вертели и манипулировали в угоду высшим принципам. И все же толпа ее пугала. Был ли это «народ»? Был ли это ее народ? Только Богл сохранял здравомыслие. С каждым днем росло ее восхищением им. Его рассказ никогда не выходил за рамки фактов, никогда не приводил к конспирологическим выводам и не страдал алогичностью. Он никогда не впадал в ярость, никогда никого не обвинял. Он просто неукоснительно выступал за правду, даже если бы миссис Туше поняла, что – пускай даже она не могла согласиться с тем, что он так настойчиво повторял, – это было правдой. Но точно так же, как она предпочитала магометан атеистам, она чувствовала, что готова сделать выбор в пользу убежденности и веры Богла перед цинизмом и продажностью такого человека, как Онслоу. Было ли что-то еще? Возможно, было нечто, имевшее отношение к эстетике. Краснолицый Онслоу сильно смахивал на моржа. В молодости она не считала доброту привлекательной: она ее просто не замечала. Благочестивость – да, притягательность – да, но доброту она не принимала в расчет. Теперь же, постарев, она воспринимала доброту как единственную черту, которая имела значение. И какое же доброе лицо у мистера Богла…

Поначалу она подробно записывала все, что происходило на собраниях в поддержку Тичборна, какими бы безумным ни казались ей эти сходки. А теперь, устав от постоянно повторявшихся событий, она нечасто бралась за перо, предпочитая ограничиваться изучением обстановки. Например, вот этого зала. Исполинский дворец в оранжевых тонах. Когда она приезжала в Манчестер последний раз, хлебный закон[131] еще не был отменен, и здесь еще зеленело заросшее травой поле. Но все равно можно было впасть в очарование обманчивой стариной этого здания – даже позабыть о событиях на Питерсфилде. Солнечные блики мило плясали на стенах, сложенных из песчаника! Она никогда не бывала в Италии – она вообще не выезжала за границу – и была благодарна за эти местные имитации континентальной архитектуры.

5. Фасад

Но куда же запропастился Генри? Ее угнетали исполненные жалостью к ней взгляды прохожих. Они что же, считали ее несчастной старухой, которой нечем заняться? Она демонстративно вздернула голову вверх и принялась осматривать фасад. Девять каменных женщин, выстроившихся с равными промежутками вдоль стены, смотрели на нее. Она решила, что в центре, должно быть, стояла аллегория Свободной торговли – ее тело покрывали стебли ячменя, и она всем своим видом словно выказывала самодовольную радость по поводу отмены закона о пошлинах, а дама с лирой и пером с застывшим на лице выражением самоуверенности, была, вне всякого сомнения, Искусством. А дама с кораблем кто – Купля или Продажа? Элегантная девушка в классическом одеянии за прялкой и в окружении множества мешков и механизмов, была, вероятно, Промышленностью, но миссис Туше своими глазами видела, как трудятся прядильщицы хлопка в Манчестере много месяцев назад, и сочла сходство девушки с ними слабым. С аллегориями континентов она чувствовала себя куда увереннее. Европа была похожа на Афину и протягивала вперед руку, точно в ожидании платы. У Азии с одной стороны стоял ящик с чаем, а с другой – бочонок со специями, в подоле у нее лежали сокровища. Как и Европа, она была полностью одета. А вот полуодетая Америка имела варварский вид. У ее ног стояли ящики с хлопком, бочонки с патокой, на ней был надет индейский головной убор, и в руке она сжимала несколько сигар. Каким образом вообще возникли хлопок и патока, оставалось загадкой, которую, как подумала миссис Туше, могла разгадать стоявшая с ней рядом женщина. Но у Африки на этот счет не было никакого ответа. Как и Америка, она куда-то задевала свою одежду, и под ее босыми ногами громоздились щедрые дары, которые она предлагала миру. Слоновьи бивни, львы, виноградные кисти, экзотические плоды – какие, миссис Туше не смогла определить, страусиные перья, горшки и коврики. И больше ничего.

– Миссис Туше, простите за опоздание. Вы в порядке? На что вы смотрите?

– О, Генри! – Она недавно расширила карманы на всех своих юбках, чтобы туда свободно умещались блокнот и перо с чернильницей. В результате этой женской изобретательности у нее частенько на морщинистых пальцах оставались чернильные пятна, как у школьницы.

– Ни на что. Совсем ни на что. Идем?

6. В гостях у девочек Эйнсворт, 28 октября 1838 года

Господь уберегает меня от сочинения романов. Так думала миссис Туше. Господь уберегает меня от этой печальной слабости, этой бесполезной суеты, этой слепоты! Заточенные в нетопленой комнате школьного общежития три несчастные, лишенные матери девочки надеялись, что их навестит отец. Но Уильям был занят, просиживая целыми днями за письменным столом и сочиняя своего «Джека Шеппарда»:

– Элиза, ты окажешь мне большую услугу, если поедешь к ним вместо меня. Диккенс готов отправиться в эту поездку – он намерен проверить, каково это ездить на поезде. С ним поедет Форстер. Я написал все рекомендательные письма, какие необходимо, и наша школьная мисс Хардинг ждет тебя. А веселые братья Грант[132] ждут Чарльза. Ты довольно хорошо знаешь город. Я бы тоже с радостью поехал, но сейчас настал важнейший для меня момент: я стучусь в дверь третьего тома. Я могу на тебя рассчитывать?

Миссис Туше твердо решила во время путешествия на север не говорить ничего интересного. А еще она намеревалась переложить все бремя разговоров на мрачного и малосимпатичного мистера Форстера и полностью игнорировать его блестящего приятеля, который, как она подозревала, был вампиром. Ей больше не хотелось становиться персонажем никакого романа. В поезде она ехала впервые и всю дорогу сидела, в ужасе схватившись обеими руками за сиденье, весьма забавляя этим Чарльза, отчего слегка позабыла о круговой обороне от него. Это был неотразимый и неугомонный молодой человек, с легкостью вызывавший у нее восхищение и отторжение. С ним ей почему-то было довольно просто разговаривать. К тому же он очень хорошо умел слушать.

– Так, Форстер, что ты говоришь? Я вот говорю, что для начала нам нужно купить вкуснейший пирог для бедных сироток-девчушек Эйнсворт. Ткацкие фабрики могут подождать, как и процветающие братья Гранты. Пирог и комфорт прежде всего!

Был ли он и впрямь настолько добродушным или просто хотел казаться добродушным? А какая разница?

7. Мир чувств

Она вспомнила про пекарню на Кинг-стрит: там они выбрали лимонный пирог. В кебе все трое по очереди дотрагивались до коробки с пирогом, стараясь, чтобы она стояла ровно, и очевидная глупость их попыток означала, что они прибыли в школу для юных леди мисс Хардинг в более легкомысленном настроении, нежели требовала их миссия. Чарльз осознал это прежде нее. В мгновение ока выражение его лица изменилось: беззаботная веселость обратилась в сердобольное сочувствие – и словно нашло отражение в трех меланхолических девочках, шагавших им навстречу по длинному школьному коридору, как на казнь. Миссис Туше сразу вспомнила, как оно бывало в школе: здесь никто никогда заранее ни о чем не предупреждал – считалось, что так проще держать учениц в постоянном состоянии подчинения и страха. Но сейчас их лица расплылись в улыбках, и Фанни – самая смелая из всех троих – бросилась к ним со всех ног. Чарльза заключили в бурные объятия, и он тоже обнял каждую из девочек. Миссис Туше, знавшая этих девочек с самого их рождения, стояла в стороне, скромно скрестив руки перед собой.

– А вот миссис Туше, – произнесла Эмили, всегда помнившая о хороших манерах. – А это мистер Форстер, не так ли? Какой приятный сюрприз. Очень мило, что вы все приехали.

Мистер Форстер, который, похоже, тоже, как и Элиза Туше, растерялся, оказавшись в мире новых для себя чувств, занялся разрезанием пирога на куски.

8. Хлопок и доверие

Движение на улицах было ужасно плотным, и они потратили уйму времени на передвижение по городу. Как обычно, их кучер очень подробно излагал свое мнение по этому поводу. Чарльз перегнулся через край экипажа, внимательно вслушиваясь в рассказ кучера и стараясь не упустить ни одну деталь. Но говор уроженца Ланкастера оказался слишком уж неразборчивым – даже для Чарльза. Миссис Туше пришлось озаботиться переводом на лондонский:

– Ну, он, в общем и целом, во всем винит Вильерса[133].

Чарльз встрепенулся:

– В каком смысле он его винит?

– Винит за интенсивное уличное движение. Если вы соберете в одном месте пять тысяч человек на митинг протеста – так считает этот человек, – то с неизбежностью возникнут заторы на улицах. Должна сказать, я понимаю, о чем он.

Чарльз расхохотался. Форстер сердито нахмурился:

– Люди порочны. Особенно рабочий люд. Как же редко они осознают собственные интересы!

Это было сказано с чувством усталого превосходства и сопровождалось картинным вздохом. Миссис Туше не могла с этим смириться:

– Возможно, не всем рабочим нравится, когда их интересы им объясняют потомственные графы, мистер Форстер.

Если бы собака встала на задние лапы и начала философствовать, тот бы не был удивлен больше:

– Вы НЕ СОГЛАСНЫ с отменой хлебного закона, миссис Туше?

– Я этого не сказала.

– Мне вот совершенно очевидно, что закон следует отменить – ИБО ЭПОХА ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЬЦЕВ УШЛА В ПРОШЛОЕ!

В который уже раз миссис Туше задумалась, отчего этот мистер Форстер не утруждает себя говорить тише, как это делали другие. Произносимые им шепотом слова слышали все, а его нормальный голос звучал, как береговая сирена. Даже слегка возбудившись, он орал, словно жертва кораблекрушения, которая старается привлечь к себе внимание проходящих мимо судов.

– Согласна. И коль скоро достопочтенный мистер Вильерс рискует состоянием своей семьи – если рискует, – то я отдаю ему должное. Но когда проходит одна эпоха, не разумно ли нам спросить, что придет ей на смену?

– Я вам скажу: эпоха МУЖЧИН С ИДЕЯМИ, миссис Туше! Эпоха мужчин ПРОМЫШЛЕННОСТИ И ТВОРЧЕСКОЙ ЭНЕРГИИ! Уж лучше честный управляющий, чем ДЕСПОТИЧНЫЙ ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЕЦ! И если, судя по тому, что Уильям нам рассказывает об этих благообразных Грантах, ни одна пара работодателей не могла бы управлять БОЛЕЕ ХРИСТИАНСКИМ ИЛИ РАДУШНЫМ предприятием для трудящихся мужчин – ДА И, НАДО СКАЗАТЬ, ЖЕНЩИН! И по правде говоря, это ИМЕННО ТО, ЧТО МЫ СЕГОДНЯ И НАБЛЮДАЕМ!

Чарльз состроил гримасу шутливой торжественности:

– Как видите, миссис Туше, мистер Форстер и я обладаем великой верой в Грантов, как и в средний класс в целом. И нам известно из достоверного источника, что эти самые Гранты – добрые представители среднего класса. В этом нас заверил сам Эйнсворт.

– ИМЕННО ТАК!

– Но лучше иметь законы, – кротко заявила миссис Туше, в надежде, что сумеет вынудить собеседника говорить тише. – Лучше иметь законы и не полагаться на чью-то христианскую доброту и радушие. Вы имеете большое доверие к среднему классу, мистер Диккенс. Но, насколько я могу судить по своему опыту, доверие – весьма шаткое политическое качество. Что же до христианской доброты и радушия – их всегда можно отбросить.

– А законы можно отменить.

– Да, но это сделать труднее.

Эти ее слова стерли насмешливую улыбку с его губ. Он сейчас смотрел на нее так, как в другое время смотрел на леди Блессингтон – как на вошедший в порт диковинный корабль.

– ДИККЕНС, МЫ УКЛОНЯЕМСЯ ОТ ТЕМЫ!

– Как именно? Поясни, Форстер!

– Я пытаюсь объяснить ЭТОЙ ЛЕДИ, которая, вероятно, НЕ СЛИШКОМ ПОДКОВАНА В ЭКОНОМИКЕ, вот ЧТО: если цены на хлеб пойдут вниз, а это безусловное благо ДЛЯ ТРУДОВОГО НАРОДА, и пусть он и впрямь может быть ДОСТОПОЧТЕННЫМ ЧАРЛЬЗОМ ВИЛЬЕРСОМ, сей джентльмен все равно стоит НА СТОРОНЕ ТРУДОВОГО НАРОДА и делает все от него зависящее, чтобы отменить этот ПРОКЛЯТЫЙ ЗАКОН, который, как леди, должно быть, известно, ОТПРАВИЛ МНОГИЕ БЛАГОЧЕСТИВЫЕ СЕМЬИ В РАБОТНЫЕ ДОМА – и при этом многих ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЬЦЕВ НЕСЛЫХАННО ОБОГАТИЛ. Я не вижу, что леди МОЖЕТ возразить против отмены, если она на стороне прогресса, КАК Я ПОНЯЛ ИЗ ВСЕГО ЕЮ СКАЗАННОГО.

– В конце концов, большая буханка хлеба – это большая буханка, миссис Туше. – С каким же удовольствием он произносил ее имя! Оно его забавляло. Все его забавляло. Даже несчастье иметь лучшего друга, лишенного чувства юмора. – И если еда дешева, миссис Туше, то у нашего друга кучера будет больше денег в кармане, а если у него чуть больше денег в кармане, он сможет покупать больше вещей, в том числе и тех, что производят его собратья по классу трудящиеся – вот так, миссис Туше, и будет крутиться колесо свободной торговли!

Это был хороший рассказ. Но миссис Туше подумала о другом: если еда дешева, тогда «честные» управляющие вполне могут также снизить и жалованье, а их прибыль, в свою очередь, возрастет – и тут она то ли оживилась, то ли, возможно, развеселилась, а может быть, в ней проснулось комичное чудовище, но ей больше не хотелось становиться персонажем новых романов. И она прикусила язык. Она молчала не только всю поездку, но и во время их посещения «самой современной ткацкой фабрики в Европе». Братья Грант оказались в точности такими процветающими дельцами, какими их описал Уильям: два круглых, розовощеких, седоусых дядьки, – и в высшей степени общительных. Все фразы, что кто-либо из них произносил, имели в конце восклицательный знак. В Шотландии они были несусветно бедны! Но в Ланкашире они сказочно разбогатели! И у них были причины радоваться жизни! И денег у них более чем достаточно, чтобы быть щедрыми! Миссис Туше молча стояла между мистером Диккенсом и мистером Форстером и слушала рассказ о том, как произошла столь счастливая перемена в их судьбе. В основе этой перемены лежала низкая цена на хлопок. Рассказ продолжался довольно долго. Она украдкой озиралась вокруг. Она обнаружила, что если прищуриться, то это место меньше походило на фабрику, выжимавшую из людей физические страдания ради прибыли, а больше – на собрание местных девушек с суровыми лицами, приводивших в движение бесконечный ряд печатных станков, которые набивали рисунки на хлопчатобумажную ткань.

9. Что, если?

– Но довольно приключений на ткацкой фабрике! Мы очень извиняемся за то, что наскучили даме! Скоро мы отправимся пить чай в Грант-Лодж, перед камином. Там, надеемся, вы найдете более подходящую компанию!

Мысленно миссис Туше уже была там в компании пары высоких, мрачных и худых женщин с севера, непременных спутниц кругленьких восторженных братьев. И мысленно уже оказалась в холодной передней, в женском обществе – вдали от полыхавшего в камине огня и мужских бесед, – и со всеми обсуждала рецепты сливового пудинга, планы устройства школы для неимущих и удручающую половую жизнь бедняков…

– Вы не заболели, миссис Туше? Вы такая бледная!

То, что окружающие ошибочно принимали за добродушие, отчасти объяснялось склонностью Чарльза проявлять к собеседникам повышенное внимание. В цеху было нестерпимо жарко. И шум стоял оглушительный. Тем не менее работницы передвигались от станка к станку со спокойным усердием, словно не замечая ничего вокруг, и миссис Туше не хотела первой показать, что ей стало дурно. Если уж мистер Диккенс был способен выдержать духоту и шум, то чем же она хуже его. Она покачала головой и закусила язык. Братья Грант продолжали наперебой объяснять важность большого жетона, который переместился из рук Диккенса в ладони Форстера и наконец попал к ней. Эта была не местная, а фабричная монета с вычеканенной надписью: Грант. Такими монетами Грантов, как сообщили гостям фабрики, каждая девушка-работница частично получала свое жалованье, и на эти монеты они могли покупать себе одежду из фабричного хлопка и провизию для семьи в соседнем магазине, которым также владели братья Грант. Форстер рассыпался в похвалах экономической разумности этой валюты. Чарльз похвалил результат: вот почему все девушки в аккуратной и приятной на вид одежде. А миссис Туше почувствовала, что хлопковый пух встал у нее комом в горле, и закашлялась. Поскольку это был первый звук, который мужчины услышали от сопровождавшей их дамы, братья Грант отнеслись к нему с подчеркнутым вниманием и разразились двадцатиминутной лекцией о важности проветривания цехов, о пользе свежего воздуха для здоровья и вообще о его благотворности для общего самочувствия. «А что, если бы вы не были такими добряками, – подумала миссис Туше, – и держали бы все окна наглухо закрытыми?» И что, если вместо того, чтобы обеспечивать «своих девушек» добротной чистой одеждой, вы бы позволили им ходить в лохмотьях или в рубище? Что, если в следующем месяце вы вдруг обеднеете? Неужели ваша благодетельность растет и падает, как рынок?

Так думала молодая миссис Туше. Много позже, став старше, она пожалела, что не озвучила тогда эти вопросы. А в то время четверка говорливых мужчин – двое энтузиастов, один вампир и последний, разговаривавший неимоверно громко, – для нее это было чересчур! Они были как четыре стороны ящика, из которого наружу не вырывался ни один звук ее собственного голоса.

10. «Корона против Кастро», 23 апреля 1873 года

Людской мир такой огромный, такой многообразный и существующий все время – какие рамки могут его сдержать? Язык? «Когда начнется процесс?» – спрашивает одна женщина другую. «Сегодня», – следует ответ. А сегодня был праздничный день у «старого врага»[134]. В этот день миссис Туше, в знак протеста, любила надевать нижние юбки из клетчатой шотландки и перечитывать «Макбета». Сегодня был день рождения великого барда. А еще и день его смерти. В этот день она впервые увидела миссис Энн-Френсис Эйнсворт. Сегодня, двадцать шестого апреля, для миссис Туше было вымышленным днем, днем, осененным ярким светом, днем совпадений – волшебства! А чем было «сегодня» для Сары? Просто средой?

– Ты только погляди на этих адвокатишек, разодетых в синее! Должна тебе сказать, мне нравятся их меховые воротники: о-очень вычурные! Но где они откопали таких обормотов для жюри присяжных?

Они снова сидели на галерке суда королевской скамьи[135]. Судьей на этот раз был сам сэр Александр Коберн[136] – чье имя Сара, сколько ее ни убеждай, произносила со всеми согласными. Во избежание претензий в классовых предрассудках, в состав присяжных вошли исключительно представители рабочих, ремесленников и трактирщиков. Богл, у которого разболелись суставы, не присутствовал, но вместо него был послан Генри. Он сидел по правую руку от Претендента и делал подробные загадочные записи в своем блокноте. Много месяцев назад миссис Туше пыталась объяснить новой миссис Эйнсворт, что хотя «корона» и в самом деле привлекла к суду Претендента, это вовсе не означало, что зал суда почтит своим присутствием королева. Сара, не обращая внимания на ее разъяснения, сегодня приоделась «по особому случаю». В ее наряде сочетались розовые и желтые цвета, превалировали буфы и рюши, а уж финтифлюшек было столько, что король Людовик XV мог бы позавидовать. Волосы она изысканно уложила на затылке косами, которые придавали ее голове сходство с пасхальным кексом.

– Вот те на! И снова старый Хоукинс! Наш ястреб… Но на сей раз мы во всеоружии, мистер Хоукинс!

Как оказалось, не вполне. Обвинитель начал речь с перечисления разгромных фактов.

Братья и сестры Артура Ортона получали тайно денежные вспоможения от Претендента. Претендент представил суду список пропавших моряков «Беллы», но ни одно из этих имен не фигурировало в списках команды «Беллы». Вместо того эти моряки обнаружились среди команды «Миддлтона» – корабля, на котором подросток Артур Ортон много лет назад отплыл из Уоппинга на Тасманию (Он прямо как сочинитель романов, подумала миссис Туше, лжет с целью рассказать правду!). Почти все, кто когда-либо встречался с сэром Роджером, помнили татуировку на его левой руке. У Претендента такой отметины не было. Будучи в Южной Америке, Претендент везде и всегда именовал себя «Том Кастро» и превратился в «сэра Роджера» только в Австралии, куда дошли газетные объявления леди Тичборн. И последнее: его сторонники оказались либо безмозглыми простофилями, либо мошенниками, либо и теми, и другими одновременно. Фрэнсис Бейджент, «друг семьи и антиквар», был слабоумным болваном, который продолжал мутить воду, невольно снабжая Претендента новыми сведениями сверх тех, что он сам от него выудил. Что же касается Эндрю Богла… После всего им сказанного он оставался всего лишь негром:

– И хотя я, как правило, не люблю очернять целые классы людей, я не могу забыть, что существуют определенные представители негритянской расы, кто не славится правдивостью…

Смех в зале суда. Миссис Туше с тревогой покосилась на Генри, чтобы увидеть его реакцию, но тот сидел к ней спиной, и ей надо было дождаться того дня, когда она приедет сюда без Сары, чтобы остановить его в фойе и каким-то образом выразить свое отношение к этим словам обвинителя, прежде чем отправиться на железнодорожную станцию. Такая возможность ей представилась на следующей неделе, но она смутилась и не стала вступать в беседу с Генри. Разве этот разговор сможет загладить унижение? Или только усугубит его?

11. Надолго ли?

Перечислив основные пункты обвинения, Хоукинс вновь вернулся к ним и стал излагать их в подробностях – его речь растянулась на семнадцать дней. После чего Коберн захотел узнать, скольких свидетелей намерена вызвать сторона обвинения. Хоукинс уткнулся ястребиным клювом в свой конспект:

– Двести пятнадцать, ваша честь.

Единственным человеком в зале, кто, насколько смогла заметить миссис Туше, никак не отреагировал на это заявление, был сам Претендент. Он сидел слева от Хоукинса и поочередно то вздыхал, то зевал, то чертил каракули на листке бумаги. Иногда он рисовал присяжных, иногда адвокатов, а иногда и самого Коберна.

– Черт побери! Я-то надеялась, что самое позднее к маю мы, естественно, освободимся. У меня же сезон скачек на носу, не забудьте. И как думаете, миссис Туше, надолго вся эта канитель растянется?

Миссис Туше пожала плечами. Про себя же она молча прикинула: на восемь томов.

12. Двенадцатый посланник

Миссис Туше пришло в голову, что закон – в той мере, в какой она его всегда идеализировала, – не подчинялся достаточным правилам, а некоторые, которым он подчинялся, казались ей несколько произвольными. Почему в уголовном судопроизводстве обвиняемому не дают возможности говорить от своего имени? И как вообще люди становятся адвокатами? Каждый из присутствовавших в зале адвокатов трактовал «закон» на свой манер, хотя все они пускались в долгие разглагольствования на сей счет – и при этом у них было много общего. Она выслушивала аргументы про жизнь обвиняемого во Франции уже два месяца кряду, но в задаваемых вопросах не было никакой логики. Никто, казалось, не имел понятия, с чего начать допрос и как его закончить, какие сведения имели прямое касательство к делу, а какие оказывались совершенно лишними. Это смахивало на чтение прозы Уильяма. Обвинение ухватилось за старых иезуитов из парижского школьного детства Роджера, чем дало повод адвокату противной стороны – эксцентричному ирландцу Кенили – вступить с ними в перепалку из-за различных положений католической доктрины. Но это, хотя и было с восторгом встречено аудиторией в зале суда, не имело никакого отношения, насколько она могла видеть, к рассматривавшемуся делу. Две недели пустопорожних дебатов прошли в спорах об истинной природе исповеди. Разве это не доказанный факт, что иезуиты сознательно прибегали к двусмысленности?

– Это же правда, да, миссис Туше? Вы разве не привыкли лгать во имя своего Бога, а? Даже в суде?

Прежде чем миссис Туше смогла возразить против столь вопиющей клеветы, чудаковатый адвокат защиты принялся допрашивать старого монаха по фамилии Лефевр, попросив того растолковать значение его имени:

– Разве вас не назвали в честь знаменитого святого, сэр? Я говорю, разумеется, о святом пятого века Алексисе Лефевре. И разве этот святой, как и наш оплеванный сэр Роджер, не покинул на многие годы лоно своей семьи и много лет спустя вернулся к ним без гроша в кармане? И разве его семья не приняла его вновь именно как нищего, но тем не менее никогда не признавала…

– О-о, ну все, он его загнал в угол, миссис Туше! Вы же не можете не «признать» этого, по крайней мере…

Этот адвокат защиты словно потерял все берега, нечто в высшей степени тревожное было и в его поведении, и в ходе его мыслей. Он был бородат, как Моисей в пустыне, а его глаза – крошечные за толстыми стеклами очков – сверкали фанатичным блеском. В каждом возникавшем споре он проявлял качество, более всего пугавшее миссис Туше, от которого, как она надеялась, закон был благополучно избавлен: чувствительность. Но чаще всего у него возникало одно чувство: ярость. Он упивался ею. Иезуиты и католики всех мастей разъяряли его, как и «истеблишмент», «представители прессы», «судейские в париках», «продажное правительство» и масса других весьма эксцентричных групп: «лживые моряки», «уоппингские сапожники», «французы-извращенцы». Любой рациональный довод, предложенный вниманию суда, он, казалось, мог обессмыслить и извратить, бравируя собственным извращенным умом. Хоукинс вызвал на свидетельскую кафедру одного за другим сорок восемь жителей Уоппинга, каждый из которых узнал Претендента и назвал его Артуром Ортоном. Кенили умудрился отыскать пятьдесят восемь свидетелей из тех же самых мест, которые категорически опровергли эти утверждения. Он так измучил капитана Энджелла – кто был знаком с родителями Ортона и лично встречал Артура в Хобарте, – что тот под конец сдался:

– Я полагаю, мистер Кенили, это вполне возможно, он мог и не знать, что он Артур Ортон. То есть я хочу сказать: он мог просто забыть, кто он такой… В истории мира случаются такие вещи, когда человек не знает, кто он такой!

Это поразило миссис Туше и навело на блестящую философскую идею. Но мистер Кенили вскочил, точно участник застолья, провозглашающий тост:

– Человек, который не знает, кто он такой, ваша честь? Можно ли такое представить в наших самых невообразимых измышлениях?

И в этот самый момент, внезапно, она узнала его!

Кенили!

Ирландец, поэт! Друг Магинна? Ну да! Восторженный стихоплет из Корка! Как же он изменился! С бородой, в очках, с тонкими губами, обвисшими щеками, безумными глазами – да может ли быть такое? От его молодого лица и следа не осталось. Рыжие волосы поседели. Появилось брюшко. Но это был он. Она стала рыться в памяти. Кенили. Эдвард Кенили. Из Корка. Эксцентричный, неугомонный. Изучал древние языки. Сочинял раздумчивые невразумительные стихи, исполненные мистицизма. Потом разочаровался в писательстве – она и это помнила – и стал гнушаться литературных сборищ. Перестал приходить в их дом на ужины. Исчез из поля зрения. Много лет спустя с ним был связан какой-то скандал… Теперь уж она и не могла вспомнить, какой. Когда вернется домой, надо будет спросить Уильяма. Что еще? Когда же она видела его последний раз? Наверное, лет двадцать назад. На вершине Парламентского холма[137]. Вид у него был странный, ей показалось, что она заметила торчащие концы двух воротников, и сейчас вспомнила, о чем подумала тогда: «Похоже, он заложил в ломбард свое пальто и теперь спасался от холода, надев сразу две рубашки». И, сжалившись над ним, она согласилась, чтобы он проводил ее через лес, и всю дорогу выслушивала его рассказ, который он излагал в свойственной ему горячечной и самозабвенной манере. Чудной был монолог: о мире, низвергавшемся во тьму каждые шестьсот лет, подчиняясь некоему циклу, и всякий раз люди ожидали пришествия духовного посланника, который должен принести им свет, – да-да, именно так. По древнему пророчеству, таких посланников насчитывалось двенадцать. Одиннадцать уже приходили: среди них Будда, Мухаммед и Иисус. Суть же дела состояла в том, что следом за пришествием последнего случится апокалипсис. И к тому моменту, как они дошли до Госпел-Оука[138] – если только память не подводила миссис Туше – он прозрачно намекнул, что она шла рядом с этим двенадцатым…

Она развернулась на скамье к Саре, чтобы сообщить ей об этом удивительном совпадении. Но в те давние дни жизни в Кенсал-Лодже, с литературными ужинами и портвейном, новая миссис Эйнсворт была еще ребенком, а может быть, даже еще и не родилась. Она повернулась обратно и сложила руки на коленях. Надо будет рассказать Уильяму, когда вернется домой. Он поймет. Он всегда все понимал. Их связывало проверенное временем дружество, и это, по мнению миссис Туше, были самые тесные отношения, какие только возможны в этом падшем мире. Окруженные двумя бесконечностями пустоты, они сосуществовали в почти одинаковых пространствах бытия. Они очень долго знали друг друга. У нее перед глазами все еще стояло его молодое лицо. А он, слава богу, еще отчетливо помнил и ее молодое лицо.

13. Только половина истории

Она чуть не бегом поспешила через весь дом в сад. Уильям сидел в тени яблони, держа в руках фолиант. Когда она приблизилась, на железный столик между ними села сорока. Ее опередила Сара и, сняв шляпку, отсалютовала ею птице:

– Привет, мистер Сорока, как поживает ваша женушка?

Живой энтузиазм этого поступка вызвал удивление и у ее мужа, и у домоправительницы.

– Ну что вы оба смотрите на меня, словно парочка пациентов Бедлама[139]? Вам нужно сказать то же самое, а иначе вас ждут семь лет несчастий: «Привет, мистер Сорока…»

Уильям с кислым видом захлопнул книгу.

– Нет, дорогая. Ты же сама говоришь: «Один для печали, два для радости, три для…»

– Может, так говорят у вас на Кинг-стрит! А там, откуда я, говорят: «Привет, мистер Сорока!»

– Уильям, сегодня произошла удивительнейшая вещь!

Элиза тоже сняла шляпку и начала рассказывать о событиях дня: о том, как вдруг узнала того человека, как вспомнила их литературные вечера и как обрадовалась этому случайному стечению обстоятельств.

– Кенили! Я его помню! Блестящий талант. Неуравновешенный темперамент. Ирландец до мозга костей. Одно время мы часто его печатали в нашем журнале. Но потом он написал весьма колкие стишки про «Чезлвита»[140], по-моему, и мне пришлось отвести его в сторону, знаешь ли, и сказать, что так не пойдет… Если издаешь серьезный литературный журнал, Элиза, ты всегда должен заботиться о том, чтобы в нем говорили приятные вещи и чтобы все писатели оставались довольны – особенно знаменитые!

Элиза была уверена, что все было совсем не так. Но смолчала. Сара тем временем уже бежала через лужайку: при слове «литературный» ее как ветром сдуло.

– Уильям, с ним был связан какой-то скандал – много лет спустя… ты не помнишь?

– Помню. У него был сын – боюсь, незаконнорожденный – в Ирландии, так он забрал мальчика от матери и привез сюда, чтобы воспитывать в одиночку… эксцентричная идея, но как бы то ни было… и вот однажды ночью…

– Он избил ребенка, я вспомнила!

– Не просто избил. У мальчика была вся шея в синяках, со следами веревки. Бедняжка бродил по улицам, там его и нашли.

– Со следами веревки?

– Он был полузадушен. Кенили за это провел несколько месяцев в Ньюгейте.

– Но как же после такого он смог стать адвокатом?

Уильям хмыкнул:

– Если бы каждый мужчина, который ударил ребенка, лишился бы из-за этого источника заработка, мы бы превратились в страну нищих!

Элиза с отвращением поморщилась. А Уильям был уязвлен:

– Ты ведь знаешь, я ни разу не поднял руку на своих девочек. И никогда бы не поднял. Но поэты не всегда бывают теми джентльменами, какими мы их себе воображаем. Хотя, наверное, то же самое можно сказать и о прозаиках… – Он постучал пальцем по фолианту, лежавшему у него на коленях, и подмигнул.

– О! Как это понимать?

– Ну что ж, я вижу, Форстер поведал тебе только половину истории.

Эти слова он произнес с нескрываемой желчностью, и хотя миссис Туше никогда не питала теплых чувств к Форстеру, она не понимала, как бы тот мог поступить иначе. Но что имел в виду Уильям? Что духи эпохи иногда бросают жен ради актрисок вдвое их моложе? Духи эпохи были известны тем, что измывались над своими детьми и предавали своих друзей? Но люди хотели того Диккенса, какой у них был.

– Я полагаю, биографии литераторов всегда говорят в большей или меньшей степени часть правды…

– Да, но, Элиза, у меня нет Форстера, у меня есть Крукшенк. – Его лицо омрачилось унынием. – Иногда я задумываюсь, а что у меня есть…

В домашних делах миссис Туше придерживалась политики непоощрения мрачных мыслей:

– Ну, для начала у тебя есть сто фунтов в год.

– «За заслуги в литературе». Ровно столько и ни фунтом больше от мистера Палмерстона[141]. Для меня это стало личным горем, когда Дизраэли изгнали[142].

Он попытался по старинке позубоскалить на этот счет, но им овладело горькое отчаяние, и вместо смеха он издал сдавленный выдох. Миссис Туше попробовала представить себе, каково это чувствовать, что должностное лицо, обладавшее высшей властью в стране, выплачивает тебе пенсион в знак признания твоих заслуг в избранной профессии. Она постаралась вообразить себе, каково это чувствовать, понимая, что такого признания недостаточно. До сего момента она даже не догадывалась, что ее кузен мечтал о рыцарском звании, и теперь, с дистанции времени, не могла решить, насколько вероятно, что его старинный друг Дизраэли когда-нибудь удостоил бы его таким званием. Но во всем этом ее живо интересовало само предположение Уильяма. О признании, уважении – и внимании как таковом. С чего он вообще предполагал, что заслуживал всего этого? Или подобные предположения свойственны всем мужчинам?

14. Торжественный прием в отеле «Сассекс», Бувери-стрит, 12 декабря 1840 года

– Что скажешь, старушка? Пойдем? Ты осилишь дорогу?

– Не называй меня старушкой, Уильям. Мне еще и сорока нет. Схожу за муфтой.

Снег еще не выпал, но было довольно холодно: все кустовые изгороди от Кенсал-Райза до Майда-Хилла были покрыты изморозью. Иней лег на фонарные столбы и фонари, лавки стояли с запотевшими витринами, а детишки за неимением рукавиц прятали озябшие пальцы под мышками. В воздухе пахло жареным кофе. Город!

– Что за год был! Какие геркулесовы труды предприняты, если говорить обо мне… У меня, правда, такое ощущение, что я тебя почти не видел – как и девочек. И мне не терпится показать тебе места событий моих сюжетов!

Элизе и самой было любопытно их увидеть. В Кенсал-Райзе она целиком посвятила себя домашним делам. Когда она не была занята, то утешала трех скорбящих по маме девочек во время их слишком частых школьных каникул. Уильям тем временем спрятался ото всех в Сассексе. Он снял номер в довольно захудалом отеле, но там ему нравилось, главным образом, потому что расположился недалеко от своих издателей. Результатом этого удобства стало то, что он умудрился за год написать два романа одновременно: «Гая Фокса» и «Лондонский Тауэр». Оба печатались частями в журнале, который теперь – после того, как Диккенс его покинул, – принадлежал Уильяму, «Бентлиз миселани». Начиная с января он писал по четыре главы в месяц, самолично относя рукописи в типографию, не дожидаясь комментариев Элизы и не допуская никаких ее правок. За долгие годы она, по правде говоря, устала быть фактически редактором Уильяма, но, отказываясь от ее услуг, он по-своему ее провоцировал. Она ему больше не нужна? А ей-то нужно, чтобы он в ней нуждался?

– Если вспомнить, что было, – заметил Уильям, который ни разу не остановился передохнуть после Марбл-Арч, – я имею в виду, наше недавнее несчастье, то просто удивительно, как в жизни снова наступил рассвет.

– Пожалуй, да. Хотя Энн-Бланш до сих пор плачет перед сном…

Бодро шагавший Уильям резко остановился и стал сконфуженно смотреть мимо миссис Туше в сторону Кенсингтонского дворца.

– Я имел в виду дискуссии по поводу «Шеппарда».

– А!

– Одно время казалось, что все настолько плохо – и тем не менее! Все проходит. Получил черную метку в клубе Тринити»! В «Атенеуме»[143] – полная тишина. Практически обвинен в убийстве…

– Не преувеличивай, Уильям!

– …но теперь, когда, как кажется, все бури вокруг «Шеппарда» утихли, мне и впрямь очень приятно думать, что надо мной светит солнце – снова! Я даже не в обиде на тех, кто в тот или иной момент пытался задвинуть меня в тень – то Форстера, то Теккерея, к примеру. Я не держу на них зла и не понимаю тех литераторов, которые держат камень за пазухой, как будто дурная рецензия – это смертельная рана! А я говорю: кто старое помянет, тому глаз вон! Я буду рад видеть их обоих сегодня вечером. Я говорил тебе, что «Тауэр» распродается с невероятной скоростью? Мы даже не успеваем достаточно быстро его допечатывать!

Как же тебе легко хорошо относиться к людям, когда у тебя самого все хорошо! Так подумала миссис Туше. А вслух произнесла:

– Это радует.

– Очень радует! Я только хочу уговорить Кроссли приехать к нам. Я бы хотел отпраздновать вместе с ним.

– Уильям, Кроссли никогда не приезжал в Лондон. И никогда не приедет. Глупо все время его об этом просить.

– Ха! То, что вы называете глупостью, миссис Туше, я называю неизбывным оптимизмом. Я всегда надеюсь на лучшее, и вы удивитесь, но мои надежды почти всегда бывают вознаграждены!

– Хм.

Они свернули на Стрэнд, где, похоже, все уже отмечали Рождество. Грешно было бояться Рождества, но ее удручал вид бумажных гирлянд в витринах ресторана «Симпсонз». Просто в пору Рождества все ее домашние обиды и печали начинали бурлить как никогда. Кто потом срезал все эти ленточки и соскабливал с половиц раздавленные ягоды падуба? Кто потом заворачивал всех свинок в их одеяльца? А кто не забывал купить гвоздику и апельсины? Зная ответы, миссис Туше ощутила, как раздражительность, охватившая ее невозмутимую, словно закованную в броню душу, сменилась злобностью – настроением, неподходящим для званого ужина, куда приглашены молодые литературные дарования. Но вот они все здесь, в столовой, радостно приветствуют запоздалое возвращение хозяина дома, в чьих знаменитых кудрях зацепилась веточка и который должен был бы не пешком идти, а взять экипаж, как всякий уважающий себя романист. Медленно вешая пальто на крючок, миссис Туше, украдкой взглянув в потемневшее зеркало вешалки, обозрела отражение собравшейся за столом компании. Маклиз, Диккенс, Кенили, Магинн, Теккерей, Форстер, а еще несколько новых лиц – не все они были молоды, но все уже розовощекие, в состоянии усиливавшегося опьянения. Две чистенькие девушки вносили в столовую блюда с отбивными и жареной картошкой – что-то маловато и поздновато. Теперь уж тосты наперебой посыпались как из рога изобилия. Уильям не удержался и тотчас внес свою лепту:

– Позвольте выпить за майора Элрингтона! Если вы не в курсе, то он начальник Тауэра, без чьей помощи ни Крукшенк, ни я… а где же Крукшенк?

– Еще едет! С окраины восточного Лондона!

– Можно только пожалеть того, кто не знает ни севера, ни запада столицы!

– Пожалеем же его! Так вот: без майора Элрингтона архитектурные чудеса Тауэра остались бы неведомыми Крукшенку и мне, и посему эта книга, отпраздновать публикацию которой мы собрались сегодня вечером, и не появилась бы на свет. Что ж, я помню тот вечер, когда мы с Джорджем дошли до того маленького пляжа в Хангерфорд-стэйрз и стали дожидаться нашу лодку, а благородный Тауэр едва виднелся в лунном свете и вместе с тем манил нас к себе, призывая переплыть величавые воды Темзы…

Миссис Туше, в предвкушении продолжительного повествования, улучила удобный момент, чтобы поспешно пересечь столовую и найти свободный стул подальше от праздновавших гостей. Она села рядом с Кенили.

– Вас уже вызывали произнести тост, мистер Кенили?

– Нет. Боюсь, я предпочитаю говорить осмысленные вещи.

Миссис Туше рассмеялась:

– Значит, вы считаете, что зря сюда приехали?

Мистер Кенили не смеялся.

– Я полагал, что в Лондоне меня ждут существенные дела, но оказалось, что я здесь вынужден выслушивать пустопорожнюю болтовню.

– Понятно. И что, в Ирландии все такие серьезные, а, мистер Кенили?

– Им ведом Господь, – заявил этот странноватый человек и ушел в дальний конец комнаты, словно позабыв об их беседе. Миссис Туше еще приходила в себя от такой ирландской бестактности, как вдруг громко раздалось ее имя!

– Тост за миссис Туше!

– Да! Да!

– Оду в честь миссис Туше! Балладу в ее честь! За поборницу прав женщин! За защитницу рабов!

– За королеву Эксетер-Холла[144]!

– Что слышно о конвенции, миссис Туше? Освободят рабов наконец?

Миссис Туше встала и вернулась к застолью, вознамерившись пресечь все эти глупые разговоры и говорить от своего имени:

– Конвенция за отмену рабства состоялась в июне. Но женщины не были туда допущены, мистер Диккенс. И я не смогла там присутствовать, к своему негодованию и огорчению.

Сотрапезники издали шутливый вздох, прерванный Крукшенком, который в эту самую секунду появился в дверях. Окинув его опытным взглядом, миссис Туше поняла, что тот уже в подпитии.

– Не допущены? Нет, нет, я так не думаю, миссис Туше! Нет, думаю, вы ошиблись. Я, знаете ли, только на прошлой неделе был в Академии художеств и видел картину Хейдона, запечатлевшего это мероприятие – мы, презренные карикатуристы, как известно, время от времени посещаем художественные галереи, – и сие полотно было весьма дурно исполнено, если вам интересно мое мнение, с каким-то детским представлением о перспективе, так что Эксетер-Холл выглядел на нем как захудалый сарай. Но в зале определенно находились дамы! Я помню их лица.

– Никто не смеет говорить, что Крукшенк может забыть лицо хоть одной дамы!

Миссис Туше почувствовала, как ее собственное лицо запылало.

– Спорим, это были американки!

– Упрямые американские дамы!

– Очень упрямые американские дамы в турецких шароварах.

– Если бы только миссис Туше была столь же упряма, как эти американки в турецких шароварах!

Вдохновленный, вероятно, упоминанием о Турции, Крукшенк пустился громогласно декламировать «Лорда Бейтмана»[145], добавив пару строф, о существовании которых миссис Туше раньше не знала. Чему она была даже рада: ее лицо по-прежнему пылало. Только после того, как Бейтман вышел из турецкой тюрьмы – выменяв свои многочисленные земельные владения в Нортумберленде на свободу, – она ощутила, что кровь снова отхлынула от ее щек.

Сгорая от смущения, она не огляделась вокруг и не заметила, что Теккерей сидел слева от нее. Теперь же он поднялся и провозгласил новый тост за опозоренного газетчика и политического агитатора Ричарда Карлайла, «героя бедноты», чьи взгляды на политику, прессу, женщин и половые отношения миссис Туше считала справедливыми, но совершенно не разделяла его воззрений о Боге:

– Я вовсе не хочу испортить всем хорошее настроение, – начал Теккерей, тотчас это и сделав. – Но я чувствую себя обязанным поднять тост за нашего в высшей степени отважного и прискорбнейшим образом опороченного мистера Карлайла, чья редакция располагается в доме по соседству с этим прекрасным заведением и кто много лет назад лично стоял плечом к плечу с народом в Питерлоо. Это Карлайл опубликовал наши любимые «Права человека» и издавал «Республиканца», газету, которой нам сегодня так не хватает, и был посажен в тюрьму за все свои труды, и Карлайл, я надеюсь – я молюсь, – будет всегда служить примером благородства и кротости для всех нас, кто зарабатывает на жизнь пером и чернилами и все же не приносит ради этого подобных жертв, как сей великий муж! За Карлайла!

– Да здравствует Карлайл!

– Да! Да!

Теккерей вновь сел между Уильямом и миссис Туше, и его поросячий нос раздулся от гордости. Уильям повернулся к нему с веселой улыбкой:

– Хорошо сказано, сэр! Очень хорошо! А что же стряслось с «Республиканцем»? Мы все так любили его в те далекие деньки нашей юности, когда у всех были горячие головы, и тем не менее он как-то выдохся… Похоже, такое происходит со многими периодическими изданиями – а почему, кто знает? Но вот мой «Бентлиз» крепко стоит на ногах, уверяю вас! Кстати, говоря об этом, знаете ли, я должен обсудить с Чарльзом одно дело…

Миссис Туше и Теккерей наблюдали, как на другом конце комнаты Уильям зажал Чарльза в углу. Она буквально кожей ощутила, как Теккерей зашелся возмущением и из него словно дым повалил.

– Выдохся? Да правительство его задушило налогами! Это была осознанная политика подавления!

Миссис Туше решила выказать несогласие:

– Мой кузен – милый и щедрый человек, мистер Теккерей, но политика – не самое сильное его место.

– А что именно является его сильным местом?

Миссис Туше промолчала. Теперь кое-кому другому пришел черед покраснеть.

– Простите меня, миссис Туше, я, кажется, слишком много выпил. Он же ваш кузен. Ваш кузен делает успехи, с какой стороны ни посмотри, гораздо большие, скажем, чем я. Так что никакая критика не может нанести ему вред.

– Может быть, и так, но вы же считаетесь его другом.

Она видела, как он сделал глубокий вдох. Этот человек был из тех, кто считал своим долгом говорить правду всегда и обо всех, независимо от того, насколько эта правда оказывалась неприятной другим. Она таких людей ненавидела.

– По моему мнению, миссис Туше, если позволите говорить с вами откровенно, я считаю, что вы сразу разобрались, в чем проблема. То, что мы по глупости своей называем «литературной сценой» – сразу скажу, что это смехотворное, избитое выражение, – на самом деле живет по принципу «умасли меня, и я умаслю тебя!», что всякий раз делается во имя дружбы! Мне прискорбно это говорить, но наш дорогой Эйнсворт… Что ж, во‑первых, он слишком легко путает титул с талантом. Чуть ли не каждая публикация в «Бентлиз» принадлежит перу леди Такой-то или сэра Такого-то. И каков результат? Чепуха, которую невозможно читать. И я не понимаю, кто вообразил, будто подобным образом редактируемый журнал будет выдающимся, если сам редактор совершает так много оплошностей…

Миссис Туше крепко обхватила свой бокал – она уже выпила два полных бокала, – но Теккерей так и не завершил крайне неприятную ей фразу.

– Простите меня! Я и впрямь выпил лишнего.

– Вы сказали то, что вправе говорить в свободной стране. Прошу вас, закончите мысль.

– Ну, это же не самая ужасная критика – я только хотел сказать, что… ну, возможно, ваш кузен слишком часто путает информацию и интерес. Что особенно заметно в последней книге.

Миссис Туше вздохнула и промолчала. В прошлом она бросала читать романы Уильяма ближе к концу или дочитав до середины, а однажды даже отложила книгу уже после второй главы. Но до сего дня она ни разу не испытывала разочарования уже на первой странице.

– Я приезжал в Кенсал ДВАЖДЫ на прошлой неделе. И ВСЯКИЙ РАЗ мне говорили, что тебя НЕТ ДОМА!

Миссис Туше обернулась, чтобы понять, откуда доносились громкие голоса, и вопреки своим ожиданиям увидела не мистера Форстера и Крукшенка, а Крукшенка и Уильяма, причем автор сидел сгорбившись на стуле у окна, а художник нависал над ним.

– А меня и не было. Я был здесь, Крукшенк, я писал! Джордж, мне очень жаль, если ты сердишься, но мы не заключали контракт на «Святого Павла», и если к тебе обращается «Санди таймс», то ты, естественно…

– Мы же ударили по рукам, сэр! И этого всегда бывает достаточно для любого достопочтенного джентльмена, чтобы считать контракт заключенным! Если только он не какой-нибудь ОБМАНЩИК!

Миссис Туше, почуяв опасность, внезапно встала и предложила тост за молодую королеву.

– Хорошая мысль, миссис Туше! За королеву!

– И за новую принцессу!

– Хорошо сказано! Тост за молодую королеву и ее новую принцессу и за здоровье и славу нашего королевства!

– Предлагаю поступить еще лучше – давайте споем этот тост!

Все молодые литераторы вскочили из-за стола и воззрились на портрет королевы Виктории. Раскрасневшись от выпитого вина, хватая друг друга за локти, они душевно запели о том, кем британцам никогда не стать.

15. Первая страница «Лондонского Тауэра»

«Десятого июня 1553 года около двух часов пополудни прогремел гром артиллерийских орудий с башен Дарэм-Хауса, тогдашней резиденции герцога Нортумберленда, гроссмейстера королевства, занимавшей место, где сегодня вытянулась череда современных зданий, известных под названием Адельфи[146]; и тотчас после этого, словно эхо, прокатились пушечные выстрелы из каждой позиции вдоль реки, где размещалась бомбарда или кулеврина – у стен соседней больницы в Савойе, и у старого дворца Бридвелл, недавно перестроенного Эдвардом VI, по настоянию епископа Лондонского Ридли, в исправительную тюрьму, и у Бейнардского замка, в котором обитал граф Пемброк, и у ворот Лондонского моста, и наконец, дала залп батарея Тауэра, и галантная процессия отправилась от южных ворот величественного здания, упомянутого выше, и спустилась вниз по ступеням, сбегавшим прямо к кромке воды, где, выстроившись на изготовку, дабы ее принять, стояла флотилия из пятидесяти изысканно декорированных золотом барж, причем одни были еще украшены флагами и вымпелами, а другие – парчовыми штандартами с золотым шитьем и гобеленами, на коих виднелись вышитые эмблемы городских мануфактур, и еще бесчисленные шелковые вымпелы, к коим были приторочены крошечные серебряные колокольцы, “издававшие под порывами ветра приятный звон и приятное шуршание”, в то время как прочие суда, имевшие отношение к более важным участникам церемонии, были покрыты вдоль бортов щитами, великолепно изукрашенными гербами разных дворянских кланов и досточтимых граждан, входивших в тайный совет, среди коих горделиво выделялся фамильный герб герцога Нортумберленда – разинувший пасть лев, злобный или, тут имелся и двойной смысл, игривый…»

16. Теория истины

Для миссис Туше настала пора решить, во что же она воистину верила. Отделить факт от фикции раз и навсегда. Ее беспокоило, что «праву» требуется теория права. Спустя восемьдесят пять дней, проведенных в суде, у нее возникла та же проблема с «истиной». Истина требует ли теории истины?

Falsus in uno, falsus in omnibus[147] – это девиз Кенили. Он понимал эту поговорку буквально, применяя ее к свидетелям, адвокатам, судьям, самому Коберну, католической церкви, прессе, Вестминстеру, всей судебной системе в целом. Любому жителю Уоппинга, уличенному в том, что тот хотя бы раз обманул арендодателя, лавочника или церковного сторожа, нельзя было верить на слово в его показаниях об Артуре Ортоне. У солдата, который хотя бы раз за все годы службы сбежал с плаца в соседнюю деревню, чтобы купить там пинту сидра, не было ни стыда, ни совести, и такие могли наплести что угодно о наличии или отсутствии у кого-то татуировки на руке. Оказалось, что и Госфорд, управляющий, солгал относительно личных финансов. Поэтому ему не было доверия и в вопросе о возможном содержимом запечатанного пакета или о чем-либо подобном:

– «Лжив в одном – лжив во всем» – это фундаментальный принцип права. И данный человек… – У Кенили была привычка делать обвинительный жест, указывая пальцем на свою жертву, как на мученика, прикрученного к столбу на костре или на ведьму, привязанную к тонущему стулу. – …его нарушил!

На это Коберн возразил, напомнив присяжным, что в гражданском законодательстве такого принципа не было. Кенили вполголоса ответил, что он имел в виду закон неба, и очень жаль, что королевская скамья пребывала в девятом круге ада. Но его шепот, точно глас мистера Форстера, был отлично слышен всем в зале. И суд сделал ему замечание. Он получал их частенько. За то, что пускал слезу или пускался в многословные тирады, сквернословил, принимался читать проповеди или лекции, забирался в непроходимые риторические дебри, и его велеречивые монологи могли продолжаться добрых две недели, если не больше. Но народ это обожал. Зрелище, как человек из Корка набрасывался на сильных мира сего, немного освежило невыносимо знойный летний день и дало миссис Туше приятный повод отвлечься от своих финансовых трудностей. Если она не успевала к первому поезду в город, ей могло бы не хватить места в зале. К концу судебного заседания перед зданием суда собиралась толпа, которая вполне могла бы пять раз заполнить зал.

Возвращаясь домой в поезде, она и Сара с удовольствием рассматривали газетные карикатуры. Тичборн в образе Бармаглота, Кенили – в образе Безумного Шляпника, Хоукинс – Кролика и Богл – Сони. Тичборн и Богл, который тонул в Темзе, Кенили подталкивал его к берегу у Вестминстера, а Коберн давал им пинка и сталкивал обоих обратно в воду, а на подошве его башмака было выведено слово ПРАВОСУДИЕ. Кенили в образе святого Георгия, вонзавшего Меч Тичборна в дракона юриспруденции. Кенили в облике укротителя льва, Претендент в облике клоуна, Богл в облике канатоходца, а Коберн в облике главаря банды, и все они под куполом цирка. Последняя карикатура, в глазах миссис Туше, намекала на еще одну потенциальную теорию истины: Истина могла явиться где угодно, но самое невероятное для этого место – арена цирка.

17. Тайны Богла и Луи

Эндрю Богл вошел в зал судебных заседаний и вновь занял место на свидетельской скамье. Было невозможно представить себе, что он мог о чем-либо солгать. Спокойно, с предельной ясностью он повторил все то, что уже сказал в ходе гражданского судопроизводства. Одна из теорий истины гласит, что те, кто говорит правду, не выказывают признаков волнения: так вел себя Богл. Но может ли человек искренне лгать? То есть лгать, но не знать этого? Она сочла немыслимым, что он мог снабдить Претендента нужными сведениями, – разве что не осознавая этого. И вместе с тем она знала, что он был человеком умным и проницательным…

Этот мистер Богл был сплошной тайной! С того дня, как они ели свиные отбивные в ресторанчике, она предприняла не одну неуклюжую и безуспешную попытку восстановить доверительность, возникшую тогда между ними, но если ей удавалось якобы случайно столкнуться с ним в коридоре здания суда – или привлечь его внимание к себе, сидевшей на галерке, он, казалось, был немало удивлен и сконфужен. Когда их пути пересекались, с ней заговаривал Генри, а старый Богл извинялся – ссылаясь на больные суставы – и, пожелав ей хорошего дня, уходил. Он что, считал ее вампиршей? А ведь ей хотелось только узнать то, что можно было знать о других! Пытаясь понять других, миссис Туше, в общем и целом, следовала принципу Теренция[148]. Ей не только не было чуждо ничто человеческое, но миссис Туше полагала, что подумай или почувствуй она нечто, то с очень малой долей вероятности она была бы единственной, у кого возникли такие мысли или чувства. И если раб Теренций мог полагать себя единичным примером всеобщего явления, почему бы так же не считать и миссис Туше? В духе этих рассуждений она теперь и расценивала свою склонность верить в то, что ей необходимо было считать истиной. Да, вероятно, следовало верить Боглу, и она не могла допустить неверие. И если это верно в отношении него, то же самое, конечно же, можно было сказать и о Генри, о мистере Онслоу и о мистере Бейдженте, не говоря уж о массе оптимистично настроенных людей, сжимавших в руках «Облигации Тичборна». На них были потрачены живые деньги, а народ все повышал и повышал ставки в надежде сорвать куш, упрямо веря в его репутацию, пускай даже его ежегодное содержание было отменено, и складывая все яйца в корзину Тичборна. Эти меланхолические раздумья привели миссис Туше к другой теории истины: люди лгут сами себе. Люди лгут себе постоянно.

Другую вероятность – что сам Богл и придумал всю эту махинацию – она сразу отмела. Невозможно было себе представить, чтобы план тщательно просчитанного сговора мог родиться в голове у столь уравновешенного, тихого, простого, честного старого негра, как Черный Богл, и Хоукинс, чувствуя общее недовольство в зале суда тем, что благородного старика подвергали чересчур пристрастному допросу, решил оставить того в покое. Вместо этого вновь возник вопрос об «Оспри». Это был корабль, спасший Претендента в открытом море и доставивший его в Мельбурн – как утверждал Претендент. Нашелся свидетель, примерно в то время видевший «Оспри» в Австралии; но другой свидетель вспомнил корабль с таким названием в Рио, а также вспомнил и стюарда, плававшего на том корабле, – датчанина по имени Жан Луи. «К чему это все идет?» – подумала миссис Туше. Ей захотелось, чтобы страницы жизни можно было пролистать вперед, как в романе, чтобы выяснить, имело ли смысл читать текущую главу, если знать, что произойдет дальше. Но она была совершенно не готова к тому, что произошло дальше. Кенили подошел к свидетельской скамье, держа свой блокнот высоко над головой, точно это была скрижаль Моисеева:

– Вызывается свидетель – ЖАН ЛУИ!

Мужчина с роскошной бородой, в дешевой шляпе и гороховом сюртуке взошел на свидетельскую кафедру. Его акцент Сара определила как «чужеземный». Да, он спас сэра Роджера. Да, человек вон там – это сэр Роджер. Нет, у сэра Роджера не было татуировки. Мистер Луи лично привел его в чувство, и кому как не ему это знать. Изумленная миссис Туше ожидала, что ее компаньонка будет торжествовать, но Сара сидела, крепко прижав скрещенные руки к груди, словно желая пресечь все попытки показаний мистера Луи проникнуть к ней в душу.

– Говорю вам, мне он не нравится. Слишком складно все пока получается. И еще: у него слишком близко посажены глаза. И выражение его лица мне не нравится. Это лицо мошенника, уж поверьте мне, я их повидала достаточно. Говорю вам: у меня плохое предчувствие, я нутром чую. Говорите что угодно о Черном Богле, но у него честное лицо, пускай даже оно чернее, чем у дьявола! И где был этот Луи, когда проходил первый процесс? Говорю вам: это ловушка! Бедняга Кенили потом всю жизнь будет жалеть, что доверился словам этого Луи. Он сделал плохую ставку, миссис Туше, помяните мои слова!

Многие либеральные идеи миссис Туше выросли из пословицы: «Дайте собаке плохую кличку – и можете ее повесить!», справедливость которой сильно поразила ее еще в детстве. Для нее цель жизни заключалась в способности сохранять здравомыслие, никогда никого не судить по внешности или неудачным именам и всегда делать выводы, основываясь на фактах. Она продолжала твердо придерживаться этого принципа и в зрелые годы, даже после того, как многие известные ей здравомыслящие люди в нем разуверились. Она корила Сару за склонность к предрассудкам и тем самым загнала себя в угол. Почти месяц она оставалась в лагере сторонников Жана Луи. Шло оживленное опознание свидетелями разных «Оспри», изучались списки команды, одни свидетели никогда не слыхали об этом Жане Луи, другим казалось, что имя им знакомо, записи о кораблекрушении включались в список улик, проводились допросы таможенников – покуда как-то утром в зале суда не появились два тюремных надзирателя, которые признали в Жане Луи недавно освободившегося заключенного, шведа по фамилии Лундгрен, ныне проживавшего с активисткой фонда защиты Тичборна.

18. Новые горизонты

Хотя давно уже восхищавшаяся эфиопскими певцами – настоящими или нарисованными, меланхоличными или комичными – миссис Туше никогда не думала, что ей посчастливится побывать на живом концерте этой музыки, да не с кем-нибудь, а с Генри Боглом.

Через неделю после того вторника она именно это и намеревалась сделать.

Она не могла не замечать, что с возрастом незримые границы вокруг нее смазывались и смещались. В то время как у многих ее знакомых – особенно мужчин – эти самые границы, напротив, только становились выше и прочнее. Возникали новые ограды, иногда стены, а иногда и крепостные сооружения. И она не гнушалась поздравлять себя с отличием от них.

Она сообщила Уильяму, что едет в Вигмор-Холл[149] послушать Баха в исполнении французского музыканта.

19. Благодать

Миссис Туше нечасто пересекала Темзу. Когда они с Генри подошли к южному берегу и перед их глазами возникла колоннада Метрополитен-Табернакла[150], ей стало не по себе. Она, разумеется, слыхала про этот памятник протестантизма, но его грандиозные размеры ее шокировали. Со стороны реки он выглядел весьма внушительно, почти как собор в Ватикане. Но когда они вошли внутрь, интерьер оказался успокаивающе рациональным и без излишних красот, как и сам протестантизм. Генри, в свойственной ему щепетильной манере, вынул носовой платок и, развернув, положил на сиденье своего кресла. Вместе они насчитали в общей сложности шесть тысяч мест в зале. Вечер был жаркий, душный, но по мере приближения начала представления, все места заполнились.

– Репутация создает им известность. Сначала они пели для королевы. А сегодня – для шести тысяч британцев. Вот что такое прогресс для твоего народа, Генри!

– И для вашего, миссис Туше!

Прежде чем она успела ответить, раздались громкие аплодисменты, эхом перекатывавшиеся по всему залу и заполнившие пустоту огромного зала. Прямо у нее над ухом какая-то женщина вскрикнула: «Э, да они не такие уж и черные!» – таким тоном, словно собиралась рассмотреть этот вопрос в суде. Охваченная любопытством, миссис Туше стала разглядывать сквозь театральный бинокль небольшую круглую сцену внизу. На нее вышли четверо мужчин и семь женщин. Некоторые из них были такого же цвета, как Эндрю, другие – как Генри, но помимо них были и певцы с другими оттенками кожи. Самым неприятным для нее стало то, что среди них выделялись три девушки, которые с такого расстояния мало чем отличались от дочек Уильяма. Никаких чернокожих девчушек в детских кринолинах, ни персонажей финального номера «эфиопских менестрелей» в потрепанных цилиндрах. Все были в обычных костюмах-двойках и скромных платьях. Миссис Туше, всегда чутко улавливавшая настроение толпы, сейчас ощутила в зале общее смущение и разброс во мнениях, сменившийся – после нескольких минут взволнованных шепотков – примирением с ситуацией. Если эти певуны, одетые в стиле певческих ансамблей американских негров, не выглядели в точности как те, кого вы как-то видели на английской сцене, то этого, конечно, и следовало ожидать. Они и должны были вести себя иначе. И если они оделись словно в церковь, так разве это не церковь, и преогромная? Но церковь для миссис Туше имела несколько иное значение: церковь была лишь иной формой человеческой ошибки, которую следовало причислить ко всем прочим. Ее не могли эстетически убедить – многие, а в духовном плане – некоторые, но в любом случае она никогда не была бы полностью уверена. Не говоря уж о рукотворном храме. Что же до этого «Табернакла», то он был выстроен на месте печально известной гибели саутваркских мучеников[151] и уже поэтому не мог вызвать у нее удовольствия. Ей не нравилось, когда ей напоминали об эксцессах правления королевы-католички – и о ее собственном лицемерии на сей счет, – и коль скоро она оседлывала эту вереницу обвинительных мыслей, ей было очень трудно с нее слезть. Человеческие ошибки и продажность повсюду, куда ни взгляни, церкви далеки от совершенства, жестокость в порядке вещей, власть развращает, слабых оставляют без гроша сильные! На что можно положиться в этом мире?

Народ Израиля в Египте прозябал, Отпусти мой народ. И в рабстве тяжком изнывал, Отпусти мой народ.

Восторг. Красота. Благодать, явленная в словах – ставшая зримой! Впрямь ли она слышала музыку до сего момента?

20. Что мы можем знать о других?

После концерта, стоя перед пивной «Слон и замок» и пытаясь собраться с мыслями, миссис Туше вновь расплакалась. Живое прославление Господа! Те, кто недавно ощутил узы единения, должны возвысить свой голос в радостном песнопении! Она пыталась донести хотя бы отчасти свои восторженные чувства до молодого Богла, а тот кивал и обмахивался программкой, испытывая восторг иного рода, думая о своем – она поняла, что он ее даже не слушал. Не в первый раз за этот вечер ей захотелось оказаться в компании старого Богла.

Раздосадованная, она наблюдала, как Генри скользил взглядом по выходившей из здания толпе, словно ища кого-то конкретного среди этих шести тысяч лиц, хотя он не сообщил ей заранее о своих планах…

– Миссис Туше, позвольте вам представить мисс Джексон.

Миссис Туше густо покраснела. Она засмущалась, не зная, куда деть руки. И сделала странное движение головой, словно возмутившись, на что оказавшаяся перед ней молодая негритянка едва заметно кивнула. И больше ничего.

– А вы… вы не одна из… певцов? Какое красивое пение! Какой выразительный символ – если можно так сказать – и насколько злободневный!

Еще один короткий кивок:

– Вы очень добры, мадам.

– На прошлой неделе я оставил свою карточку, – застенчиво объяснил Генри, – предложив услуги проводника. Нам дали согласие ее взрослые сопровождающие, и, как видите, мисс Джексон приняла мое предложение и теперь оказывает мне честь, позволив пройтись с ней и показать город.

Он был просто мальчиком, говорившим то, что, по его разумению, должен говорить взрослый мужчина. И еще она заметила унылое сходство в одежде обоих молодых людей: старомодная и чересчур строгая, должная произвести впечатление безукоризненной пристойности. Но чопорная традиционность их облика, приличествовавшая богатым гостиным, глубоко ее разочаровала. Это и есть, стало быть, свобода?

– Вместо того чтобы отнестись к мисс Джексон как к обычной путешественнице, Генри, можно было бы попросить ее рассказать свою историю. Я не сомневаюсь, она весьма замечательная.

Эти слова она произнесла наставительным тоном своей давно умершей матушки. В ответ мисс Джексон натянуто улыбнулась и ничего не сказала. Странно, но она, похоже, старалась отгородиться от восторженного отношения миссис Туше к столь знаменательному в ее жизни событию. И почему эта юная леди нарочито вела себя так, словно этим вечером не сделала ничего особенного, а просто прибралась на кухне и приготовила ужин?

– Мисс Джексон очень любопытно увидеть наш Биг-Бен.

Миссис Туше нахмурилась, на мгновение оскорбившись вольным использованием Генри притяжательного местоимения «наш».

Вслух же она сказала:

– А, ну, это недалеко отсюда.

– Мы хотим пройтись вдоль реки. Не желаете к нам присоединиться, миссис Туше? Я знаю, вы любите ходить пешком.

Миссис Туше поспешно сказала «нет». На лице мисс Джексон мелькнуло нескрываемое облегчение. Миссис Туше была поражена. Как же черна эта мисс Джексон, и вместе с тем как же горда, и как сдержанна. Была ли она красива? Миссис Туше не могла судить, не имея критериев. Отлично разбираясь в вожделении, однако, она куда увереннее могла угадать чувства Генри. У него был явный вид очарованного юнца. Он выглядел в точности как паж Ван Дейка, пожиравший взглядом свою луноликую принцессу Генриетту[152]. Но это сравнение лишь усугубило смущение миссис Туше, не в малой степени потому, что Генри, с высоты своего роста, смотрел на девушку сверху вниз. Она лишь была такой же луноликой.

Все трое замерли, и наступил миг странной, подчеркнутой тишины, тот, возможно, редчайший для Англии случай, когда все присутствующие как один потеряли дар речи – нет, такое было просто немыслимо с самого сотворения мира. Миссис Туше часто в своей жизни оказывалась третьей лишней. Но сейчас она ощутила нечто иное. Ее посетило безутешное, почти дурманящее чувство одиночества и отчужденности. Она с необычайной остротой осознала каждую часть своего лица и тела, как будто ее личность внезапно от нее отделилась, как будто она сама стала экзотическим предметом, неожиданно вброшенным на сцену… О, какая бессмыслица! Просто вечер был слишком жарким, и она была уже не так молода, как раньше, и мысли ее путались. В юности она никогда не могла понять, почему старухи так легко приходили в смятение. Почему они любую беседу заводили в тупик и почти всегда злоупотребляли гостеприимством собеседников. Тогда она не знала, каково это – не иметь в жизни ни амплуа, ни роли, ни смысла. Больше не быть даже декорацией на сцене. И как легко было потерять точку опоры, понимать все неправильно, всегда хвататься не за тот конец палки. Она мешала этим молодым людям, которым хотелось остаться наедине, беседовать друг с другом о вещах, недоступных ее разумению.

Смутно ощущая унижение, она практически не проронила ни звука, когда они произносили скованные и неуклюжие слова прощания. Она смотрела, как парочка шла по направлению к зданию парламента, обращая на себя внимание всех прохожих. В глазах миссис Туше они больше не выглядели благородными детьми Африки – исполненными благодатью страданий, осиянными свободой, – а были похожи на самых обычных глупых юношу и девушку. Она не могла избавиться от ощущения, что они вступили между собой в заговор, нацеленный против нее лично. Заговор насмешки? Или жалости? Всю дорогу до дому эта мысль преследовала ее, как чувство стыда.

21. Предыдущая тайна Богла, 1840 год

– В нашем мистере Богле есть нечто загадочное, – заметила новая миссис Даути. – Он никогда не злится.

– О, все иногда злятся.

– Да, Эдвард, об этом я и говорю. Но Богл – никогда! Рождество – напряженная пора. Я вот слышу, как Лили топает ногами на кухне, а Гилфойл кричит на конюха. Но мистера Богла ничего не выводит из себя. Он загадочный. Если он и злится, то никогда этого не показывает – тогда куда девается его гнев? Он же должен на что-то его изливать. Иногда я боюсь, что он замышляет против нас заговор.

– Ха! Ты читаешь слишком много романов, Кэтрин! Леди должны перестать увлекаться романами – от них ничего хорошего не жди! Если хочешь знать мое мнение, то было бы разумно направить в парламент петицию о пагубности романов!

Сам же Богл, который случайно подслушал этот разговор, больше о нем не вспоминал до одного вечера в середине августа. После ужина он принес в гостиную сыр, а сэр Эдвард в этот момент читал вслух страницу из папки, которую держал в руках:

– «Пятнадцатого июля 1840 года в пожаре сгорели сто десять негритянских хижин и пристроек, вместе с мебелью, одеждой и прочим имуществом их обитателей, многим из которых не без труда удалось убежать от полыхавшего огня в том, во что они были одеты». Это из отчета комитета. Я когда-то состоял в этом чертовом комитете. Слава богу, я своевременно бросил заниматься проклятой застройкой!

Миссис Даути взяла из рук Богла сырную тарелку и согласилась с мужем, что постройка жилья для рабов и впрямь была весьма странным предприятием, если учесть, как часто в их домишках возникали пожары и они сгорали дотла.

– Ну сколько можно, а, Богл? Сколько можно им говорить, чтобы они не жгли траву на пастбищах в июле? Одной искры достаточно, одного дуновения ветерка – и все полыхает! Но нас никто не слушал. Никто в Хоупе ни черта не смыслит в управлении хозяйством. Мы с Боглом всегда были против них всех!

Новая миссис Даути снова согласилась, и это начало становиться утомительным.

– Сомневаюсь, что Букингем это переживет. Какой же он прожженный преступник! Я с содроганием думаю о том, в какие непомерные долги он влезет теперь, после пожара. Богл, убери эти винные бокалы и принеси новые, для портвейна. А вот еще, послушай: «Комитет также выяснил, что в пожаре погибли крупные суммы денег, принадлежавших неграм, в банкнотах и монетах. Много серебряных монет расплавилось в огне и смешалось со жженой землей в банках, в которых они хранились». Миссис Даути, ты не поверишь, сколько раз я пытался убедить этого свиноголового Букингема дать мне лопату и позволить вскопать землю вокруг этих дурацких хижин. Кто знает, сколько ножей и подсвечников умыкнули из главного дома и зарыли в недра земли! Но меня никто не слушал. А теперь смотри, что произошло! Боже ты мой, Богл, что с твоей рукой?

Богл разжал дрожавший кулак и смотрел, как красивые осколки зеленого бокала посыпались на пол, посверкивая и покраснев от его крови.

22. «Важная проблема наконец-то решена», 1844 год

Несмотря на шумиху вокруг «Собора Святого Павла», Крукшенк, очевидно, простил Уильяма и не затаил на него обиду, о чем говорило его согласие иллюстрировать новый исторический роман «Сент-Джеймс, или Двор королевы Анны» – книгу не менее скучную, чем правление самой королевы Анны. По крайней мере, он снова стал приходить на ужины. Как и Теккерей, которого хотели видеть в доме больше, чем кого бы то ни было, да и Диккенс опять появился. Диккенс, кому было чем себя занять. Неужели Уильям так и не догадался об истинной причине его визитов?

– Ричард! Мы тебя не ждали! Останешься на ужин?

– А можно?

– О, у нас всегда есть рог изобилия для нашего мистера Хорна[153]. Мы все тебе искренне рады.

– Уильям, в этом особняке ты прячешь светловолосую красавицу, красавицу с волосами цвета воронового крыла и красавицу с огненно-рыжими волосами. Это и впрямь изобильное богатство. Так что всегда жди меня в гости!

Фанни исполнилось семнадцать, Эмили пятнадцать, а Энн-Бланш была на год ее младше. И все они были красавицами. Это удивляло миссис Туше, потому что она никогда не считала их привлекательными детьми. Больше никто из них не стремился занять за столом место рядом с кузиной-домоправительницей, обладавшей колким языком. Этой чести теперь удостаивалась Эмили, чьи черные волосы и фарфоровую кожу сравнивали с Дианой так часто, что можно было подумать, будто и у нее за спиной висел колчан со стрелами. Энн-Бланш отдавала предпочтение какой-то дальней тетушке-ирландке Уильяма и единолично произвела Диккенса в «поклонника рыжих». Фанни была вылитая мать. И это сходство заставляло миссис Туше страдать. Но все, что Фанни могла понять, так это то, что чудаковатая кузина папы вроде бы не слишком ее любила.

Миссис Туше наблюдала, как когорты молодых литераторов посещали дом человека, кого они не уважали, чьи угощения были не более чем съедобными, а запасы портвейна частенько иссякали. Невысоко же они ставили эти приемы – для них они были как выгодная сделка! Неужели частью этих сделок было присутствие за столом его дочерей? Даже девочки, похоже, хорошо понимали, на каких условиях они появлялись за отцовским столом, словно всегда знали, что своей красотой обязаны мужчинам и теперь им пришла пора полностью оплатить этот долг. Миссис Туше всегда считала вполне возможным такое идеальное застолье, где присутствующих объединяла общность вкусов и интересов, когда мужчины и женщины, собравшиеся за одним столом, относились бы друг к другу как к равным, демонстрируя лишь остроту ума, – но это оказалось слишком наивной иллюзией. Красота была козырем, побивавшим все прочие соображения.

Она ощутила, как в ее душе шевельнулось горькое раздражение. Но она отдавала себе отчет в том, что если позволить этой горечи овладеть ею полностью, то тогда «радость находиться в ее компании» не только будет неоспоримой, но ее будут стараться активно избегать. Лучше уж напустить на себя вид сдержанного, натужного довольства – самой собой и всеми вокруг. Когда Уильям прочитал статью о себе в «Духе эпохи», она стала решительно уговаривать себя подавить отчаяние или жажду мести, и это сработало: ведь всего месяц спустя после публикации здесь был мистер Хорн, снова, как и раньше, ставший желанным гостем застолья. Когда Теккерей раскритиковал «Шеппарда» с точки зрения морали, она выдвинула сильный аргумент: что, мол, это в нем говорила зависть, и Теккерея вскоре пожалели и простили. И все же ее тактика сглаживания острых углов имела свои пределы. Иногда мы ведь и не хотим, чтобы нам помогали избавиться от печали, разочарования или гнева. Иногда нам нужно только одно – утешение. Но кто утешит миссис Туше?

– Взгляни-ка!

Элиза села за стол для завтрака и взглянула на газету, которую ей кинули. После вчерашнего веселого застолья у нее просто раскалывалась голова. И этим утром она надеялась скрыть сей факт.

– «Нью-Йорк сан». Американская?

– Да, Элиза, американская. Ты почитай!

«Редакция газеты «Сан»

13 апреля 1844 года

10 часов утра.

ГРАНДИОЗНАЯ НОВОСТЬ!

ЭКСПРЕССОМ ИЗ НОРФОЛКА:

АТЛАНТИКУ ПЕРЕСЕКЛИ ЗА ТРИ ДНЯ!

–

ИСТОРИЧЕСКИЙ ТРИУМФ

ЛЕТАТЕЛЬНОГО АППАРАТА

М-РА МОНКА МЕЙСОНА!!!

–

Прибытие на остров Салливена

близ Чарльзтауна, Южн. Кар.,

м-ра Мейсона, м-ра Роберта Холланда,

м-ра Хенсона,

м-ра Гаррисона Эйнсворта

и еще четверых

Важная проблема наконец-то решена. Воздух, как земля и океан, был покорен наукой и теперь станет обычной и удобной магистралью для передвижения человечества. Атлантический океан был пересечен на воздушном шаре…

Болезненный стук в висках у миссис Туше был поистине невыносимым.

– Уильям, прости, я что-то не понимаю. Это пишут в газете?

– Да вот, ты же сама видишь!

– Но… ты же не летал ни на каком шаре! К тому же воздушный шар не может совершить такое путешествие!

– Да это же обман, Элиза. Своего рода первоапрельская шутка.

– А… Как странно.

– На самом деле эту самую заметку написал мистер Эдгар Аллан По. Она была написана с целью позабавить публику, но большинство читателей явно приняло это за чистую монету!

– Но зачем? Я все равно не понимаю. Ты в корзине? С какой целью?

– Я, так сказать, описываю в дневнике это воображаемое событие. Отрывки из него напечатаны ниже, в стиле моей прозы. Я – мишень этой шутки, Элиза. И «я» в данном случае обозначает персонаж, который наш американский собрат по перу решил выдумать!

Уильям приподнялся, пододвинул к ней несколько страниц и свирепо ткнул пальцем в абзац:

«Воды не взывают к небесам. Бескрайний, точно пылающий, океан корчится и страдает, не издавая ни единой жалобы. Вздымающиеся гряды волн создают впечатление, будто гигантские немые чудовища извиваются в бессильной агонии…»

Превозмогая головную боль, миссис Туше старалась придумать хоть какие-то слова утешения. Она подумала, что еще никогда не видела лицо кузена таким – искаженным обидой, безутешным, по-детски беззащитным.

– Он что, насмехается надо мной, Лиззи? Что же, мои книги – обман?

23. Тонуть или плыть

Незадолго до Рождества, во время очередного застолья, ей преподнесли небольшую коричневую книжечку с золотым обрезом с дарственной надписью: «Миссис Туше от Чарльза Диккенса, 17 декабря 1843 года». Это, похоже, был сборник рассказов для детей. Она его поблагодарила и положила на полку. Спустя три года она ее так и не прочитала, но, как и все, прекрасно знала, кто такой Скрудж, и Марли, и призраки, и Крошечный Тим – весь этот набор протестантских лакомств – не хуже персонажей рождественского вертепа. Книга, как казалось, пользовалась даже более шумным успехом в Америке, если такое вообще можно было представить. Чарльз наконец перешел из разряда хорошо продаваемых авторов в разряд кумира, оказывавшего магнетическое воздействие на читающую публику.

Все это пагубно повлияло на Уильяма. Он ни разу не обмолвился об этом, но она все видела и в его поведении, и в его новых книгах, которые стали выходить чаще, но их сюжеты были все более невыразительными. Она догадалась, о чем будет следующий роман, уже ранней весной, когда из Манчестера стали приходить книги о ведьмах. Осенью она попыталась прочитать «Ланкаширских ведьм»:

«Говорили, что Нэнс Редферн была очень миловидная молодая женщина; но ни ее красота, ни ее молодость, ни ее пол не произвели никакого впечатления на озверевшую толпу, давно привыкшую к таким жестоким и унизительным зрелищам, чтобы почувствовать нечто иное, помимо дикарского восторга этим действом, когда их соплеменников подвергали вопиющим истязаниям, и единственным оправданием их варварству могла служить твердая вера, что они имели дело с ведьмой».

Это сцена утопления ведьмы. Ситуация, вполне соответствующая интересам Уильяма и его талантам, какие уж у него были. Запястья стянуты ремнями. Мокрая тряпица во рту. Низвержение в глубину. Но через тридцать страниц уже тонул ее кузен. Ему всегда нравилось изображать сцены пыток и физического принуждения, но здесь они были лишены свойственной ему романтичности и показной ажитации. Они были просто садистскими. Только кровь, только мучения. И уж чего она никак не ожидала, так это морализаторства:

«И когда даже в наши дни разыгрывается такое множество омерзительных сцен в угоду звериной жестокости толпы, когда чернь столь благосклонна к боксерским поединкам, а несчастных животных стравливают, чтобы они рвали друг дружку на куски, нет ничего удивительного в том, что во времена менее просвещенные и утонченные практикуются еще более отвратительные жестокости».

И зачем ему, скажите на милость, заимствовать этот тон у Чарльза, что его заставляет делать такой выбор?

24. За кулисами

«Я управляю упадком». Так думала миссис Туше, починяя свою одежду. Истончившийся креп нуждался в новой подкладке, бумазея – в заплатках, чулки штопаные-перештопаные – и все это требовало времени. И почему она не могла целыми днями носить одно и то же черное платье? Почему бы ей не ходить по дому голой или не надевать многочисленные костюмы Уильяма, которые давно стали ему узки? Вместо того ей приходилось исхитряться и продлевать жизнь этим последним приметам молодости, еще не утратившим былой красоты. Покуда не придет наконец старость и не избавит ее от этих утомительных манипуляций.

А в газетах она читала о прямой противоположности упадку – о революциях! В Италии, Франции, Германии, Дании, Польше! Она каждое утро высовывала голову из окна своей спальни в предвкушении оглушительной новости. Но всякий раз ее взору представала сонная Хэрроу-роуд и запрудившие ее армии овец. Неужели Англия обладала иммунитетом против революций?

В сентябре в особняк Кенсал доставили любопытное письмо от Кроссли, адресованное им обоим:

«14 сентября 1848 года

Дорогие Уильям и Элиза!

Вы, должно быть, слышали, что так называемый “Величайший в мире должник” в конце концов полностью развенчан, и все содержимое имения Стоу будет продано с аукциона. Сей муж от рождения получил состояние в семьдесят тысяч фунтов, женившись, приобрел еще больше, унаследовал половину Ямайки – и тем не менее оказался по уши в долгах на сумму не меньше миллиона. Причем львиная их доля, похоже, была потрачена на обои. Дело позорное и скандальное, но я должен заметить, что больше всего меня в этой связи заботят КНИГИ, которые будут выставлены на “Сотбиз” в январе. В настоящий момент здоровье не позволяет мне покидать Манчестер. И я не предвижу, что мое состояние улучшится в ближайшие месяцы. Посему я, полагаясь на вашу любовь ко мне, обращаюсь к вам с нижайшей просьбой: не мог бы кто-то из вас отправиться на “Сотбиз” с табличкой, на которой будет написано “КРОССЛИ”, и предложить на торгах 40 фунтов за книги, список коих приводится ниже? Я буду “в долгу” перед тем, кто окажет мне такую любезность, хотя, наверное, в не столь крупном долгу, что накопил бедняга герцог Букингемский…»

В январе Уильям уехал во Францию, где намеревался пробыть довольно долго. Это было в его духе – поспешить туда, где недавно произошли некие интересные события. А миссис Туше отправилась на аукцион «Сотбиз». Она приобрела там книги о восстании 1745 года, о «Пузыре Южных морей», о средневековых суевериях, роман Дефо о чумном годе и массу исторических очерков о Лондоне, – с полным осознанием своей вины в том, что она действовала как посредник. С той же неотвратимостью, с какой урожай маковых полей попадает к торговцам опиумом в морских портах, все эти повествования найдут себе применение, в конечном счете оказавшись в руках Уильяма, который на их основе будет плодить роман за романом, о, массу романов…

«1 июля 1849 года

Дорогая Элиза!

Печальные известия из Франции. Я возвращался через Пиренеи в надежде встретиться в Париже с нашими старыми друзьями леди Б и д’Орсэ, но прежде, чем я до них добрался, леди скончалась… оставив после себя кучу долгов, которые теперь неизвестно кому придется погашать. Тем временем д’Орсэ все еще разыскивается английской полицией! Здешние газеты пишут, что она умерла от un cœur éclaté[154] – это очень по-французски сказать, что ее сердце было втрое больше нормальных размеров. Но, разумеется, мы все, кто ее любил, и так это знали…»

Он собирался вернуться к Рождеству. Потом – к Пасхе. Она послала ему экземпляр «Джейн Эйр» на временный адрес в Вене. В День Гая Фокса[155] Уильям сообщил ей в письме, что начал сочинять автобиографический роман и пропустит ближайшее Рождество. Долго же она шла к пониманию очевидной вещи: на континенте у него была женщина, или не одна – и кем бы они ни были, он не мог их, соблюдая все приличия, ни привезти с собой в Англию, ни окончательно бросить.

25. Теория

У миссис Туше была теория. Англия – вовсе не настоящее место. Англия – это тщательно продуманное алиби. В Англии не происходило никаких настоящих событий. Только званые ужины, только учеба в школах-пансионах да банкротства. Все остальное, все, что англичане по-настоящему делали или хотели, все, чего они вожделели, и получали, и использовали, и выбрасывали – всем этим они занимались в других местах.

26. Бесконечность, 1851 год

А в следующем марте миссис Туше воочию увидела, как ее любимую теорию разбили в пух и прах под хрустальным сводом посреди Гайд-парка[156]. Все, что британцы всегда делали где-то в другом месте, теперь производилось здесь, в Лондоне, и у всех на виду. Она отправилась туда вместе с девочками. Их привело в восторг скопление одиноких джентльменов, с ошалелым видом бродивших по исполинскому металлическому шифоньеру, куда вход стоил один пенни и где было множество экзотических «отсеков», каждый из которых представлял собой некую отрасль глобальной промышленности страны. Вот самые удивительные диковинки, какие им довелось увидеть в то утро:

Алмаз «Кохинур».

Неведомые люди с темной кожей и шелковистыми волосами, передававшие привет из Новой Зеландии.

Барометр, внутри которого сидели пиявки и предсказывали ураганы.

Потом они сделали перерыв на обед. Пустившись следом за самой благоразумной частью толпы, они вскоре оказались на третьем этаже Гор-Хауса, старого особняка леди Блессингтон, в котором Алексис Суайе недавно открыл свой ресторан. Не имело никакого смысла разъяснять девочкам пикантные подробности, связанные с этим домом. Миссис Туше поедала морской язык, не в силах избавиться от ощущения, что со всех сторон окружена мертвецами. А потом они вернулись, вновь попав в водоворот впечатлений. Таская юных Эйнсвортов от одного зрелища к другому, миссис Туше думала о святом. Она наблюдала за людьми. Святым в их восприятии, она не могла этого не заметить, было промышленное производство и приобретение новых земель. Братство людей и могущество фунта стерлингов в их сознании совпадали, а мир на земле означал лишь неиссякаемый поток товаров, от Ливерпуля до Бомбея, от Мельбурна до Манчестера…

– Какая великолепная выставка, ничего не скажешь! – Эмили унаследовала от отца привычку констатировать очевидные вещи. – Здесь представлен весь цивилизованный мир!

– И нецивилизованный… – Фанни сильно потянула Энн-Френсис за рукав, и в конце концов самая младшая представительница клана Эйнсвортов была вынуждена оказаться под защитой спины миссис Туше, хотя сейчас ей был уже двадцать один год, и она частенько казалась единственной по-настоящему взрослой среди трех сестер. Ее отвели в сторону, чтобы она не смотрела на группу полуголых африканцев в павильоне Дагомеи. Они сидели на земле перед соломенной хижиной. Вид у них был скучающий. Когда Эйнсворты торопливо прошествовали мимо них, миссис Туше послышалось, как один из молодых дикарей сказал другому: «Ну где же он? Я умираю писать хочу!»

Но она была не слишком раздражена по поводу Великой выставки, покуда не прочитала совместный отклик мистера Диккенса и мистера Хорна на это мероприятие в журнале «Хаусхолд уордз»:

«Мы движемся в верном направлении к состоянию наивысшего процветания общества – в политическом, моральном, интеллектуальном и религиозном смысле…»

Неужели они и впрямь так считали? Мол, очень скоро небеса приидут на землю. Судя по словам двух джентльменов, это было просто неизбежно, учитывая прогресс во всех областях жизни. Только считаное число «чудаковатых, варварских или эксцентричных» народов не получит доступа в этот земной Рай, и то лишь потому, что они застряли в своей колее, упрямо отказываясь забраться в построенный шотландцами паровоз, который сегодня на всех парах мчался в утопию. Авторы приводили в пример Китай и китайцев.

«Это весьма любопытно – лицезреть Выставку достижений народа, который намертво остановился в своем развитии – одному Богу известно, как много столетий тому назад, – рядом с Выставкой движущегося мира. Удивительным образом это указывает на особенности морали».

Мораль, по убеждению мистера Диккенса и мистера Хорна, проявлялась в движении. Вперед! Вечно вперед. Все быстрее и все грандиознее. Человечеству требовалось быть «продвинутым», сельскому хозяйству – совершенствоваться, производительность должна быть более эффективной.

«Задумайтесь о величии английских достижений – и о поразительной ничтожности китайских. Сравните, как мы, внешне выглядящие варварами, умеем прясть шелковые нити и ткать хлопчатобумажные ткани, с искусно вырезанными из слоновой кости шарами, один шар внутри другого шара, один круг внутри другого круга, в их цветистой империи, которая за все время никуда не продвинулась и чье мастерство не нашло практического применения за тысячи лет».

И тем не менее именно эти шары из слоновой кости, предлагавшие узреть бесконечность на своей ладони, и были, по мысли миссис Туше, единственной приметой величия – единственной крупицей святого, – какую только и можно было обнаружить на этом хрустальном складе товаров.

27. Срочная распродажа, 1852 год

Снова пришла зима. Жизнь съежилась. Несмотря на то, что девочки все лето строили глазки каждому встречному холостяку в Лондоне, ни одной из них не удалось никого убедить, что бесприданницы-дочери увядавшего романиста были выгодной инвестицией. Покуда Уильям все еще находился во Франции, Фанни умоляла миссис Туше устроить традиционный званый ужин, и, хотя миссис Туше склонялась к тому, чтобы совершить столь наглый поступок, статья Диккенса на тему «Процветания» навсегда восстановила ее против Чарльза. Ибо выяснилось, что ему претила мысль о том, что его жена – как и любая женщина – вправе выступать перед публикой:

«Лично мы убеждены, что наша душа возмутилась бы, если бы наша хранительница домашнего очага сочла для себя необходимым занять позицию за столиком с бутылкой воды и стаканом и, стоя за сей крепостной стеной, обращаться с речами к публике».

– О, да зачем вы читаете такое, если это вызывает у вас такое негодование! – поинтересовалась Фанни. – Вы же рушите наши перспективы!

У миссис Туше едва не сорвалось с языка: «Да нет у вас никаких перспектив!» Вместо этого она загородилась щитом Брони: отложила последний выпуск «Хаусхолд уордз» и в молчании удалилась к себе. Когда Уильям отлучался из дома на длительный период, ее душа погружалась в такое вот молчание. Иногда она задумывалась, насколько простираются границы этого молчания. Насколько далеко может завести ее это молчание? Она воображала себе, что уже готова уйти в монастырь. Жизнь в безмолвных размышлениях ее не пугала – уже не пугала. Но что ее вводило в ступор, так это бесконечный щебет голосов, звучавших, куда бы она ни пошла.

«3 января 1852 года

Дражайшая Элиза!

В Мадриде я встретил самодовольного американца-говоруна – а разве бывают другие? – который заявил следующее: “В Париже лучше одеваются, Рим – самый красивый, Берлин превосходит нас по интеллекту, но вы должны мне поверить, когда я говорю, что Нью-Йорк – самое потрясающее место на земле. И что тогда, скажите мне, может предложить Лондон?”. И тут я подумал о тебе и уверенно ему ответил: “Людей. В Лондоне, сэр, люди необычайно интересные!”»

Порой в констатации очевидных вещей есть своя красота. «В Лондоне люди необычайно интересные». Но были ли они сейчас столь же интересными, как когда-то? Одной из сложностей периода управления упадком была ностальгия. Сегодня давние ужины 30-х годов казались ей золотой порой жизни, и все раздражавшие ее тогда молодые литераторы представлялись людьми, с которыми ей чуть ли не посчастливилось быть знакомой, невзирая даже на Диккенса. Даже тех, кого миссис Туше в то время презирала, теперь она вспоминала с сентиментальной нежностью…

В таком состоянии самообмана она в одно прекрасное майское утро села на автобус до Кенсингтона и сошла перед Гор-Хаусом. Она была не одна: у сотен людей возникла та же самая идея, хотя она понятия не имела, двигала ли ими ностальгия, любопытство, schadenfreude[157] или просто желание совершить выгодную покупку. Она бродила по комнатам, проводила пальцем по желтым ценникам, болтавшимся на каждой вещи – от оконных занавесок до арфы, от бюста Наполеона до книжных полок. Сегодня был последний день срочной распродажи имущества Блессингтон: она слышала, как старьевщик с характерным говорком кокни говорил старому еврею, что с прошлого четверга в этом доме перебывало двадцать тысяч человек. Из распродававшегося имущества уже мало что осталось ценного – либо крупногабаритные вещи, лишь слишком дорогие, либо уродливые и непрактичные. Миссис Туше купила немецкую фарфоровую статуэтку двух перешептывавшихся негритят под названием: ТЕМНЫЙ СЕКРЕТ.

28. Брайтонский период, 1853–1867 годы

Уильям вернулся из Европы, привезя «Хижину дяди Тома» и известие, что не за горами новый переезд. Эмили допустила оплошность, вспомнив недавний переезд Чарльза из большого дома на Даути-стрит в еще больший дом на Тависток-сквер, вынудив Уильяма воскликнуть в сердцах:

– Боюсь, наш переезд будет в прямо противоположном направлении. Особняк Кенсал нам теперь не по карману!

Прямо противоположным направлением был юг. Даже миссис Туше не могла догадаться, насколько далеко на юг они переместятся. Но когда прозвучало «Брайтон», она почувствовала, что девочки вздохнули с облегчением. Лондон ассоциировался с их неудачами.

Они прожили четырнадцать лет в этом высоком узком оштукатуренном доме с видом на море. Оглядываясь назад, она поняла, что ей трудно в точности восстановить счет времени. Зимой с моря дули холодные ветра, так что окна дребезжали, и волны жара, некогда пробегавшие по ее телу, от которых ее щеки пунцовели и нижнее белье увлажнялось, к тому времени давно уже перестали ею ощущаться: теперь она чувствовала каждое дуновение сквозняка. А летом смех и визг детей проникали сквозь оконные стекла с улицы и буквально пробегали по ее спине. Другими словами, ее старое девство словно распространилось еще и вовне, и три некогда юные женщины, с разной степенью сопротивления, вступили с ней в этот союз. А Уильям между тем сочинял романы о ломте бекона, о Карле II, о лорд-мэре Лондона, о кардинале Поуле[158], снова о Тауэре – и о себе. Они не виделись почти ни с кем, только друг с другом. И в этом, как нехотя признавала миссис Туше, была своя прелесть. В молодости ей хотелось знать всех, общаться со всеми, быть всеми, ездить повсюду! Теперь же ей казалось, что если за всю свою жизнь ты любила двоих людей, то была вправе считать себя царем Мидасом! И когда девочки уезжали в город, а они с Уильямом садились на крохотном балконе и любовались закатным солнцем над морем, она ощущала себя богачкой.

29. Великие союзы

Когда Энн-Бланш исполнилось тридцать один, она удивила всех обитателей дома номер пять по Арандел-террас, объявив, что выходит замуж за капитана королевской артиллерии Фрэнсиса Суонсона. Этот капитан прошлой весной проводил отпуск в Брайтоне. Фанни и Эмили потеряли дар речи. Уильям расхохотался и пообещал ей ломоть бекона. Бракосочетание состоялось в августе в небольшой средневековой деревушке Хардмид в Букингемшире, откуда был родом капитан и где Уильяма пришлось силком тащить на церемонию с древнего церковного кладбища, потому как в каждом надгробном камне ему чудился сюжет будущего романа. Народу пришло немного; Фанни и Эмили проплакали всю службу. Миссис Туше предусмотрела все заранее и тайком вырвала из «Таймс» первую страницу с вестями из Америки. И в момент триумфа Энн-Бланш над прочими представительницами женского пола в ее семье миссис Туше сама ликовала, уединившись на церковной скамье и спрятав в псалтыре газетную страничку с потрясающими известиями, и мысленно молила Господа о скорейшем поражении конфедератов.

Возможно, не было ничего странного в том, что, когда она вспоминала «брайтонский период», первыми всплывали мысли не о той скромной свадьбе, но о другом, привлекшем более значительное внимание публики брачном союзе, заключенном годом позднее в красивой церкви Святого Николая, которая была самым любимым местом миссис Туше в Брайтоне. Ее не пригласили, но она прочитала в газетах, что свадебные торжества должны были состояться на берегу моря, прямо под окнами их дома. В десять утра она и Уильям заняли места на самом верхнем балконе, отослав Фанни и Эмили на балкон ниже:

– Я вижу их! – У Фанни был самый большой обзор, и она видела все, что происходило за изгибом береговой линии. – Тут народу… прямо как в Гайд-парке!

– Они, смею думать, одеты? – с придыханием воскликнула Эмили.

Миссис Туше исхитрилась сделать так, чтобы ее воспитанницы не мешали ей рассмотреть воспитанницу королевы, «африканскую принцессу»[159], кого королева, с присущей ей мудростью, выдавала замуж за капитана, мало чем отличавшегося от капитана Энн-Бланш, ну разве что этот был намного богаче, а кроме того…

– Такая черная! Мне прямо-таки страшно!

Уильям перевесился через балконные перила и крикнул:

– Эмили, не говори глупостей!

Показалась процессия из десяти колясок, запряженных серыми кобылами. Мисс Сара-Энн Форбс Бонетта поразила миссис Туше: она сидела в коляске, царственно выпрямив спину, повернув лицо в сторону моря. Она сама походила на королеву, объезжавшую свои владения. Еще более поразительной была свадебная свита, которую явно составили с учетом симметрии, как обои на стене. Восемь англичанок, подружек невесты, скакали верхом рядом с восемью африканцами-шаферами. За ними, словно контрапунктом, следовали восемь африканок – подружек невесты в компании восьмерых англичан. Фанни и Эмили были возмущены. Уильям воспринял это зрелище более философски:

– Наша благословенная Виктория была столь мудра, что спасла это бедное дитя от рабства и неминуемой смерти. И теперь благодаря этому преуспевающему африканцу она всю жизнь будет носить изумительные кринолины. Я бы сказал, это удачная деловая сделка. Конец.

Миссис Туше вздохнула, ушла с балкона и села читать свою газету. Только дети думают, что кто-то может в полной мере спасти кого-то. Только дети полагают, что брак означает «конец». А тем временем, думала она, Конфедерация успешно развивала наступление в Кентукки.

30. Поездка в Манчестер, Блинный день[160], 1863 год

Вынужденный переступить через нищего на углу его родной Кинг-стрит, Уильям бросил на кузину умоляющий взгляд:

– Наверное, нам не стоило сюда приходить, Лиззи…

Она и забыла, какую сильную тревогу у него вызывал вид нищеты. Она была к этому подготовлена лучше: ей не надо было сочинять романы, она лишь жадно следила за газетными новостями. Пока они ехали в поезде, она подсчитала, что если восемьдесят процентов хлопка, доставлявшегося в Манчестер из южных штатов, и хлопчатобумажные ткани составляли сорок процентов экспорта Великобритании – и еще большую долю собственных богатств Манчестера, – что ж, тогда, очень вероятно, им скоро предстоит столкнуться с ситуацией полного…

– Элиза, у этого человека половина лица съедена. С таким лицом ему бы не стоило выходить из дома. И я заметил, что все дети от самого вокзала до этой улицы одеты в лохмотья. Напрасно мы сюда приехали. Я сожалею, что дал тебе отговорить себя поехать на блинный забег в Олни[161]!

Она знала, что он сейчас обдумывал роман о 1745 годе, и дерзко использовала сей факт в своих маневрах, вспомнив об этом и послав за старинной книгой, которую она когда-то купила по просьбе Кроссли. Это были записи очевидца событий – директора школы в Эдинбурге, – в которых описывалась поездка Красавчика принца Чарли от Холирудских гор в Манчестер, куда он ехал, питая большие надежды, постигшее его разочарование в Дерби, и наконец отступление и катастрофа в Каллодене. Уильям с восторгом цитировал ей описание того мига, когда «толпа» увидела молодого претендента на престол:

«Это был высокий худощавый молодой человек, пяти футов десяти дюймов ростом[162], с румяным удлиненным лицом, изрядным носом, большими карими глазами навыкате и рыжими волосами, но в те времена носивший светлый завитой парик. Он был в традиционном для шотландского Высокогорья одеянии, с изукрашенной золотым шитьем синей лентой через плечо…»

Куда менее восторженными оказались толпы на улицах его родного города. Закрытые фабрики, худые женщины, выстроившиеся перед церквами и работными домами. Голодные босоногие ребятишки повсюду! И тем не менее в глазах миссис Туше все это было зрелищем, каким Манчестер мог бы скромно гордиться. В Ливерпуле жители вывешивали флаги Конфедерации. Она пыталась объяснить, в чем суть:

– Это все последствия торговой блокады. Юг хочет возобновить поставки хлопка сюда, принимая во внимание их нынешние успехи, но Манчестер стоит твердо на своем. В зале свободной торговли состоялось публичное голосование сразу после Рождества. Рабочие отказались. Они не согласились использовать рабский хлопок. Они намерены соблюдать объявленную Линкольном блокаду, в знак солидарности с ним – невзирая ни на какие издержки.

– Но ведь издержки слишком большие. В чем, скажи мне, смысл усугублять невзгоды бедняков?

– Уильям, это все равно что говорить: в чем смысл выплачивать долги? Оплата долгов никому не приносит радости. И все же их платят.

– Элиза, мы у себя в стране отменили работорговлю, рабство, производство и торговлю, связанные с рабством. Мы сполна выплатили свой долг африканцам.

Элиза почувствовала, как кровь прилила к ее лицу.

– И кто именно произвел эти подсчеты?

Уильям припал на колени, изучая нижние балки одного из последних оставшихся в городе зданий Елизаветинской эпохи. Он неуклюже повернул к ней голову и устремил на нее снизу вверх взгляд, исполненный полного замешательства:

– Кто произвел что?

– Как именно сводится баланс в этих проклятых бухгалтерских книгах? А что, если наши подсчеты окажутся безнадежно ошибочными? Ведь и впрямь может статься, что триста лет истязаний, убийств и рабства не имеет практической…

– Если ты снова начнешь говорить мне, что «тот, кто возьмет у меня мой плащ»[163], то умоляю тебя окститься! Кроме того, у тебя, насколько я вижу, есть плащ – в отличие от этого уличного бедняги.

Миссис Туше не заговорила до тех пор, пока ежившийся от холода молодой человек не прошел мимо них.

– Я прекрасно разбираюсь в своих слабостях, Уильям. Я просто хотела воздать должное отважным трудящимся Манчестера. И высказать предположение, что, возможно, с точки зрения более дальновидной, более глубокой, чем твоя, или моя, или любого жителя нашей земли, подобные жертвы, может быть, есть наименьшее из того, что мы можем сделать!

Уильям вздохнул, поднялся на ноги и упомянул иной способ оценки вещей.

– Элиза, ты всегда имела привычку доводить дело до конца, как выразился наш друг Чарльз. С моей точки зрения, нет никакой необходимости «доводить все до конца». Любые трудности имеют свойство сами собой разрешаться, по милости того самого Господа, к которому ты так любишь взывать. В молодости я написал памфлет на эту тему.

На обратном пути миссис Туше мысленно обратилась к тому самому памфлету. Он назывался как-то так: «Исследование о том, как лучше всего быстро облегчить участь трудящихся классов в районе Манчестера». Ему тогда было двадцать один год. Брошюра была написана для мистера Эберса, отца Френсис, который в то время издавал небольшой журнальчик под названием «Литерари сувенир». Уильям послал брошюру Элизе на одобрение, но той в ту пору было всего двадцать шесть, и политически она была столь же наивна, как и ее кузен. Она, к примеру, тогда считала сентиментальной слабостью желание сострадать участи живших на другом краю земли язычников, трудившихся в теплом климате, которые, с какой стороны ни посмотри, были обеспечены жильем и накормлены. В особенности если сравнивать их с британскими крестьянами, которых массово сгоняли с их исконных земель, заставляя голодать и страдать от холода без крыши над головой, или насильно запихивали в работные дома в городе. И то, что между положением этих двух категорий тружеников могла существовать какая-то связь, ей в голову не приходило. Но, даже пребывая в таком относительно невинном состоянии ума, она сочла этот памфлет, неясно почему, разочаровывающим. Благотворительность – вот к чему, коротко говоря, сводился вывод исследования Уильяма. Добрым христианам при деньгах следовало учредить благотворительные фонды для добрых христиан без денег – и таким вот образом участь добрых бедных христиан будет облегчена. Но уже тогда она начала подозревать, что ее кузена в бедняках фактически интересовали их тела, освобожденные от мешавших ему корсетов и кринолинов, поясов и чулок. В свои двадцать один он считался заядлым любителем щипать женские зады и чуть не терял голову при виде крепкотелых кухарок средних лет. И хотя в приватных играх кузена и кузины он обычно выступал в роли «хозяина» – а ей довольно часто доставалась роль послушной «служанки», – она, должно быть, в его сознании и была служанкой, вынашивавшей революционные планы, ибо он всегда был хозяином, которому приходилось падать перед ней на колени.

31. Кенили подводит итоги, декабрь 1873 года

Кенили подводил итоги в течение всего декабря, а потом и половины января. Его защита основывалась на бесконечных ссылках на уоппингский эпизод. Неужели обманщик мог бы совершать поступок настолько глупый, настолько его изобличавший, каким был приезд в Уоппинг с целью повидаться там с Ортонами? Эту логику Сара сочла неубиваемой. Кенили яростно защищался, отражая все насмешки над его аргументацией, обрушивая оскорбления на любых участников судебного заседания, кто смел в ней усомниться. Его схватки с Коберном теперь происходили ежедневно. И по мере того, как миссис Туше конспектировала выступления участников судебного процесса, ей становилось все яснее, что ситуация изменилась коренным образом. Теперь Кенили считал самого себя и жертвой, и подзащитным.

Кенили: Ко мне здесь отнеслись так, как никогда не относились ни к одному адвокату в Вестминстер-холле[164].

Коберн: Потому что, сэр, вы сами это спровоцировали. Никакому адвокату не может быть позволено нарушать признанные правила отправления правосудия и растаптывать все правила приличий, не навлекая на себя порицание суда королевской скамьи.

Кенили: Я бы не имел ничего против, если бы это порицание было сформулировано иначе, но вы, милорд, применили ко мне в высшей степени недопустимый язык оскорблений, какой только мог быть избран.

Претендент тем временем продолжал рисовать каракули на листке бумаги, всем своим видом показывая, что ему не было никакого дела до разыгравшейся перед ним и из-за него драмы. От Генри она узнала, что он жил в приличном доме на Рочестер-сквер, снятом для него многочисленными сторонниками, и его единственным соседом там была горячо им любимая мопсиха. Его жена и дети давно уже переместились в южный Лондон под чужое попечительство. «Имея еще лишнюю сотню фунтов в год, – думала миссис Туше, – и я могла бы так жить!»

В середине февраля многие видели плачущего Претендента, которого утешал его вечный спутник, молодой мулат. Решили, что тот наконец осознал всю глубину ужасного положения, в котором оказался. Но на следующий день миссис Туше прочитала в «Таймс», что, оказывается, умерла его любимая собака Мейбл.

32. Без вопросов

В сравнении с многословным марафоном Кенили двухнедельная речь Хоукинса, в которой тот изложил позицию обвинения, была краткой и содержательной. Он рассмотрел дело под углом зрения морали. Решение в пользу Претендента нанесло бы удар по чести Кэтрин «Кэтти» Даути и всем прочим леди. Мясники не вправе претендовать на то, что они-де знали, в «библейском смысле», женщин аристократического происхождения. И всякий, кто поддерживал требования Претендента, de facto[165] ставил себя на одну доску с негодяем, и поэтому все они, без вопросов, также были негодяями. Миссис Туше украдкой оглядела зал судебных заседаний. Никто из присутствовавших не желал ни вставать на одну доску с негодяем, ни считаться таковым. Сторона обвинения закончила.

Когда вечером она вернулась домой, у нее на пальцах еще оставалась городская сажа. Уильяма нигде не было. Во всем доме стоял полумрак: только горели лампы в коридорах. Он оставил ей на оттоманке дневную почту и завершенную рукопись «Манчестерских мятежников рокового 1745 года». Роман был в трех томах, что ее обрадовало, но имел посвящение Дизраэли «с самыми искренними чувствами уважения и восхищения», что ее опечалило. Когда они последний раз виделись с Дизраэли? Под рукописью лежало адресованное ей письмо, но размашистый почерк на конверте она не узнала. Она села на лестнице и распечатала конверт.

«Миссес Тачит, мадам, нам дал энтот адрис Аткинсон и мы надеимся что оно придет куда нужно. Мы две молодые девушки испытавшие тяготы жизни, мадам. Мы пишем сказать, что наша мама была дочкой мистра Джеймса вашего мужа который сичас умер. Он оставил маме деньги но ее душой завладели дьяволы от тягот жизни и однажды давно она ушла. Нас отправили в дом под названием Барнардо[166] но мы не хотим здеся оставаться. Мы хотим уехать. Нам дали наши бумаги и назвали ваше имя, мадам, и еще человека кто был нашим дедушкой. Токо вы можете нам помочь, мы живем на улице и как смогли вот пишем вам, мадам!

Искринне ваши

Лиззи + Грейс»

Рука у миссис Туше задрожала. Из конверта выпал еще один листок.

«Миссис Туше!

К моему величайшему удивлению и огорчению, благоприобретатели по завещанию Вашего мужа получили от неизвестных лиц неразумный совет и теперь заявляют свои претензии. Необходимо уладить это дело в приватном порядке и незамедлительно. Меня известил банк, что Вы так и не обратились к ним и не забрали свои деньги. Надеюсь, теперь Вы осознаете необходимость истребовать эти денежные средства, покуда еще не поздно. В этой связи я считаю, что Вы по-прежнему имеете все основания не признать и отвергнуть этих двух претенденток. Они обе не достигли совершеннолетия. Однако, чтобы наследство перешло к Вам, законной вдове, им надлежит предъявить какой-либо свежий документ, засвидетельствованный нами обоими. Мне жаль, что приходится обращаться к Вам с подобной просьбой, но я обязан Вас об этом просить, дабы избежать худших последствий. Прошу Вас прийти ко мне в контору завтра в сере-дине дня.

Всегда к Вашим услугам,

Р. Л. Аткинсон».

Миссис Туше давно была уверена, что в случайных совпадениях есть некий смысл. Она не могла сказать, какой именно. Какой-то. Зеркально отраженное чувство или жест, эхо одной вещи в другой. Случайные пересечения времени и пространства. Дублирование побед и сшибка поражений. Она оторвала взгляд от письма Аткинсона и увидела перед собой Уильяма, с тем же самым выражением полнейшего замешательства, какое застыло и на ее унылом лице.

– Я дошел пешком до самой Хемпстед-роуд, Лиззи. С твердым намерением. Открыл ворота, поднялся по ступенькам крыльца… В передней комнате сидел этот старый черт. Я заметил его в боковом окошке. Но… это был не наш Крукшенк, Лиззи! От нашего Джорджа мало что осталось. Передо мной сидел печальный, одряхлевший старик!

Она помолчала, немного сбитая с толку вторгшимся в ее мысли рассказом кузена, который полагал, будто в мире нет ничего важнее его собственных забот. А потом ею охватило возмущение:

– О боже ты мой, Уильям! А чего ты хотел? Чтобы время остановилось?

Она произнесла эти слова слишком резко. Уильям отпрянул от нее, точно пес, получивший пинок под хвост, как-то весь съежился и сел на ступеньку рядом с ней, прямо на ее письма.

– Даже не знаю, увидел он меня или нет. Я просто замер на месте. Потом он встал – и вышел из комнаты.

– А что ты?

Уильям обхватил голову руками.

Почему она задает так много вопросов?

И почему он задает так мало?

33. Темный секрет

На следующее утро она объявила, что у нее днем назначен прием на Харли-стрит[167]. «Женские недомогания» в доме Эйнсворта всегда вызывали благоговейный пиетет и никогда не встречали ни возражений, ни каких-либо вопросов. Приближаясь к Кордвейнер-Холлу, миссис Туше подумала, не лгала ли она с целью сказать правду – как это делает романист. И не было бы сильным преувеличением, если бы она сказала, что ей предстояло пережить внутреннее кровотечение или ампутацию, потому что сейчас она испытывала ужас и страх ничуть не меньший.

– Миссис Туше, мне очень жаль, что дело дошло до этого. Я знал об их существовании, но никогда не мог вообразить, что им хватит на это дерзости.

Когда Аткинсон открыл ей дверь, она ощутила его дыхание на своей шее. Три года, что она не видела этого человека, ничуть не ослабило ее отвращения к нему и ко всем мужчинам вроде него. Есть адвокаты, которые соединяют в себе свойства кровопийцы, ханжи и лицемера. Такие всегда стоят на страже границ между вещами и людьми – и вечно извлекают из этого выгоду.

– Не беспокойтесь, миссис Туше. Их здесь нет; я заранее отвел их в кабинет своего коллеги, на противоположной стороне коридора. Я счел это благоразумным. Разумеется, для женщины с такой чувствительной натурой, как у вас, этот шок оказался… как бы это сказать? Слишком глубоким.

Как же забавно, подумала миссис Туше, что старая женщина может вызывать сплетни! Худшие сплетни, каких она наслушалась в своей жизни, касались стариков. И она решила отвлечь Аткинсона от этой темы:

– Не хочу говорить о прошлом. Я лишь хочу поступить правильно в данный момент, мистер Аткинсон.

Аткинсон удивленно поднял брови и, придержав дверь, пропустил ее внутрь.

– Если вы посмотрите налево, миссис Туше, – незаметно, через дверное стекло, – то увидите этих двух бедолаг. Их мать, как нам известно, была мулаткой, с довольно светлой кожей, или так мне дали понять. Но их отец неизвестен, и, как видите, нам следует предположить самое худшее.

Они сидели рядышком на скамье. В мозгу у миссис Туше название «Барнардо» вызвало ассоциацию с беспризорными мальчишками и худенькими, как спички, маленькими девочками. Но перед ней за стеклом сидели две пышущие здоровьем крупные девахи, с копной густых волос, которые топорщились так высоко над их головами, что исчезали за кромкой оконца и кончались бог знает где. У них и правда были глаза Джеймса и брови Джеймса. И чьи-то, не его, широкие спины, крепкие конечности, носы и кожа. И они что, были одеты в длинные мешки? Миссис Туше взглянула им под ноги. Но тут поверенный Аткинсон со вздохом закрыл дверь своего кабинета.

– Пусть они получат деньги! – поспешно заявила она. – Все, что им полагается по завещанию и со всеми процентами. Я подпишу все, что надо и что требуется.

Аткинсон не верил своим ушам:

– Миссис Туше, умоляю вас, подумайте хорошенько!

– Я уже подумала. Это мое решение.

– Если вы мне позволите сначала… есть некоторые сложности, которые могут повлиять…

– Это мое решение. Эти «бедолаги», как вы их назвали, – молодые женщины, которым придется пробивать себе дорогу в жизни.

Поверенный Аткинсон снова вздохнул и сел за письменный стол.

– Тут вот какая сложность, мадам. Они вовсе не женщины. Старшей тринадцать лет. Младшей – одиннадцать. По-моему, было бы лучше не иметь с ними никаких дел, чем брать сейчас на себя какие-либо обязательства, за которыми потом последуют новые и новые…

Миссис Туше села на стоявший ближе всего к ней стул.

– Это внучки вашего мужа. И они, конечно, вам не родня – не кровная родня. Вы в своем полном праве отвергнуть их, как Иуду. Хотя в настоящий момент у них нет ни крыши над головой, ни семьи, ни связей. И когда они узнали свою родословную, то, боюсь, у них зародились некие неоправданные… надежды. Но поскольку совершенно невозможно представить их живущими в вашем доме, в качестве ваших воспитанниц…

Миссис Туше прямо-таки ощетинилась. Поверенный Аткинсон сделал паузу, состроив гримасу удивления.

– Если только, миссис Туше, у вас не возникла идея…

Миссис Туше с обреченным видом откинулась на спинку стула. Аткинсон был не слишком удивлен. Все вышло так, как он и предполагал: даже самое смелое воображение имело свои границы. Даже воображение женщины с такой чувствительной натурой, как миссис Туше.

– Но просто у них должны быть деньги, – тихо произнесла она.

Аткинсон выдавил выверенно скупую улыбку:

– Убежден, ваша благотворительность весьма похвальна, миссис Туше. Но сто фунтов в год – это головокружительно щедрая сумма, которая только могла свалиться на головы двух неграмотных и беспризорных девочек, а ведь они могут и не…

– Эти деньги никогда не принадлежали моему мужу! Тем более мне! Это деньги Сэмюэля Туше! Я не желаю прикасаться к деньгам, которые были заработаны так, как он их заработал! Говорю вам, они должны их получить!

Теперь поверенный Аткинсон отвел взгляд и стал смотреть в окно. Всегда лучше как бы не заметить пунцовые пятна на щеках возбужденного клиента, угодившего в ловушку своей совести.

– Мистер Сэмюэль Туше, конечно же, сохранил по себе память в этом городе как человек многих талантов. Он превратил массу грубых вещей в золото, он обладал недюжинной деловой хваткой, для своего времени. Хотя, разумеется, в конечном итоге он, так сказать, хотел ухватить кусок, который не мог проглотить…

Женщины любили прибегать к эвфемизмам, говоря о своем теле, заметила про себя миссис Туше, в то время как мужчины оставляли эту варварскую привычку для денежной сферы.

– Его ждал ужасный конец. Удивительно, правда, что после него осталось хоть какое-то наследство!

– Девочки могут сейчас войти и подписать бумаги, мистер Аткинсон?

Поверенный Аткинсон, видя перед собой непреодолимое препятствие, кивнул, встал из-за стола и вышел, а через минуту вернулся вместе с Лиззи и Грейс. Миссис Туше изо всех сил пыталась осмыслить ситуацию. Неужели это дети? Они выглядели как взрослые женщины.

– Какая из них Лиззи?

Она задала этот вопрос Аткинсону, который подготавливал бумаги, но ей ответила девочка повыше:

– Я – Лиззи Беттс, мэм. А это моя сестра Грейс.

– Мне приятно познакомиться с вами обеими. Меня тоже зовут Элиза. И так уж случилось, что мою мать звали Грейс. Но, возможно, ваша мама это знала…

Сестры выглядели растерянными.

– Наша мама ушла, – наконец проговорила Грейс и расплакалась. – Куда, я не знаю.

После столь неожиданного взрыва эмоций никто не мог найти правильных слов.

Поверенный Аткинсон шагнул между ними, держа в руке перо.

– Слава богу, обе они могут вполне сносно написать свои имена. По крайней мере, в приюте «Барнардо» их этому обучили – и еще немного христианской вере, будем надеяться. Хотя я убежден, что им помогли написать это письмо. Девочки, напишите свои имена вот здесь и здесь и поблагодарите леди за проявленное ею великодушие. И запомните, умоляю вас, что все отношения между вами и вышеупомянутой миссис Туше заканчиваются в этой комнате и в настоящий момент. Это вам понятно? Она полностью выплатила вам свой долг.

Миссис Туше все еще подмывало спросить, почему на двух девочках были надеты мешки – мешки для муки, – а не платья, но Аткинсон свирепо смотрел на нее сквозь полумесяцы очков и, когда он передал ей перо, она его безропотно взяла.

– Сто фунтов в год, – изрек поверенный Аткинсон тоном викария, совершающего обряд бракосочетания. – О такой сумме не могут даже мечтать многие мужчины и женщины этого благословенного острова. И можно считать чудесным везением, что такая сумма досталась таким двум баловням судьбы как вы, девочки. Надеюсь, вы воспользуетесь ею благоразумно и возблагодарите Господа за эту удачу – и не забывайте поминать в свои молитвах миссис Туше, ибо она – ваш благодетель!

Они тихо поблагодарили ее. А спустя несколько минут подавленная миссис Туше снова оказалась на лондонских улицах. Она шла, уныло повесив голову. Позорно не смочь высказать ожидавшееся от нее суждение о единственной силе, имевшей над нею власть! Бредя в одиночестве, она напомнила себе об утешительных речах Аткинсона. Она сделала «ровно столько, сколько мог бы сделать любой другой». Она вышла далеко за рамки «своего морального долга». Она покинула ужасную контору этого ужасного человека, явно не став богаче, но и вместе с тем – по крайней мере, по прикидкам такого дельца, как Аткинсон, – не обеднев.

34. Конец

Конец дела – это всегда непросто. Спустя два дня после того, как миссис Туше посетила поверенного Аткинсона, судья Коберн начал произносить свою последнюю речь. Миссис Туше сразу поняла, что его монолог займет восемь томов, потому как спустя неделю сей доблестный муж продвинулся не далее Уогга-Уогга. Саре Коберн никогда не нравился, но ее сердце облачилось в железные латы после заявления судьи о женитьбе «сэра Роджера»: «С его собственных слов мы знаем, что его жена была домашней прислугой, что она была абсолютно безграмотной, не умела ни читать, ни писать, и что в книге регистрации браков она вместо подписи поставила закорючку… Посему я бы счел разумным ваше сомнение в том, что Роджер Тичборн мог бы вступить в такой союз…»

Сара презрительно поджала губы.

– Да он сам не знает, о чем говорит!

«А кто знает? – так подумала миссис Туше. – Как звали любовницу моего мужа? И где он с ней познакомился? На чьей кухне? И где они совокуплялись? И как долго все это…»

– Я закончил, – объявил судья Коберн по прошествии двадцати восьми дней. – Я постарался выполнить свой долг. С вашей же стороны вердикт, который вы вынесете, будет, несомненно, принят всеми теми, кто не дураки и не фанатики, как приговор двенадцати человек, которые отнеслись с предельным вниманием и с замечательной проницательностью к рассмотрению этого дела.

Курсивом слова выделила миссис Туше, но триумф одержал исключительно судья Коберн. Он умел излагать. Миссис Туше даже испытала благоговейное восхищение перед ним. Очень трудно излагать историю своей недолгой жизни. А что уж говорить о саге про других людей? История жизни сэра Роджера была столь продолжительна, столь извилиста, что ее трудно было воссоздать в более сжатой форме – даже в повествовании длиной в месяц. Но умелому Коберну это удалось, и он смог соединить отдельные нити, туго их сплетя и в конечном итоге затянув эту веревку вокруг шеи бедняги Артура Ортона. Превратившись в трагикомедию непотребной длины, весь этот судебный процесс растянулся почти на год и стал одним из самых продолжительных в истории британского правосудия. И вот присяжные наконец удалились в совещательную комнату. А через тридцать три минуты вернулись в зал суда. В предвкушении их решения Сара схватила свою домоправительницу за руку, да с такой страстью, с такой непритворной искренностью, что миссис Туше даже немного пожалела, что на этом и закончились их совместные выезды в город…

В конце концов, какая разница, что думала обо всем этом новая миссис Эйнсворт, или что думала миссис Туше, или даже в чем состояла истина. Это был роман Коберна, и он его написал. Претендент, выслушав вердикт, попросил дать ему слово, в чем ему было отказано. Он протянул руку к Кенили, и тот беззастенчиво ее пожал на глазах у всех:

– Прощайте, сэр Роджер! Я вам сочувствую!

Когда процесс подошел к концу, об этом было объявлено одной недвусмысленной фразой: Артур Ортон приговаривается к четырнадцати годам тюремного заключения.

35. Дураки и фанатики

Это просто удивительно, думала миссис Туше, как мог живой человек во плоти и крови так быстро превратиться в символ. Последний раз Претендента на состояние Тичборнов видели спускавшимся по ступеням в тюремную камеру. Но случилось так, что теперь самое его физическое отсутствие позволило более вольно обращаться с его именем. В свежих газетах и петициях, в песенках и пьесах, в романах и эпических поэмах Претендент был везде и нигде. Появилось несметное количество обществ и групп давления, а равно и текстов в его защиту, а у них, в свою очередь, выросли странные ответвления, одно из коих называлось НАЦИОНАЛЬНЫЙ ФОНД В ПОДДЕРЖКУ КЕНИЛИ.

– Но почему Кенили? Почему не в поддержку Тичборна? – недоумевал Уильям.

– Потому что, муж мой, он выступает за всех нас, так называемых дураков и фанатиков, а мы выступаем за него! И я не такая дура или фанатичка, чтобы не замечать, что бедняку никогда не светит ухватить удачу за хвост в нашей богом забытой стране. И не говоря уж о том, что беднягу лишили права выступать в суде и выгнали из адвокатской братии, и он теперь остался ни с чем!

– Помоги мне понять, Элиза. Этот фонд намерен спасти беднягу Кенили от дома призрения?

Миссис Туше подняла глаза от своей штопки.

– Как я понимаю, этот фонд финансирует его усилия по защите Тичборна, Богла и вообще людей. Он основал новую газету – «Инглишмен», и, по-моему, новую политическую группу, которая называется «Ассоциация в защиту Magna Charta[168]».

– В каких целях?

Кузен и кузина с улыбкой обменялись заговорщицкими взглядами.

– О, их немало. За отмену всех налогов, по-моему, и за возврат к Биллю о правах, и за честную прессу, за справедливое представительство народа, мм… за отмену обязательной вакцинации против оспы для детей, за защиту вышеозначенных дураков и фанатиков, ну, и за рассылку петиции с требованием освободить сам знаешь кого! Последняя набрала уже двести тысяч подписей, Уильям, ты можешь в такое поверить?!

– Единственную петицию, которую я бы подписала, – произнесла Эмили с благочестивым выражением на лице, – так это за то, чтобы бедному мистеру Боглу вернули его ежегодное содержание. Но это моя забота. Я слишком мягкосердечна.

– Нет ничего плохого в мягком сердце, Эмили, – наставительно заметила миссис Туше, – но, боюсь, чтобы помочь нашему мистеру Боглу, одной только петицией не обойтись.

Ее кузен широко раскрыл глаза, так что в уголках возникли треугольнички морщинок.

– Каждый живой человек в наши дни, как кажется, занят составлением петиций в парламент на ту или иную тему. А я вот сижу за письменным столом и кропаю романы…

– Так то ты… – вздохнула Сара. – Ты занят тем, что важно для тебя. На следующей неделе в Баркинге состоится митинг в поддержку Кенили, «Грандиозный митинг негодования» – так он называется. Но я в тот день буду у портнихи, да и Баркинг находится слишком далеко отсюда, естественно. А иначе я бы поехала.

В этом новом расширявшемся мире тичборнизма шла странная борьба, в которой постоянно сопоставлялась и проверялась на прочность приверженность общему делу у миссис Туше и у Сары, и в процессе этого сопоставления выяснилось, что энтузиазм обеих постепенно выветривался. Сара, помимо этого, была еще озабочена нескончаемой скорбью королевы. А домочадцы, слыша по ночам скрип пера миссис Туше, догадывались, что она сидела за письменным столом и писала в своем дневничке, но никто не знал, о чем именно.

– Не хочешь туда съездить, Элиза?

Прежде чем миссис Туше успела ответить, Фанни нагнулась к отцу и нежно поцеловала его в лоб.

– Мы рады, что ты кропаешь! – прошептала она.

36. Грандиозный митинг негодования!

Из логова вылез лев свободы!

Вокруг него сплотятся народы!

Миссис Туше узнала этот старый чартистский[169] клич. На высокой сцене сидели Кенили, Эндрю Богл, мужчина, которого она не знала, и мистер Онслоу, по мнению миссис Туше, внешне сдавший и павший духом, сидел чуть поодаль, тем самым позволив Кенили оказаться в центре внимания. Присутствовавшие радостно приветствовали Кенили – как нового лидера движения. Люди вокруг нее держали над головами новые и довольно странные лозунги:

Дураки и фанатики за Кенили!

ВЕРИМ ЧЕРНОМУ БОГЛУ

Никаких прививок от оспы ребенку бедняка

Я ЖЕНИЛСЯ НА СЛУЖАНКЕ

Каждому из присутствовавших передали экземпляр «Инглишмена», где все статьи, насколько она могла судить, были написаны Кенили. В ожидании речей она прочитала заметку о «Лгущих газетах». Разве это не подозрительно, вопрошал автор, что британские газеты бесконечно пишут о рождении никчемных принцев и принцесс, но вы никогда и слова не прочитаете о манифестациях в поддержку Кенили и Тичборна, которые происходят по всей стране? В Лестере, и в Манчестере, и в Пуле? Но за этой прекрасной колонкой антимонархической направленности следовал злобный антикатолический выпад. Миссис Туше сложила «Инглишмена» и сунула поглубже в карман.

– Это Джон де Морган, – представил Генри незнакомого ей джентльмена. – Он возглавляет Союз воззваний за освобождение Тичборна. Он лично направил в парламент петицию в поддержку Тичборна. Вам следует послушать его внимательно, миссис Туше. Он считает, что земля принадлежит народу. Он – выдающийся защитник народа!

Забавный человечек. Кудельки обрамляли лицо, похожее на мордочку беспокойного лесного зверька. Если бы Сара была с ней, она бы сказала, что он смахивал на бобра. Но говорил он смело и довольно связно, чего миссис Туше так не хватало в речах Кенили. От вопроса о спорном владении земельными угодьями Тичборна он элегантно перешел к земельному вопросу in genere[170] и к вопросу об общественных землях, в частности. Кто имел на них права? И что с ними станет? И какими правами обладает гражданин по причине их наличия? Или по причине их отсутствия? Он довел миссис Туше до слез, когда процитировал Джона Болла: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто был тогда дворянином?»[171].

Толпа встретила эти слова радостным ревом, и, вдохновившись поощрением слушателей, де Морган немного рассказал о себе. Он был ирландцем и радикалом с детства. Он основал в Корке отделение Международной ассоциации рабочих Маркса[172] и по этой причине был изгнан из Ирландии. Теперь его называли «гражданин де Морган», но любой дурак или фанатик мог называть его просто Джон!

Охваченная энтузиазмом толпа едва не сбила миссис Туше с ног, но Генри ее удержал. Она заметила, как сидевший на сцене Кенили заерзал на стуле и его лежавшие на коленях руки сжались в кулаки. «Одиозный немец – не один из его пророков», – подумала миссис Туше. А вслух произнесла:

– Боюсь, на этой сцене двум людям из Корка слишком тесно!

Но Генри ничто не могло заставить рассмеяться, никакая шутка. Он недовольно хмурился на протяжении всей речи Кенили, который вещал:

– Я был рожден, чтобы стать королем над людьми! Мой дух существовал миллионы лет! И в форме осязаемого существа он сыграл множество ролей! Я уверен в этом так же, как и в том, что под ногами у меня земная твердь! – и когда тот завершил речь, молодой Богл совсем приуныл:

– Этот человек не в своем уме. Бедный отец!

А старый Богл, услышав эти слова, тронул артритными пальцами сына за щеку:

– Мы уже и так долго тут пробыли, Генри. Побудем и дальше.

После того как его отец произнес речь и толпа начала расходиться, Генри вдруг загорелся желанием остаться и побеседовать с де Морганом в надежде заручиться новым сторонником. Старый Богл бодро улыбнулся и прислонился к стене. Есть вещи, в которых с молодыми лучше не пререкаться.

– Я провожу твоего отца домой. Ему больно, Генри.

Миссис Туше на улице остановила кеб и спокойно выдержала недоуменно-насмешливый взгляд возницы. Они сели рядом, лицом к лошади.

– И что вы обо всем этом скажете, мистер Богл? Как думаете, его освободят?

Богл повернулся к ней, все еще улыбаясь. Их колени соприкоснулись.

– Для меня было бы хорошо, если бы так случилось. Будет плохо, если не освободят. Да и так уже все плохо. Денег больше нет.

У нее вдруг появился повод поинтересоваться у него, во что он сам по-настоящему верил. Но что-то в его улыбке удерживало ее задать такой вопрос.

– И что вы теперь будете делать, мистер Богл?

– О, думаю, я буду делать то, что должен, миссис Туше. Буду выживать всеми доступными мне способами. Это то, чем мой народ всегда и занимался, если вы понимаете, о чем я.

Услышав словосочетание «мой народ», она на мгновение умолкла, как это всегда случалось. Но при этом подумала, что да, она его поняла. Он действовал неявно, исподтишка. В точности как она.

– Мы скоро окажемся на другом берегу реки, миссис Туше?

– Нет, мистер Богл, сейчас мы на севере, а значит, на правом берегу. Нам нужно двигаться на запад…

Да кто же она, в самом деле? Ее народ – это кто? Кто ей близок? Ланголленские леди. Но еще есть – и всегда был – Уильям. И вот теперь у нее возникло странное чувство к Боглу. Когда-то она была лучшей подругой для Френсис, была женщиной-музой для Уильяма и, возможно, в какой-то воображаемой утопии, даже могла бы найти общий язык с таким умником, как Богл, который, похоже, жил так, как она всегда мечтала, – а именно, не питая иллюзий. Каково бы это было – знать имена всех этих разных людей и устремления своей души? Но ведь у нее было имя – миссис Туше! Она высунулась из окошка кеба и попросила возницу поехать мимо вокзала Кингс-Кросс, потом снова откинулась на бархатное сиденье, нащупала в кармане четки и всю оставшуюся дорогу корила себя за гордыню. Все наши имена даны нам временно, напомнила она себе. Это лишь символы того, чего даже вообразить себе нельзя. Они могут оформить явления и предметы слишком крупные, чтобы их можно было узреть, но никогда не могут дать полное описание тайны.

– Я вам кое-что скажу, миссис Туше. Я никогда не смогу понять этот город!

На другой стороне улицы возница кеба слез со своего сиденья и благим матом орал на уличного разносчика, в чью повозку он едва не врезался.

– Если вы на улице кому-то наступите на ногу, он начнет извиняться перед вами. А если откуда ни возьмись из-за угла выскочит карета и чуть не зашибет вас насмерть, сердится всегда возница!

Миссис Туше рассмеялась своим громким, далеко не женственным смехом. В другой жизни этот необычайно занятный мужчина мог бы стать для нее отличной парой. Но нам дается лишь одна жизнь.

37. После Хакни-Даунса, 11 декабря 1875 года

Даже сейчас, когда миссис Туше жила довольно далеко от города, Лондон для нее существовал в довольно-таки узких границах. Северную часть города она знала хорошо, как и западную, но чувствовала себя как дома лишь в тех местах, где эти части пересекались. А вот восточная сторона оставалась для нее тайной за семью печатями. Оказаться в Хакни-Даунсе[173], среди толпы в тридцать тысяч человек, с констеблями на каждом шагу! Но она все же решила – ведь сколько ей еще осталось в этой жизни? – сделать то, на что никогда не решалась в молодости. И отправилась в Хакни-Даунс совершенно одна. Она шла с убеждением, что Даунс не принадлежал лорду Уильяму Амхерсту Тиссен-Амхерсту[174] или кому-то еще, вне зависимости от того, сколько там было заборов и столбов с указателями. Это была lammas land – общественная земля, народная земля! И если простому люду больше не дозволялось зарабатывать себе на жизнь, возделывая эти земли, по крайней мере, там можно было разбить приятный парк, по которому прогуливались бы приятные дамы, как это уже сделали в Камбервелл-Грин[175]. В тот вечер она твердо решила не изображать из себя приятную старую даму, хотя, если местная полиция решительно преградит ей путь, она могла бы снова надеть на себя эту маску. И полицейские отступили. И миссис Туше благополучно присоединилась к рядам лондонцев, вышедших на протестную манифестацию. Она тоже выдирала из земли и поджигала столбики, размечавшие границы земельных владений. О, ей было что рассказать!

– Генри, должна тебе признаться, что я никогда не испытывала ничего подобного, когда де Морган стоял перед нами на сцене и говорил – погоди, я это где-то записала, да, вот! – «…заборы, которые вы видите перед собой, были воздвигнуты вопреки желанию народа, и сегодня мы отрекаемся от устоев жизни, существовавших с незапамятных времен! В таких условиях единственное средство, оставшееся у народа – единственный способ вернуть себе свои права, – это снести все заборы безотлагательно». И народ начал выдирать межевые столбы! У нас от этих трудов почернели ладони, Генри! Потому как лорд Тиссен не придумал ничего умнее, как вымазать свои столбы смолой, чтобы их не вытаскивали из земли. Мы все были похожи на эфиопских певцов! Видел бы ты нас! Я ходила в толпе, заговаривала с людьми – и я многое поняла! Но я вымокла до нитки. Мы можем зайти к вам выпить чаю?

Чая дома не оказалось. Полки буфета уже какое-то время пустовали. Из другой комнаты слышались стоны его отца, мучавшегося болью в суставах. Но Генри позволил престарелой даме походить немного по тесной кухоньке, чтобы согреться, и вежливо продолжил слушать ее оживленный рассказ о том, что она поняла, о ее блужданиях в толпе людей и о ее впечатлениях от речей ораторов. Она, похоже, не могла понять, что права на пастбищные земли представляли для бедняков куда большую важность, чем общедоступный парк для прогулок. И что городской парк, как только его огородят новым забором, станет местом, где городской совет сможет запрещать любые собрания бедных или негодующих граждан. Но Генри интересовали не ее политические идеи или их отсутствие. А ее свобода. Ее свобода передвижения. И покуда она глубокомысленно рассуждала о медленном, но неуклонном расширении избирательных прав, он вдруг не выдержал ее легкомысленной болтовни:

– С чего вы взяли, что это в вашей власти?

– Прошу прощения…

– Откуда она берется? Власть? Даровать свободу. Каждый англичанин, кого я встречал, похоже, считает, что у него есть такая власть.

Миссис Туше была поражена.

– Но я не вхожу в их число, Генри. У меня нет никакой власти. И я также прошу не забывать, что я – шотландка. И женщина. Однако, при всем при том, я – подданная Британии, как и ты сам. И власть, данная парламенту, конечно же, распространяется на нас обоих…

– Парламент принимает законы, которые управляют нами, да. Он не может просто пожаловать нам свободу.

Миссис Туше стушевалась.

– Я только вот что хотела сказать: я уверена, что те доводы, что я сегодня услышала в Даунсе и которые касались наделения избирательными правами рабочих, со временем, несомненно…

– Время! – Само это существительное словно вызывало у него омерзение. – Почему я должен ждать того, что принадлежит мне по праву? И кто даст мне то, чем они никогда не владели?

– Я не понимаю, о чем ты.

– Миссис Туше, моя свобода в полной мере является моим достоянием, как и достоянием любого другого человека, она принадлежала мне с момента моего рождения. Вас удивляет, что я это говорю?

– Ну, во‑первых, ты говоришь это так, как будто моя свобода идеальна!

– Я знаю, что это не так. И если говорить о свободе, то, миссис Туше, я бы посоветовал вам не ждать, когда кто-то преподнесет вам этот фальшивый подарок. Вам придется ждать очень долго. Уж лучше «оказать сопротивленье и в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними»[176]. Говорят, во мне больше от бабушки, чем от отца, и я этому рад. И я тоже читал и Спенса, и Уэддерберна. Я знаю, что земля принадлежит мне, так же, как и любому другому. Так писал мистер Спенс, так сказано в Книге Левит, если уж на то пошло. Что до меня, то она принадлежит мне до скончания времен. И мне не надо ни бороться за право ею владеть, ни умолять об этом. Хотя именно в таком положении мы с моим бедным отцом сейчас и оказались – жестоко запертыми в клетке. Я знаю, вы – занятая женщина, и я вижу, что сейчас у вас другие заботы… Но известно ли вам, что Тичборны до сих пор не дают нам покоя? Они заставляют моего отца изменить показания. Они его в гроб вгонят!

Миссис Туше удивленно подняла брови, словно учительница, изумленная ответом ученика-отличника.

– Генри, знаешь, что твой отец перво-наперво сказал мне про тебя? Что ты замечательный и очень горячий юноша. Как же он был прав! Ты красноречив. Ты можешь гордиться своей образованностью.

Генри в сердцах наподдал ногой по горке опилок на полу, под которой, как опасалась миссис Туше, было припрятано нечто худшее, чем просто опилки.

– Моя образованность! А она какое к этому имеет отношение? Разве свободу можно заработать – как школьный приз?

– Нет, конечно. Я лишь…

– Мой отец очень терпеливый человек, миссис Туше. А я нет. И никаким трюком, или сделкой, или обменом, или обманом, или кроткой христианской надеждой нельзя завоевать для меня то, что принадлежит мне по воле Господа и по моему разумению. Ибо это МОЕ НАВСЕГДА.

Миссис Туше, обеспокоенная повышенными тонами, которых достигла их беседа, опустилась на единственный стул за столом и приняла позу мыслителя, все еще не выпуская из рук зонтика. А потом услыхала свой лепет:

– Я все еще сомневаюсь, что вполне понимаю тебя… То есть то, что ты говоришь, может быть, и справедливо, в области чистой мысли и в разреженном воздухе небесных сфер, но на практике все мы, как ты верно заметил, «заперты в клетке»… И это именно те земные путы, которые здравомыслящие люди пытаются ослабить. С помощью доводов, с помощью общественного мнения, с помощью откровения, обращенного к человеческой душе, – если оно досягаемо, – и наконец, с помощью закона, без которого…

– Но речь о том, что у узника нет права открыть свою камеру, миссис Туше! Тюремщик уже совершает обман, когда заявляет о своем праве удерживать узника в застенках. Первое самоочевидно. Второе – попросту преступно. Ради бога, разве вы не видите, что молодым людям сегодня нужно не «улучшение», и не «благотворительность», и не те пустые слова, которые так любят ваши дамские общества. Им нужна правда! Просто правда!

Миссис Туше была уязвлена и на мгновение лишилась дара речи. А потом в глубине ее уязвленной души шевельнулась обескураживающая мысль.

– Какая драматическая речь, Генри! Ты напомнил мне, что еще молод, впрямь очень молод. Я говорила примерно так же, когда была в твоем возрасте. И теперь, когда я достигла зрелости и многое прояснилось, я могу утверждать, что, по крайней мере, в этих делах набралась какого-то опыта. Я хорошо знаю эту страну. Достаточно, чтобы понимать, что правосудию требуется время и что свободы меньшинств редко бывают самоочевидными для большинства. И то, что абсолютно самоочевидно для Господа, слишком часто – к несчастью! – оказывается затуманено или даже невидимо для его ущербных созданий. Мысли людей шевелятся на удивление медленно. Особенно у англичан. Сам парламент медленно шевелится! И если бы не терпение и не упорство…

– Истина неподвластна времени, миссис Туше! Она вечна, она есть сегодня, она была вчера и будет завтра. Всякий человек, клейменный, как скот, бесконечно ощущает эту боль: она свербит сквозь время и пространство. Жанна д’Арк все еще горит на костре. Бедняга, связанный по рукам и ногам и выброшенный с борта рабовладельческого судна, все еще идет ко дну моря вместе с пятьюстами такими же, как он, которые тонут и тонут вечно. Говорю вам: те, кто страдает, не могут ждать! И я не могу. И должен признаться, я не из тех, кто полагает, будто все зависит от того, будет ли тюремщик ласково говорить со своим узником или станет швырять в него камни. По-настоящему все зависит от того…

– Тогда пусть Господь сжалится над тобой! От этого все и зависит! Мы грешим в разной степени, как и все делаем в жизни. А иначе зачем что-то улучшать, зачем вообще пытаться что-то сделать? Можно просто предаваться отчаянию. А между тем наши души пребывают в равновесии. И в промежутке между настоящим моментом и неким будущим моральным совершенством, безусловно, все, что у нас есть…

Но она не успела закончить мысль, и юноша рассмеялся ей в лицо. Горько, пришло ей на ум, юноша горько рассмеялся, откинув голову назад, и его глаза сверкали точно молнии, а его шевелюра казалась огромной и жуткой в свете свечи, напомнив ей кого-то из несуразных персонажей Уильяма: жестокого герцога, возможно, или якобитского мятежника, или беспощадного разбойника с большой дороги.

– Как будто меня сильно заботит состояние души моего тюремщика! Нет, меня это не заботит, миссис Туше! Меня заботит только тюремная камера. Незаконная камера. И я говорю: всякий мужчина и всякая женщина, – продекламировал Генри Богл, скорее как многоопытный оратор, обращавшийся к народу с балкона, нежели бедный юноша, стоявший на грязном полу своей кухоньки, – я говорю, кто бы ни узрел и ни осознал истину того, насколько это незаконно, ДОЛЖЕН это обнародовать, и крайне необходимо, чтобы он так поступил, чтобы для него это стало делом всей его жизни, чтобы он дышал этим и жил этим каждый момент, покуда он жив, отныне и до судного дня. Вот в чем состоит битва жизни! Такова ежедневная война всех тех, кто любит и знает истину!

Он склонился над ней, и миссис Туше смогла отметить про себя три вещи. Во-первых, в бурном потоке его речи больше не упоминалась никакая «она», никаких «мужчин и женщин», а был лишь «он». Во-вторых, ее лицо покрылось испариной, ее всю трясло. И в‑третьих, эта крайне необходимая ежедневная битва жизни, которую он описал, была именно той жизнью, какую она могла себе представить не более, чем вообразить, что пересекает Атлантический океан на шаре, наполненном горячим воздухом.

38. Похоронен как нищий, 1877 год

Первой об этом узнала Клара, но известие в ее изложении было невразумительным.

– Миссис Туше, мне мама сказала, что умер ваш друг. Сочувствую вам. Она прочитала об этом в газете.

Сара ходила по магазинам в Хоршеме. И Клара не знала, ни в какой газете напечатали это сообщение, ни когда, ни как звали этого самого друга.

И тогда миссис Туше решила действовать методом исключения:

– Он когда-нибудь сюда приезжал?

– Сюда никто не приезжает.

– Это писатель?

– Я не знаю других писателей, кроме папы.

Миссис Туше пришлось высунуться из своего окошка под крышей и оглядеть улицу из одного конца в другой, пока она не заметила стянутую лентой копну ярко-желтых локонов, мелькнувших из-за автобуса. Она выбежала на улицу, споткнувшись на крыльце о башенку пакетов с покупками Сары.

– Ну почему вы такая любопытная, миссис Туше? Вы не могли подождать, пока я не вернусь в дом? Это мистер Богл. Бедный мистер Богл с Кингс-Кросс. И после всего для этого бедолаги не собрали ни пенни. Он лежит в земле в безымянной могиле, упокой, Господи, его душу.

Миссис Туше упала на колени и расплакалась.

39. Случайная встреча в поезде

«Его всегда отличали сочувствие к доброта к молодым людям. Об одном случае, произошедшем примерно в то время, мне поведала мисс Арабелла Кенили, выдающаяся писательница. Как-то раз мисс Кенили, тогда совсем юная девушка, ехала по железной дороге в районе Брайтона. В ее вагон вошли старая леди и джентльмен, они говорили о книгах, и, в частности, упомянули различные произведения Эйнсворта. Мисс Кенили, вспомнив критические суждения о “Джеке Шеппарде”, не осмелилась принять участие в их беседе и только заметила, что, на ее взгляд, книги Эйнсворта были возмутительного свойства и, скорее всего, оказывали дурное влияние на молодежь. После чего “старый джентльмен – продолжу словами мисс Кенили – улыбнулся доброй и чуть удивленной улыбкой, глядя на молодую пылкую особу с идеями, которая осмелилась высказать свое мнение на столь обширную тему. Он сказал, что ему приятно встретить особу столь юного возраста, обладавшую проницательным восприятием литературы, не сводящимся лишь к сюжету книги, хотя ее вердикт не отличался благоприятностью в отношении направленности определенных произведений. Он не представился. Но его спутница – к моему величайшему ужасу – раскрыла его имя”. Это был не кто иной как автор “Джека Шеппарда”, с которым вступила в беседу мисс Кенили, но он не проявил к своей юной критикессе ни малейшей злобы, а охотно с ней беседовал и даже чуть позже помог пересесть на другой поезд. Мисс Кенили добавляет: “Приехав домой, я тут же нашла портрет м-ра Эйнсворта и сразу его узнала. Он обладал, полагаю, достаточной учтивостью и тактичностью, чтобы признаться в том, кто он такой, после того как я откровенно изложила свое мнение о его книгах”. Эйнсворт так и не узнал, что героиней этого забавного приключения была дочь его старого друга, помогавшего ему редактировать журнал тридцать лет тому назад, д-ра Э. В. Кенили».

Из книги С. М. Эллиса «Уильям Гаррисон Эйнсворт и его друзья», том II.

40. Воспарил к небесам

Снизу донесся громкий звук падения. Потом, восстанавливая в памяти те события, Элиза уверяла себя, что сразу поняла, в чем дело, как только услышала этот грохот. Неужели поняла? Это правда? Гордый эмпирик, она любила задавать себе подобные вопросы. Двадцать лет тому назад она могла бы ответить на них. Тогда она лучше понимала, как отделить тело от души, факт от стремления, истину от ложного воспоминания. Тогда она еще верила, что такое возможно.

А теперь она встала, торопливо пересекла холл и, спустившись в рабочий кабинет кузена, обнаружила его распростертым на полу. Если она уже больше не была твердо уверена ни в чем, то Смерть распознала сразу. Смерть прибыла немного некстати, нелепо подвернув ноги Уильяма к его груди, чем придала ему сходство со спящим ребенком, и закинув его левую руку на глаза. Она знала, что ее кузен никогда не думал о себе как о персонаже книги другого мужчины – тем более женщины, но в данном случае это было неизбежно: она оказалась единственным человеком, кто мог засвидетельствовать его смерть и оплакать его. Она опустилась на колени и взяла его руку. Минуло больше тридцати лет с тех пор, как она последний раз держала его за руку – или опускала ее, так чтобы другой рукой могла бы его приласкать и услышать его благодарный мальчишеский стон. Теперь же это была старческая рука. Ей бросились в глаза две уродливые мозоли – на указательном и безымянном пальцах, коими он сжимал перо. Все в жизни меняется. Все сплошные утраты. Он что, насмехается надо мной, Лиззи?

Как много в жизни разочарований. Всякая попытка пересечь границу, любая высокая цель, которую человек может измыслить себе в этом мире, – все это рано или поздно неминуемо падает к Его стопам и обращается в ничто. Но она не могла с этим смириться: она хотела жить! Хотя всегда знала – с самого детства, – что подобное упование по своей природе не вполне женское и даже, быть может, не богоугодное. Ей хотелось просто жить. Попытаться по-своему жить, на своих условиях, и защищать такие же попытки других – какими бы они ни были бедными, забытыми, униженными и презираемыми! Кто-то живет ради любви, или ради работы, или ради свои детей. Элиза Туше жила ради идеи – свободы. И когда ее время придет, да, когда она сама умрет, очень может быть, в этой вот комнате, она, по крайней мере, спокойно покинет сей мир, зная, что…

И в середине этой безмолвной тирады Элиза вспомнила, что рукопись «Обмана» открыто лежала в ее спальне наверху, на туалетном столике, извлеченная из своего обычного тайника – стопки промокательной бумаги. Ее имя стояло на заглавной странице. Тщеславие, да, – но оно доставляло ей маленькую радость каждый вечер, когда она смотрела на эту страницу перед сном. Список возможных псевдонимов был засунут в букетик засохшей лаванды в правом ящике столика.

Эдвард Трюс

Эдмунд Тернер

Элиот Тависток

Охваченная на мгновение паникой, она пришла в замешательство, что было совсем на нее не похоже: поднялась на ноги, встала на колени, снова поднялась. Но почему? Уильяма больше не было. Ее дорогого Уильяма. Единственного на свете человека, кто ее по-настоящему знал, и поэтому единственного, от кого только и можно было утаивать свои секреты. Она опять встала на колени. И в последний раз взглянула на нежные чувственные губы, все еще розовые, как у херувима, хотя и обрамленные седоватой козлиной бородкой. Комнату наполнил звериный вопль – похожий на визг лисы. Она сунула кулак поглубже в рот в попытке сдержать вопль. Единственный на свете человек, кто ее по-настоящему знал? Она услыхала шаги на лестнице. Она постаралась вытереть слезы носовым платком, села на пол, поджав ноги, и сплела пальцы. Старые трюки. Но они больше не срабатывали. Как она могла прожить так долго, размышлять так усиленно – и так мало что понимать в жизни! Что же это за невыносимое чувство? Любовь? Она так долго отгоняла его от себя, что даже позабыла, как это больно на самом деле.

Оглядев себя, она увидела, что слезами замочила воротничок платья. Сейчас дверь отворится. У нее осталось несколько мгновений, чтобы вновь принять привычную позу Брони: опечаленной смертью любимого кузена, конечно, но уже озабоченной практическими делами вроде завещания. И чей это теперь был дом? Кому достанутся все эти книги, этот письменный стол, эти перья? Кто будет писать в этом кабинете? Она отодвинула его руку, лежавшую на глазах, и с ужасом увидела, что его глаза широко раскрыты. Мой Уильям! Казалось, он смотрел в упор на склонившуюся над ним плачущую женщину, и его лоб был нахмурен, выражая нежный озадаченный интерес и словно прикидывая, какой бы из нее вышел персонаж:

Секреты миссис Туше, в конечном счете, остались неразгаданными.

Послесловие

Уильям Гаррисон Эйнсворт умер в 1882 году в возрасте семидесяти шести лет и похоронен на кладбище Всех Святых в Кенсал-Райзе, недалеко от своих старых друзей, знакомых и недругов – включая Джорджа Крукшенка. При жизни он опубликовал сорок один роман, многие из его книг имели бешеный успех у читателей (по продажам «Джек Шеппард» обогнал «Оливера Твиста»). Ни одна из его книг больше не издается.

Претендент был освобожден в 1884 году, проведя в тюрьме десять лет. К тому моменту он значительно похудел и практически утратил поддержку британского общественного мнения. Спустя одиннадцать лет некая газета выплатила ему денежное вознаграждение за признание, что он и впрямь Артур Ортон, но вскоре тот дезавуировал свое признание. Он умер в 1898 году, оставшись без гроша, и был похоронен в могиле для нищих на Паддингтонском кладбище, неподалеку от Уиллесден-Лейн.

Почему-то смерть этого странного человека пробудила в обществе сентиментальную ностальгию: на его похороны собралась пятитысячная толпа. Тичборны даже позволили возложить на гроб именную плашку, на которой было начертано: «Сэр Роджер Чарльз Даути Тичборн». Могила же так и осталась без надгробного камня.

У Генри Богла родилось одиннадцать детей от белой женщины, и все они выжили. Посему вся Англия должна кишеть Боглами, хотя мало кто из них, верно, осознает свою связь с предком. Нам еще повезло, что фрагменты показаний Эндрю Богла сохранились в газетных пересказах обоих судебных процессов по делу Тичборна. Я воспроизвела небольшие выдержки из них verbatim[177].

Арабелла Кенили, дочь Эдварда Кенили, стала врачом, сторонницей расовой евгеники, видной антифеминисткой и писательницей, написавшей свыше двадцати романов, многие из которых развивают тему важной роли половых различий. Джон де Морган, посвятивший многие годы политическому радикализму, под конец жизни переехал в Америку, где стал сочинять дешевые романы о приключениях в Африке для читателей-подростков.

Миссис Туше – женщина, всегда казавшаяся отчасти фантасмагорической фигурой, – в данном романе намного продлила свое земное пребывание: в действительности же она умерла раньше своего кузена, четвертого февраля 1869 года, незадолго до того, как Уильям переехал в Хёрстпирпойнт. Она также похоронена на кладбище Всех Святых, и ее могилу полностью скрывает огромный ветвистый куст колючего терновника. В 2009 году принадлежавший ей экземпляр «Рождественской песни» издания 1842 года с посвящением «Миссис Туше» стал самой дорогой в истории книгой Диккенса, когда-либо выставлявшейся на аукционе.

Вторая миссис Эйнсворт, ничем не примечательная при жизни, и после смерти осталась в тени забвения. Ее дочь Клара-Роуз дожила до восьмидесяти трех лет и завершила свой земной путь – как это часто бывает с меланхолическими натурами – у моря, в Торки[178], где и умерла, не оставив завещания, в 1952 году. Будучи единственным выжившим отпрыском Эйнсворта, она была признана его законной дочерью лишь после принятия закона о незаконнорожденных детях в 1926 году, когда ей уже был 61 год. Двенадцатого апреля 1954 года она, словно призрак, незримо возникла в канцлерском суде[179] Ланкастера, который пытался установить ее ближайших родственников. Состояние Клары к тому моменту составляло всего лишь тысячу фунтов. Кто его унаследовал, неизвестно.

Благодарности

В основе этого романа лежит вольное изложение фактов жизни Уильяма Гаррисона Эйнсворта (1805–1882). Немногие историки считают его биографию достойной изучения, но я обязана трем литературоведам, кто не погнушался ею заняться, – это С. М. Эллис, Джордж Дж. Уорт и Стивен Карвер. Эндрю Богл родился на плантации Хоуп в Сент-Эндрюсе на Ямайке. Первоисточником, на который я опиралась, сочиняя его жизнеописание, стала книга Веронта М. Сэтчелла «Изменившийся Хоуп: исторический очерк жизни на плантации Хоуп, 1660–1960». Как и книги Роэна Макуильяма «Претендент на наследство Тичборнов: викторианская сенсация» и Робин Кинниар «Человек, потерявший себя».

Примечания

1

Аристократический район в Лондоне. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Курортный город на побережье Южной Англии.

3

Сражение между якобитскими мятежниками и британскими войсками, состоявшееся 16 апреля 1746 года в окрестностях Каллодена, селения в Северной Шотландии.

4

Карл Эдуард Людовик Иоанн Сильвестр Мария Казимир Стюарт, известный также как Красавчик принц Чарли, – представитель дома Стюартов, якобитский претендент на английский и шотландский престолы в середине XVIII в.

5

Ричард Генри Хорн (1802–1884) – английский писатель и литературный критик, автор сборника статей «Новый дух эпохи» (1844).

6

Официальная резиденция британских монархов в Эдинбурге.

7

Поражение мятежа якобитов, претендовавших на британский престол.

8

Имеется в виду повесть Эйнсворта «Мервин Клитероу» (1858).

9

Унитарианство – течение в протестантизме, чьи приверженцы отрицают догмат о Троице и верят в единого Бога.

10

Так назывался роман Эйнсворта «The Flitch of Bacon, or The Custom of Dunmow» (1854). Речь в книге шла о старинном свадебном обычае – новобрачным преподносился в дар ломоть бекона, символизировавший счастливую семейную жизнь.

11

Имеется в виду крах «финансового пузыря», акционерной «Компании Южных морей» (основана в 1711 г.), которая занималась работорговлей и обанкротилась в 1720 г.

12

«Элегия» Ч. Тичборна (1586). Здесь и далее перевод Г. Кружкова.

13

Речь идет о королеве Елизавете I. Ч. Тичборн участвовал в заговоре католиков, сторонников Марии Стюарт, с целью убийства королевы и был казнен: его повесили, выпотрошили и четвертовали.

14

Альфред д’Орсэ (1801–1852) – французский художник, известный модник своего времени.

15

Столпотворение (фр.).

16

Деревянный эшафот с виселицей, где проводились публичные казни в Лондоне XV–XVII вв.

17

Иная формулировка: «Разве я не человек и не брат?» Девиз международного аболиционистского движения.

18

Исторический особняк в г. Дерби, построенный в начале XVII в. и снесенный в 1854 г.

19

Сэр Роберт Пил (1788–1850) – английский государственный деятель, основатель консервативной партии, противник рабства.

20

Один из многих в XVII в. процессов над ведьмами (1612), которых содержали в тюрьме Ланкастерского замка (графство Ланкашир).

21

Шеститомный справочник, включавший в себя биографии преступников, отбывавших наказание в Ньюгейтской тюрьме в период с конца XVIII по XIX в.

22

Имеются в виду Энн Рэдклифф, корифей готического романа XVIII в., и сэр Вальтер Скотт.

23

Ричард (Дик) Турпин (1705–1739) – английский разбойник, герой британского фольклора и популярной литературы.

24

Имя говорит само за себя (лат.).

25

Фамилия Во (Vaux) – буквально значит «иметь ценность» (фр.).

26

Уайтчепел – район в Лондоне, где проживала городская беднота.

27

Арабелла Кенили (1859–1938) – британская писательница, врач, противница феминизма, сторонница евгеники.

28

Фантастическая страна великанов из романа Дж. Свифта «Путешествия Гулливера».

29

Уоппинг – бедный район в восточном Лондоне.

30

Чарльз Бэрри (1795–1860) – английский архитектор викторианского стиля, известен прежде всего как автор проекта восстановления Вестминстерского дворца в Лондоне в середине XIX в.

31

Точнее «Однажды утром я проснулся и увидал себя знаменитым» – так записал в дневнике Байрон после публикации двух первых песен «Чайлд-Гарольда».

32

Недолгий период губернаторства Эдварда Джона Эйра на Ямайке (1862–1865) ознаменовался кровавым подавлением восстания рабов.

33

«Побеждает лишь истина, а победа истины – это любовь» (лат.). Высказывание римского философа Аврелия Августина.

34

Популярный ярмарочный аттракцион вроде кегельбана.

35

Добросердечные дельцы братья-близнецы Чирибль – персонажи романа Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби» (1839).

36

На самом деле этот афоризм принадлежит британскому зоологу Томасу Гексли (1825–1895).

37

Даниэль Дефо. Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо. Перевод М. Шишмаревой.

38

Конец (нем.).

39

Святая Зита – католическая святая, покровительница домашней прислуги.

40

Жившая в Лукке Зита, по преданию, раздавала хлеб бедным, и однажды рассерженные хозяева потребовали у нее развернуть подол платья, в котором она выносила хлеб из дома. К их изумлению, в подоле оказался не хлеб, а цветы.

41

«Взяла у богатых, чтобы накормить бедных, синьоры. Как Робин Гуд!» (итал.).

42

Откровение Иоанна Богослова, гл. 3, ст. 16.

43

Имеются в виду ирландки Элеонора Батлер (1739–1829) и Сара Понсонби (1755–1831), чьи отношения шокировали современников, и которые были вынуждены бежать из Ирландии и поселиться в деревушке Ланголлен в Уэльсе.

44

Гилфорд – город и административный район в графстве Суррей.

45

Намек на британского короля-католика Эдуарда Исповедника (1003–1066), с неудачным правлением которого был связан кризис в политической системе государства.

46

Маргарита Гардинер графиня Блессингтон (1789–1849) – ирландская писательница и мемуаристка.

47

Первая книга Ч. Диккенса «Очерки Боза» (1836) вышла с иллюстрациями Крукшенка.

48

В притчах Соломоновых говорится: «Вот три ненасытимых… Преисподняя и утроба бесплодная, земля, которая не насыщается водою, и огонь, который не говорит: “Довольно!”» (30:15–16).

49

Уильям Магинн (1794–1842) – ирландский журналист и писатель, уроженец Корка.

50

Имеется в виду изречение, приписываемое английскому критику и острослову Сэмюэлю Джонсону (1709–1784), который сравнивал философствующую женщину с ходящей на задних лапах собакой.

51

Уильям Уилберфорс (1759–1833) – английский политик-консерватор, член парламента, активный противник рабства. Имеется в виду его знаменитая речь в палате общин 12 мая 1789 г. против работорговли.

52

Роберт Уэддерберн (1762–1835) – уроженец Ямайки, сын рабыни и ее хозяина, в юности – сторонник рабства, но после перехода в протестантизм написал книгу «Ужасы рабства» (1824), в которой выступил против рабства и работорговли.

53

«Куин» – один из старейших английских великосветских журналов для женщин, основанный в 1861 г.

54

Здесь и ниже чета Микобер – персонажи романа «Дэвид Копперфильд» (1850).

55

Нэнси и Билл Сайкс – персонажи романа Диккенса «Оливер Твист» (1837). Далее: Пеготти – персонаж романа «Дэвид Копперфильд» (1850), Гредграйнд – персонаж романа «Тяжелые времена» (1854).

56

Имеется в виду Шекспир, который, по преданию, на самом деле был похоронен не в церкви в Стратфорде-на-Эйвоне, а в Уголке поэтов в Вестминстерском аббатстве, где ему стоит памятник.

57

Эфиопские менестрели – популярные в Англии середины XIX в. труппы бродячих музыкантов, изображавших африканцев (обычно с лицами, выкрашенными жженой пробкой).

58

Община врачей, или Коллегия гражданских лиц, комплекс зданий, в которых жили и практиковали лондонские юристы, занимавшиеся гражданским правом.

59

Кордвейнер-Холл – здание в Лондоне, где с XIV в. располагались обувные мастерские (так наз. компания обувщиков «Уоршипфул»).

60

Сказка братьев Гримм.

61

Цитируется реальный дневник «Беседы леди Блессингтон с лордом Байроном» (1834).

62

Спасибо (фр.).

63

Абрахам Каули (1618–1667) – английский поэт Елизаветинской эпохи. Цитируется его стихотворение «Жизнь и слава».

64

Байрон. Дон Жуан. Песнь 16. Перевод Т. Гнедич.

65

Перевернутый мир (фр.).

66

Прошу прощения (фр.).

67

Ответьте, прошу вас (фр.).

68

В XVII – начале XIX в. французская колония на острове Гаити.

69

Так называлась брошюра Джорджа Крукшенка (1872), в которой утверждалось, что он является истинным автором многих романов, вышедших под именами Диккенса и Эйнсворта.

70

Цитируется реальное письмо, написанное художником-иллюстратором Джорджем Крукшенком, в котором тот претендовал на авторство романов Эйнсворта.

71

Имеется в виду восстание якобитов в Шотландии в 1745 г.

72

Одно из старейших британских издательств, печатавших книги Джорджа Элиота, Энтони Троллопа, Джозефа Конрада и мн. др.

73

В Вестминстерском дворце со времен Средневековья располагались высшие суды Англии.

74

Действующие лица (лат.).

75

Барристер – букв. «сидящий за барьером», участвующий в судопроизводстве адвокат, отделенный барьером от судей.

76

Джон Дьюк Кольридж (1820–1894) – генеральный атторней (государственный обвинитель) Англии и Уэльса.

77

Хоук (hawk) – ястреб (англ.).

78

Иронический анахронизм – переиначенная фраза американской писательницы-модернистки ХХ в. Гертруды Стайн «Роза есть роза есть роза есть роза».

79

В Англии XVII–XIX вв. приобретался патент на офицерский чин, позволявший продвигаться по службе в армии.

80

В то время высшая судебная инстанция, основанная в 1215 г. и упраздненная в 1875 г.

81

Лондонский павильон – театральное здание в центре Лондона, где первоначально размещался мюзик-холл.

82

Клуб реформ – аристократический клуб в Лондоне, основанный в 1836 г. сторонниками закона о реформах 1832 г., который изменил избирательное законодательство.

83

Имеется в виду крупнейшая в Англии XIX в. публичная библиотека, выдававшая книги на дом.

84

Менестрели Кристи – популярный в Англии того времени американский ансамбль певцов и музыкантов, изображавших чернокожих; в финале их представления появлялся «последний дуэт» – «мистер Тамбо» и «мистер Боунз».

85

Сержант – должность адвоката высшей категории в Англии того времени.

86

Уже виденное, обман зрительной памяти (фр.)

87

Круглоголовые – сторонники парламента во время английской революции начала XVII в.

88

Английский мошенник (1683–1725), вдохновивший Г. Филдинга на создание плутовского романа «История покойного Джонатана Уайлда» (1743) и ставший одним из персонажей романа Эйнсворта «Джек Шеппард».

89

В описываемое время Австралия служила местом поселения осужденных преступников.

90

Хермитидж-Уолл – улица в лондонском районе Уоппинг.

91

Материалы первой в средневековой Европе всеобщей поземельной переписи, проведенной в Англии в 1085–1086 гг. по приказу Вильгельма Завоевателя.

92

Так называемый «рельеф» – установленный в XI в. платеж за наследуемые земли.

93

Выпущенный в 1611 г. перевод Библии на английский язык, выполненный под патронажем короля Якова I.

94

Дословно: несравненный, единственный в своем роде – Nonesuch (англ.).

95

Провиантская делянка – земельный участок (огород) вдали от плантаций, отданный плантатором своим рабам, чтобы те с него кормились.

96

Старинная мера сыпучих продуктов – бочка объемом ок. 240 л.

97

Мера жидкости – бочка объемом ок. 320 л.

98

На сахарных плантациях Ямайки работников обоего пола распределяли по трем бригадам – мужским и женским: в первой работали самые молодые и выносливые – подростки старшего возраста, выполнявшие сложные работы по высадке, сбору и переработке тростника, во второй бригаде, на более простых работах, задействовали взрослых, 20–40 лет, и в третьей бригаде работали либо совсем дети, либо старики, в чьи обязанности входило удаление сорняков на полях и заготовка корма для скота.

99

Ботани-Бей – залив в Восточной Австралии, где находилась колония-поселение для опасных преступников.

100

В религиозных верованиях жителей Ямайки – приверженцев баптизма – культ Убеждения основывается на идее, что люди и духи являются частью единого мира, где они взаимодействуют и влияют на поведение друг друга. Многие духи – это умершие члены культа, причем ни один дух не является полностью добрым или полностью злым.

101

Джонкуну – традиционный костюмированный парад, сопровождавшийся танцами и выступлениями музыкантов, проводился на Ямайке 26 декабря, в так называемый «день бокса».

102

Имеется в виду принятие в 1807 г. британским парламентом запрета морской перевозки рабов, инициированного членом парламента Уильямом Уилберфорсом и премьер-министром Уильямом Гренвилем.

103

Имеется в виду так называемое «Питерлоо», или «Манчестерская бойня» – кровавый разгон английскими правительственными войсками митинга в поддержку требований избирательной реформы на поле Питерсфилд в Манчестере 16 августа 1819 г. В митинге участвовали в основном простолюдины из графства Ланкашир.

104

Георг IV, правивший в Англии (1811–1820) вместо сошедшего с ума Георга III.

105

В унитарианской часовне на Хопкинс-стрит в лондонском Сохо Роберт Уэддерберн проводил митинги за отмену рабства.

106

Обшивка стен в стиле Тюдор представляет собой внутреннюю облицовку стен толстыми квадратными панелями.

107

Персонаж афро-ямайского фольклора вроде русалки – защитницы людей, оберегающей их от воды. По поверьям, на дне реки, где обитает Речная Мама, лежит золотой стол.

108

«Вест-индиан интерест» – английская компания, активно выступавшая в XIX в. за торговлю сахаром, производимым в Карибском регионе.

109

Томас Спенс (1750–1814) – английский публицист, выступавший против частной собственности на землю.

110

Британский философ Томас Карлейль (1795–1881) написал подробную историю Великой французской революции и перевел текст Декларации прав человека и гражданина. Томас Пейн (1737–1809) – английский философ, публицист, один из идейных лидеров Американской революции 1775–1783 гг.

111

Фамилия Paine – омоним английского слова pain – боль.

112

Милленаризм – мистическое учение о «тысячелетнем» царстве после второго пришествия Христа. В христианстве признано ересью.

113

Книга Левит, гл. 25, ст. 11, 23, 39.

114

Персонаж карибского фольклора – старая колдунья, по ночам высасывающая кровь из младенцев.

115

Общество английских активистов во главе с Томасом Спенсом, выступавших против частной собственности на землю.

116

Украшенный цветами столб, вокруг которого по традиции 1 мая в Англии устраивают пляски.

117

Английский государственный деятель начала XIX в.

118

Имеется в виду принцип неприкосновенности личности, составляющий основу англосаксонского права.

119

Другие названия: бермудская трава, свинорой пальчатый – злостный сорняк с длинными разветвленными корнями, распространившийся на Бермудских островах, а затем и на островах Карибского бассейна.

120

Имеется в виду Нагорная проповедь Христа (Матф., 5:5).

121

Крупное восстание рабов на Ямайке в конце 1831 – начале 1832 г., в котором приняли участие 60 тыс. чернокожих работников сахарных плантаций.

122

Речь идет об обсуждавшихся в то время реформах английского трудового законодательства, которыми предусматривались должности фабричных учеников-подмастерьев.

123

Имеется в виду нормандское завоевание Англии Вильгельмом Завоевателем, начавшееся в 1066 г.

124

Чидик Тичборн (1562–1586) – британский поэт, участвовавший в заговоре с целью низложить с трона Елизавету I и возвести на престол шотландскую королеву Марию Стюарт. Был казнен с другими заговорщиками.

125

Имеется в виду шотландский король Карл Эдуард Стюарт, претендовавший на британский трон и поднявший якобитское восстание 1745 г., чтобы свергнуть короля Георга II.

126

Цитируется поэма П. Б. Шелли «Маскарад анархии» (перевод К. Бальмонта).

127

Знаменитый тюремный смотритель из Лестера (1770–1809), страдавший невероятной тучностью и в последние годы жизни бравший плату с людей, которые приходили посмотреть на него.

128

Традиционная английская мера веса – 6,35 кг.

129

Речь идет о дискуссиях в английском обществе того времени, когда одни выступали за постепенный отказ от рабства, а другие, более радикально настроенные, как активистка Элизабет Хейрик (1769–1831) – за немедленный его запрет.

130

Генри Хант (1773–1835) – английский политический деятель того времени, радикал, выступавший в защиту прав трудового народа.

131

Хлебный закон – протекционистский закон о пошлине на ввозимое зерно, действовавший в Великобритании в период между 1815 и 1846 гг.

132

Имеются в виду владельцы ткацкой фабрики в Манчестере, специализировавшейся на изготовлении тканей с набивным рисунком.

133

Чарльз Пэлем Вильерс (1802–1898) – английский государственный деятель, представитель знатного дворянского рода, член парламента, основатель влиятельной Лиги за отмену хлебного закона.

134

Так в Шотландии шутливо называют Англию, с которой на протяжении многих веков враждовали шотландцы. 23 апреля англичане празднуют день Св. Георгия – покровителя Англии.

135

В то время высшая судебная инстанция в Англии как для гражданских, так и для уголовных дел.

136

Или, в простонародном произношении, Кокберн (на самом деле буква «к» в середине не произносится). Английский юрист (1802–1880), занимавший ряд высоких должностей (генеральный прокурор, главный судья суда королевской скамьи и др.).

137

Парламентский холм – холм в парковой зоне на северо-западе Лондона.

138

Госпел-Оук – район в северо-западной части Лондона неподалеку от Парламентского холма.

139

Бедлам – знаменитая психиатрическая лечебница в Лондоне.

140

Имеется в виду роман Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита» (1844).

141

Речь идет о ежегодном денежном вспомоществовании писателю, учрежденном премьер-министром Англии Г. Палмерстоном (1784–1865).

142

Имеется в виду, что в 1868 г. премьер-министр Бенджамин Дизраэли потерял свое кресло, когда его консервативная партия проиграла выборы. Дизраэли начинал как писатель, чьи книги пользовались успехом.

143

Имеются в виду закрытый аристократический клуб на площади Тринити-сквер в Лондоне и респектабельный литературный журнал, основанный в 1821 г.

144

Речь идет о Всемирной конвенции по борьбе с рабством, которая впервые собралась в Эксетер-Холле в Лондоне 12–23 июня 1840 г. Съезд был организован Британским и иностранным обществом по борьбе с рабством.

145

Или «Молодой Бейкман» – популярная народная баллада, написанная в конце XVIII в.

146

Адельфи – район в центральной части Лондона, близ Вестминстера.

147

Лжив в одном – лжив во всем (лат.).

148

«Я – человек, и ничто человеческое мне не чуждо» – фраза из комедии римского драматурга Теренция «Самоистязатель».

149

Концертный зал в Лондоне.

150

В то время крупная баптистская церковь в Лондоне.

151

Речь идет о сожжении на костре последователей протестантизма во время правления католички Марии I (1516–1558). Место казни располагалось в Саутварке, в южном Лондоне.

152

Речь идет о картине фламандского живописца Антониса Ван Дейка, изобразившего принцессу Генриетту Лотарингскую вместе с ее темнокожим пажом.

153

Игра слов: «рог изобилия» – horn of plenty (англ.).

154

Разрыв сердца (фр.)

155

Традиционный в Англии праздник в честь неудавшегося заговора католических оппонентов короля Якова I во главе с Гаем Фоксом c целью взорвать здание парламента. Отмечается в ночь на 5 ноября.

156

Имеется в виду Хрустальный дворец – необычное для того времени сооружение из стекла и стали, воздвигнутое в Гайд-парке в 1851 г. к открытию в Лондоне Всемирной выставки.

157

Злорадство (нем.).

158

Реджинальд Поул (1500–1558) – последний католический архиепископ Кентерберийский.

159

«Африканская принцесса» Айна попала в рабство к королю Дагомеи, была спасена капитаном британского королевского флота Фредериком Форбсом и затем стала крестницей британской королевы Виктории, приняла христианство и получила новое имя – Сара-Энн Форбс Бонетта. Впоследствии королева выдала свою воспитанницу замуж за африканца – капитана английского флота Джеймса Дэвиса.

160

Блинный день – вторник на масленичной неделе.

161

Блинный забег в Олни – традиционные женские соревнования, которые на протяжении столетий проводились каждый год во вторник на масленичной неделе в городке Олни в Центральной Англии. Участницы бежали дистанцию 400 м, держа в руках сковородки с блинами, которые требовалось подбрасывать на бегу.

162

178 см.

163

Искаженная цитата из Матфея, 5:40: «…и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду».

164

В Вестминстер-холле в то время располагались три высших суда Великобритании (так называемые Вестминстерские суды).

165

Фактически (лат.).

166

Речь идет об английской благотворительной организации «Барнардо», основанной филантропом Томасом Барнардо в 1866 г. для ухода за неимущими детьми, оказавшимися в тяжелой жизненной ситуации.

167

В XIX в. там размещались различные медицинские учреждения и вели прием врачи-специалисты.

168

«Великая хартия вольностей» (лат.) – грамота короля Иоанна Безземельного (1215), пожаловавшая британской знати и свободным гражданам политические и имущественные права.

169

Чартизм – социальное и политическое движение в Англии 1836–1848 гг., получившее название от поданной в 1839 г. в парламент петиции – так наз. «Народной хартии».

170

В целом (лат.).

171

Знаменитое высказывание священника Джона Болла (1338–1381), выступавшего за отмену крепостного права в Британии.

172

Международная организация рабочего класса, основанная Карлом Марксом в начале 1860-х гг.

173

Хакни-Даунс – северо-восточный район города.

174

Имеется в виду первый барон Амхерст из Хакни (1835–1909), чьи потомки наследовали его титул.

175

Камбервелл-Грин – парковая зона на общественной земле в южном Лондоне.

176

Шекспир. Гамлет. Акт III, сцена 1. Перевод Б. Пастернака.

177

Дословно (лат.).

178

Торки – город на южном побережье Англии в графстве Девон.

179

В ХХ в. канцлерский суд был частью системы единого высшего суда справедливости и занимался, в частности, тяжбами по завещаниям.

Content

Зэди Смит
Обман

Том первый

1. Огромная дыра

2. Последняя из Эйнсвортов

3. Новый дух эпохи

4. Хозяйка дома

5. Всем нравится Уильям

6. Тайна боли

7. Беконный ломоть

8. Сестры Эйнсворт

9. «Я – писатель»

10. «Моя весна – зима моих невзгод»

11. Сто фунтов в год

12. Поездка в Элм-Лодж, весна 1830 года

13. На водах Килберн-Уэллза

14. Благодать

15. Девять месяцев

16. Странная перемена

17. Поездка в Честерфилд

18. «Воровской жаргон» в Честерфилде

Том второй

1. Снова переезд, 1869 год

2. Обсуждая Тичборна

3. Все еще обсуждая Тичборна

4. Хёрстпирпойнт, Западный Сассекс

5. Еще один пакет

6. Какфилд-Парк

7. «Я не советую тебе ступать на литературную стезю»

8. Ямайка в литературе

9. «Хилари Сент-Айвз», 1869 год

10. Ярмарка Святого Лаврентия

11. «Вот наше богатство»

12. Ямайка в реальности

13. Обсуждая Ямайку

14. Соглашаясь не соглашаться

15. Еще о деле Тичборна

16. Чапмен видит привидение

17. В гостях у Гилберта

18. Талант радоваться, 1832 год

19. Леди на выезде, 1830 год

20. Боу-Бридж-Хаус

21. Леди отправляются на прогулку, 1869 год

22. Хоршем

23. «Сэр Роджер»

24. Эндрю Богл

25. Претендент

Том третий

1. Кенсал-Лодж, июль 1834 года

2. Первый ненасытимый

3. Вид с лестницы

4. Расплата за грехи

5. Компенсации

6. Диккенс умер!

7. На поезде

8. Эфиопы

9. Поверенный Аткинсон рекомендует

10. Прялка

11. Что мы можем знать о других?

12. Каков он, Богл?

13. В гостях у леди Маргерит Гардинер Блессингтон, зима 1836 года

14. Более весомые дела

15. Беседы лорда Байрона

16. Тройственные отношения

17. Двое красивейших мужчин Лондона

18. О жестокости и изменчивости

19. Le Monde Bouleversé

Том четвертый

1. Художник и автор

2. Современная проза

3. Суд общегражданских дел, 11 мая 1871 года

4. Dramatis Personae

5. Польза импровизации

6. Комедия в суде

7. Негативная способность

8. Вы Артур Ортон?

9. Не ее перо

10. Что есть реальность?

11. Все меняется

12. Воспоминание

13. Кладбище Всех Святых

14. Одна-единственная душа

15. Переносится до ноября!

16. Забавная статейка в «Панче»

Том пятый

1. Лондонская «Дейли ньюс», пятница 10 ноября 1871 года

2. Прогулка в Уиллесден

3. «Джек Шеппард», 1838 год

4. «Ньюгейтская контроверза»

5. Как две горошины в одном стручке

6. Всепрощение в стереоскопе, 1845 год

7. Кукольная барахолка

8. Некого послать

9. Поверить Боглу

10. Все пропало!

11. Предложение

12. Эндрю, Генри и Элиза

13. Публичное зрелище

14. История Богла

Том шестой

1. В Хоупе

2. Наказание

3. Нансач-Богл и мулат Роджер

4. «Я дело говорю, а не правду»

5. Ужин, буря, смерть

6. Большая буря

7. Наследство

8. Майра

9. Бесплодная

10. Эндрю Майры

11. Окончательное возвращение

12. За любовь и прибыль

13. Мистер Эдвард Тичборн

14. Сплетни и пересуды

15. Прагматизм

16. Родословная

17. Ночевка в «Коричневой курице»

18. Очень большой дом

19. Юный негр-лучник

20. Порядок вещей

21. В случае всеобщей войны

22. Горькие плоды

23. Неживой

24. Като-стрит

25. Тислвуд! Уэддерберн!

26. Вечное возвращение Джоанны

27. Вещий вечный сон Маленькой Джоанны

28. Багамская трава, 1826 год

29. Изгнанник

30. Медовый месяц в Европе

Том седьмой

1. Д – значит Даути

2. Аптон-Парк, Пул

3. Рождественское восстание 1831 года

4. Реформа 1834 года

5. Мисс Элизабет

6. Черный Богл

7. Кто же я на самом деле?

8. «Рабство»

9. Одно даруется, другое отбирается

10. Тичборн-Парк

11. Любовь или собственность?

12. Патронаж, 1853 год

13. Ручательство

14. Джейн Фишер

15. Чернокожий с Карибских островов

16. Джоанна предупреждает

17. Леди Мейбелла де Тичборн предупреждает

18. Что есть правда?

19. Дверь открывается внутрь

20. Обращение к общественности, 1873 год

21. Свобода!

22. Что мы можем знать о других?

23. Притягательность

Том восьмой

1. Публичный литературный ужин, Манчестерская ратуша, 12 января 1838 года

2. Дважды благословен

3. Лето 1872 года

4. Манчестерский зал свободной торговли

5. Фасад

6. В гостях у девочек Эйнсворт, 28 октября 1838 года

7. Мир чувств

8. Хлопок и доверие

9. Что, если?

10. «Корона против Кастро», 23 апреля 1873 года

11. Надолго ли?

12. Двенадцатый посланник

13. Только половина истории

14. Торжественный прием в отеле «Сассекс», Бувери-стрит, 12 декабря 1840 года

15. Первая страница «Лондонского Тауэра»

16. Теория истины

17. Тайны Богла и Луи

18. Новые горизонты

19. Благодать

20. Что мы можем знать о других?

21. Предыдущая тайна Богла, 1840 год

22. «Важная проблема наконец-то решена», 1844 год

23. Тонуть или плыть

24. За кулисами

25. Теория

26. Бесконечность, 1851 год

27. Срочная распродажа, 1852 год

28. Брайтонский период, 1853–1867 годы

29. Великие союзы

30. Поездка в Манчестер, Блинный день, 1863 год

31. Кенили подводит итоги, декабрь 1873 года

32. Без вопросов

33. Темный секрет

34. Конец

35. Дураки и фанатики

36. Грандиозный митинг негодования!

37. После Хакни-Даунса, 11 декабря 1875 года

38. Похоронен как нищий, 1877 год

39. Случайная встреча в поезде

40. Воспарил к небесам

Послесловие

Благодарности

Примечания