Микаел Шатирян

СКАЗАНИЕ О ПАЛЬМЕ

Глава первая

Вначале это казалось невероятным.

На фронтах трех континентов дрались десятки армий великих и малых держав. Ни одна из них не могла бы похвалиться, что не испытала горечи поражения. Ни одна, кроме этой, русской Кавказской армии. И поэтому было просто непостижимо, что именно она, армия-победительница, вдруг неожиданно развалилась. Рухнула без всякого давления со стороны противника. Откатилась назад, за несколько недель отдав без боя противнику обширную территорию, завоеванную в течение всей войны.

Катастрофа назревала исподволь, совершенно незаметно. В шестнадцатом году, почти полностью очистив от врага «турецкую» Армению и Северную Персию, армия остановилась, потому что в это время начались неудачи русских на Западном фронте. Там после знаменитого прорыва Брусилова немцы предприняли крупное контрнаступление в поддержку своего австрийского союзника. Все внимание командования было приковано к полям Галиции и Польши. Все резервы и боеприпасы направлялись туда. Кавказский фронт, казалось, был предан забвению.

У непашущего плуга ржавеет лемех. У недействующей армии — дух. Полумиллионную армию постепенно сковывала летаргия.

За ее спиной лежала обширная, но полностью опустошенная горная страна. Даже спустя полтора года после чудовищной резни ее населения над ней носилось, зловеще каркая, ненасытное воронье. Из колодцев, забитых трупами, нельзя было пить воду. На дорогах белели кости людей: тех, кого расстреливали из ружей, резали ятаганами, сбрасывали с обрывов и скал; те, кого угоняли в арабские пустыни, умирали от жажды, усталости, голода. Кости полутора миллионов армян…

Разрушенные и сожженные селения, обезлюдевшие города, мрачные скалистые горы — весь этот ставший неприютным край производил на солдат гнетущее впечатление. По ночам все неотступней снились украшенные березками бескрайние равнины. Чуткий слух ловил всплеск волны на широкой многоводной реке. Тоска по родине все сильнее стискивала сердца.

Из этого забытья армию вывела громовая весть: царь свергнут, в России революция!.. И во фронтовых окопах, в гарнизонах Вана, Трапезунда, Эрзерума, Эрзинджана, Карса, Сарыкамыша начались продолжительные и бурные митинги. На трибунах, столах, кучах камней друг друга сменяли эсеры и меньшевики, кадеты и большевики. Звучали непривычные, возбуждающие, пьянящие слова: «Революция», «Свобода», «Демократия». И конечно наиболее желанные: «Мир и Земля», «Земля и Мир»… Создавались Советы солдатских и офицерских депутатов, военно-революционные комитеты. Созывались съезды и конференции.

Проходили недели, месяцы. Весна сменилась летом, затем подкралась и осень. А армия продолжала оставаться на месте. Переговоров о мире не велось, земельный вопрос не решался. И в сердцах усталых, завшивевших солдат все больше нарастало нетерпение: «Когда же, когда наконец перейдут от слов к делу?»

И когда гнев, накапливаясь, как снег на горных вершинах, готов был обвалиться всесокрушающей лавиной, на далеком севере в Неву вошел крейсер Утренней Зари. Орудийным выстрелом он открыл дорогу на трибуну небольшого роста человеку с рыжеватой бородкой и скуластым лицом, который, чуть картавя, твердо и властно произнес долгожданные слова: Мир, Земля, Власть Советам!

С турками было заключено перемирие, и ожидалось скорое подписание мира. Кавказская армия стала большевистской и превратилась в подлинное пугало для тех, кто еще вчера прославлял ее как свою защитницу и спасительницу, — для русских и армянских промышленников Баку, грузинских дворян и азербайджанских ханов и беков.

Им нужно было поскорее избавиться от нее. Убрать с Кавказа, пока она не наделала бед. И для этого было лишь одно средство. Главнокомандующий войсками Кавказского фронта генерал Пржевальский приказал демобилизовать пять возрастов солдат «ввиду создавшегося крайнего затруднения в вопросах продовольствия фронта». Всего пять возрастов…

Этот приказ превратил армию в разворошенный улей. Солдаты, истомленные более чем трехлетней войной, не могли смириться с тем, что часть их товарищей уйдет домой, начнет делить землю, а они останутся здесь, будут сидеть в этих горах зимой, дожидаясь, пока заключат окончательный мир и объявят общую демобилизацию. Ну нет, к черту!.. И вместе с теми пятью возрастами с фронта самовольно начали уходить остальные.

Туркам только это и нужно было. Они немедленно нарушили перемирие и двинулись вслед за хлынувшей на север русской армией, занимая города и целые области Армении.

И тогда началось. Тогда все и началось…

24 декабря 1917 года генерал-майор Денстервиль, командующий 1‑й пехотной бригадой на северо-западной границе Индии, получил приказ прибыть в главную квартиру армии в Дели.

Здесь ему объяснили создавшееся положение. После ухода русской армии на фланге английского Месопотамского фронта возникла брешь шириной в несколько сот миль. Но главное не в этом: с уходом русских на Кавказе образовался военно-политический вакуум, который рано или поздно будет заполнен со стороны. И если англичане не вмешаются в кавказские дела, то это сделают другие. Ведь там нефть, а она сегодня нужна всем. И турки с немцами уже двигаются туда. У них, правда, мало сил, но они пытаются опереться на местных мусульман.

Но для англичан сейчас страшнее турок большевики, которые хотят повернуть Кавказ в фарватер русской революции. Если Ленин будет иметь в своем распоряжении бакинскую нефть, то справиться с ним будет значительно труднее. А теперь одной из задач Англии и союзников становится именно свержение власти большевиков в России.

Денстервиль не был выдающимся полководцем. В районе расположения своей бригады он поддерживал мир и спокойствие не столько военными средствами, сколько интригами между мелкими воинственными племенами пуштунов. Но оказалось, что Англии и не нужен был полководец. Для осуществления своих честолюбивых целей на Кавказе она не имела никаких войск, но имела план, который считала сложным, но вполне осуществимым.

В русской армии было около ста тысяч армянских солдат и офицеров. Более тридцати тысяч их уже находилось на Кавказе, и из них был создан Армянский корпус. Остальные же с разрешения и при содействии большевистского правительства России направлялись с Западного фронта в Армению, чтобы принять участие в ее защите. Грузины в свою очередь имели более десяти тысяч солдат во главе с многочисленным офицерским составом.

Англичанам нужно было вырвать эти силы из-под влияния большевиков, организовать из них армию, которая дралась бы против турок, а если нужно — и против русских. Для этого и был вызван Денстервиль. В Лондоне полагали, что его опыт, приобретенный в Индии, вполне применим в условиях Кавказа. К тому же генерал владел русским языком.

Отлично сознавая всю серьезность предстоящей миссии, Денстервиль взялся за ее выполнение без колебаний. Будучи незнатного происхождения и имея немало недоброжелателей, в числе которых был и сам лорд Челмфорд, вице-король Индии, Денстервиль, как всякий выходец из низов, должен был каждую минуту быть готовым шпагой и интригами отстоять свое право находиться на той ступени общественного положения, до которой добрался.

Денстервиль выехал из Дели 6 января и прибыл в Багдад 18‑го. Здесь его уже ждали сэр Вальтер-Бартело, офицер Гольдстримской гвардии, и капитан Голдсмит, прибывший из Лондона со специальным поручением, имеющим прямое отношение к миссии Денстервиля. Ввиду того, что план похода на Кавказ был составлен Лондоном в самых общих чертах, генерал решил направить этих двух офицеров в Персию впереди своего отряда для сбора информации о положении дел на Кавказе. Они должны были дождаться его в Хамадане.

С Денстервилем были двенадцать офицеров, два писаря и сорок шоферов, которые везли на грузовиках английское золото и персидское серебро, оружие и боеприпасы, продовольствие и горючее. Замыкал колонну броневик под командованием лейтенанта Сингера.

Чем дальше продвигался отряд в глубь Персии, тем становилось холодней. Страна, не участвующая в войне, но ставшая ареной борьбы между двумя воюющими коалициями, корчилась в когтях нищеты. По пути англичанам не раз встречались умирающие от голода крестьяне. У деревни Сурхадиза колонна сделала привал в лагере частей Гемпширского полка; это был последний форпост английской Месопотамской армии. Дальше лежала обширная часть Персии, некогда занятая русскими войсками, но теперь почти полностью оставленная ими. Туда уже успели просочиться турки, а в Гилянской области действовала партизанская армия Кучук-хана, протурецки настроенного националиста. Но вообще во всем этом районе царило почти полное безвластие.

3 февраля колонна англичан подошла к Керманшаху. В его предместьях она встретилась с двумя казаками из отряда Бичерахова — единственной русской части, не распавшейся после перемирия с турками. С отрядом Бичерахова двигался английский офицер связи Клоттербек, который систематически передавал сведения по русской радиостанции. Поэтому Денстервиль уже знал кое-что об этом отряде и наметил ему определенную роль в будущих своих действиях.

На следующий день в английском консульстве Керманшаха Денстервиль встретился с Бичераховым. Клоттербек некогда учился в России и теперь, сумев добиться популярности среди казаков, способствовал сближению английского генерала с казачьим войсковым старшиной.

Бичерахов назначил одного из своих офицеров, поручика Георгиева, сопровождать англичан до Хамадана. Здесь Денстервиль сделал большой привал, чтобы окончательно уточнить план дальнейших действий. Он беседовал с консулом Мак-Даулом, управляющим банком Мак-Муреем, ожидавшим его капитаном Голдсмитом и, наконец, с прибывшим из Тифлиса генералом Оффлей-Шором, начальником английской миссии на Кавказе, и генералом Баратовым, продолжавшим числиться командующим русской армией, которая знать его не хотела и толпами уходила домой.

После всех совещаний и переговоров наконец был выработан подробный план дальнейших действий. Было решено, что отряд Денстервиля любой ценой должен добраться до Энзели — персидского порта на Каспии, а оттуда перебраться через Баку в Тифлис. Голдсмит двинется в Баку один для разведки обстановки и подготовки тамошнего консула Роналда Мак-Донелла. Голдимит отлично знал русский язык и, смешавшись с солдатами, мог беспрепятственно добраться до Баку.

8 февраля Голдсмит отправился в путь. Но перед отрядом возникло неожиданное препятствие: Кучук-хан в Гиляне заявил, что не пустит англичан дальше на север. В Казвине проходили антибританские митинги. Полагали, что это — дело джангалийцев, людей К учук-хана (его отряды действовали в джунглях — на севере Персии, поэтому назывались джангалийцами). По сведениям, их было более пяти тысяч человек — сила весьма внушительная в сравнении с небольшим отрядом Денстервиля.

Дорога от Казвина до Решта, центра Гиляна, была запружена толпами русских солдат. Они двигались пешком или на лошадях, большими и малыми группами. Русские не проявляли к англичанам никакой враждебности. Однажды на остановке между генералом и русскими солдатами завязалась беседа.

— Куда это вы едете? — спросили солдаты.

— В Россию, — ответил генерал.

— Зачем?

— Мы ваши союзники и хотим помочь, чтобы немцы и турки не заняли территорию России.

Солдаты пожимали плечами.

— Вы нам больше не союзники. Мы заключили перемирие с Германией, а вы хотите затянуть войну.

Эта мысль высказывалась настолько часто, что генерал начинал сердиться: «Вот попугаи! Повторяют слова большевистских агитаторов!» Но так как за словами не следовало никаких враждебных действий, генерал успокаивался: пусть болтают, лишь бы не мешали добраться до Баку!

В Реште кучуковцы, вопреки всем ожиданиям, не предприняли никаких враждебных действий. Возможно, причиной этому было то, что они видели миролюбивое отношение русских к англичанам и что английский консул Макларен усиленно распускал слухи, будто генерал едет в Россию по приглашению самих русских.

Предстояло одолеть последние двадцать миль от Решта до Энзели — самый опасный отрезок пути к морю. Нужно было ехать через леса, в которых засели отряды Кучук-хана.

С величайшими предосторожностями, с оружием наготове, то пуская вперед броневик Сингера, то, наоборот, оставляя его в арьергарде, англичане двигались по шоссе, проложенному русскими войсками в густом лесу. Несколько раз показывались вооруженные конники, угрожающе направляя ружья в сторону колонны. Но выстрелов не последовало.

Наконец леса кончились, дорога пошла петлять среди голых гор, а затем показалась синяя полоса моря. Еще несколько поворотов, и впереди открылся вид на порт Энзели-Казиан.

Две песчаные косы уходили в море, образуя неглубокую лагуну. На западной косе располагался старый персидский город Энзели, на восточной — новый город Казиап, выстроенный русскими после заключения с Персией торговых концессий. Всего несколько сот метров водного расстояния разделяло эти два города. В Казиане находились судоверфи, в Энзели — торговые помещения, банки, гостиницы.

Денстервиль и его спутники с волнением смотрели на море — единственное, в котором никогда не плавали английские суда. Весь флот здесь был русский.

Отсюда недалека была и ближайшая цель — Баку.

В Энзели не было английского консульства, поэтому колонна двинулась к таможне, где начальником был бельгийский подданный Гунин.

*

Прибытие в городок отряда англичан на машинах во главе с генералом, конечно, не могло остаться незамеченным.

В тот же день во время обеда к начальнику таможни явился мрачного вида солдат и вручил генералу пакет. Вскрыв его, Денстервиль обратил внимание на штамп в левом верхнем углу бланка:

«Председатель Военно-революционного комитета Восточно-Персидского фронта. Энзели (Персия)».

Ниже был машинописный текст:

«Военно-революционный комитет Восточно-Персидского участка Кавказского фронта предлагает Вам явиться на чрезвычайное заседание комитета для объяснения причин прибытия миссии.

Председатель комитета А. Челяпин».

Гунин и его миловидная жена с волнением следили за генералом. А тот спокойно сказал посыльному:

— Хорошо. Передайте господину председателю Челяпину, что я непременно приду.

Солдат вышел, не попрощавшись. Денстервиль протянул бумагу Гунину.

— Это первый случай за время нашего пребывания в Персии, когда кто-то требует от нас объяснения, зачем мы прибыли в эту страну. Насколько я обязан считаться с этим органом?

— Боюсь, что придется считаться, — ответил начальник таможни. — В городе двухтысячный гарнизон, а на рейде стоит канонерская лодка «Карс». И они подчиняются комитету.

— В самом деле? — удивился Денстервиль. — По моим дорожным наблюдениям, дисциплина среди «революционных войск» настолько развалена, что просто не верится, чтоб кто-то кому-то еще подчинялся.

— О нет, здесь все несколько иначе! — поспешно сказал Гунин.

— А кто этот Челяпин? Офицер?

— К сожалению, нет. Он бывший писарь пароходной компании, человек не очень образованный, хотя весьма энергичный.

— Ну, тогда не страшно. — Денстервиль положил в тарелку еще ломтик мяса и продолжал спокойно есть.

— Вы решили не идти к ним? — осторожно спросила жена хозяина.

— Эти джентльмены допустили маленькую ошибку, не указав часа, когда я должен явиться на заседание их комитета. Поэтому я считаю, что могу закончить свой обед, — усмехнулся Денстервиль.

Но к концу обеда вошел слуга и тревожно сообщил, что пришел сам Челяпин. Денстервиль вышел в гостиную. Там его ожидал человек лет тридцати в сопровождении смуглого матроса.

— Вы что, смеетесь над военревкомом? — раздраженно начал Челяпин. — Обещали явиться и заставляете до сих пор ждать вас!..

Генерал, широко улыбаясь, протянул ему руку.

— Здравствуйте, господин председатель. Разве я должен был прибыть немедленно?.. Тогда вам следовало указать это в вашем приглашении, не так ли?

Эти слова несколько сбили с толку Челяпина.

— Да, тут оплошка вышла, — примирительно проговорил он. — Мы забыли указать, что комитет уже собрался и ждет вас… Ну что ж, тогда пойдемте сейчас.

Но как раз это и не устраивало Денстервиля. Ему нужно было выиграть время, чтобы обдумать сложившуюся ситуацию.

— О, господин председатель, — страдальчески произнес он, — к чему такая спешка? Не забывайте, что мы целый месяц тряслись по ужасным дорогам, занесенным снегом. Мне хотелось бы хоть немного отдохнуть, помыться, прежде чем предстать перед вашим уважаемым комитетом. Надеюсь, ничего страшного не случится, если наше рандеву произойдет не сегодня, а завтра. Как вы думаете?

И снова Челяпин был сбит с толку этим просительным тоном. Никакого высокомерия, никакого там «убирайтесь к черту, я вас знать не знаю!», что он почему-то ожидал услышать. Просто человек устал с дороги и просит отложить встречу на завтра. Голубые глаза на скуластом лице председателя военревкома на минуту подозрительно сузились. Но высказывать недоверие не было причин.

— Что ж, если вы не можете поговорить, не помывшись и не отдохнув, — пожалуйста… — чуть насмешливо произнес Челяпин. — Давайте встретимся завтра, в одиннадцать. Идет?

— Премного благодарен. — Денстервиль поклонился. И, видя, что гости собираются уйти, снова протянул руку: — До свидания, господин председатель, очень рад был познакомиться с вами!

— До свидания. — Челяпин пожал руку и быстро вышел.

Сразу после обеда Денстервиль пошел осматривать порт и город. У причалов стояло несколько маленьких пароходиков. У выхода из лагуны с направленными на берег орудиями стояла канонерская лодка «Карс». На каждом шагу встречались солдаты, с любопытством разглядывавшие английского генерала.

Вечером он совещался с капитаном Саундерсом и другими офицерами. Генерал предчувствовал, что встреча с военревкомом не сулит ничего приятного, и не прочь был бы ехать дальше без переговоров с комитетчиками. Саундерс предлагал просто захватить один из пароходов и двинуться на нем в Баку. Однако других офицеров смущало присутствие канонерской лодки, которая не преминула бы открыть огонь.

— Да нет, дело не в ней. Я знаю одно верное средство, как заставить военное судно не открывать огня… — прихвастнул генерал. — Но беда в том, что эти пароходы слишком малы. На одном из них мы сможем поместить не более десяти грузовиков. Следовательно, нам пришлось бы бросить здесь три четверти наших машин.

Отпустив офицеров, Денстервиль снова вышел на улицу. Недалеко от таможни горел костер, вокруг него сидели русские солдаты, зажав винтовки между коленями. Дальше, у стены, едва проступали в темноте силуэты грузовиков. Денстервиль подошел к шагавшему около машин часовому.

— Кто на часах?

— Шофер Уэйн, сэр! — Часовой стукнул прикладом о землю.

— Давно эти типы зажгли костер?

— Как только начало смеркаться, сэр.

— Подходили ли они к вам, Уэйн? Пытались ли заглянуть в машины?

— Нет, сэр. Сидят себе и курят вонючие самокрутки.

— Гм, черт возьми! — пробурчал генерал и пошел дальше.

За углом горел другой костер, и там тоже сидели солдаты и матросы. Ясно — расставили вокруг часовых, и стоит сделать хоть одно движение, как этот двухтысячный сброд по сигналу кинется сюда!

Он почти вплотную подошел к костру. Сидевшие повернули к нему головы, но никто не поднялся. В их глазах не было ничего враждебного. Разве что чуть заметная усмешка: «Да ты не бойся, генерал, мы тут, тут! И будем сидеть здесь всю ночь!..»

Вот это больше всего и смущало его. Всю дорогу, наблюдая толпы бредущих в беспорядке солдат, генерал втолковывал своим офицерам, что революция способна только разрушать всякий порядок и единство, не создавая ничего взамен. А теперь он видел, что этих солдат соединяет какая-то сила. Они будут сидеть здесь всю ночь. Не плюнут и не уйдут спать, как должны были бы поступить, по его глубокому убеждению, солдаты революционного войска. И это не связано ни с муштрой, ни с присягой: этого в русской армии уже не существует. Но что же это за сила?

Была минута, когда ему хотелось гаркнуть на них: «Какого черта вы тут расселись, убирайтесь вон!» Но он не сделал этого, потому что понимал: хозяева здесь — они. Это было очень неприятно — ощущать, что не ты хозяин положения, а кто-то другой. Да еще кто — какие-то солдаты!

На другой день, 18 февраля, в одиннадцать часов дня Денстервиль и капитан Саундерс явились на заседание военревкома. Члены комитета, все как на подбор молодые солдаты и матросы, встретили англичан с напряженным вниманием. За внешней сдержанностью, несомненно, скрывалось волнение… Хорошо! Значит, все же понимают, что перед ними генерал, да еще английский!

Они не встали при появлении генерала, но, когда Денстервиль подходил, каждый поднимался, пожимал руку и называл фамилию. Генерал охотно давал возможность рассматривать свою тяжелую челюсть, лицо, еще покрытое индийским загаром, и, в особенности, генеральские знаки различия и ордена, нацепленные специально для этой встречи.

Челяпин открыл заседание и сразу повторил вопрос, содержащийся в приглашении: зачем прибыла сюда миссия?

Денстервиль, конечно, не имел намерения раскрывать подлинные цели миссии. Зачем они приехали? О, в этом нет никакого секрета. Ведь Англия — союзница России, а турки и германцы собираются напасть на Россию. Вот они и прибыли, чтобы на месте ознакомиться с положением дел и, если понадобится, оказать помощь.

Но тут его прервал Челяпин:

— Это вы бросьте, господин генерал! — И с торжествующей улыбкой выпалил: — Нам отлично известно, что вы приехали не обстановку выяснять, а связаться в Тифлисе с национальными советами, чтобы организовать из их частей армию для войны с турками и немцами!

Генерал вздрогнул как ужаленный. Откуда это им известно, черт возьми? Он полагал, что цели их миссии знают лишь немногие… И тут же подумал о Челяпине: «Наивный человек! Вот что значит молодость… Ему бы подождать, пока я дам побольше ложных сведений, а уж потом устроить этот фейерверк».

— Ну, раз вы так хорошо знаете, зачем я приехал, остается спросить: что же в этом плохого? — дружески улыбнулся он Челяпину.

— А то, господин генерал, что, если Советская Россия захочет воевать с кем-нибудь, она сделает это без вас.

Это было сказано достаточно решительно, и Денстервиль не нашел, что ответить.

— Придется вам повернуть оглобли и уехать туда, откуда приехали, — заключил Челяпин. — Мы получили радиограмму из Баку — не пропускать вас дальше на Кавказ.

— От кого именно, разрешите узнать?

— От председателя Бакинского Совета рабочих, солдатских и матросских депутатов товарища Джапаридзе и председателя Военно-революционного совета Кавказской армии товарища Корганова. То есть от единственного законного правительства на Кавказе!

Денстервиль решил, что наступило время показать когти.

— Я не признаю за этим самозванным правительством Баку права препятствовать моему продвижению. Я буду пробиваться туда, и для этого у меня есть достаточно пулеметов! — резко сказал он.

Наступила минутная тишина. Денстервиль следил за выражением лиц присутствующих и понял, что его слова никого не испугали. Просто они были ошарашены — слишком уж неожиданно улыбку сменил оскал клыков.

На побагровевших скулах Челяпина заходили тугие желваки. Но раньше чем он успел произнести хоть слово, раздался спокойный и насмешливый голос:

— А что, в английской армии все генералы такие хвастуны?

Это сказал молодой человек, почти юноша, лет девятнадцати, не больше. У него была странная фамилия — Бабух. Гунин, характеризуя членов военревкома, говорил, будто этот юноша еще совсем недавно был горнистом в одном из кавалерийских полков. Сейчас он по-мальчишески озорно усмехался прямо в лицо генералу.

— Так мы и поверили, что захотите полезть в драку с нами! Будто не знаем вас, англичан. Да будь у вас целый полк, и то десять раз почесались бы! А тут — всего двенадцать офицеров и сорок шоферов!..

И эти слова сразу разрядили атмосферу. Кто-то громко захохотал. Челяпин укоризненно покачал головой:

— Неосторожно выражаетесь, господин генерал!..

Денстервиль и сам уже понял, что хватил через край. Еще вчера ночью, глядя на сидевших у костра солдат, он подумал, что для них самым лучшим исходом было бы, если б англичане первыми начали враждебные действия. Тогда русские просто перебили бы отряд — и великие замыслы Лондона лопнули бы как мыльный пузырь. Нет, нет, позиция друга, желающего этим людям и всей России только добра, — вот единственная тактика, которой следует держаться сейчас!

Генерал с достоинством встал:

— Господа, я сожалею, что беседа наша пошла по столь нежелательному руслу. Я снова повторяю, что возглавляемая мной миссия прибыла сюда с самыми дружескими намерениями, и поэтому мне непонятна враждебность, с которой нас встречают. Я надеюсь, что вы еще обдумаете все и перемените отношение к нам. С этой целью я оставляю вас, чтобы дать возможность свободно обменяться мнениями. Если не возражаете, завтра мы еще раз встретимся в угодное вам время. А теперь — желаю всяких благ, джентльмены!

Англичане направились к двери. Они шагали медленно, и все же это было бегство. До последней секунды генерал боялся, что кто-нибудь вскочит и схватит их. Он-то, во всяком случае, не упустил бы такую возможность. Но их никто не остановил.

Подойдя к таможне, возле которой стояла длинная вереница машин, они снова увидели множество русских солдат. Это уже не была толпа любопытных. Правда, строя не было, но солдаты все находились при оружии, готовые к действию. Англичане — офицеры и шоферы — сбились в кучу, встревоженные решительным видом русских, явно ожидавших сигнала воепревкома. Денстервилю снова стало не по себе от мысли о возможной стычке между его жалкой группой и русскими. Он тихо шепнул шагавшему рядом Саундерсу:

— Скажите нашим, чтобы ушли в помещение. Пусть уходят все!

Саундерс с удивлением посмотрел на него:

— А машины, сэр? Оставить без охраны?

— Ничего с ними не случится. — Денстервиль теперь был уверен в этом. — Пусть только не мозолят глаза этим.

Саундерс еще раз посмотрел на него и, отдав честь, пошел к машинам. Денстервиль ускорил шаг.

Он направился прямо к Гунину и рассказал о встрече с комитетом. Начальник таможни озабоченно вздохнул:

— Я же говорил вам, сэр, что дела плохи. Эти молодчики из комитета держат в своих руках весь город и порт.

— А кто такой Джапаридзе, по распоряжению которого они действуют?

— О, это очень опасный грузин, сэр. Старый революционер, хотя не так уж стар по возрасту. Но он еще не самая главная фигура, а лишь заменяет в Баку некоего Шаумяна, который сейчас, по слухам, направился в Тифлис в качестве главного резидента Ленина на Кавказе.

— Шауманн?.. — Денстервиль впервые слышал эту фамилию. — Немец?

— Нет, Шаумян — армянин.

— Вот как!.. Значит, он и будет моим противником помер один?

— Да, генерал. И вокруг него собралась группа решительных деятелей. По сравнению с ними здешние комитетчики — молокососы!

Денстервиль снова с тревогой вспомнил поразившую его осведомленность Челяпина о целях миссии англичан. Едва ли председатель комитета добыл эти сведения сам, сидя здесь, в богом забытом энзелийском захолустье. Конечно, он получил их из Баку. Но неужели Шаумян и его помощники уже успели наладить свою разведку? Еще вчера генерал не ожидал ничего подобного.

Всю ночь и следующее утро он шагал из угла в угол по своей комнате, мысленно ища выход из создавшегося положения. Обидно было признавать, что после полуторамесячного успешного путешествия он потерпел крах у самой цели. Но, по-видимому, это было именно так.

Утром 19 февраля его известили, что новая встреча с комитетом состоится в два часа. Он пошел на эту встречу и, конечно, нисколько не был удивлен, что комитетчики не только не изменили своего решения, но, наоборот, были настроены еще воинственней.

— Из вашей тифлисской затеи ничего не выйдет, генерал, — твердо заявил Челяпин, — так что вы об этом и думать бросьте. Но я могу предложить вам другой план…

— Я весь — внимание, — поклонился Денстервиль.

— Признайте в письменной форме Советскую власть и поезжайте вместе с нашими товарищами прямо к товарищу Ленину.

Даже видавший виды Денстервиль был ошарашен этим предложением.

— То есть вы хотите, чтобы я стал большевиком?

— А почему бы и нет? — просто сказал Челяпин. — Вы же говорите, что приехали сюда, чтобы помочь нашему народу. А большевистская власть и есть самая народная власть.

Денстервиль с трудом подавил улыбку.

— Уверяю вас, господин председатель, что я ничего не имел бы против того, чтоб стать большевиком, но не готов принять большевистскую программу непротивления злу по отношению к противнику…

— Непротивление злу?.. — Челяпин широко раскрыл глава. — Эх и темный же вы человек, даром что генерал!.. Непротивление злу — надо же придумать такое!.. Ну ладно, как вы там хотите, а в Баку мы вас иначе не пропустим, так и знайте!

Денстервиль уже примирился с этой мыслью. Он сказал, что хотел бы наедине побеседовать с уважаемым господином председателем. И когда они уединились в соседней комнате, сообщил, что решил внять советам Челяпина и уехать обратно. Но до Багдада — целый месяц пути, а в его машинах не осталось ни капли бензина, поэтому он просит снабдить его нужным количеством горючего. Челяпин тут же подписал ордер на несколько бочек бензина.

Глава вторая

Революционная Россия все еще жила по старому юлианскому календарю, отстававшему от нового стиля на тринадцать дней. Но она уже пробудилась от вековой спячки, и здесь, на удивление всему миру, начали реагировать на события необычайно быстро и точно.

Не одни лишь англичане понимали необходимость иметь на Кавказе человека, способного повернуть ход событий в русло собственной политики. 16 декабря по старому стилю, то есть почти в тот самый день, когда Денстервиль прибыл в Дели, чтобы получить задание, Советское правительство во главе с Лениным назначило одного из крупнейших деятелей партии — Степана Шаумяна — временным чрезвычайным комиссаром по делам Кавказа. И 6 января 1918 года, через тринадцать дней после того, как Денстервиль выехал из Дели в Тифлис, из Баку в Тифлис выехал Шаумян.

Шаумян не имел ни генеральского звания, ни навыков государственной и дипломатической работы. За плечами у него был опыт партийной деятельности в течение двадцати лет, большая часть которых прошла в тюрьмах, ссылках и подполье. Лишь последний год он работал на посту председателя Бакинского Совета рабочих, солдатских и матросских депутатов — органа, который хоть и играл огромную роль в этом промышленном центре Кавказа, но так и не сумел пока сосредоточить всю полноту власти в своих руках.

За его спиной не стояла огромная вековая империя с ее армией и флотом, раскинувшая щупальца по всему свету. Советскую власть в России еще шатало от порывов бури, поднявшейся вокруг нее. Старая армия развалилась, новая еще не была создана.

Не было с Шаумяном даже той маленькой группы опытных офицеров, которая сопровождала Денстервиля. И уж тем более не было сорока автомашин, груженных золотом и серебром. Правда, один из старых боевиков партии — Камо — вез ему из Питера полмиллиона, но это была мизерная сумма по сравнению с той, которой располагала местная контрреволюция.

Шаумян ехал один. И хотя от Баку до Тифлиса путь был несравненно короче, чем от Дели до Тифлиса, его ожидали испытания куда более серьезные, чем встретил на своем пути генерал.

Уже на следующий день поезд, в котором ехал Шаумян, был задержан на станции Елизаветполь.

В то время на Кавказе шла организация национальных частей, и местным партиям не терпелось добыть для них побольше оружия. Особенно этого хотела мусульманская партия Мусават, давно вошедшая в сговор с султанской Турцией и теперь, в связи с отходом русских войск с Кавказского фронта, готовящаяся открыть путь туркам для захвата Закавказья.

Сначала оружие пытались покупать у солдат, едущих в Россию. На станциях появлялись какие-то подозрительные люди в круглых папахах и кожаных куртках. Они нахально лезли в вагоны, оглядывали вороватыми глазами все углы и тыкали короткими толстыми пальцами в сторону поставленных пирамидой винтовок или пулеметов:

— Исколко продаш?

Из эшелонов, где было сильно влияние большевистских комитетов, «купцов» выставляли. Там же, где властвовали эсеры и меньшевики и где дисциплина развалилась и процветали пьянство и дебоши, обменивали винтовки и гранаты, пулеметы и даже пушки на продукты, вино и водку. Пили, орали пьяные песни и смеялись:

— Чудаки!.. На что им оружие, война-то ведь кончилась!

Однако скоро стало ясно, что таким путем оружия много не достанешь. А его требовалось достать, видимо, очень много. И тогда Закавказский комиссариат — местное правительство, организованное вместо царского наместничества, — решил разоружить солдат Кавказской армии.

Как раз в эти дни из Тифлиса в сторону Баку отправилось несколько эшелонов с солдатами. Главенствующий в комиссариате меньшевистский лидер Ной Жордания послал вслед за ними бронепоезд под командованием офицера Абхазава. В то же время из Елизаветполя — центра мусульманской контрреволюции — в сторону ближайшей станции Шамхор двинулись тысячи обманутых муллами и мусаватистами вооруженных крестьян. И когда эшелоны ночью 7 января подошли к Шамхору, банды, засевшие вдоль железнодорожной линии, и бронепоезд открыли по ним огонь.

Русские солдаты, три с лишним года защищавшие Кавказ, никак не ожидали этого вероломного нападения. Они не понимали, кто по ним стреляет. Застигнутые врасплох, неорганизованные, они сотнями падали под предательскими пулями и снарядами. В разгромленных эшелонах было захвачено до пятнадцати тысяч винтовок, семьдесят пулеметов и десятка два орудий.

Вот в это время и прибыл в Елизаветполь Степан Шаумян. Дальнейший путь на Тифлис был закрыт: со стороны Шамхора еще доносились звуки перестрелки, еще горели разбитые ночью вагоны. На станции толпились вооруженные отряды, направляющиеся в сторону Шамхора.

Шаумян был потрясен увиденным. В сутолоке он отыскал тех, кто руководил этими бандами, — мусаватистских лидеров Адильхана Зиатханова, Асланбека Сафикюрдского, Насиб-бека Усубекова и других. Те сразу узнали его и насторожились: ведь это был их давнишний и самый опасный враг, которого ненавидели и боялись все националисты Кавказа.

— Это не мы напали на русских, а они на нас! — наперебой кричали они, размахивая руками. — Вон и сейчас в Шамхор прибыли новые эшелоны, которые собираются напасть на Елизаветполь…

— Кто поверит в это? — зло сощурил глаза Шаумян. — Я требую немедленно поехать на место и выяснить, кто виновник этой подлой бойни!

В эту минуту он не думал о том, какой опасности подвергает собственную жизнь, и был озабочен только одним — как разоблачить и привлечь к ответственности этих бандитов. Он не заметил, какая радость сверкнула в глазах окружавших его людей, стремглав кинувшихся в разные стороны: одни — за паровозом, чтобы ехать в Шамхор, другие — к отрядам вооруженных мусаватистов.

Паровоз действительно был подан к перрону с необычайной быстротой. Зиатханов любезно предложил Шаумяну подняться в будку машиниста, и Шаумян спокойно направился туда. Но вдруг он почувствовал, что кто-то потянул его за рукав пальто. Шаумян успел увидеть лишь замасленную куртку железнодорожника, русые усы и полные тревоги голубые глаза.

— Не надо… убьют! — И железнодорожник юркнул в толпу.

Шаумян оглянулся. Вокруг паровоза толпились люди в папахах и с маузерами. У Зиатханова и других главарей, стоящих чуть поодаль и улыбающихся, в глазах затаилось напряженное ожидание и жестокая решимость… Спасибо, безвестный друг! Ты вовремя напомнил, что пора словесных перебранок прошла и наступило время кровавых расправ…

— Нет, господа, я раздумал ехать! — сказал он тем, улыбающимся.

И сразу увидел, как погасли на их лицах улыбки и в глазах осталось только одно — бешенство.

— Почему?! — почти крикнул Зиатханов.

— Вот так, раздумал, и все! — Шаумян с усмешкой посмотрел прямо в глаза Зиатханову и, круто повернувшись, зашагал к своему вагону.

Но он понимал, что это — только начало. Едва ли те успокоятся… Поезд отсюда не уйдет, пока они не расправятся с ним. Надо немедленно выбраться в город — найти своих. Но как выбраться отсюда, когда вокзал в их руках?.. И кто знает, живы ли там наши?

И тут же услышал позади чьи-то торопливые шаги. Старый конспиратор, Шаумян не оборачиваясь определил: идет военный. Резко повернулся и вздохнул с облегчением: это был солдат-грузин, ехавший с ним в одном вагоне из Баку. Вчера вечером они разговорились, и солдат, узнав, кто с ним едет, все удивлялся:

— Ва, генацвалэ, вы же сейчас на месте бывшего наместника Воронцова-Дашкова, а едете, извините, как какой-нибудь бахкал[1]!.. Разве можно так в Тифлис ехать?

Шаумян от души хохотал:

— А как же прикажете явиться в Тифлис «наместнику революции»?

— Ва, еще спрашивает! Сам тифлисский, по-грузински говорит лучше меня, а тифлисского шика не понимает! В салон-вагоне ехать надо, с охраной из кавалеров в черкесках и с кинжалами серебряными, с оркестром ехать надо! Иначе Тифлис вас не примет, поверьте мне!..

Но теперь, когда солдат догнал Шаумяна, было видно, что от его вчерашней шутливости и следа не осталось.

— Видали? Видали, что эти мерзавцы натворили здесь? — с гневом выкрикнул он. — И над кем учинили расправу? — над нашими фронтовиками! Солдатами, которые спаслись на фронте от турецкой пули и теперь по своей земле домой возвращаются!

Они вошли в вагон, и Шаумян без всяких предисловий сказал по-грузински:

— Товарищ, вы должны выполнить одно поручение. Нужно пробраться в город, в армянский район, и на Дондуковской улице найти Асканаза Мравяна… Запомните имя — Асканаз Мравян. И передать ему, что Шаумян на вокзале и нужно помочь ему вырваться оттуда…

Солдат удивленно уставился на него, затем, движимый какой-то догадкой, подошел к окну и посмотрел на перрон. Там возле паровоза все еще стояли, оживленно жестикулируя и поглядывая в сторону бакинского поезда, Зиатханов и другие.

— Эти… они хотят и вас?.. — Солдат не решился даже закончить фразу.

Шаумян молча кивнул, выжидающе глядя на него.

— Дондуковская, говорите? Асканаз Мравян? — Солдат решительно тряхнул головой: — Найду! — И, повернувшись, быстро вышел из вагона.

Почти целый час ждал Шаумян. И гадал — решатся ли они ворваться средь бела дня в вагон? Вообще-то ему следовало бы перейти в другой вагон, но тогда его не нашли бы товарищи из города. Асканаз Мравян, к которому он послал солдата, был руководителем елизаветпольской большевистской организации и его старым партийным другом. Но нашел ли его солдат? И можно ли там еще кого-либо найти?..

Была минута, когда он, потеряв надежду, чуть было не начал действовать на свой риск. Но помогли выдержка и старый опыт революционера, которые подсказывали: «Не торопись, обдумай все… Они не решатся днем на глазах у всех ворваться сюда. Ждут, пока я не выдержу и сам попытаюсь выбраться отсюда. И конечно расставили повсюду своих людей, чтобы схватить меня или устроить какую-либо провокацию и пристрелить… Не торопись и смотри в оба!»

И вдруг он увидел, как по проходу в вагоне к нему идет среднего роста человек, с глубокими складками вокруг рта, в очках, а за ним — солдат-грузин. У Шаумяна по всему телу прошла слабость. Он еще не знал, как они выберутся отсюда. что предпримет Мравян, но одно то, что рядом есть верный человек, знающий обстановку в городе, уже успокаивало.

Мравян подошел, молча пожал руку (а в глазах — тревога!), деловито справился:

— Вещи где, Степан? Давай сюда.

— Как мы выйдем? — тихо спросил Шаумян.

— Через второй выход. Фаэтон ждет. — Мравян махнул рукой в сторону товарных пакгаузов.

Шаумян подошел к солдату, напряженно следившему за перроном, протянул ему руку:

— Спасибо, товарищ!

Тот стиснул ее:

— Я тут буду следить… И если вдруг что, дам знать.

— Спасибо, — повторил Шаумян.

Мравян поднял портфель и маленький чемодан, и они втроем двинулись к тамбуру. Солдат заслонил собой выход в сторону перрона, а Мравян открыл другую дверь и, осторожно выглянув, шепнул:

— Никого, пошли!

Они спрыгнули вниз и сразу нырнули под колеса товарного состава на соседнем пути. Вокруг лежал снег, было морозно.

— Извозчик из наших? — спросил Шаумян.

— Куда там! Нанял первого попавшегося: боялся не поспеть. Садись поглубже, в городе полно вооруженных мусаватистов!

Стараясь прикрыть собой Шаумяна (бесполезная затея — Шаумян был куда крупнее его), Мравян приказал извозчику:

— Поезжай кружным путем, по самым тихим улицам, к мосту.

Извозчик-азербайджанец оглянулся на них, спросил:

— Вы армяне?

Мравян помедлил, затем сказал:

— Поезжай, брат. Получишь, сколько захочешь…

— Стало быть, армяне! — уверенно произнес извозчик и клестнул лошадь.

Шаумян и Мравян переглянулись. Мравян сунул руку в карман, видимо нащупывая револьвер.

Несколько минут молчали. И вдруг извозчик, не оглядываясь, заговорил:

— Да, трудно стало жить людям… Ну кому нужна эта вражда? Наши отцы и деды веками в братстве с армянами и русскими жили, а теперь, оказывается, армяне — враги, русские — враги, стреляй в них, убивай!..

Шаумян спросил:

— А все-таки почему мусульмане начали стрелять в русских и армян?

Извозчик наконец повернулся к ним.

— А что делать, ага? Мулла кричит в мечети: «Русский — наш враг, армянин — наш враг!» В коране сказано: «Убивай неверных, попадешь в рай!» И ханы наши и беки то же самое твердят… Ну как мусульманину пойти против корана, против муллы и хана?

— А ведь дело куда проще, — сказал ему Шаумян, — Ты, наверно, слышал, что творилось еще в декабре в Шамхорском, Казахском и Тоузском уездах?

— Ты про восстания крестьян, ага? — спросил извозчик.

— О них… Крестьяне стали убивать своих агаларов, отнимать у них землю и скот. А ханы и беки с помощью мулл решили повернуть их против русских и армян. Мол, вот ваши враги, убивайте их, отнимайте их землю и имущество — и разбогатеете и в рай попадете!.. Понимаешь?

Извозчик минуту молчал, раздумывая. Затем произнес:

— Твои слова похожи на правду, ага…

Он снова оглянулся и с силой хлестнул лошадей. Фаэтон понесся во весь опор. Шаумян и Мравян поняли, что это неспроста: на углу, мимо которого они примчались, стояла группа вооруженных людей, подозрительно всматривающихся в седоков фаэтона. Мравян начал что-то рассказывать и громко, беззаботно смеяться. Но вот фаэтон свернул в переулок и поехал тише.

— Каково положение в городе? — спросил Шаумян.

— Идет настоящая война, — со вздохом ответил Мравян. — Армянская и татарская части по обе стороны реки отгородились баррикадами, то и дело вспыхивают перестрелки… Масса убитых и раненых… Мы пробуем утихомирить страсти, но ты же знаешь, как это было в пятом — седьмом годах! Кажется, все понимают ненужность и вред этой вражды, — и Мравян кивнул на извозчика. — Но и на той и на другой стороне есть силы, которые разжигают ее, и поэтому остальные тоже звереют, хватаются за оружие…

— Да-а… — задумчиво протянул Шаумян. — Дашнаки, собственно, на этом и заработали свою славу «первой армянской партии»… В то время как мы призывали к миру и дружбе между братскими народами, они кричали: «Какой мир, когда они режут и грабят нас!» И вооружали людей, организовывали отряды, выдвигали «национальных героев» — Амазаспа, Кери, Дро… И получилось, что они «защитники» нации, а мы вроде болтунов. Сколько нужно терпеливой, настойчивой работы, чтобы объяснить людям, что вражда вызывает новую вражду, кровь — новую кровь, что в конце этого пути — только взаимное истощение и гибель!

Проехали еще несколько переулков. Показался мост через Гянджа-чай. На мосту стояла группа людей, которые, заметив седоков в фаэтоне, бросились вперед.

— Это наши, — сказал Мравян. — Брат и остальные товарищи.

…Так началась деятельность Степана Шаумяна в качестве Чрезвычайного комиссара Кавказа. С этого дня враги ежечасно готовы были убить, растерзать его, и лишь сочувствие и любовь простых людей служили ему защитой, спасали от бесчисленных опасностей.

Попав в армянскую часть города, Шаумян прожил здесь несколько дней. Устраивал совещания с местными большевиками — армянами и азербайджанцами, выступал на собраниях, разоблачал контрреволюционную политику мусаватистов, дашнаков и меньшевиков. Призывал к установлению мира между соседними народами.

Но прошла неделя, а положение в городе не стабилизировалось. Шаумян решил во что бы то ни стало прорваться в Тифлис. Он понимал, что главная пружина этих событий находится там и нужно именно в Тифлисе начинать борьбу против провокаторов. Все дороги были закрыты, поэтому он решил двигаться кружным путем, через Елизаветпольский и Казахский уезды. Несколько человек, хорошо знающих местность, вызвались быть проводниками.

Десять дней то пешком, то на лошадях он и его спутники продвигались от Елизаветполя на Казах, Шамшадин, Иджеван, Караклис к Тифлису. По пути они несколько раз попадали под обстрел мусаватистов, но благополучно избежали всех опасностей. 22 января, в тот самый день, когда произошла первая знаменательная встреча Денстервиля с Бичераховым в Керманшахе, Шаумян прибыл в Тифлис. Здесь, в доме № 29 по Кочубеевской улице, его ждали Камо и вновь назначенный секретарь Чрезвычайного комиссара — Кузнецов.

Да, солдат-грузин, ехавший с ним в одном вагоне, словно в воду глядел: официальный Тифлис не захотел признать нового «наместника революции». И конечно не потому, что он прибыл без «тифлисского шика», а потому, что у него не было за спиной реальной силы.

Еще месяц назад, когда он приезжал в Тифлис на Второй краевой съезд Кавказской армии, у контрреволюции здесь были только слабые национальные отряды, тогда как большевики могли рассчитывать на поддержку гарнизона русских революционных войск. Правда, эти части были безоружны, но в распоряжении большевиков находился тифлисский арсенал. Тогда Шаумян предложил немедленно вооружить солдат, разогнать комиссариат и установить в столице Закавказья Советскую власть. Но в краевом комитете колебались. А тем временем грузинские национальные части захватили арсенал. Так была утеряна возможность стать хозяином положения в Тифлисе.

Теперь же Шаумяну приходилось на пустом месте создавать ту реальную силу, с помощью которой можно было бы утвердить новую власть. Уже в первый день приезда в Тифлис он созвал краевой комитет партии, где сделал доклад о задачах укрепления Советской власти в Закавказье. Затем начал сколачивать аппарат новой власти и налаживать выпуск газеты. 31 января вышел первый номер «Кавказского вестника Совета Народных Комиссаров», где Шаумян сообщил, что приступил к исполнению обязанностей Чрезвычайного комиссара Кавказа. Он писал о событиях в Елизаветполе:

«Именем Центрального правительства Российской республики я протестую против этого неслыханного злодеяния. Проливается невинная кровь солдат, которые в течение трех лет самоотверженно защищали границы Кавказа, оставив на поле битвы и в городах Армении десятки тысяч своих братьев, расхищается безжалостно оружие, принадлежащее Российской республике. Виновники этого тяжкого преступления не могут оставаться безнаказанными».

Виновники этого тяжкого преступления Ной Жордания, Исидор Рамишвили и их сообщники ответили Шаумяну категорическим требованием Закавказского комиссариата: в двадцать четыре часа покинуть пределы Кавказа, иначе — арест!

Чрезвычайному комиссару Кавказа оставалось только одно — обратиться к народу. Выступая на заводах и фабриках, в железнодорожном депо и в мастерских, Шаумян разоблачал меньшевистских лидеров, призывал свергнуть Закавказский комиссариат и установить Советскую власть. И рабочие, действительно, принимали резолюции в пользу Советской власти и в поддержку Чрезвычайного комиссара Кавказа. Но… дело дальше резолюций не шло, тогда как контрреволюция действовала куда решительней. В первых числах февраля были закрыты все большевистские газеты, многие большевики были брошены в тюрьмы.

К Тифлису из Сарыкамыша и Александрополя подходили последние эшелоны фронтовиков, возглавляемые членом Военно-революционного совета Кавказской армии Шеболдаевым. Шаумян кинулся к ним: быть может, с их помощью можно совершить то, чего не удалось сделать в декабре прошлого года? Но оказалось, что за это время и армия окончательно растеряла свою боевую организацию. Не было уже ни рот, ни батальонов, ни полков. Сейчас это была толпа, тесно напиханная в теплушки. Офицерский состав был настроен против большевиков. Солдаты рвались домой, не желая ввязываться в кавказские дела. Именно из-за этой неорганизованности и удалось мусаватистским бандам в Шамхоре нанести столь большой урон воинским частям и захватить так много оружия…

Прежде чем попытаться использовать эту силу, нужно было превратить ее в боевые части с верным командным составом. А для этого Тифлис — центр антисоветской коалиции — сейчас был неподходящим местом. Шаумян все отчетливее понимал, что это можно осуществить только в Баку — в городе с боевым пролетариатом, возглавляемым крепкой интернационалистической партийной организацией. Туда переехал Военно-революционный совет Кавказской армии во главе с Коргановым и другими большевиками. Наконец, там находился Бакинский Совет, который, даже не будучи полновластным хозяином города, представлял собой серьезную силу, зачаток новой власти.

Контрреволюция в Тифлисе все более усиливала свой нажим. 10 февраля в Александровском саду состоялся митинг протеста против закрытия большевистских газет и арестов большевиков. Раздавались гневные речи рабочих и солдат. Вдруг со стороны Барятинской улицы показался вооруженный отряд с красным знаменем. Среди участников митинга вначале возникло беспокойство. Но идущий во главе отряда меньшевик Имнадзе успокоительно помахал рукой и рассмеялся. Послышались крики: «Наши! Наши!», и люди снова повернулись к трибуне. А в это время раздался залп. В толпе началась паника. В результате предательского расстрела было убито и ранено свыше ста человек.

Сразу после расстрела начались массовые аресты большевиков. Всюду сновали офицеры, которые искали Шаумяна и его секретаря Кузнецова. На одной из улиц они остановили трамвай и из вагона вытащили высокого человека, лет сорока, с синими глазами и черной острой бородкой. Его тут же на месте расстреляли. И лишь потом выяснилось, что этот несчастный — не Шаумян.

Тифлис уже не мог быть ареной для успешной борьбы с контрреволюцией. Борьбу нужно было начать извне.

14 февраля солдатские эшелоны, собравшиеся в Тифлисе, направились в Баку. Шаумян решил ехать с ними.

Поезда медленно ползли из Тифлиса в Баку. Двенадцать эшелонов, переполненных демобилизованными солдатами, двигались, растянувшись на несколько верст и перекликаясь гудками.

После событий в Шамхоре Военно-революционный совет Кавказской армии решил прекратить отправку отдельных эшелонов. Выждав, пока в Тифлисе собрались все составы, вышедшие из Эрзерума, Карса, Александрополя, Шахтахтов и Джульфы, скопом двинули их на Баку.

И на этот раз вслед за ними в Елизаветполь (или, как его называли, Гянджу) полетела телеграмма меньшевистских лидеров о том, чтобы «возможно мирными средствами было изъято оружие, необходимое для обороны Кавказа». Но теперь эшелоны были настороже. Во главе их стояли члены военревсовета — Шеболдаев, Ганин и другие. Если выходил из строя один паровоз, остальные ждали, пока его отремонтируют. Наиболее опасные места проходили в пешем походном строю, рядом с порожними составами. Из-за этого и путешествие вместо суток растянулось на неделю.

Солдаты, ехавшие в теплушках уже месяцами, успели обжить их. Везде были поставлены жестяные печки, запасены дрова. На деревянных нарах вместо сена и соломы были постланы кавказские шерстяные тюфяки, приобретенные бог весть каким способом. Жители каждой теплушки сбились в артели, совместно доставали припасы, готовили пищу.

Однако доставать продовольствие становилось все труднее. Продукты, взятые из фронтовых складов, давно кончились. Пункты питания на станциях были разграблены ворами-интендантами и отрядами местных «национальных советов». Каледин на Дону и Караулов на Северном Кавказе завладели всеми хлебными запасами и отказывались снабжать большевистски настроенную Кавказскую армию продовольствием.

Чтобы получить у местных крестьян хлеб и продукты, в обмен шли кони, сбруя, повозки, обмундирование. Но терпели все. Надеялись: «Домой едем, как-нибудь перебьемся. Скоро весна, получим землю, посеем!..»

В одной из теплушек седьмого эшелона ехал человек в солдатской шинели, папахе и разбитых сапогах, с заросшим щетиной лицом. У него были синие глаза, светлые волосы, и попутчики вначале решили, что он русский. Посадили его в теплушку ребята из полкового комитета, сказали: «Свой, пусть едет с нами!» Ну и пусть едет, ежели свой. Теперь с эшелонами ехали многие — и штатские, и военные.

А этот, видимо, был штатский, хотя и в шинели. На стоянках к нему приходили то один, то другой из военревкомитета, о чем-то подолгу беседовали. Солдаты, конечно, смекнули: из ихних, большевиков, да, видимо, не из маленьких. С людьми он держался просто, сердечно. Первое время молчал, прислушивался к разговорам, а потом стал подсаживаться то к одной группе, то к другой, выспрашивать солдат о житье-бытье. Говорил по-русски чисто, складно, только если разволнуется, тогда чувствовалось, что он все же не русский. Но это дело десятое. Солдату, три года томившемуся в окопах на чужбине, хочется потолковать о войне, о том, где и как он дрался, о доме, о мире. А этот умеет слушать. И главное — понимает. Случается, что солдат по нехватке слов и не совсем толково выскажет наболевшее, и тогда синеглазый сам выложит все за него, да так, что заслушаешься.

Вот и сейчас. Поезд мерно стучит колесами. Кругом — безлюдное поле. В теплушке многие спят, похрапывая и посапывая во сне. Лишь у печки, освещаемые отблесками огня, сидят солдаты, тихо беседуя.

— Да, насмотрелись мы за эту войну ужасов, не дай бог врагу моему! — говорил круглолицый немолодой солдат, почесывая кудрявую бороду. — Озверели люди, прямо страх!.. Ну, что творили, например, турки с армянами… Бывало, зайдешь в селение, а там всех повырезали, даже детей малых хватали за ножки да об стенку головой!

— И не говори, Кирюха! — поддержал его щербатый солдат, уставившись немигающим взглядом в огонь, словно видел в нем живые картины прошлого. — И дома все повыжжены, скот угнан, поля затоптаны, поросли бурьяном да колючками… И за что такое?!

Третий, с соломенно-желтой редкой бородкой, вытащил кисет, достал из подкладки папахи обрывок газеты и, свертывая цигарку, сказал:

— Значит, есть за что… Говорят, беспокойные были армяне-то. Бунтовали против турка. Ну тот и дал им!

— Бунтовали!.. — повернулся к нему солдат в исподней рубахе. — А почему бунтовали? Жизнь-то одна, зря губить ее не станешь!

— Правду, Ваня, говоришь… — подхватил Кирюха. — Турок, известно, мужик озорной, вот и измывался над армянами, хлеб до последней крохи отнимал, добро из хаты тянул, жен и девок бесчестил. Тут хочешь не хочешь, а невтерпеж станет, сбунтуешься!

— Да-а… — протянул все тот же щербатый, не отрывая взгляда от огня. — Не знаю, что будет теперь с ними… Освободили мы им Армению, обозлили вконец турок, а потом бросили и ушли.

— Ну теперь пусть уж сами, — сказал желтобородый, прикуривая от уголька, который подбрасывал на ладони. — Пусть держат, ежели им дорога своя земля… А мне, к примеру, окопы опостылели хуже горькой редьки! Да и дома дети пухнут с голоду.

— Оно конечно… — вздохнул Кирюха. — Да только не удержать им, силенок маловато против турок…

Беседующие приумолкли. И в это время раздался мягкий стук: это спрыгнул с нар тот самый, синеглазый. Все оглянулись на подошедшего и молча подвинулись. Тот сел, начал перекладывать горящие поленья. Ну, это всегда так: человек, подсаживаясь к огню, почему-то обязательно принимается ворошить головешки.

— Слышал я ваш разговор оттуда, — человек кивнул через плечо. — Ничего?

Желтобородый внимательно посмотрел на него, усмехнулся:

— Можно, ничего… Разговор у нас не государственный, ежели любо — слушай себе на здоровье!

— Ну нет, разговор как раз самый государственный. И хотел бы я, чтобы его слышали те, кто сегодня кричит, будто русский солдат предал армян и вообще кавказцев. Что ему наплевать на то — что́ здесь будет после его ухода!

— Да какая же сволочь говорит о нас такое? — воскликнул русоволосый, обиженно моргая белесыми ресницами.

— Ну, сволочей таких хватает, — пожал плечами синеглазый. — Да ладно, не о них сейчас речь… Вот вы задавали вопрос: что станет с армянами и Арменией? А ведь об этом не только вы думаете. Слышали про декрет об Армении?

— А что за декрет такой?

— Ленинский. Издан в конце прошлого года. Ленин ведь тоже понимает: бросить Армению на произвол судьбы нельзя. Правда, большевики заявили, что России и русскому народу не нужно ни пяди чужой земли, но и оставлять армян на произвол турок тоже не намерены. Вот Советское правительство и объявило, что поддерживает право Армении на создание своего государства.

— А сумеют они? — с сомнением переспросил Кирюха. — Там ведь армян осталось с гулькин нос: одних вырезали, других угнали…

Синеглазый встал, подошел к нарам и вытащил из-под тюфяка какие-то бумаги.

— В декрете сказано, что прежде нужно вернуть всех угнанных, создать временное правительство в виде Совета депутатов, организовать народную милицию и потом уж дать народу возможность путем свободного голосования решить, как он хочет жить дальше: отдельной страной или в составе России или Турции.

Желтобородый, который все время пристально смотрел на говорившего, вдруг спросил:

— А откуда этот декрет у тебя?

— Да вот, попал мне в руки. А что?

— Ничего. — Желтобородый протянул руку и осторожно взял бумагу: — Можно?.. Сам хочу прочесть.

— Не верите? — улыбнулся синеглазый. — Читайте, пожалуйста.

Кирюха, недовольный выходкой товарища, поморщился и решительно заявил:

— Да, Ленин это правильно рассудил!

— Правильно, да не согласятся турки с этим, — сказал щербатый. — Вот увидите, полезут в драку!

— Да они, собственно, уже полезли, — кивнул синеглазый. — Но ведь сейчас их положение тоже не ахти какое. Половина турецкой армии в бегах, а другая доведена до такого состояния, что на серьезную войну никак не способна.

— Это верно, потрепали мы турков порядком, — кивнул Кирюха.

— Вот именно. И если армяне сумеют сплотиться с другими народами да укрепить дружбу с Советской Россией, никакие турки не будут страшны!

— То-то и оно, мил друг, «если сумеют сплотиться…» — вдруг произнес желтобородый, оторвавшись от чтения. — Что-то не очень дружные здесь народы: армяне эти да грузины с татарами. Того и гляди, вцепятся друг другу в горло. Да и на нас, русских, чего-то взъелись…

— Ну что ты болтаешь зря, Вася! — недовольно воскликнул щербатый. — На митингах не бывал, что ли? Не понимаешь, что это буржуи да ханы здешних мужиков друг на друга и на нас натравливают?

— Да понимает он все! — с досадой отозвался Кирюха. — Просто ехидничает, человека зря поддеть хочет.

— И ничего не ехидничаю, — возразил Вася. — «Буржуи натравливают!..» А куда здешние большевики смотрят? Вон в декрете написано… — Солдат поднес бумагу поближе к огню и начал читать: — «Эвакуация войск из «турецкой» Армении должна быть произведена лишь по указанию Чрезвычайного временного комиссара по делам Кавказа товарища Степана Шаумяна…» Слыхали, какое дело ему Ленин доверил? А какая у нас к черту экуация? Даже в Турции такого не терпели, как здесь: все время от ханов этих отбиваемся!

— Тю-у!.. Да что он может сделать, Шаумян, ежели уже убит?! — воскликнул щербатый. — Не знаешь разве: в Тифлисе это было — поймали его в трамвае и убили!

— Правда? — обернулся Вася к синеглазому, словно был уверен, что тому это известно. — Убили Шаумяна?

Тот как-то странно посмотрел на Васю и сказал серьезно:

— Не думаю. Насколько мне известно, убили по ошибке другого. А Шаумян еще до того, по совету друзей, сбрил бороду и переоделся в солдатскую одежду.

— Ну, спасибо, утешил!.. — воскликнул Вася. — Выходит, жив, а тут такая безобразия!

Синеглазый снова поднялся, подошел к двери, раздвинутой чуточку, чтобы выпустить тяжелый дух из вагона, и выглянул наружу. Там — тьма-тьмущая. Только рядом с насыпью на подтаявшем грязном снегу мелькали полоски света из теплушек.

— Что ж, может быть, вы и правы, — сказал он глухо, не оборачиваясь. — И Шаумян, и остальные кавказские большевики очень виноваты, что не сумели вырвать народы из-под влияния националистов. Но только это ведь не так легко. Слишком много и слишком долго темные силы сеяли среди них вражду и ненависть… Не легко…

И вдруг в темноте грянули выстрелы. Сначала одиночные, затем посыпались, как горох, все ближе и ближе. Поезд дернулся, лязгнули буфера, и сразу наступила тишина. Спавшие проснулись, попрыгали с нар. Выстрелы слышались уже совсем близко, в вагоне с противным визгом разлетелись отбитые пулями от стены щепки.

Все невольно бросились на пол, попрятались за ящиками и мешками, не решаясь поднять головы. Проходили минуты, бесконечно длинные, но стрельба не утихала. Потом раздался топот ног по щебню насыпи, и кто-то зычно крикнул:

— К бо-ою!.. Выходи с оружием!

С крыши соседнего вагона затарахтел пулемет. Кирюха и Вася первыми, схватив винтовки, выпрыгнули из вагона, за ними бросились остальные. Скатившись с насыпи, прижались к грязному снегу и открыли огонь куда-то вперед, в темноту, где светлячками поблескивали выстрелы нападающих.

Цепи обороняющихся у насыпи становились все гуще, огонь — сильней. Уже с десяток пулеметов тарахтели по всей длине эшелона. Потом снова раздался тот же голос:

— Пулеметам — прекратить огонь!.. В атаку — вперед!

Солдаты вскочили на ноги и, стреляя на ходу, двинулись вперед, в степь. Где-то на правом фланге раздалось «ура», и его подхватили остальные. С быстрого шага перешли на бег.

И тогда светлячки впереди перестали летать. Еще через минуту послышался удаляющийся топот копыт — нападающие выходили из боя.

Преследовать их в темноте, да еще без конницы не имело смысла, и солдаты, постепенно остывая, начали возвращаться к составу. Только теперь они стали осматриваться по сторонам и заметили слева вдали, где были головные эшелоны, огни какой-то станции. Оттуда еще доносилась стрельба, иногда даже слышалось уханье гранат.

— Что за станция, ребята? — громко спросил Вася.

— Евлах, — ответил кто-то рядом. — Должно быть, Евлах.

Вася обернулся и в темноте узнал говорившего.

— Ты?.. — почему-то испуганно воскликнул он. — Здесь, да еще без винтовки?!

— А у меня ее ведь нет, — просто объяснил синеглазый.

— Так сидел бы себе там! — уже почти зло закричал Вася. — Кому ты здесь нужен с голыми руками-то!

В темноте послышался смешок.

— В общем-то верно, конечно… Да само собой получилось. Все вышли, ну и я тоже!

На их голоса подходили солдаты, еще не остывшие от недавнего боя. Послышался бас Кирюхи:

— Васька, черт белесый, опять пристал к человеку? Ну, пришел и пришел, тебе-то чего?

Но Васька, не обращая на него внимания, продолжал наседать на синеглазого:

— Иди ты в вагон, ради бога! Прячься и не суйся в эти дела! Ведь убить же могут ни за понюх табаку!

Вдоль эшелона пронеслась команда:

— По ваго-онам!..

Солдаты и вместе с ними синеглазый направились к своему вагону. Но вдруг Кирюха схватил за руку Васю и потащил в сторону.

— Погоди-ка, ехида, — тихо сказал он. — Это он, да? Он?.. Как же ты смекнул?

— Да ну тебя! Скажи лучше, как это мы, головы садовые, до сих пор его не признали? Ведь он же у нас на митинге выступал!

— Ага!.. Да кто же мог подумать, что такой человек в таком виде и в солдатской теплушке едет?

— Только ты, Кирюха, молчок!.. Раз человек хочет, чтобы его не признали, значит, так надо!

— И это ты мне говоришь? Лучше сам держи язык за зубами. Понял?

В это время загудел паровоз и лязгнули буфера. Два солдата побежали и, помогая друг другу, влезли в тронувшийся вагон.

Они шли со станции втроем. С моря доносились солено-рыбные запахи, смешанные с тяжелым нефтяным духом. На продуваемых ветрами улицах было безлюдно. Чем ближе они подходили к зданию Общественного собрания, тем быстрее шагал синеглазый. Кирилл и Василий, с любопытством поглядывая на него, тоже молча прибавляли шаг.

Вот и Общественное собрание, получившее название «бакинского Смольного». Перед зданием сновали люди — солдаты и рабочие. Трое поспешно вошли, поднялись наверх и направились к кабинету председателя Баксовета. Один из караульных преградил путь:

— Куда, куда, там заседание!

Синеглазый остановился и, глядя на часовых, усмехнулся. Но те и бровью не повели. Тогда Василий, не выдержав, воскликнул:

— Да вы что, головы садовые, это же Шаумян!

Шаумян даже не повернулся в его сторону — давно уже понял, что спутники узнали его, но не подают виду, — и продолжал с улыбкой смотреть на красногвардейцев. Те, широко раскрыв глаза, уставились на него. Потом один, постарше, крикнул сдавленно:

— Товарищ Степан!

— То-то же!.. — хмыкнул Кирилл, — растяпа!

Шаумян, потрепав по плечу красногвардейца, вошел в кабинет. Кирилл и Василий последовали за ним.

Огромный кабинет был полон людей. Шло заседание исполкома, люди, видимо, сидели здесь давно н так накурили, что электрическая люстра едва виднелась сквозь дым. Никто не обратил внимания на вошедших. Шаумян внимательно оглядывал присутствующих.

— Ну что ж, товарищи, кажется, все высказались, давайте голосовать, — сказал председатель.

Он сидел боком к двери, и виден был только его профиль: пышные усы, крупноватый нос, осунувшееся от усталости лицо.

Шаумян поднял руку и спросил:

— А можно мне слово по поводу порядка ведения собрания, товарищ Джапаридзе?

Председательствующий повернулся в его сторону, посмотрел с удивлением, приподнялся, снова медленно сел и вдруг вскочил:

— Степан!..

И тогда загалдели все, опрокидывая стулья, бросились к нему. Джапаридзе, стискивая его в объятиях, все повторял:

— Степан, Степан, приехал!..

Потом потащил его к столу и дрогнувшим от волнения голосом провозгласил:

— Слово предоставляется Чрезвычайному комиссару Кавказа, почетному председателю Бакинского Совета, нашему дорогому Степану!

Стоявший у двери Василий посмотрел на Кирилла и дрожащими от волнения пальцами расстегнул ворот гимнастерки…

20 февраля рано утром, англичане уехали из Энзели. Это было ровно за неделю до того, как Шаумян покинул Тифлис.

Денстервиль потерпел неудачу, не сумев даже доехать до места назначения.

Прибыв 21 февраля в Казвин, Денстервиль отправил по индоевропейскому телеграфу донесение в Лондон, изложив причины своей неудачи:

«Если бы у нас было достаточно войск, мы могли бы двинуться сейчас же на Баку. Но при отсутствии войск приходится ждать, пока мы не обеспечим себе будущие позиции в Баку и не подготовим нейтрализацию этого города путем интриг».

Задачей же Шаумяна с этого дня стало — не пускать англичан в Баку. Ни в коем случае не пускать!

Глава третья

— Ну, видишь, Кэто, я вернулся, — говорил он жене. — Не прошло и полтора месяца, а я уже вернулся…

Он сидел у стола, окруженный семьей. Четырехлетний Сережа влез на колени, пятнадцатилетняя Маня, прижавшись к нему, молча гладила плечо, а четырнадцатилетний Левон, подавляя в себе желание обнять отца, только хмурился. Но у всех, особенно у жены, Екатерины Сергеевны, во взглядах было недоумение.

Он никак не мог понять: чем все они так напуганы? Но вот Сережка вытянулся на коленях отца, пощупал заросшее волосами лицо и серьезно спросил:

— Почему ты такой?..

Ну, конечно, они пугаются его вида!

— Это ничего, Сереженька, — сказал он с беззаботным смехом. — Вот я сейчас помоюсь, переоденусь, а через несколько дней вырастут усы и борода, и я снова буду таким, как прежде.

Екатерина Сергеевна бросила на мужа быстрый взгляд и снова опустила глаза.

— Моя стриженая борода всех приводит в смущение, — продолжал со смехом Степан Георгиевич. И рассказал, как его не хотели пускать в кабинет к Джапаридзе и как не узнали друзья из исполкома.

Дети хохотали. Но у Екатерины Сергеевны, хотя она тоже улыбалась, в глазах таился страх.

— Значит, уже виделся с Алешей?.. Почему же он не пришел с тобой?

— Сам я не захотел… Сказал, что этот первый вечер хочу провести с тобой и ребятами.

Екатерина Сергеевна встала:

— Пойду посмотрю, как там греется вода. А потом надо поставить чай…

— Погоди, а где же Сурик? — Это он спрашивал о старшем сыне.

— В своей дружине, — ответила Екатерина Сергеевна. — Я же писала тебе, что он вступил в коммунистическую боевую дружину.

Степан Георгиевич помнил, что эта дружина начала организовываться еще прошлой осенью. Но дела тогда или неважно: дружинники большей частью были рабочими с нефтепромыслов, которых в армию не брали. Поэтому они были вооружены только берданками и не имели никакого боевого опыта. Размещалась дружина на квартире большевика Серго Мартикяна и проходила военное обучение под руководством нескольких русских солдат на застекленном балконе. Интересно, как теперь идут у них дела?

— Да, писала, но я так и не понял, чем же он там занимается?

— Говорит, будто связной. — Екатерина Сергеевна, словно избегая дальнейших расспросов, быстро вышла.

Левон из-за плеча сестры делал отцу какие-то таинственные знаки, но Шаумян ничего не успел понять, так как в это время Маня прошептала ему на ухо:

— Папа, тебе там было очень плохо?

— А почему ты так думаешь? — повернулся к ней отец.

— В последнее время мама по ночам все плакала.

— Да? — Шаумян пристально посмотрел на дочь. — А почему?..

— Она боялась, что тебя там убьют…

Шаумян минуту раздумывал, потом передал Сережку дочери.

— Держи!.. Подождите здесь, я пойду успокою ее.

Екатерина Сергеевна сидела на кухне, закрыв лицо руками. Степан Георгиевич подошел, осторожно отвел руки жены от лица и заглянул в затуманенные слезами глаза.

— Что с тобой, дорогая?

— Ничего, милый, ничего! — тщетно пыталась она улыбнуться.

— И все же мне хочется узнать, отчего так раскисла моя жена? От долгого ожидания? Но ведь ты раньше умела ждать меня годами!

— Конечно, стосковалась… Но и боялась за тебя!..

— Боялась? Вот так штука! Но почему же раньше, когда были царь и жандармы и причин бояться было куда больше, ты не испытывала такого страха?!

— Не знаю… Наверное, именно потому, что тогда были царь и жандармы… Тогда я мирилась с мыслью, что жена революционера — жена солдата, и была готова ко всем испытаниям. Но после октября прошлого года, и особенно после того, как ты был назначен Чрезвычайным комиссаром Кавказа и выехал в Тифлис, я подумала: «Ну, теперь моему Степану больше некого бояться и не от кого скрываться… Ведь он теперь вместо прежнего наместника!..»

— Наместника? — Шаумян вспомнил солдата-грузина из поезда: ему и в голову не приходило, что жена может прибегнуть к этому же сравнению. — Подумай, что ты говоришь, Кэто!

— Да, а что?.. Разве не ты часто употребляешь выражение: «Его величество пролетариат»?.. Так вот, его величество пролетариат и назначил тебя своим наместником на Кавказе!

— Ну, вот и учи жену марксизму! — рассмеялся Шаумян. — Предположим, что ты права. И что ж из этого?

— Неужто ты думаешь, что я не понимаю причину столь странного возвращения?! — и она кивнула на его солдатскую форму. — Ты там был вынужден снова уйти в подполье, тебя хотели арестовать, даже убить!..

Шаумян понял, что дальше отшучиваться и пытаться скрыть правду не следует, что от этого действительность будет казаться жене еще мрачней. Лучше выложить все и вернуть ей обычную душевную стойкость.

— Так… — Он минуту задумчиво шагал по кухне. — Понимаю, конечно, понимаю твое желание наконец пожить спокойно, без тревог и страхов… Но все же ты несколько преждевременно решила, что наступило такое время. Революция, правда, победила в России, во главе власти стали Владимир Ильич и наши товарищи, а я назначен комиссаром Кавказа… — Шаумян с улыбкой прибавил: — Или, как ты сказала, наместником пролетариата. Но ведь его величество пролетариат на Кавказе еще очень слаб, лишь в Баку у него более или менее прочное положение. А в Тифлисе перевес сил, к сожалению, пока у врагов, и это заставило меня сначала уйти в подполье, а затем и вообще удалиться, чтобы отсюда начать борьбу за установление Советской власти на Кавказе. Посему ты еще должна остаться женой солдата, готовой ко всяким неожиданностям и испытаниям, дорогая Кэто!

— До каких пор? — Екатерина Сергеевна смотрела на него немигающими глазами.

— Пока не победим окончательно.

Екатерина Сергеевна хотела еще что-то сказать, но в это время прибежал Сережа и за ним остальные дети.

— Я хочу к вам! — завопил малыш, обняв колени отца.

— Мы его держим, а он все хнычет: «Папа сказал, что сегодня будет с нами, почему ушел?» — оправдывалась Маня, пытаясь оторвать брата от отца.

— Правда, правда, — засмеялся Шаумян. — Надо держать слово!

— Ладно, пусть папа сейчас вымоется, переоденется, а затем мы вместе попьем чаю и весь вечер будем говорить, — сказала мать.

— Всю дорогу в теплушке пил отдающий дымом чай, причем больше без сахара, и так соскучился по настоящему чаю! — признался Степан Георгиевич.

Он уже хотел войти в ванную комнату, но снова повернулся к жене:

— А Сурик из своего отряда так и не приходит домой?

— В последнее время почти не приходит, — ответила Екатерина Сергеевна. — Он беспокоит меня, Степан.

— Почему? Несерьезен, играет в революционера?

— Наоборот, слишком уж серьезен… У шестнадцатилетнего парня должно оставаться немного и от мальчика.

— Ах, вот что тебя беспокоит!.. — Шаумян облегченно вздохнул. — Но ты забываешь, что он уже год как в партии и руководит молодежной организацией.

— Так я об этом и говорю: в пятнадцать лет вступил в партию и стал руководителем… Вспомни-ка, сколько было лет тебе, когда ты вступил в партию?

Шаумян вспомнил день, в августе прошлого года, когда он неожиданно для себя обнаружил, что его старший сын стал взрослым человеком. Он сидел в типографии «Куинджи» и писал очередную передовицу для «Бакинского рабочего». Вдруг открылась дверь, и вошли Джапаридзе и Сурен. Шаумян вскочил, обнял друга.

— Прокофий, дорогой, приехал?

В те дни в Петрограде проходил VI съезд партии, нацеливший партию на вооруженное восстание, на социалистическую революцию, но Шаумян по указанию Центрального Комитета оставался в Баку, где развернулась напряженная борьба с меньшевиками и эсерами за решающее влияние на Бакинский Совет. Джапаридзе, только что вернувшийся из Питера, конечно, первым делом побежал к Шаумяну домой, оттуда вместе с Суреном пришел в типографию.

Джапаридзе заметил на столе статью, в которой сообщалось о молодежном движении в Питере.

— О, я присутствовал на митинге молодежи в цирке «Модерн!» — воскликнул он. — Надо было видеть, сколько воодушевления, силы и мужества было в этих молодых людях, детях рабочих!

И он рассказал, что съезд партии наряду с другими важнейшими документами принял резолюцию о «Союзах молодежи». Сурен, слушавший его с горящими от возбуждения глазами, не выдержал:

— А мы?.. Почему у нас не создается такая организация? Ведь здесь тоже молодежь хочет участвовать в революции, но без руководства занимается всякой чепухой. Дошло до того, что на городском митинге ученичества какие-то горячие головы выдвинули требование о самоуправлении учеников и подчинении педагогов ученическим советам.

Шаумян смотрел на сына и удивлялся: откуда у него эта трезвость мышления, энергия, пыл?

— Конечно, это правильно, молодежь нужно связать с нашей партией, направить ее энергию для дела революции! — И Шаумян тут же составил текст объявления в газете о созыве первого собрания молодежной организации при Бакинском комитете большевиков.

— А ты, Сурен, должен обеспечить, чтобы на это собрание пришло побольше молодежи.

— И смотри, чтобы были толковые ребята, — прибавил Джапаридзе. — Нам маменькины сынки не нужны!

И Сурен с братом Левоном привели настоящих парней. Сурен произнес на этом собрании такую горячую и дельную речь, что его единогласно избрали председателем новой организации молодежи. Вот тогда-то бакинские большевики и приняли его в свои ряды как зрелого революционера. А впоследствии, уже осенью, к молодежной организации присоединилась и большевистская организация молодых типографщиков, и был создан «Интернациональный союз рабочей молодежи города Баку и его районов», руководителем которого был избран опять-таки Сурен…

Шаумян очнулся от этих воспоминаний и сказал жене с улыбкой:

— Да, но у меня не было такого отца!.. — И затем уже серьезно: — Ты зря беспокоишься, дорогая, ведь теперь времена другие, и люди быстрей созревают!

Раздался звонок у входной двери.

— Ага, может, это сам «слишком серьезный» молодой человек? — И Степан Георгиевич поспешно прошел в коридор.

Но он ошибся: это были Джапаридзе, Фиолетов и Азизбеков. В коридоре слышались радостные возгласы. Потом все гурьбой вошли в столовую. Фиолетов, моргая близорукими глазами, застенчиво говорил:

— Простите нас, Екатерина Сергеевна, за это неожиданное вторжение. Мы только на минуточку… Только одним глазком поглядим на стриженую бороду Степана и уйдем.

А Азизбеков уже рассматривал друга и хохотал:

— Степан, да у тебя лицо стало босое!

Сам Азизбеков носил широкую бороду и выглядел гораздо старше своих сорока двух лет.

— Нет, серьезно, Степан, — объяснял Джапаридзе, — я этим извергам говорю: пусть побудет с семьей, завтра повидаетесь, но разве их удержишь? Пристали: пойдем да пойдем, хоть на полминуты!..

— Как вам не стыдно, друзья! — прервала его Екатерина Сергеевна. — Разве мы не рады видеть вас?.. Снимайте пальто и садитесь.

— Хорошо, — поспешно согласился Азизбеков. — Давайте посидим, пока приедут Корганов и Сурен, и сразу уйдем.

— Сурен? — спросил Шаумян. — Он знает, что я приехал?

— Мы позвонили Корганову и попросили заехать на своей машине на Молоканскую, к Мартикяну, и привезти Сурена домой, — объяснил Джапаридзе. — Минут через двадцать они прибудут.

— Вот это хорошо! — Шаумян обернулся к жене: — Ну, Кэто, тебе придется долить чайник…

Не успели гости сесть, как снаружи донесся шум автомобиля. Джапаридзе подошел к окну, выглянул на улицу.

— Вот и Корганов с Суреном. Что-то уж очень быстро!..

Шаумян снова поспешил в коридор, и вскоре оттуда донеслись радостные приветствия. В столовой Степан Георгиевич подвел сына к свету, чтобы получше рассмотреть. Сурен был очень похож на отца. На ремне, поверх гимназистской шинели, висели револьвер и граната.

— Какой страшный вид! — рассмеялся отец. — Не многовато ли для связного?

Сурен бросил быстрый взгляд в сторону матери и явно воздержался от объяснений. И тогда Екатерина Сергеевна сказала:

— Да никакой он не связной, а пулеметчик, пулеметчик!

Сурен, вспыхнув от неожиданности, повернулся к брату:

— Выболтал?

Теперь уже Левон загорелся гневом, услышав это обвинение. Видя, как у него и кулаки сжались, Джапаридзе поспешил вмешаться:

— Это я сказал, я!.. А как же, отца здесь нет, а ты принял такое решение!

— Погоди, а почему сам не сказал матери об этом? — удивленно и немного укоризненно спросил Шаумян.

— Да что ты, папа! — почти с отчаянием вскричал Сурен. — Она ведь и без того почти не спала из-за тебя, а тут еще я!..

Шаумян со сдержанным восторгом посмотрел на сына.

— Ладно, ладно, прости: я все забываю, что ты уже вырос и заменяешь старшего мужчину в доме!.. — И обернулся к остальным: — Ну, кажется, все в сборе, и мы можем спокойно посидеть и поболтать. Только торжественно предупреждаю: о политике ни слова! Просто будет семейный вечер, ладно?

Гости переглянулись, затем Фиолетов ответил:

— Что ж, можно… Ну-ка, Сергей Степанович, давай ко мне на колени, ты ведь давно не играл с моими очками!

Сережка с радостным визгом вскочил на колени Ивану Тимофеевичу. Екатерина Сергеевна поручила Мане накрывать стол к чаю, а сама пошла на кухню. И тут Сурен вдруг оглянулся на стоящего в стороне Корганова и воскликнул:

— Ой, забыл!.. Манечка, у нас есть бинт и йод? Подойдите к свету, Григорий Николаевич, посмотрим, что с вами.

Корганову было лет тридцать с небольшим. Смуглый, с большими глазами и маленькими усиками над резко очерченным ртом, в ладно сидящей офицерской шинели без погон, он, казалось, совсем не подходил к этой компании революционеров, где один все еще был в солдатской одежде, другой — в простом пиджаке, надетом поверх сатиновой косоворотки, с очками в железной оправе, а третий, хотя и носил китель инженера с высоким крахмальным воротником, выглядел азербайджанцем-крестьянином. И тем не менее Корганов был революционером, самым авторитетным среди армейских большевиков Кавказа, страстным оратором и умелым организатором.

— Ведь говорят тебе, ничего нет, а ты людей будоражишь! — остановил он Сурена.

Сурен, не обращая внимания на его слова, сообщил:

— В Григория Николаевича стреляли!

— Стреляли?! Кто стрелял, где?! — вскочил с места Шаумян. — Да говори же, Гриша!

— Кто стрелял, не знаю. — Корганов нарочно говорил будничным тоном, чтобы успокоить присутствующих. — По дороге, когда ехал на Молоканскую, вдруг в темноте выстрелили по машине. А мой шофер, вместо того чтобы ускорить ход, выхватил наган и тоже выстрелил в темноту. Тогда раздался второй выстрел, и пуля оторвала лоскут от рукава моей шинели. Вот, посмотрите… Но на теле нет даже царапинки, поэтому ни йода, ни бинта не требуется.

— А потом, потом что было? — допытывался Шаумян.

— Потом откуда-то прибежал наш красногвардейский патруль, и стрелявшие сразу сгинули. Смотрю, среди патрульных наш Сурен. Посадил в машину и привез сюда!

Шаумян, оглядев присутствующих, спросил озабоченно:

— Вот какой, оказывается, оборот приняли у вас дела?

— Да, Степан, — ответил Джапаридзе. — Это, конечно, их работа, мусаватистов.

— Сегодня они стреляют из-за угла, а завтра поднимут восстание! — стукнул кулаком по столу Азизбеков.

— Это правда, с тех пор как сюда прибыл Татарский полк Дикой Дивизии, они стали весьма агрессивны, — подтвердил Корганов.

Шаумян взволнованно зашагал по комнате.

— Мусават!.. — произнес он задумчиво. — Самая ничтожная партия Закавказья, которая не имела ни организации, ни традиций, ни какого-либо влияния… И вдруг она выросла в опаснейшего нашего противника… Знаете, что мне сказал перед моим отъездом отсюда член городской думы Ашуров?.. Я, говорит, человек откровенный и прямо заявляю, что в первую очередь мы повесим на площади вас, господин Шаумян!

— Ах, подлец! — не сдержался Азизбеков. — Погоди, доберемся же мы до него!

— Их, конечно, вдохновляют турки и немцы, — вставил Джапаридзе. — Как же, русские войска уходят, а турки рядом. Вот и надеются с их помощью оторвать Закавказье от России и присоединить к Турции.

— Ну, а Англия? — вмешался Фиолетов. — Она ведь тоже надеется с помощью дашнаков, эсеров и меньшевиков завладеть Кавказом. Недаром же этот Денстервиль так рвался сюда!

— Кстати, куда он делся? — живо обернулся к Джапаридзе Шаумян.

— Не беспокойся, дали ему от ворот поворот. Когда ты из Тифлиса сообщил об их приезде, мы приказали военревкому: англичан ни в коем случае не пропускать в Энзели. Даже послали им в помощь канонерскую лодку. И генералу пришлось уехать не солоно хлебавши.

— Но он не далеко ушел, будьте покойны! — усмехнулся Корганов. — Сидит в Хамадане и ждет удобного случая, чтобы прошмыгнуть сюда.

— Как подумаешь обо всем этом, прямо голова кругом идет, — вздохнул Азизбеков. — Просто ума не приложу, как мы справимся с этими англичанами, турками и немцами…

И тут Сурен с хитрой улыбкой возвестил:

— Разрешите сообщить, что все это время вы говорите только о политике!

Все громко рассмеялись. А Джапаридзе с горечью произнес:

— А что поделаешь, братцы… Боюсь, Степан, что из этой твоей затеи — провести семейный вечер — ничего не получится. Слишком уж много накопилось вопросов, о которых нужно поговорить!

— Конечно, папа, — подтвердил Сурен. — Да разве сейчас время семейных вечеров?.. Давай честно признайся, что решение твое неправильное, и идите в комитет делом заниматься!

— Ты на него посмотри! — с деланным возмущением воскликнул Азизбеков. — Да ты понимаешь, с кем так разговариваешь?!. Ведь это же Шаумян, понимаешь? Сам Степан Шаумян!

— Ну и что же? — упрямо тряхнул головой Сурен. — А решение все равно неправильное!

— Недаром сказано: яблоко от яблони… — засмеялся Фиолетов.

Шаумян решительно встал.

— Можно будет сейчас собрать членов комитета? — обратился он к Джапаридзе.

Тот взглянул на друзей и с виноватой улыбкой произнес:

— Да они уже давно собрались и ждут нас!

— Вот черти! Значит, с самого начала и пришли за мной?.. А еще разыгрывают спектакль: «Мы только на минутку, поглядеть на бороду!..» — Шаумян обернулся к детям: — Давайте договоримся, ребята: сегодня я пойду заниматься делами, а завтра уж непременно буду с вами. Идет?

Сурен на всякий случай сверкнул глазами на братьев и сестру, но те и без того понимали, что отца уведут.

— Ладно, — поспешно кивнул Левон.

— Тем более что Сережке спать пора, — вставила Маня.

И тут вошла Екатерина Сергеевна, неся поднос, уставленный чашками с дымящимся чаем.

— Ну вот, наконец могу угостить вас крепким чаем, — начала она и вдруг с удивлением заметила, что все на ногах и смущенно отводят взоры. — Да вы что, никак уходить собрались?

Шаумян взял из ее рук поднос и нерешительно сказал:

— Да понимаешь ли, Кэто… Выяснилось, что мы должны идти в комитет…

— Мы?.. Значит, ты тоже уходишь?

— Да, милая… Я уже договорился с детьми… — Он поставил поднос на стол и обнял жену. — И не сердись на меня, мне очень нужно идти, понимаешь? Нужно!

Шаумян ушел, не успев даже переодеться. Ушел в той же солдатской одежде, в которой приехал. Екатерина Сергеевна сидела у стола, устремив взор на дымящиеся чашки. Дети молча обступили ее, не зная, что сказать. Потом Маня обняла мать за плечи и прижалась к ней.

— Вот так всегда, — со вздохом произнесла мать, — всю жизнь так, Манечка!

Сурен подсел к ней с другой стороны и мягко сказал:

— Но ты не должна обижаться на него, мама. Такое сейчас время… а папа у нас хороший, очень хороший!

Екатерина Сергеевна медленно повернулась к нему, посмотрела внимательно и улыбнулась:

— Это ты мне говоришь?.. Еще бы не хороший! До того хороший, что иной раз хочется, чтобы он был только наш, мой и ваш. Но — невозможно…

Глава четвертая

— Продолжайте, мистер Бойль, — сказал Голдсмит, не отрывая взгляда от окна.

Вице-консул Бойль, стоявший возле стола с папкой в руках, недовольно пожал плечами и продолжал читать:

— …После февраля тысяча девятьсот семнадцатого года, еще до возвращения из очередной ссылки, он избирается председателем Бакинского Совета, хотя большевики там составляли незначительное меньшинство. В декабре же декретом Ленина назначается Чрезвычайным комиссаром Кавказа…»

Бойль читал ровным, невыразительным голосом. Он трудился несколько дней, чтобы составить эту справку, долженствующую, по его убеждению, ввести представителя генерала Денстервиля в русло политической жизни Баку. А Голдсмит теперь стоит у окна и пялит глаза на улицу… Нет, неизвестно, каков сам генерал, но Форин Оффис должен был бы подобрать ему в помощники кого-нибудь с более живым умом. А капитан Голдсмит, несмотря на волевую челюсть и стальные глаза, все же, по-видимому, посредственность… Конечно, дело вовсе не в том, что он сейчас почти не слушает Бойля. Просто он не способен понять, что обстановка здесь, в особенности после октября прошлого года, такова, что никакой схемой руководствоваться нельзя. Бойль всем своим существом чувствовал, что Голдсмит не понимает этого.

— Кончили, мистер Бойль? — Капитан наконец повернулся.

— Да, сэр, — коротко ответил вице-консул.

Голдсмит продолжал задумчиво смотреть на улицу. Зима была уже на исходе. С моря дул теплый ветер. Здесь, в этом полуазиатском-полуевропейском городе, он встречался с холодным ветром, дующим с Кавказских гор, и оба эти потока, столкнувшись в узких улочках, бешено крутились, срывая с женщин чадры и широкополые парижские шляпы. Голдсмит вдруг зябко поежился и, потирая руки, направился к камину.

— Брр!.. Холодно, мистер Бойль! — сказал он. — После Лондона это самое холодное место из всех, где я был.

Голдсмит прибыл сюда двое недели назад, одетый в русскую форму, в толпе возвращающихся домой солдат. Сейчас он, конечно, был уже в штатском и отдохнул от мытарств в Персии. Он еще раз осмотрел кабинет Мак-Донелла. На стене слабо поблескивали старинные ружья, щит и кинжалы, украшенные черненым серебром. На письменном столе у стены в беспорядке громоздились книги в кожаных переплетах, ножи из слоновой кости, бронзовые чернильницы, стаканы для перьев. На полу разостлан широченный ковер с пестрым хорасанским узором. Если бы даже сам Мак-Донелл, британский консул в Баку, не сидел тут в кожаном кресле возле камина, Голдсмиту нетрудно было бы угадать, что хозяин этого кабинета — старый «индиец».

Да, Голдсмиту было над чем подумать. Несколько дней назад стало известно, что генерал Денстервиль, добравшись до Энзели, вынужден был повернуть назад, в глубь Персии. Это было непостижимо. Что же делать дальше? Тогда-то консул и поручил Бойлю подготовить письменный доклад о положении на Кавказе, и в частности в Баку. Но, кажется, вице-консул высказывает в этом докладе мысли, не совсем совпадающие с точкой зрения шефа.

— Ну, что вы скажете, капитан? — спросил Мак-Донелл.

У него чуть плешивая голова, усики, прямой нос. На лице смесь родовитости и вырождения, печать старости, которая наступает преждевременно, но потом не развивается, как бы консервируясь в чуть дряблых, но розовых щеках, в мешочках под глазами, в тусклых, но еще зорких и настороженных глазах. Нет сомнения, что когда он вернется в Англию, то будет носить полосатые брюки, черный смокинг, котелок и ходить с черным свернутым зонтиком в любую погоду — в дождь или вёдро. И выставит свою кандидатуру в палату общин. Хотя, быть может, и не пройдет.

— Я не уверен, что мне следует ввязываться в здешние дела, сэр, — ответил Голдсмит. — Вы знаете мою инструкцию: пробиться в Тифлис и установить связь с полковником Пайксом.

— Едва ли вам это удастся. Дорога на Тифлис плотно закрыта протурецки настроенными мусульманами на много десятков миль к западу и востоку от Гянджи.

— Пустяки!.. Добрался же я до Баку, — пожал плечами Голдсмит.

— Я отдаю дань вашему мужеству и находчивости, капитан. Не сомневаюсь, что вы и теперь пробьетесь к вашей цели. Но следует ли? Обстановка на Кавказе в корне изменилась. Наша военная миссия в Тифлисе без Денстервиля ничего не может поделать. А главная помеха для продвижения генерала на Кавказ находится здесь, в Баку.

— И на этом основании вы утверждаете, что главной нашей целью отныне должен стать Баку, а не Тифлис?

— Да. И доклад нашего милейшего Патрика подтверждает то же самое.

Голдсмит снова внимательно посмотрел на вице-консула. Патрику Бойлю было под тридцать, но его красивое лицо выражало не то усталость, не то равнодушие. Или это была рано приобретенная способность скрывать свои мысли и чувства?

— Я этого не утверждаю, сэр. Я просто обращаю ваше внимание на то, что теперь, с возвращением Шаумяна в Баку, этот город, по-видимому, станет базой, откуда русская революция начнет распространяться на весь Кавказ.

— А это и означает, что теперь главной нашей целью должен стать не Тифлис, а Баку, — уверенно заключил Мак-Донелл.

Голдсмит переводил взгляд с одного на другого. Он видел, что консул явно игнорирует особое мнение своего заместителя. На шахматной доске большой политики Мак-Донелл до сих пор был пассивной пешкой, но, если центром английской политики на Кавказе будет признан именно Баку, тогда он станет ферзем. Это Голдсмит отлично понимал. Но что же нужно этому скучающему молодому человеку?

— А не преувеличиваете ли вы значение главаря здешних большевиков? — Голдсмит сел в другое кресло у камина и начал ворошить щипцами угли. — Из вашего доклада видно, что это, действительно, энергичный и смелый мятежник. Но сокрушение существующих порядков — не самое трудное. Куда труднее установить новый порядок, создать хозяйство, управлять народом и, главное, выдержать борьбу с другими государствами. Для этого надо кое-что знать! Между тем вашего Шаумяна однажды выгнали со второго курса Рижского политехнического института, где он изучал химию, а с философского факультета Берлинского университета он сам ушел, не закончив курса…

— Простите, сэр, — Бойль сделал нечто вроде поклона, — но, по-моему, в наши дни это даже является преимуществом. Ведь недоучки не несут на плечах груза устаревших понятий и предвзятых мнений.

Голдсмит, с интересом наблюдавший за собеседником, спросил:

— Простите, Бойль, а что вы окончили?

— Увы, Оксфорд, сэр! — почти с вызовом ответил тот.

Мак-Донелл ждал, что Голдсмит тут же нанесет надлежащий удар, но капитан в это время думал совсем о другом. Ну, конечно, это наш! Из тех молодых людей, которые знают, что для них уготованы теплые местечки наверху, но пока что ворчат на стариков и разглагольствуют о том, как бы они хорошо все устроили, если бы им позволили уже сейчас погрузиться в соответствующие кресла…

— Надеюсь, вы не считаете это вашим самым большим недостатком? — не выдержав, спросил Мак-Донелл.

Бойль посмотрел на консула ничего не выражающими глазами.

— Должен признаться, сэр, что я стараюсь не очень уж поддаваться влиянию идей, которые мне там внушали!

На лбу Мак-Донелла прорезалась глубокая морщина.

— Я вынужден сообщить вам, Патрик, что парадоксы в стиле Оскара Уайльда и Бернарда Шоу не в моем вкусе! — довольно резко произнес он.

Консул встал и некоторое время неслышно шагал по мягкому ковру. И вдруг совершенно иным тоном проговорил:

— «Мудрый должен задумываться более над своими делами и над своими упущениями, нежели над грехами других…»

Бойль воззрился на него, потом перевел удивленный взгляд на капитана.

— Это Будда, мой друг, — любезно пояснил тот, — и он же сказал: «Натура человека никогда не будет совершенной, если его вера ненадежна, если он не знает настоящих законов жизни, если мир его ума нарушен…»

В глазах Мак-Донелла, смотревшего на Голдсмита, появилось нечто вроде нежности. Бойль вдруг почувствовал себя так, словно попал в среду заговорщиков, объясняющихся на своем условном жаргоне. Черт побери этих кичливых выкормышей департамента по делам Индии!

Умиротворенный Буддой, консул взял с камина серебряный колокольчик и позвонил. Тотчас вошел молодой человек лет восемнадцати — двадцати.

— Не угостите ли нас пуншем, Джеральд?

Голдсмит смотрел на вошедшего и улыбался, вспоминая свою юность. Говорят, будто молодых журавлей вначале воспитывают их родители, но перед перелетом в теплые края за них берутся опытные вожаки стаи. День за днем они летают со своими воспитанниками все дальше и дальше, укрепляя их крылья и обучая искусству выбирать нужное направление… Вот так же родители Голдсмита когда-то пристроили его к опытным дипломатам в Индии. А этого журавленка судьба забросила с Мак-Донеллом на берега Каспия. Видно, пока что он усвоил единственный принцип своей деятельности — молчать и смотреть в оба…

Джеральд, действительно, молча поклонился и вышел. Чуть погодя он вернулся, подталкивая перед собой столик на колесиках, на котором стояли спиртовка, бутылка рома и прочие ингредиенты для варки пунша.

— Хорошо, что вы так подробно изучили положение вещей в Баку, мой друг, — сказал Голдсмит Бойлю, выпуская из тонких губ колечко дыма. — Но все же я не совсем понимаю, что вам, собственно, нужно?

— Прежде всего, я хотел сказать, что было бы ошибочно смотреть на Баку, как на Азию, которую вы знаете, сэр…

Бойль сказал это так резко, что Джеральд, возившийся у столика, быстро поднял глаза на вице-консула. Но тут же опустил взор, делая вид, что разговор старших не интересует его.

— Благодаря нефти и развитой промышленности этот город стал самым европейским на всем Востоке, — продолжал Бойль. — Что же касается Шаумяна и его коллег, то, несмотря на малочисленность их партии, они имеют перел своими политическими противниками то преимущество, что бесконечно преданы своей идее и готовы принести в жертву все для достижения поставленных целей.

Голдсмит с интересом смотрел на консула. Но Мак-Донелл словно и не слышал Бойля.

— Готово, сэр, — негромко сказал Джеральд, взяв со спиртовки испускающий пар серебряный котелок. Он наполнил бокалы и преподнес сначала Голдсмиту, затем шефу.

Консул сделал глоток, закрыл от удовольствия глаза и предложил Бойлю:

— Попробуйте, Патрик. Чудесный напиток.

Бойль принял от Джеральда бокал и начал пить мелкими глотками. Мак-Донелл с минуту наблюдал за ним. Потом спросил:

— Нравится?.. А ведь это тоже восточный напиток, Патрик. Название «пунш» произошло от индийского «панч» — что означает «пять». Это число составляющих его ингредиентов: ром, сахар, лимонный сок, чай и вода… — Тонкие губы консула скривились в усмешке. — Правда, научившись у индийцев, мы иногда по-своему готовим пунш.

Бойль поднял на него вопрошающий взгляд, но ничего не сказал. И опять вместо Мак-Донелла ответил Голдсмит:

— Разве вы не слышали, как английский шкипер готовит пунш? Он наливает в котелок воду, добавляет лимонный сок, кладет туда сахар и чай, зажигает спиртовку, откупоривает бутылку с ромом и… в последнюю секунду выплескивает все это и пьет чистый ром.

Бойль улыбнулся.

— Сказать правду, сэр, этот шкипер мне больше по душе. — Он отодвинул бокал с пуншем и налил в другой рому. — Я тоже предпочитаю чистый.

Голдсмит дождался, пока он отпил несколько глотков, потом вежливо осведомился:

— И вы часто проводите время в его обществе?

Вероятно, не следовало делать подобное признание, но вице-консул сегодня явно не был настроен скрывать свои мысли.

— Здесь достаточно тоскливо, сэр, — сказал он.

— Скажите, а по чьему совету вы решили начать вашу дипломатическую карьеру именно на Кавказе? — неожиданно спросил Голдсмит.

— Ни по чьему. После окончания Оксфорда мне предложили поехать сюда, и я не отказался. Вот и все.

Консул поставил свой бокал на мраморную доску камина и, поднявшись, подошел к большой карте Баку и его окрестностей, висевшей над письменным столом. Минуту он сосредоточенно рассматривал карту, затем произнес, не оборачиваясь:

— Только что вы очень хорошо сказали о разнице между Баку и теми городами Азии, которые мы знаем… Вам, действительно, очень повезло, мой друг: в годы моей молодости, чтобы изучить восточную политику Британской империи, мы ехали в Индию. Там находились источники сырья — джут, хлопок, чай, кокосовое масло, пряности, — следовательно, там и был центр нашей восточной политики. Однако теперь, в век моторов, центрами этой политики становятся те страны, где имеется нефть… — Мак-Донелл наконец повернулся, но не к Бойлю, а к Голдсмиту, и пристально взглянул на него. — А в этом отношении Баку не имеет себе равных, капитан. Если нефть — королева, то Баку, несомненно, ее трон!

Голдсмит тоже поставил на стол свой бокал, и его лицо сразу стало озабоченным.

— Не кажется ли вам, что мы слишком долго ходим вокруг да около, Мак? — После разговоров о Будде и английском шкипере он не считал это обращение слишком фамильярным. — Выкладывайте, что вы предлагаете.

— Охрана у трона разбежалась, Голдсмит, — негромко, но с силой произнес Мак-Донелл. — Но ненадолго. Не случайно Шаумян вернулся в Баку. Не случайно так оживились здешние мусульмане. Первый представляет Ленина, русских, вторые — турок, немцев. Мы должны торопиться, Голдсмит!

— О, господи! — Теперь в голосе Бойля уже не было равнодушия. — Вы забыли, что тот, кто должен захватить этот трон, недавно был изгнан кучкой солдат во главе с писарем пароходной компании!

И тогда взорвался Голдсмит. Нахмурив брови, он прогремел:

— Мистер Бойль!.. Я попросил бы вас подумать прежде чем высказывать ваши нелепые суждения!

Но оказалось, что теперь уже Мак-Донелл настроен благодушно.

— Не сердитесь, Голдсмит, — сказал он примирительно. — Наш молодой друг просто еще не понял сути моего предложения… — И он обратился к Бойлю. — Я вижу, из рассказа о том, как английский шкипер готовит пунш, вы сделали только один вывод: что чистый ром лучше?

Бойль, затаив дыхание, смотрел на него. Потом спросил:

— Вы хотите начать готовить здесь пунш по-английски, сэр?

— Вот именно! — Мак-Донелл усмехнулся. Он сел к камину и начал ворошить угли. — Вот вы довольно подробно и достаточно безнадежно описали здешнюю политическую ситуацию: множество национальностей, которые в результате политики царского правительства враждуют между собой, причем каждая тянет в свою сторону… В каждой из этих наций — множество партий и группировок: левые и правые эсеры, дашнаки, кадеты, меньшевики, мусаватисты и, наконец, большевики!.. Запутанная ситуация. Но ведь это и дает возможность варить пунш по рецепту нашего милейшего шкипера! Я знаю: турки и немцы будут опираться на мусульман. Ленин — только на большевиков. А мы… О, мы будем пользоваться услугами всех, всех без исключения, Патрик. И мы выиграем, мой мальчик!

Хотя план Мак-Донелла был еще очень неясен, однако Бойль невольно разволновался. По замыслу его шефа, этот уголок света должен стать одной из арен большой политики британской дипломатии. Молодой дипломат быстро обернулся и снова налил себе рому. Но консул, поднявшись с неожиданной легкостью, подошел к нему.

— И я бы хотел, чтобы мы осуществили это вместе, Патрик! — Он мягко, но решительно отобрал у Бойля бокал и поставил на стол. — Привыкайте пить пунш, Бойль. Уверяю вас, это неплохой напиток.

— Кажется, вы считаете это решенным делом, Мак, — сказал Голдсмит. Он стоял в стороне и с улыбкой наблюдал за двумя дипломатами. — А ведь нужно, чтобы с этим согласились Денстервиль и Лондон!

— Разумеется, Голдсмит. Поэтому я завтра же утром направляюсь в Персию, к генералу.

— Вы? — Тонкие брови Голдсмита полезли на лоб.

— А что?.. Выбрались же вы оттуда.

— Что ж, желаю вам удачи, Мак, — только и мог сказать Голдсмит. Потом прибавил: — Я же все-таки направляюсь в Тифлис. Нам нужны войска, понимаете? А они есть только у армян и грузин.

— Ол райт, Голдсмит. Только учтите: я уговорю Денстервиля, чтобы армянские войска, находящиеся в Баку, оставались здесь. Обойдитесь там без них, иначе мусульмане захватят Баку.

— Это как будет угодно генералу.

— А вы, Патрик, должны подготовить мою встречу с политическими противниками большевиков, как только я вернусь. Со всеми, кроме мусаватистов. Их мы оставим на последний случай!

— Слушаю, сэр, — охрипшим от волнения голосом произнес Бойль. — Все будет в порядке, сэр!

— Только поосторожнее, Патрик. Эта встреча должна быть проведена так, чтобы не создалось впечатления, будто мы вмешиваемся во внутренние дела России.

— Понимаю, сэр.

Но поздно ночью Бойлем снова овладели сомнения. Он ворочался в постели с боку на бок и вспоминал все повороты этого разговора. Конечно, на него произвела сильнейшее впечатление уверенность консула в успехе задуманного предприятия. И внутренняя согласованность Мак-Донелла и Голдсмита — тоже. Всегда проникаешься почтением к людям, которые понимают друг друга с полуслова. И начинаешь думать, что они, наверное, знают нечто, до чего ты еще не дорос!

Да и потом, ведь они ничего нового не придумали. Разве не с теми же планами направлялся сюда Денстервиль? Мак-Донелл с Голдсмитом только уточнили точку приложения политики, которая была выработана богами, восседающими на политическом Олимпе в Лондоне. В том-то и вся загвоздка! Именно там было задумано осуществить далеко идущие планы на Кавказе при отсутствии реальных сил…

Вот почему Бойль заколебался тогда. Ведь против такой политики и пытался выступить он в своем докладе. Правда, он не решился сказать все начистоту. Просто испугался, что на него цыкнут за то, что лезет не в свое дело. Он лишь пытался доказать неумолимыми фактами, что англичанам на Кавказ лезть не следует. Но именно потому, что он не высказал всего открыто, Мак-Донелл — хитрая шотландская лиса! — ловко повернул его доводы в свою пользу…

И теперь Бойль сожалел, что не оказался достаточно твердым. В голову приходили запоздалые возражения и доводы, которыми он мог бы сразить их. Ну хотя бы консула, так как ему-то он имеет право возражать и советовать.

«Да, сэр, и вы и я более или менее хорошо знаем, насколько слабы наши позиции на Ближнем Востоке… Да и вообще вся война там велась нами до позорного плохо. Взять хотя бы высадку на Галлиполийском полуострове в апреле 1915 года. Уже тогда выявилась полнейшая неспособность нашего командования. Черт бы побрал этих тупиц, покрывших позором британское оружие! Они начали высадку с таким малым количеством войск, что не смогли продвинуться вперед, и дали туркам возможность создать превосходство в силах. Подумать только: семь английских дивизий занимали узкую береговую полосу, в то время как восемь турецких дивизий с окружающих высот держали под огнем наших парней!.. И так до самого лета, когда в Лондоне наконец надумали послать на помощь десанту еще пять дивизий. Но к этому времени турки подтянули туда уже пятнадцать дивизий. И тогда наступил крах. К концу года мы были вынуждены эвакуировать полуостров, потеряв в общем 150 тысяч убитыми и еще 120 тысяч больными и ранеными!

Да, сэр, вспомните в этой связи горькое признание Ллойд Джорджа, нашего премьера: «Мы всегда запаздывали, — говорил он. — Мы состязались в медлительности с неторопливыми турками, и каждый раз турки выигрывали в этом состязании, приходя первыми к цели».

Ну а что было в Месопотамии? Вы помните, как в мае того же пятнадцатого года генерал Таунсенд начал свое наступление по берегу Тигра от Басры на север? Он занял Амару и Нисирие, затем, оттеснив Нуреддина-пашу, захватил Кут-эль-Амару. Мы трубили победу, а Таунсендом овладела такая гордыня, что в сентябре, дойдя до Ктезифона, он решил захватить сердце Месопотамии — Багдад. Но мы снова переоценили свои и недооценили силы противника, медлили с доставкой резервов на фронт и дали туркам возможность создать перевес в силах. Получив сокрушительный контрудар на окраине Ктезифона, Таунсенд с большими потерями отступил к Кут-эль-Амаре и был блокирован там…

На наше счастье, в это критическое время развернулось великое наступление русских в «турецкой» Армении, начатое в феврале шестнадцатого года. Русские заняли Эрзерум, затем Битлис, Эрзинджан и Трапезунд. Одновременно корпус Баратова начал успешное наступление в Северной Персии. Для него создалась прекрасная возможность развивать с востока наступление на турок и не только деблокировать окруженного в Кут-эль-Амаре Таунсенда, но и взять Багдад.

И тут в нас, которых считают мастерами таскать каштаны из огня чужими руками, неожиданно заговорило чувство национальной гордости. Вспомните статью в журнале «Ниир Ист», которую в те дни вы дали мне прочесть. Там говорилось: «Было бы в высшей степени несправедливо, если бы мы возложили на наших союзников дополнительное бремя, связанное с захватом Багдада. Хотя не имеет значения, какие именно союзные войска первыми входят в тот или иной город либо район, все же следует подчеркнуть, что Великобритания, предпринявшая Месопотамскую кампанию, должна довести ее до конца своими собственными силами. И не следует поощрять политику «laissez faire»[2], которая способна ослабить наши усилия на Тигре в надежде на то, что русские будут работать на нас».

Давайте не будем делать секрета из того, откуда появилась эта щепетильность, сэр. Мы попросту предпочитали, чтобы в Месопотамии были скорее турки, чем русские! И мы сделали все, чтобы не допустить русского наступления на Багдад. А чем кончились наши хитросплетения? Отправленный из Басры маленький отряд оказался бессильным вызволить окруженные войска и был отброшен назад. И в начале апреля Таунсенд был вынужден сдаться на милость победителя.

Вот так-то, сэр. И давайте признаемся еще, что тогда от окончательного разгрома нас спасли опять-таки русские. Турки были настолько умны, что направили высвободившиеся из-под Кут-эль-Амары силы не в сторону Басры, — тогда гибель английских войск в Месопотамии была бы неизбежной! — а против русских: ведь именно они представляли для них настоящую опасность! Это дало нам возможность доставить в Месопотамию новые резервы и в начале 1916 года снова взять Кут-эль-Амару, Ктезифон, а затем и занять Багдад.

Ключ от этих успехов был в руках русских, сэр. До тех пор, пока русские обескровливали войска Оттоманской империи в «турецкой» Армении, мы могли с малыми силами занимать Месопотамию и Южную Персию. Но когда разразилась эта злосчастная революция и Россия вышла из игры, ситуация на Среднем Востоке резко изменилась. Понимаете ли вы это, сэр? Понимаете ли, что теперь вести старую политику мы просто не можем? На что мы надеемся? На собственные силы? Их нет, сэр. И вы это отлично знаете!..»

Бойль еще раз повернулся в постели, потом зажег свет и посмотрел на часы. Скоро утро, шесть часов. А он все еще не спал.

— «Охрана разбежалась…» — пробормотал он. — Ах, старый шут! А нам-то какое дело, спрашивается?

Потом стал прислушиваться. Где-то наверху, где были расположены апартаменты консула, раздавались шаги. Это «старый шут» готовился к походу. «Все-таки наши старики энергичны и не лишены романтики. Ведь переодевается русским солдатом, чтобы направиться в Персию и встретиться с Денстервилем… Что ж, мне надо тоже вставать. Провожу его и Голдсмита, потом высплюсь».

Глава пятая

Из письма наркому по делам национальностей Сталину в Москву.

Баку, 3 марта 1918 года:

«Я написал позавчера письмо Вам с изложением положения вещей, которое везут товарищи Колпинский и Петросян. С ними же… посылаю еще пакеты, касающиеся флота, и просьбу Военно-революционного комитета об ассигновании 10 миллионов руб. Относительно флота я, кажется, писал уже, что мы решили не ликвидировать его, а реорганизовать. Дело очень сложное и запутанное. Мы создали комиссию по реорганизации, которая работает под моим председательством. Для нас настолько важно спешно реорганизовать и усилить флот, что я решил из-за него задержаться здесь и уделяю ежедневно 5–6 часов времени. Без флота нам было бы почти невозможно удержаться.

Скажу два слова и о Военно-революционном комитете Кавказской армии. Мы решили сохранить этот комитет, несмотря на демобилизацию армии, чтобы не быть связанными всякими дашнакскими, правоэсеровскими и мусаватистскими фракциями, которые участвуют в Бакинском Совете. Военно-революционный комитет состоит почти исключительно из большевиков и нескольких левых эсеров, хороших ребят. Этот комитет подчиняет себе все вооруженные силы Баку и является, вернее хочет стать, штабом всей Красной Армии на Кавказе. Работаем в полном контакте. Собрались все активные работники с фронта, и работа идет с лихорадочной быстротой и успешно. 10 миллионов следует перевести им. Если мне послана та сумма, за которой я посылал, я мог бы из этой суммы выдать им. Те 30 миллионов, которые привез Кобозев, находятся в распоряжении Исполнительного комитета. Государственный банк и Казенная палата затрудняли дело формальностями, но дело уладилось. Мне понадобилось на днях взять 160 тыс. рублей для флота. Исполнительный комитет выдал немедленно, но было бы все-таки лучше, чтобы деньги были в прямом моем распоряжении или в распоряжении Военно-революционного комитета…

Относительно орудий для дашнаков прошу оформить дело так, чтоб окончательное решение вопроса зависело от меня на месте. Смотря по конъюнктуре, мы и решим здесь. Я не жду изменения в их политике, но лучше, если они больше будут зависеть от нас на месте.

Из Тифлиса я получил сообщение, что вопрос об отделении (Закавказья от России) не был решен на сейме окончательно, а был передан в комиссию после доклада Жордания. На самом деле для партий на сейме вопрос считается решенным, и с этим закулисным пока решением они поехали на мирные переговоры (с турками). Из Тифлиса сегодня по прямому проводу передавали, что в Тифлисе и в других местах Закавказья, в том числе и в Грузии, устраиваются массовые митинги с протестами против отделения и против Закавказского сейма. Мы так оторваны от Тифлиса, что более точных сведений сообщить не могу. Прими мой горячий привет.

Степан».

Это были сумасшедшие дни.

Все спешили — большевики и мусаватисты, меньшевики и эсеры, дашнаки и англичане. Все они были сцеплены между собой, словно колеса часового механизма, и достаточно было одному колесу ускорить ход, как невольно убыстрялся бег и остальных. А пружиной, заводящей весь этот сложный механизм, был Шаумян.

Шаумян и его секретарь Кузнецов устроили свою канцелярию в здании Баксовета. В качестве личного секретаря Шаумян взял молодую большевичку Анну Тер-Осипову, невесту Корганова. Джапаридзе подобрал ему из отряда охраны Баксовета телохранителем бывшего матроса с канонерской лодки Илью Игнатова. Фиолетов сказал: «Знаешь, в этом городе, да еще в такое время, рядом с тобой обязательно должен быть и один азербайджанец» — и привез с промыслов молодого большевика Анвара Сеидова. Корганов же, расщедрившись, уступил своего шофера, фронтовика-карабахца Вагана, уже не раз отличавшегося хладнокровием и мужеством.

Но на первых порах Шаумяну не так уж много приходилось сидеть в своем кабинете. После того, что случилось в Шамхоре и Гяндже, в Тифлисе и других местах Закавказья, он понимал, что приближается час решающей схватки и в Баку. То зыбкое равновесие сил, которое существовало здесь, скоро должно было нарушиться. Опасаясь этого, он, член Центрального Комитета партии, не поехал на начавшийся в первых числах марта в Москве экстренный Съезд, на котором обсуждался важнейший вопрос — заключать ли с Германией позорный, кабальный мир? Боялся, что, в его отсутствие, в Баку и без того слабая Советская власть будет сметена начисто…

«Если мы вынуждены были демобилизовать армию, то мы отнюдь не забыли, что путем одностороннего приказа втыкать штык в землю войну кончить нельзя, — говорил на этом съезде Ленин. — Как вообще вышло так, что ни одно течение, ни одно направление, ни одна организация нашей партии не были против этой демобилизации? Что же мы — совершенно с ума сошли? Нисколько. Офицеры, не большевики, говорили еще до Октября, что армия не может воевать, что ее на несколько недель на фронте не удержать. Это после Октября стало очевидным для всякого, кто хотел видеть факт, неприглядную горькую действительность, а не прятаться или надвигать себе на глаза шапку и отделываться гордыми фразами. Армии нет, удержать ее невозможно. Лучшее, что можно сделать, — это как можно скорее демобилизовать ее. Это — больная часть организма, которая испытывала неслыханные мучения, истерзанная лишениями войны, в которую она вошла технически неподготовленной и вышла в таком состоянии, что при всяком наступлении предается панике. Нельзя винить за это людей, вынесших такие неслыханные страдания. В сотнях резолюций с полной откровенностью, даже в течение первого периода русской революции, солдаты говорили: «Мы захлебнулись в крови, мы воевать не можем». Можно было искусственно оттягивать окончание войны, можно было проделать мошенничество Керенского, можно было отсрочить конец на несколько недель, но объективная действительность прокладывала себе дорогу. Это — больная часть русского государственного организма, которая не может выносить долее тягот этой войны. Чем скорее мы ее демобилизуем, тем скорее она рассосется среди частей, еще не настолько больных, тем скорее страна сможет быть готовой для новых тяжелых испытаний. Вот что мы чувствовали, когда единогласно, без малейшего протеста принимали это решение, с точки зрения внешних событий нелепое, — демобилизовать армию. Это был шаг правильный. Мы говорили, что удержать армию — это легкомысленная иллюзия. Чем скорое демобилизовать армию, тем скорее начнется оздоровление всего общественного организма в целом».

И теперь здесь, в Баку, Шаумян на собственном опыте убедился в правоте этих слов. Не только для солдат, прибывших с Шаумяном из Тифлиса, но и для старых частей Бакинского гарнизона весь смысл революции в эту пору сводился к единственному слову: домой!.. Приближалась весна, надо было делить землю и начинать пахоту и сев. И всеми овладело одно: домой, чтобы отогреться от окопной стужи, и потом — пахать и сеять.

С этим ничего нельзя было поделать. С каждым эшелоном, отправляющимся на север, из Баку уходила военная сила, на которую до сих пор опирались большевики. Теперь соотношение сил резко менялось в пользу противников. С Западного фронта в Баку прибыл Татарский полк Дикой дивизии, который поступил в распоряжение Мусавата. Солдаты и офицеры армяне большей частью шли к дашнакам.

В первый день после возвращения Шаумян сделал доклад в Бакинском комитете партии, а на следующий день на общегородской партийной конференции — о положении на Кавказе. Он не скрывал, что Советская власть в Баку висит на волоске и, если в кратчайший срок не будет создана реальная сила из бакинских пролетарских элементов, Баку будет потерян, как и весь остальной Кавказ.

К счастью, теперь для создания такой силы имелись два важных условия: военное руководство и оружие, переданное эшелонами в распоряжение Бакинского комитета партии. И Шаумян не зря хвалил этих чудесных ребят из военревкома — Корганова, Шеболдаева, Малыгина, Ганина, Габышева и других: они за короткий срок проделали невероятную работу. Кроме уже существующих нескольких красногвардейских отрядов и большевистской дружины под командованием прапорщика Батманова были созданы Интернациональный стрелковый полк, одна конная сотня и несколько артиллерийских батарей. Была организована инструкторская школа под начальством поручика Федора Солнцева. Наконец, на бронепоезд, оставленный эшелонами, была посажена команда из железнодорожников-большевиков. Эти силы составили внушительную армию — около шести тысяч человек. И пусть эта армия была еще плохо сколочена, пусть многие ее солдаты до этого ни разу не брали в руки винтовку и не нюхали пороху, — теперь у большевиков было что противопоставить Дикой дивизии и дашнакским вооруженным отрядам, если те попробуют свергнуть Советскую власть.

Другой важной заботой была Каспийская военная флотилия. В царское время она была местом, куда морское министерство ссылало наиболее хулиганские элементы с других флотов. Влияние большевиков здесь никогда не было сильным. Конечно, революция всколыхнула и каспийцев. Здесь был создан Совет матросских депутатов — Центрокаспий. Но там верховодили офицеры-эсеры Ермаков и Лямлин да несколько эсеровски настроенных матросов. Они носились на реквизированных машинах по злачным местам Баку, пьянствовали и бузили. И конечно не выказывали никакого желания подчиняться Бакискому Совету или военревкому.

Влияние Центрокаспия было так сильно, что одно время большевики даже поговаривали о полной ликвидации флотилии. Но потом поняли — без флотилии удержаться здесь и поддерживать связь с Россией невозможно. Шаумян сам взялся за перестройку флотилии. Оставшихся в Баку после демобилизации матросов-большевиков Кузьминского, Бойцова, Ельцова и других обязали вернуться на корабли. Убрали некоторых наиболее контрреволюционно настроенных командиров. А Центрокаспию дали понять, что если он не будет безоговорочно подчиняться военревкому и Бакинскому Совету, то флотилия не только не получит материального и денежного снабжения, но и вообще будет ликвидирована. Это, кажется, помогло, и руководство Центрокаспия на время притихло.

За всеми этими действиями большевиков пристально следили мусаватисты. Поняв, что дело принимает нежелательный оборот, они решили: пора прибрать Баку к рукам так же, как они это сделали с Гянджой.

…Было уже за полдень, когда Азизбеков торопливо вошел в приемную Шаумяна. Его инженерская шинель была забрызгана грязью, сам он оброс, осунулся и выглядел очень усталым.

— Здравствуйте, Анечка! Степан у себя? — спросил он у секретарши и быстро направился в кабинет, но она остановила его:

— Степан Георгиевич уехал с Гришей в Баилов, товарищ Азизбеков… Но недавно он звонил и как раз о вас спрашивал. Просил, чтобы вы обязательно подождали его, если покажетесь здесь.

Анне было не более двадцати двух лет. На не очень красивом лице привлекали внимание большие, бархатно-серого оттенка глаза. От нее веяло какой-то спокойной уверенностью, а в голосе была приятная гортанность, типичная для горянки.

— А в чем дело? — Азизбеков устало опустился на диван.

— Думаю, вас ждут для обсуждения вопроса, связанного с прибытием этого хана, товарищ Азизбеков.

— Хана?.. — удивился Азизбеков. — Какого такого хана?

— Ну, этого генерала… Талышинский, что ли?.. Есть такой?

— Есть, генерал Талышханов… Только я не вижу, какая может быть связь между ним и мной.

— Как, вы вправду ничего не знаете насчет этого генерала?

— Увы, даже я, мудрейший из бородачей, не знаю этого! — шутливо воскликнул Азизбеков. — Меня же двое суток не было в городе: бродил по окрестным селам, где мусаватисты снова мутят воду…

— А в связи с чем? Что им нужно?

— Много, Анечка. Еще несколько дней назад все было спокойно, и вдруг всюду появились какие-то темные личности, подговаривающие крестьян напасть на Бакинский Совет, который якобы собирается уничтожить мусульман.

— Ах мерзавцы! — вырвалось у Анны.

— Кто мерзавцы? — прищурил глаза Азизбеков.

— Ну те, что клевещут на нас, товарищ Азизбеков!.. И как вы можете шутить в такое время! Ведь надо же, чтобы о нас придумывали такую чушь!

— Да уж… Сколько пришлось ходить, сколько убеждать — одному аллаху известно! — Азизбеков откинулся на спинку дивана, сладко потянулся. — Устал, как верблюд, идущий из самой Мекки, голоден, как волк, а уж спать хочется, как… Впрочем, подберите по своему желанию самое сильное сравнение, я уже не в состоянии. — Потом снова выпрямился. — Все же что́ с этим Талышхановым, вы мне так ничего и не объяснили!

— Утром выяснилось, что этот генерал прибыл сюда с группой офицеров, чтобы организовать мусульманский пехотный полк. Степан Георгиевич и Гриша долго совещались, потом уехали на флотилию.

— М-да… Дела! — протянул Азизбеков.

— Да, конечно… — Анна придвинулась к нему и спросила тихо: — Неужели крестьяне поверят этим россказням и примкнут к ним, а?

С Азизбекова усталость словно рукой сняло. Он встал и начал ходить по приемной.

— Не знаю, Аннушка, не знаю… Мы все делаем — товарищи из «Гуммета», Нариманов, я и другие, — чтобы перетянуть крестьян на нашу сторону. Но задача очень трудная, очень!.. Ведь в России, например, рабочий класс, вышедший из недр крестьянства, сам тысячами нитей связан с деревней, поэтому ежедневно воздействует на нее — через родственников, друзей, односельчан. Крестьянство знает и понимает нужды и цели рабочих, сочувствует им, а при случае приходит на помощь. А здесь вы знаете, какое произошло разделение: крестьянство — мусульманское, а рабочий класс состоит в основном из армян, пришедших из Нагорного Карабаха и других районов Кавказа, и русских — выходцев из северных губерний. Лишь десять процентов бакинских рабочих — азербайджанцы, да столько же выходцы из Персии и, стало быть, тоже не имеют тесных связей с местным крестьянством. Потом русское крестьянство в ходе войны в окопах познало, что такое империализм, разобралось в политике царского правительства. А азербайджанские крестьяне даже этой школы не прошли — ведь мусульман в армию не брали. Этот Татарский полк Дикой дивизии не в счет, он состоит в основном из дворянских и кулацких сынков… А так как между армянами и русскими, с одной стороны, и мусульманами — с другой, существует национальная и религиозная рознь, то она переходит в классовые отношения тоже. «Что, рабочим плохо живется? Так им и надо, гяурам!..» — «Они хотят прогнать наших ханов и беков? Мы им покажем!..» Вот на что сегодня опираются наши враги!

— Да… Плохо дело, — согласилась Анна.

— Ну, ничего! Все же мы верим, что классовое сознание рано или поздно возьмет верх, что мусульманское крестьянство поймет, где настоящая правда, — сказал Азизбеков. — Когда мы разъясняем им, что к чему — крестьяне принимают резолюции о верности Советской власти и нежелании драться с братьями — армянами и русскими… — Вдруг он остановился, спросил: — А поесть здесь что-нибудь не найдется?.. Я хотел заехать домой, поесть и отдохнуть, да, видно, не придется.

— Хотите, я сейчас сбегаю вниз в отряд охраны и что-нибудь достану?

Азизбеков издал нерешительно «гм», и в это время зазвонил телефон. Анна взяла трубку.

— Вас слушают… А, Вартан, это ты?.. Нет, но скоро вернутся… Хорошо, передам… — Повесила трубку и сказала Азизбекову: — А это уже от другого генерала, от Багратуни. Сегодня уже третий раз звонит, хочет встретиться со Степаном Георгиевичем.

— Кажется, этот Вартан, с которым вы сейчас говорили, адъютант генерала? — осторожно спросил Азизбеков.

Анна улыбнулась.

— Да. И мой родной брат… Вы ведь это хотели спросить?

— Видите, у армян тоже все перепуталось, — улыбнулся Азизбеков. — Брат — дашнак, а сестра — большевичка и работает у самого Шаумяна!

— Да мой брат вовсе не дашнак, товарищ Азизбеков!.. Как и многие офицеры, он политически неграмотный человек, это верно. Он только одно знает — надо спасать от турецкого нашествия армянский народ. И, так как генерал Багратуни собирается отправиться в Армению на войну с турками, Вартан дал согласие быть его адъютантом.

— Ну-ну, я же вас ни в чем не упрекаю, — засмеялся Азизбеков и вытащил из кармана жилета большие часы. — Ладно, вот что, Анечка. Я сейчас спущусь в отряд охраны, а как только Степан вернется, дайте мне знать. Хорошо?

Он ушел, а Анна погрузилась в раздумье о только что услышанном. И еще — о самом Азизбекове. Ведь вот какой человек: устал, голоден, на нем лица нет, но стоило задать ему серьезный политический вопрос — и он забыл все, начал объяснять со всей обстоятельностью что к чему… И как просто, ясно, не пытаясь приукрасить действительность.

Она вспомнила рассказы старших товарищей о мужестве и революционной пылкости Азизбекова. В особенности запомнился ей такой случай. Тогда Мешади было лет двадцать с небольшим, он учился в Петербургском политехническом институте. Однажды студенты узнали, что их подруга, студентка Ветрова, посаженная в Петропавловскую крепость за революционную работу, была доведена издевательствами жандармов до такого состояния, что облилась керосином и сожгла себя. Эта весть возмутила все студенчество — и революционно настроенное и тех, кто к политике никакого отношения не имел. Было решено отслужить по погибшей панихиду в Исаакиевском соборе. И тогда случилось невероятное: по призыву Азизбекова в собор явились и студенты-мусульмане. Но, когда там собралось более десяти тысяч человек, стало известно, что по приказу градоначальства панихида отменена и священник не прибыл в собор. И тут Азизбеков крикнул:

— Что ж, нет попа — отслужим гражданскую!

И, запев революционную песню, он двинулся к выходу. Ее подхватили остальные. Церковная панихида превратилась в мощную политическую демонстрацию. Понятно, что, когда полиция напала на демонстрантов, первым был арестован Мешади Азизбеков…

Из раздумий Анну вывела женщина в чадре, которая тихонько приоткрыла дверь, заглянула в приемную. Два блестящих глаза быстро обшарили всю комнату и скрылись под чадрой.

— Вам кого, сестрица? — по-азербайджански спросила Анна.

Тоненькая женщина, с головы до ног закутанная в цветастую чадру, несмело вошла в приемную и остановилась у двери.

— Мне брата… Анвара, — тихо прошентала она.

— Ах, Анвара!.. Вы его сестра, да?

Та кивнула и молча показала какой-то сверток.

— Он уехал с товарищем Шаумяном, но вот-вот вернется, подождите тут. — Анна встала и, взяв женщину за руку, подвела к дивану. — Садитесь… И снимите чадру, здесь тепло.

Женщина отрицательно покачала головой.

— Ну, как хотите. А как вас звать?

— Лейли… — едва прошептала та.

— Очень хорошее имя. А меня зовут Анна, я работаю здесь, с вашим братом. — Анна подошла к двери и, выглянув в коридор, воскликнула: — Вот и они!

Действительно, через минуту в приемную вошли трое: гигант-матрос в черной морской шинели и бескозырке, такой же великан в стареньком пальто и небольшого роста человек в кожаной тужурке.

— Вах, Лейли, ты здесь? — громовым голосом закричал тот, что был в пальто. У него было смуглое лицо, небольшие усы под орлиным носом и сросшиеся на переносице широкие брови.

Лейли, встав, поклонилась брату и молча протянула сверток — завязанную в платок кастрюлю.

— Ого, ребята, вот кстати: плов с кишмишем! — Анвар повернулся к сестре: — Это хорошо, а то с утра на ногах и ничего не ели… Ну, как наши — отец, мать, дети?

Лейли оглянулась на присутствующих, сказала тихо:

— Отец снова болен.

— Опять ноги?.. Ну да, конечно, к весне его «рематиз» скручивает.

— А мама спрашивала, почему третий день не приходишь домой.

— Ха, почему!.. Да ты знаешь, как мы тут заняты? Ну вот — по горло!.. Скажи, пусть не тревожится. Как станет полегче — прибегу!

— Анвар, — еще тише и тревожней проговорила Лейли, — наши боятся… Ведь, говорят, скоро опять начнется резня!

— Чушь! — рассердился Анвар. — Кто говорит, небось этот твой Гасан, а?.. Ну конечно, ему бы хотелось снова начать резню, да на этот раз не выйдет! Иди и скажи дома, чтоб не верили всякой болтовне: в Баку Советская власть!

Лейли снова поклонилась брату, потом — Анне и хотела уйти. Но ей загородил дорогу матрос. Ему было, как и Анвару, лет двадцать пять. Но он был круглолиц, с налитыми здоровьем и покрытыми румянцем щеками, между которыми спряталась маленькая кнопка носа, под тоненькими русыми бровями — озорные голубые глаза.

— Постой, Анвар, ты не хочешь познакомить нас с сестренкой?

Анвар смутился, посмотрел на Анну, словно искал у нее поддержки. Но та кивнула: «Что ж, он прав!»

— Да я что… — пробормотал Анвар. — Познакомьтесь, ребята. Лейли, это матрос Илья, а это Ваган, шофер товарища Степана…

Ваган издали отвесил молчаливый поклон, по матрос не захотел ограничиться этим и протянул руку. Лейли испуганно попятилась, часто-часто кланяясь. Илья обернулся к Анвару.

— Вот так штука!.. Она ни лица не открывает, ни голоса не подает. Завтра встречу ее — как мне узнать, что это с ней я познакомился?

Анвар растерянно проговорил:

— Да как ты не понимаешь? Мы же мусульмане!

— Мусульмане? — насмешливо переспросил Илья. — А я думал, ты первым долгом большевик!

— Что ты сказал? — Глаза Анвара сверкнули гневом, и он тут же обрушился на сестру: — Видишь, видишь?! Сколько раз говорил тебе — не позорь меня! Перед этим проклятым Гасаном сколько хочешь закрывайся, пожалуйста, буду даже рад. Но перед моими друзьями не позорь меня!.. — Анвар вдруг остыл и приказал спокойно, но строго: — Откинь чадру и по-человечески поздоровайся с людьми!

Лейли покорно открыла лицо. И сразу зарделась, видя, что все с любопытством рассматривают ее. Девушке было не больше семнадцати лет, и трудно было представить, что на обыкновенном человеческом лице могут быть такие огромные печально-карие глаза, такие тонкие, изогнутые дугой брови, такой правильной формы нос.

— Ух ты!.. — Илья почему-то запустил пальцы в собственный чуб. — И вы такую красоту прячете под тряпками? Побойтесь бога!

Ваган, не менее потрясенный красотой девушки, держался строже и, толкнув товарища в бок («Не болтай лишнее!»), произнес церемонно:

— Мы Анвару братья и отныне — тебе тоже, сестрица!

Покрасневшая, готовая расплакаться и одновременно счастливая, девушка прошептала:

— Спасибо… Я пойду.

Но Анвару, видимо, все же было не по себе, что пришлось откинуть чадру с лица сестры перед посторонними мужчинами и что те так откровенно и восторженно рассматривали ее. И, не зная, на ком сорвать досаду, он снова обрушился на бедную девушку:

— Стой! Откуда достали рис, масло и кишмиш для плова? Небось прислали из дома этого Гасана?

Лейли наклонила голову, а он схватил сверток и сунул ей в руку.

— Ишь, благодетель какой! За нищих принимает!.. Забирай и уноси, я такой нечистый обед есть не стану!

— Погоди, погоди, — вмешался Илья. — Да кто такой этот Гасан?

Ваган, видимо уже догадавшись, обратился к девушке:

— Это твой жених, сестрица?

— Собачий сын, вот кто он! — крикнул Анвар. — Мусаватистский «гочи»[3]!

— Вот оно что!.. — Илья обернулся к Лейли: — Сама выбрала этого мусавата женихом?

— Сама?!. — опять в сердцах воскликнул Анвар. — Бедная сестра даже в лицо не видела его!

— Вот так дела!

— Э, Ильюша, видно, ты ничего не понимаешь в здешних порядках, — с досадой сказал Ваган. И обернулся к Анвару: — Он из богачей, да?

— Купеческий сын. А отец наш, сам знаешь, больной, бедный человек. Вот и надеется, что получит большой калым, поправит дела!

— Ишь какой умник! — с усмешкой сказал Илья. — Он, видишь ли, понимает все, а я ничего! А я, между прочим, тоже кое-что кумекаю и, скажем, к папаше Анвара вопросов не имею, поскольку он — жертва буржуазной темноты. Но вот с Анваром есть о чем поговорить. Как же ты будешь дальше, а? Сам рабочий, большевик, а зять будет купец и мусаватист. Завтра начнется заваруха — щадить будешь родственничка?

Видимо, Илья затронул самое больное место — Анвар вдруг вскипел:

— Щадить?! Это я щадить?.. Да ты знаешь, что я каждый день ругаю товарища Степана, товарища Алешу, товарища Мешади-бека, всех ругаю… Почему терпят этих мусаватистов в Баку?.. Почему те сидят в Совете? Да это же первые враги Совета! Вон, слышал, уже о резне заговорили! И устроят, если мы их не прогоним отсюда в шею!.. Щадить!.. Да я не дождусь, когда начнется эта самая заваруха, чтобы покончить и с Гасаном, и с его сватовством!

— Ну, знаешь!.. — расхохотался Илья. — Для того чтобы отшить жениха сестры, хочешь целую войну начать. Не проще ли сказать ему «убирайся» — и все?

— Да ведь это отец должен сказать, — вдруг каким-то жалким голосом промолвил Анвар. — А его уговорить я не могу, понимаешь? Ну вот хоть режьте — не могу. Не понимает он меня!

— А если мы тебе поможем? Придем и поговорим с ним?

Анвар только безнадежно махнул рукой. Но Илья настойчиво тряхнул головой:

— Да ты не маши, вот увидишь — уговорим!.. — И снова посмотрел на кастрюлю в руках Лейли. — А обед ты зря отправляешь обратно. Плов есть народное добро, он и должен принадлежать народу. Так что давай сюда, он нам еще пригодится! — Он взял у Лейли кастрюлю, поставил на стол. — А родителям передашь от нас поклон и скажешь, что мы скоро придем в гости с Анваром.

Лейли снова поклонилась, плотно завернулась в чадру и направилась к двери. Ваган как завороженный зашагал за ней.

— Хочешь, сестрица, я тебя на машине подвезу домой?

Илья, посмотрев на него, тоже приблизился.

— А правда, пойдем проводим, как бы кто не обидел ее.

— Да нет, джанум, кто будет обижать, — забеспокоился Анвар. Но, видя, что друзья все-таки пошли вслед за Лейли, воскликнул: — Куда, слушай, куда? — И побежал за ними.

Анна, улыбаясь, смотрела им вслед и качала головой. Вот какая, оказывается, сложная жизнь. Человек, вступивший на новый путь, не может в одиночку шагать по нему. Поскольку у него есть родные и близкие, он или сам должен вести их за собой, или те будут тащить его назад… А Анвару придется тащить немалый груз… Осилит ли?

Она ожидала, что ребята вот-вот вернутся, но их не было. А в это время открылась дверь, и как-то бочком, оглядывая все углы комнаты бегающими глазами, в приемную вошел человек в европейском костюме, но в круглой татарской папахе.

— Есть ли кто-нибудь там? — Он кивнул в сторону кабинета.

Анна внимательно посмотрела на него.

— А кто вам нужен?

— Ага Шаумян.

— Товарища Шаумяна нет и не знаю, когда будет! — Что-то в этом человеке не нравилось Анне.

— Мне сказали, что он в здании, — возразил посетитель. — Значит, скоро придет. Я подожду.

Анна начинала все больше беспокоиться.

— Как ваша фамилия? По какому вопросу вы хотите встретиться с товарищем Шаумяном?

— А вам не все равно? — пожал плечами посетитель. У него были какие-то красноватые глаза, и он избегал смотреть на Анну.

— У товарища Шаумяна скоро начнется совещание, поэтому он сегодня не сможет принять никого.

Лицо посетителя исказилось злобой.

— Хорошенькие порядки: сидит в нашей стране и не хочет принять!

— Я прошу немедленно уйти, иначе я вызову охрану! — Анна с решительным видом подошла к телефону.

— Ах вот какая у вас, большевиков, демократия!..

— А кому не нравится наша демократия? — вдруг раздался в дверях голос.

Анна повернулась. Ну конечно, Степан Георгиевич… Ох, как некстати вернулся! Думала, что ребята придут раньше.

— Степан Георгиевич! — с отчаянием воскликнула она. — Этот гражданин хочет зайти к вам, но у вас же сейчас совещание… Пусть приходит завтра!

— Я — представитель мусульманской нации и хочу поговорить с господином Шаумяном об отношении к моему народу, — с апломбом произнес посетитель. — И не завтра, а сегодня!

Шаумян смерил его полуудивленным, полунасмешливым взглядом.

— О, серьезный разговор!.. Что же, прошу! — Он указал рукой в сторону кабинета. Потом обернулся к Анне: — Мешади-бек не звонил?

— Он здесь, Степан Георгиевич, пошел вниз, покушать!

— Очень хорошо, — обрадовался Шаумян. — Найдите его и пригласите ко мне. Позвоните Грише, товарищам Алеше, Фиолетову и Зевину и попросите, чтобы минут через тридцать собрались у меня.

Он вошел в кабинет. Посетитель хотел последовать за ним, но Анна схватила его за рукав.

— Оружие есть? — тихо спросила она.

— Сдал внизу! — Посетитель вырвал руку и вошел в кабинет.

Анна знала, что охрана внизу действительно отбирает у посторонних оружие. Но тем не менее она встревожилась и кляла охранников, так некстати ушедших из приемной. И, еще раз выглянув в коридор, наконец увидела, что все трое возвращаются.

— Куда вы ушли? — тихо, но сердито сказала она. — Степан Георгиевич вернулся.

— Ну и что же? — не понял причины ее гнева Илья.

— К нему вошел какой-то человек! Он мне не нравится!

— Человек? — спросил Анвар. — Кто такой?

Илья и Анвар бросились к двери кабинета. Заглянув в щелку, Анвар присвистнул:

— Ого!.. Да это… это же, кажется, сын Худаят-бека Мамедова, Гусейн!

— Откуда ты знаешь этих беков? — недоверчиво спросил Илья.

— Ну он же… Он из друзей этого сукиного сына Гасана, один из главных мусаватистов!

— Что делать, а? — с тревогой воскликнула Анна. — Он сказал, что у него нет оружия, но я не верю!

— А что он еще должен был сказать?! — воскликнул Ваган. И с негодованием добавил: — Еще охранниками называются! Дармоеды!.. Чего вы поплелись за мной?

— Ты уж помолчи! — с досадой отозвался Анвар. — Все из-за тебя и началось!

Анна вдруг вспомнила:

— Вот что, Ваган, сбегай вниз и разыщи товарища Азизбекова! Скажи, что Степан Георгиевич срочно зовет!

— А как же здесь? — озабоченно спросил Ваган.

— Иди, иди, — пробурчал Илья. — И без тебя справимся!

В это время в кабинете Мамедов с горячностью говорил:

— Вы, большевики, на словах за дружбу народов, за интернационализм, а вот в лекции, прочитанной в Белом городе, вы, господин Шаумян, охарактеризовали одну нацию — нацию, а не класс! — как волков, а другую нацию как невинных овец!..

Шаумян, прищурившись, смотрел на него. Он никак не мог понять, зачем пришел этот человек. Неужели, действительно, за тем, чтобы предъявить это глупое и провокационное обвинение? Это гораздо выгоднее было бы сделать где-нибудь на митинге, чем здесь с глазу на глаз.

— Вы своими ушами слышали эти мои характеристики? — насмешливо спросил он.

— Я прочел об этом в газете «Баку»!

— Прелестный источник! — улыбнулся Шаумян. — Эта кадетская газета столь же скора на измышления, сколь и «Известия» вашего Мусульманского национального комитета! Я в своей лекции, к вашему сведению, говорил как раз обратное: что «герои» Шамхора являются «волками» в первую очередь по отношению к мусульманскому крестьянству!

— Вот, вот!.. Вы все время говорите и пишете о Шамхоре! А вот о Евлахе, где мусульмане не сделали ни одного выстрела, а русские пролили кровь десятков невинных людей, — об этом ни слова!

Нет, этот человек явно взвинчивал себя, нисколько не заботясь об убедительности своих доводов. Для чего именно, Шаумян еще не понимал.

— А вы сами были в Евлахе? — спокойно спросил он. — Опять нет? А я, к вашему сведению, был там. Я ехал с седьмым эшелоном, и по нас в течение пятнадцати минут велся самый энергичный огонь, так что мы все это время вынуждены были прятаться за мешками и ящиками…

— Ну конечно! — визгливо закричал Мамедов. — Вы же армянин, как же вам не винить во всем только мусульман?

И тут Шаумян посмотрел в глаза посетителя и понял все… Он вспомнил перрон елизаветпольского вокзала, и настороженно-радостный взгляд Зиатханова, и выражение жестокой решимости и одновременно страха в глазах тех — в папахах и с маузерами, — стоявших у паровоза… Страх людей, готовых убить, — и не личного врага, не в открытой ссоре, а политического противника, по преднамеренному умыслу… Именно этот страх и эту решимость он теперь увидел в глазах посетителя… Значит, это теперь пришло в Баку!.. Мысль его заработала с молниеносной быстротой: «Что ж, у меня в кармане тоже лежит револьвер. Но пока я достану его и взведу курок, этот красноглазый, несомненно долго тренировавшийся, успеет упредить меня… Да и не в этом дело: просто это будет страшной ошибкой! Ибо те, кто послал его сюда, быть может, на то и рассчитывают, что большевистский чрезвычайный комиссар в собственном кабинете пристрелит одного из них!. Какой прекрасный повод, чтобы открыть прямые военные действия против нас!.. Нет, не то, не то!.. Этот человек не смеет решиться на дело, ради которого пришел сюда. Знает, что и ему не сносить головы. Потому и тянет, сам взвинчивает себя».

— Бросьте нести чепуху, господин мусаватист. — Шаумян говорил тоном, каким ведут дискуссию с оппонентом, не очень ясно понимающим предмет спора. — Мусульманские крестьяне, которые стреляли в Шамхоре и в Евлахе, тоже ваши жертвы. Их из селений вызвали ханы и беки, сидящие в вашем национальном комитете и с винтовками в руках возглавившие обманутые массы. Так что преступниками являются не мусульманские крестьяне, а партия Мусават и ее меньшевистские единомышленники из Тифлиса!..

Мамедов вдруг поднялся с места. Быть может, он хотел что-то сказать, а возможно, наконец и решился… Но Шаумян даже не успел протянуть руку к карману — вдруг распахнулась дверь и в кабинет ворвались Анвар и Илья с кастрюлей в руках.

Илья встал между Шаумяном и Мамедовым и поставил на стол кастрюлю.

— Мы вам плов принесли, Степан Георгиевич! Ведь с утра ничего не ели!..

— Не время сейчас. — Шаумян с удивлением смотрел на своих охранников.

— Да если вас не заставить, вы целый день будете голодать! — сказал Анвар и стал рядом с Мамедовым с другой стороны.

— И потом, Степан Георгиевич, посмотрите, что делается на улице! — Илья, продолжая прикрывать Шаумяна собой, подталкивал его к окну. — Видите, люди собрались!..

На улице, действительно, стояли люди — солдаты и штатские. Но перед зданием Бакинского Совета почти всегда толпился народ, и Шаумян спросил:

— Ну и что же, что собрались?

— А вы поглядите, поглядите… — бормотал Илья.

Шаумян не видел, как Анвар неожиданно сунул руку за пазуху Мамедову, вытащил оттуда плоский браунинг и свирепо потряс им перед носом мусаватиста. Но он каким-то шестым чувством постиг, что опасность уже позади. И, отвернувшись от окна, строго спросил:

— Вам не кажется, товарищи, что вы мне мешаете?

Илья посмотрел на Анвара, на побледневшего Мамедова и тоже понял, что все в порядке.

— Что ж, уйдем, если хотите… — с деланно обиженным видом произнес он. — Только не годится это — целый день голодать!

Они покинули кабинет так же стремительно, как и вошли. Шаумян еще раз посмотрел им вслед, потом на понуро сидящего Мамедова и, сдерживая улыбку, произнес:

— Закончим, господин мусаватист. Если вы желаете изобразить меня врагом мусульманской нации, это едва ли удастся вам… Только что отсюда вышел мусульманский рабочий, спросите его, он вам скажет: считают ли его соплеменники рабочие меня врагом?

— Да… конечно… — пробормотал Мамедов, с ужасом думая о той минуте, когда он, выйдя отсюда, еще раз столкнется с этим рабочим.

— Вы хотите еще что-нибудь сказать?

— Да… нет… — Мамедов все смотрел на дверь.

— Тогда прощайте, господин мусаватист!

Мамедов встал и медленно потащился к двери. Шаумян проводил его взглядом, потом быстро подошел к окну. Но люди, стоявшие там, уже разошлись. И тогда Шаумян ощутил во всем теле слабость. Как в тот раз, в вагоне, когда увидел пробирающегося по проходу Мравяна… Он опустился на стул, на котором минуту назад сидел мусаватист. И лишь после того, как утихло бешеное биение сердца и в ушах перестало шуметь, поднялся и открыл дверь в приемную. Но там уже никого не было, кроме Анны.

— Куда делись эти двое, Анечка?

В глазах секретаря был явный испуг, но она спросила спокойно:

— Кто, Степан Георгиевич?

Шаумян внимательно посмотрел на нее, улыбнулся:

— Плохой вы конспиратор, Аннушка. — И уже другим тоном: — Что же народ не собирается?

— Да никак не разыщем товарища Азизбекова. А Гриша и Иван Тимофеевич вот-вот должны подъехать.

Шаумян вернулся в кабинет. На столе стояла кастрюля. Он поднял крышку и заглянул внутрь. При виде крупных зерен риса и блестящих от жира изюминок он сразу почувствовал спазмы в желудке. Взял ложку и начал есть уже остывший плов.

В приемную вошли Джапаридзе, Илья и Анвар.

— У себя? — тихо спросил Прокофий Апрасионович.

— Да, — ответила Анна. — И кажется, сердится на ребят.

— Па-хо!.. — с искренней тревогой воскликнул Анвар. — Что же будем делать?

— Ничего, — сказал Джапаридзе. — Пока ни слова о том, что случилось.

— Он хотел совершить покушение, Прокофий Апрасионович? — тихо спросила Анна.

— Там Саак Тер-Габриелян выясняет. — Джапаридзе прошел в кабинет.

— А, Алеша!.. Давай есть со мной плов, брат… А потом я пожалуюсь тебе на тех, кто принес этот плов… Совсем от рук отбились!

— Знаю, — кивнул Джапаридзе. — Я уже задал им… Чтоб в другой раз не пришлось таскать тебе плов.

Шаумян, не поднимая глаз от плова, ровным голосом спросил:

— Ты тоже думаешь, что этот тип хотел убить меня?

Джапаридзе посмотрел на него внимательно:

— Я думаю, надо быть поосторожнее и не принимать первого попавшегося.

— В общем, конечно… Но и осторожность должна иметь границы. Если мы в самую бурю революции будем отгораживаться от людей из страха, что среди них могут оказаться террористы, тогда нам вообще незачем было лезть в революционеры!

— Это само собой… — Джапаридзе заглянул в кастрюлю. — А ты не слышал такой крестьянский анекдот про голодного, который пришел в гости в самый обед? Его пригласили к столу, но он решил, что с первого раза соглашаться неудобно. А хозяева во второй раз уже не пригласили. Бедняга ждал-ждал, а потом спрашивает: «Когда я вошел, вы, кажется, что-то сказали?..»

— Ага, так тебе и надо! — засмеялся Шаумян. — Не лезь в такое время с серьезными разговорами. Ну, давай присаживайся. Да только вот ложка всего одна.

— Ха! Посмотрите на этого кавказца! Кто же плов ест ложкой?

Джапаридзе сегодня был поразительно спокоен. Но вообще-то Алеша, как звали Прокофия Апрасионовича товарищи по партии и рабочие, был весь движение, весь огонь. Они отлично дополняли друг друга — уравновешенный Степан и будто начиненный взрывчаткой Алеша. И, быть может, поэтому с давних пор были неразлучными друзьями… Оба лично встречались с Лениным. Шаумян познакомился с Владимиром Ильичом в 1903 году в Швейцарии и подружился на II съезде партии. А на следующем, III съезде Ильич обратил внимание на страстную речь делегата от Бакинской организации Джапаридзе, утверждавшего: «Удивительно, когда говорят, что нет рабочих, способных быть комитетчиками. Наоборот, их такое количество, что нет возможности всех включить в комитет!» «Слушайте! Слушайте!» — одобрительно воскликнул Ленин.

Как и Степана, Алешу не раз арестовывали и ссылали. Но, едва доехав до места, он тотчас писал жене и друзьям: «Шлите скорей орехи и очки» (деньги и паспорт) — и, получив их, бежал из ссылки, чтобы вновь ринуться в самую пучину революционной борьбы. После последнего побега из Енисейской губернии в 1916 году Алеша был направлен партией в Трапезунд для ведения работы в Кавказской армии, а после Февральской революции он вернулся в Баку — «делать настоящую революцию». На VI съезде партии Шаумян был избран членом, а Джапаридзе — кандидатом в члены Центрального Комитета…

Вдруг в кабинет ворвался Азизбеков, а за ним вошли Фиолетов, крепыш Зевин и Корганов. Азизбеков с удивлением оглядел друзей и воскликнул:

— Ну вот… Ваган говорил, что тут чуть ли не убили кого-то, а они плов лопают!

— В самом деле, что за тревога? — спросил в свою очередь Зевин.

— Ничего, друзья, — успокоил их Джапаридзе. — Был с одним господином небольшой инцидент, который закончился появлением этого плова. А подробности узнаем позже… Что ж, перейдем к делу?

Корганов по-военному кратко изложил ситуацию, сложившуюся в Баку. Уже после событий в Шамхоре мусаватисты начали формировать в Гяндже Первый мусульманский корпус во главе с грузинским князем генералом Магаловым и начальником штаба Салимовым. В последнее время они открыто заявляют, что не потерпят Советской власти в Баку и на всем Кавказе. В Закавказском сейме они уже явно заключили союз с грузинскими меньшевиками, получили у них недостающий офицерский состав и теперь начали лихорадочно готовить новые части для своего корпуса. В связи с этим в Баку приехала группа офицеров во главе с генералом Талышхановым. Они намереваются создать из отрядов, существующих в Баку, пехотный полк 2‑й дивизии корпуса. Если учесть также, что сюда подтянут Татарский полк Дикой дивизии, нетрудно догадаться, что Мусават решил перейти от слов к делу и в ближайшее время свергнуть Советскую власть в Баку.

Слушая Корганова, Шаумян поднялся и подошел к висевшей на стене карте России.

— А каково положение в «турецкой» Армении, Григорий Николаевич?

— Худо, — ответил Корганов. — Из всего Армянского корпуса пока что активно дерется против Вехиба-паши одна дивизия Андраника, но сил у нее очень мало. Говорят, на днях Андраник оставил Эрзерум.

— В этом-то и дело, друзья! — озабоченно произнес Шаумян. — Эти «герои» в Закавказском сейме орали, что не признают Брестского мира и не отдадут ни пяди Западной Армении, но запомните мои слова: они в конце концов предадут и продадут туркам даже весь Кавказ! Да и не мудрено: грузинские меньшевики двурушничают, дашнаки мечутся между страхом перед турками и ненавистью к Советской России, а мусаватисты — те вообще против войны с турками…

— Да, — подтвердил Корганов. — А если турки ворвутся на Кавказ, нам придется уже бороться сразу и против мусаватистов, и против турецкой регулярной армии.

— Ну, так нечего цацкаться с Мусаватом! — сердито сказал Джапаридзе. — Нужно прогнать к черту этого Талышханова и не разрешать им создавать здесь новые части!

— Что ты скажешь на это, Мешади-бек? — вдруг обернулся к Азизбекову Шаумян.

Тот, казалось, был удивлен этим вопросом.

— А что ты спрашиваешь? Конечно, Алеша прав.

В комнату вошла Анна.

— Степан Георгиевич, там пришли генерал Багратуни и полковник Аветисов, просят принять их.

Шаумян почему-то усмехнулся и обернулся к остальным:

— Это имеет самое непосредственное отношение к тому, о чем мы сейчас говорили. Давайте выслушаем их… Пригласите их, Анечка.

Фиолетов, окинув взглядом стол, увидел на нем пустую кастрюлю из-под плова и, не зная, куда деть ее, второпях сунул под стол.

В кабинет вошли небольшого роста красивый генерал и высокий с болезненно-желтым лицом полковник. Оба были в военной форме, но без погон и орденов.

Генерал-лейтенант Яков Багратуни, несмотря на свою молодость (ему было около сорока лет), считался одним из талантливых военачальников русской армии. Говорили, будто он — потомок древних армянских царей Багратуни. Во время войны был начальником штаба генерала Брусилова, а после Февральской революции — начальником штаба Петроградского военного округа. Когда правительство Керенского решило создать на Кавказе специальную армянскую армию, Багратуни получил задание собрать с Западного Фронта и направить на Кавказ всех армян — офицеров и солдат. К осени семнадцатого года там уже находилось около тридцати пяти тысяч воинов-армян, из которых был создан Первый армянский корпус под командованием генерала Товмаса Назарбекова. Предполагалось, что, после того как будут созданы еще два корпуса, общее командование над ними примет генерал Багратуни.

После Октябрьской революции в числе арестованных генералов оказался и Яков Багратуни. Дело в том, что Керенский, удирая из Петрограда, в последнюю минуту назначил начальником Петроградского гарнизона Багратуни, решив, что тому удастся каким-то чудом спасти столицу от большевистской революции… Но уже в конце декабря, когда стало очевидно, что русская Кавказская армия уйдет с фронта, Советское правительство сочло нужным оставить там хоть какую-то военную силу, которая могла бы противостоять возможному наступлению турецкой армии. А такой силой в то время могли быть только армянские части. Вот тогда-то Багратуни и был освобожден из-под ареста, и ему предложили продолжать сбор и отправку в Армению солдат и офицеров армян для комплектования новых армянских частей.

Вскоре Багратуни направился в Баку, где в это время Армянский национальный совет формировал новый полк. Багратуни намеревался во главе этого полка двинуться в Армению на соединение с созданным там корпусом.

После молчаливых, сдержанных поклонов с обеих сторон Шаумян пригласил вошедших сесть.

— Вы простите, господин Шаумян, за это вторжение, — начал Багратуни. — Но меня вынудили чрезвычайные обстоятельства. Вы, вероятно, уже слышали о неудаче армянских войск под Эрзерумом?

— Да, нам известно об этом событии, — подтвердил Шаумян.

— Вы знаете также, что с согласия правительства господина Ленина я взял на себя обязанность возглавить армянские войска на Кавказе.

Шаумян молча кивнул.

— Теперь обстоятельства требуют срочной отправки туда полка, сформированного здесь. Однако этот полк очень плохо вооружен. Между тем на вас, господин Шаумян, возложена обязанность содействовать созданию и вооружению армянских войск на Кавказе…

При этих словах Корганов нервно двинул ногой, задел под столом кастрюлю, и она загремела. Гости с удивлением переглянулись.

— Так, так… — Шаумян минуту сосредоточенно думал, потом сказал с присущей ему прямотой, часто приводившей собеседников в замешательство: — Давайте, господин генерал, будем говорить начистоту: почему же вы, получив задание по созданию армянских войск от Советского правительства, после прибытия сюда держали контакт не со мной и Бакинским Советом депутатов, а с Армянским национальным советом?

Но этот вопрос, казалось, нисколько не смутил Багратуни.

— Что ж, на прямой вопрос я дам такой же прямой ответ, — слегка улыбнулся он. — По соглашению с правительством господина Ленина (он упорно не хотел произнести слово «советским») я должен был создать армянские войска из солдат и офицеров — фронтовиков. А как раз этот контингент, и в особенности офицерский состав, после возвращения с фронта почему-то поступал в распоряжение не Бакинского Совета, а Армянского национального совета. Естественно, что я у них и просил помощи для формирования полка.

— Но тогда какой же нам расчет вооружать этот полк? — запальчиво спросил Корганов.

— Видите ли, штабс-капитан, — Багратуни произнес это слово с улыбкой, но подчеркнуто, — расчет все же есть. Ведь Армянский национальный совет в отличие, скажем, от Мусульманского комитета не делал никаких враждебных заявлений против вашей власти в Баку. И затем наш полк направляется на защиту границ Кавказа, а это в ваших интересах. Не так ли, господин Шаумян?

— Что ж, это резонно, — кивнул Степан Георгиевич. — Но скажите мне, генерал, как вы думаете пробиться в Армению? Ведь на вашем пути лежит Гянджа, а там едва ли отнесутся с восторгом к намерению целого армянского полка идти на войну с турками…

— Вот вам, кстати, еще одна причина, почему мы должны былин скорее связаться именно с Армянским национальным советом! — подхватил Багратуни. — Войска, находящиеся непосредственно в вашем подчинении, конечно, ни в коем случае не были бы пропущены через Гянджу… Между тем представители столь неугодного вам национального совета сидят вместе с мусульманами в правительстве Тифлиса, и они уже договорились, что нас пропустят в Армению беспрепятственно.

Шаумян недоверчиво усмехнулся, и тогда заговорил Аветисов:

— А в крайнем случае мы пробьемся туда с боем. Но именно для этого и нужно будет оружие.

— Так, так… — снова произнес Шаумян. — Что ж, господа, ни я, как Чрезвычайный комиссар Кавказа, ни исполком Баксовета, конечно, не намерены, да и не имеем права, отменять распоряжение центрального Советского правительства о создании армянских войск. Но прошу учесть, что после занятия Петровска Дагестанским полком Дикой дивизии наша связь с Россией временно прорвана и получать оружие оттуда мы пока не можем. А то количество вооружения, которым мы располагаем, весьма ограниченно. Но тем не менее я попрошу представить заявку, а мы посмотрим, насколько можно будет удовлетворить ее.

— Заявка уже составлена, — сказал Багратуни и обернулся к Аветисову.

Аветисов достал из портфеля несколько листов бумаги и молча положил их перед Шаумяном. Тот поблагодарил:

— Спасибо, господа. Мы рассмотрим заявку и скоро дадим ответ.

Багратуни и Аветисов встали.

— Еще раз прошу, господа, не медлить, — сказал Багратуни. — Нам нужно поскорее направиться туда, где целому народу грозит смертельная опасность.

Оба посетителя, поклонившись, ушли. Оставшиеся некоторое время молчали. Азизбеков, наклонив голову, думал. Корганов сразу же схватил заявку и углубился в чтение. Шаумян зашагал по кабинету, исподтишка поглядывая на остальных. Фиолетов вытащил из-под стола злополучную кастрюлю. Джапаридзе хмуро кусал губы.

— Ну? Так что же вы скажете? — наконец спросил Шаумян. — Мешади-бек, мне особенно хотелось бы знать твое мнение.

Азизбеков поднял голову, посмотрел на него и глухо спросил:

— Ты зачем звал меня сюда, Степан?.. Ты знал, с чем должны прийти эти?

— Знал, — кивнул Шаумян. — Еще вчера мне звонил по этому поводу Абрам Гюльханданян. Впрочем, цель их посещения была понятна и без того.

— Понятна? — вдруг воскликнул Корганов, стукнув кулаком по заявке, которую он закончил читать. — А мне не понятно, нужно ли это делать. Откуда мы знаем, что, получив у нас оружие, они не повернут его против нас же?

— Конечно, это не исключено, — согласился Шаумян. — Но самое главное, если хотите знать, — не это. Вот мы перед их приходом решили, что не позволим мусаватистам создавать здесь свой полк. А дашнакам, оказывается, мы должны дать оружие!.. Как это будет выглядеть в глазах масс? Мусават и без того обвиняет нас, а в особенности меня, чуть ли не в национализме. А мы им дадим в руки такой мощный аргумент!

— Видите! — почти крикнул Корганов. — Еще одна серьезная причина, чтобы не якшаться с этими дашнаками. Никакого оружия, пусть убираются куда хотят!

И тут Фиолетов вдруг грохнул кастрюлей об стол.

— Да что за чертовщина, братцы! Ну кто из вас представлял, что революция будет такая? Думали: поднимем народ, прогоним в шею царя, помещиков и буржуев, установим пролетарскую власть — и вся недолга. А тут такая каша заварилась! Ну что у нас за власть народа, когда мы должны терпеть рядом в Совете и дашнаков, и эсеров, и меньшевиков, и мусаватистов! И какие мы с вами интернационалисты, если должны выбирать, кого из националистов предпочесть, вместо того чтобы прогнать всех их к черту!

Это было так похоже на него — Ванечку Фиолетова! Ему было тридцать четыре года, но по революционному стажу он мало уступал остальным. В Баку он приехал из Тамбовской губернии еще юношей. Работал в механических мастерских Нобеля, на заводах и промыслах, быстро подружился с рабочими, научился говорить по-армянски и по-азербайджански и, бывало знакомясь с армянами, представлялся: «Ованес Манушакян!». Став одним из признанных вождей рабочих, он не раз встречался с подлостью и коварством царских жандармов и представителей враждебных партий, но сам испытывал отвращение ко всякой интриге. Идти в бой с открытым забралом и победить или пасть в честном бою — так он представлял борьбу истинного революционера. И сейчас он больше других переживал, что жизнь толкает их на какие-то недопустимые, с его точки зрения, тактические маневры.

— Да, ты прав, Ванечка, — понимающе кивнул Шаумян. — Делать революцию оказалось куда сложнее, чем мы представляли. А дальше будет еще сложнее.

— Вот об этом я и думаю, — наконец поднял голову Джапаридзе. — О том, что будет дальше. Тут, по-моему, переживания всякие излишни. Мусаватистов мы должны подавить, иначе завтра они задушат нас. А этому полку оружие придется дать хотя бы для того, чтобы он убрался из Баку…

— Да и наша судьба, судьба всей революции на Кавказе, во многом решается там, на границе Армении, — вставил Зевин. — Если турки прорвутся сюда — нам крышка!

Вот на трезвый, рассудительный ум Якова Зевина всегда можно положиться. Он был когда-то меньшевиком, но в ходе революционной борьбы неоднократно убеждался, что и теория и практика меньшевиков способны привести лишь к поражению революции. Зевин в конце концов отошел от своих единомышленников и уже на Пражской конференции в 1912 году окончательно примкнул к Ленину, к большевикам. Зевин долго работал среди бакинских рабочих под фамилией Павла Кузьмина, и, когда его арестовали и выяснили настоящую фамилию, жандармский офицер даже подпрыгнул от радости: «А, товарищ Павел, наконец-то мы с вами познакомились!» Зевин был сослан в Иркутскую губернию, по после Февральской революции по решению партии вместе с женой, Надеждой Колесниковой, вернулся в Баку. И тогда же с Георгием Стуруа и Меером Басиным составил наказ депутатам в новый Бакинский Совет — основной предвыборный документ большевиков.

— Россия нам помочь пока не может, вы же читали речь Ленина на съезде, — продолжал Джапаридзе. — Потому он и дал согласие на создание армянской армии, чтобы здесь было кому противостоять туркам.

— Ну, а если полк по дороге ввяжется в бой с гянджинцами, тоже неплохо, — снова прервал его Зевин. — Мы выиграем время, чтобы укрепить наши силы.

И тогда заговорил Азизбеков:

— Ты тоже так думаешь, Степан? — Он пристально смотрел на Шаумяна.

Шаумян подошел к нему и заглянул прямо в глаза.

— Я не хотел никому навязывать своего мнения, поэтому ни с кем предварительно не беседовал на эту тему. Мне хотелось, чтобы вы сами, вдумавшись в неумолимые факты, сделали необходимые выводы. Но я не мог не думать о тебе, о Нариманове и других азербайджанских товарищах, Мешади-бек. На тебя же смотреть страшно: устал, оброс, глаза покраснели от бессонницы! Ты вот ходишь из села в село, проповедуеть мир и дружбу, а мы этим решением, в сущности, ломаем всю твою работу… Понимаешь ли ты мое беспокойство?

— Да ладно, — устало махнул рукой Азизбеков. — Неужели мне так уж трудно понять, что у нас иного выхода нет?

Шаумян с облегчением вздохнул и повернулся к Корганову:

— Ну, а что касается твоих опасений, Гриша, то я этот вопрос тоже продумал. Мы им дадим оружие, но они получат его, когда погрузятся в эшелоны. Понятно?

— Я не думаю, чтоб этот генерал хитрил, — сказал Джапаридзе. — Тут он все же пешка, а там будет главнокомандующим, такие вещи тоже нужно принимать в расчет! Может быть, впоследствии мы с ним еще и столкнемся, но пока он, по-моему, честно хочет ехать туда и драться с турками…

Глава шестая

Мак-Донелл вернулся через неделю. Его путешествие в Персию прошло без особых осложнений: прежние органы власти были развалены, а новые — в зачаточном состоянии, потому и не чинили никаких препятствий его передвижению. А добраться из Энзели до Хамадана и обратно Мак-Донеллу помогли Гунин и английский консул в Казвине.

Это путешествие, разумеется, утомило консула, но результаты, видимо, были настолько значительными, что он весь сиял. Бойлю не нужно было долго расспрашивать своего шефа, чтобы убедиться, что генерал Денстервиль полностью одобрил план Мак-Донелла о перенесении центра английской политики в Баку. Впрочем, Бойль и раньше был уверен, что старые «индийцы» немедленно споются. Генерал, который собирался с кучкой офицеров завоевать Кавказ, не мог не ухватиться за план Мак-Донелла после того, как его первая попытка проникнуть туда провалилась.

— Простите, сэр, а показали ли вы генералу мой доклад?

— О Шаумяне и его группе? О, конечно, Патрик! Я не считал себя вправе, начиная такое дело, не проинформировать его о таком опасном противнике…

— И как отнесся к этому генерал?

— Видите ли, он при мне не стал читать вашего доклада. Только попросил показать ему фотографию Шаумяна. А когда посмотрел, то сказал лишь одно: «Для политического деятеля этот джентльмен слишком красив!» — Мак-Донелл вдруг весело рассмеялся: по-видимому, он считал это замечание не только достаточно остроумным, но и исчерпывающим все вопросы. — Так что, мой друг, машина уже пущена в ход, и нам теперь придется работать в поте лица, — заключил он, потирая от удовольствия руки.

В тот же вечер Бойль заготовил несколько пригласительных писем на имя лиц, которые, по его мнению, обязательно должны были участвовать во встрече с консулом. А на следующее утро, облачившись в одежду, делавшую его похожим на приказчика из гастрономического магазина, вышел на улицу.

Нужные ему люди жили в хороших квартирах, а некоторые в собственных домах. Бойль звонил, а потом через узкую щель открытой на цепочку двери просил прислугу передать письмо хозяину квартиры. Время было неспокойное, и люди, тем более обеспеченные, неохотно открывали незнакомым двери, а впускать их в дом и подавно остерегались.

Впрочем, меры предосторожности, принятые Бойлем, были почти излишни. После разгона царской полиции и жандармерии в городе не было никакой контрразведки, которой следовало бы опасаться. В сущности, в Баку царило многовластие. Милиция, организованная после Февральской революции, подчинялась городской думе, где заправляли в основном кадеты и сотрудничавшие с ними партии. Но параллельно с думой власть в городе осуществляли Бакинский Совет, а также Армянский и Мусульманский национальные советы. Причем последние, опираясь на свои вооруженные отряды, не только производили аресты и обыски, но даже пытались собирать налоги с армянского и азербайджанского населения города.

Занятые взаимной борьбой, все эти органы власти оставили совершенно без контроля несколько иностранных консульств. И тем не менее Мак-Донелл настоял, чтобы встреча была назначена на вечер 27 февраля по старому стилю, в годовщину Февральской революции. В этот день можно будет собраться в консульстве, не привлекая ничьего внимания.

Уже после полудня в городе началось необычайное оживление: из Белого и Черного городов, из Балахан и Сабунчей, из казарм и Баиловского порта с красными флагами и транспарантами к площади Свободы двинулись колонны рабочих, солдат и матросов. Гремели духовые оркестры, раздавались песни на русском, армянском и азербайджанском языках. И даже обыватели сегодня примкнули к толпе. После речей, произнесенных представителями различных партий на митинге, колонны с музыкой и песнями двинулись к зданию Бакинского Совета.

Гости Мак-Донелла тоже были на митинге: они хотели послушать, что скажет Шаумян. Тот и в самом деле выступил в Совете, но говорил не столько о Феврале, сколько об Октябре, о Ленине, о диктатуре пролетариата и строительстве социализма. И, как всегда, весь зал Общественного собрания слушал его, затаив дыхание, то и дело разражаясь громовыми аплодисментами.

Потом собравшиеся вновь с песнями и музыкой двинулись по улицам, постепенно расходясь по своим заводам и казармам. А гости Мак-Донелла поспешили в английское консульство, где их встретил Бойль и провел в кабинет своего шефа.

— Сэр, прошу познакомиться с представителями демократических партий Баку… Мистер Айолло, от партии социал-демократов меньшевиков… Лейтенант Ермаков, от партии социалистов-революционеров и Центрокаспия… Мистер Гюльханданян, от партии «Армянский революционный союз»… Мистер Гукасов, от конституционно-демократической партии народной свободы… И, наконец, генерал-лейтенант Багратуни — представитель армянского и русского офицерства…

Гости подходили к консулу и молча пожимали ему руку. Только Гукасов, кольнув маленькими острыми глазами Бойля, резко проговорил, словно подчеркивая, что в данном случае важно именно это:

— Гукасов, Аршак Осипович, от союза нефтепромышленников!

И это заставило консула обратить внимание на известного миллионера, человека небольшого роста, с седеющими висками и коротко постриженными усами. Если у остальных, несмотря на все их старания держаться независимо, проскальзывало или подобострастие или скованность, то этот, по-видимому, знал себе цену и держался спокойно, всем своим видом показывая, что он — не чета другим.

— Очень рад, мистер Гукасов, — вынужден был произнести Мак-Донелл, пожимая ему руку.

И после церемонии знакомства он обратился уже ко всем:

— Я весьма рад встретиться с вами, джентльмены. Прошу садиться. — Он говорил по-русски довольно хорошо. — Мистер Бойль сообщил мне, что вы желаете поговорить о положении, создавшемся в Баку. Я слушаю вас, джентльмены.

Гости минуту в недоумении смотрели друг на друга. Все считали, что эта встреча организована по инициативе хозяина, поэтому он первым должен и высказаться. Однако никто так и не пожелал внести ясность в этот вопрос, и Айолло, посмотрев на остальных, произнес:

— Вы позволите, господа?.. Да, господин консул, положение в Баку в самом деле складывается опасное, страшно запутанное и, я бы сказал, недопустимое!..

Господину Айолло было лет под пятьдесят. Лысый, в профессорском пенсне и черной визитке. Но бегающие глаза и мешки под ними, а главное, манера все время потирать руки делали его скорее похожим на не совсем чистого на руку приказчика. Он, видимо, считал себя хорошим оратором и теперь, стараясь произвести впечатление на консула, патетически протянул длинный и костлявый палец в сторону окна, откуда все еще доносился шум толпы и глухое буханье барабанов духовых оркестров.

— Подойдите к окну и посмотрите, что делается в нашем городе!..

Но Мак-Донелл прервал его чуть насмешливой репликой:

— Можете не сомневаться, мистер… э‑э… — Он наконец вспомнил его фамилию, но произнес ее на английский манер: — Айоллоу… Я уже смотрел!

— Подумать только, во что сумел превратить этот демагог Шаумян — Чрез-вычай-ный комиссар Ленина! — светлый праздник освобождения от векового ига самодержавия!.. — продолжал Айолло. — Говорить именно в день свержения этой диктатуры о «диктатуре пролетариата»!.. Да, только здесь, только в Баку демократия подвергается этой страшной опасности, только здесь…

— Это — с одной стороны, мистер Айоллоу, — снова прервал его Мак-Донелл. — А с другой?..

Айолло, не понимая, что имеет в виду консул, вопросительно посмотрел на него. Этим воспользовался Гюльханданян.

— А с другой стороны — эти мусульмане, господин консул, партия Мусават! — воскликнул он, встав с места. Это был коренастый человек лет сорока пяти, с бородкой и усами под маленьким носом, высоким лбом и всегда настороженными глазами. Одет он был небрежно, хотя и слыл человеком состоятельным: его старший брат, Андреас Гюльханданян, считался одним из богачей города. — Мы надеялись, что эта партия будет сотрудничать с нами в общей борьбе против установления власти большевиков в Баку, однако теперь становится все яснее, что она намерена отдать Кавказ туркам… Туркам, господин консул! Вы понимаете это? Представляете, что ожидает армян в таком случае?

— Приблизительно представляю, — серьезно проговорил Мак-Донелл.

Айолло, который все еще стоял, убедившись, что его уже никто не слушает, обиженно сел. Но новый собеседник, видимо, тоже не очень интересовал консула, потому что он вдруг повернулся в сторону сидевшего молча генерала Багратуни.

— Поскольку возможное вторжение германо-турок на Кавказ есть вопрос чисто военный, мне бы хотелось услышать по этому поводу мнение такого авторитета, как генерал Багратуни. — И Мак-Донелл поклонился генералу.

В больших красивых глазах генерала на минуту промелькнуло удивление, и он встал.

— Прежде чем ответить на ваш вопрос, я хотел бы сделать следующее заявление: я и мои коллеги-военные стоим вне политики, поэтому я не скрою, что несколько удивлен, оказавшись в числе приглашенных на это совещание, где, как я вижу, в основном присутствуют политики. — И генерал, обращаясь ко всем, поспешно прибавил: — Вы можете быть уверены, что мы не питаем никаких особых симпатий к большевикам хотя бы потому, что они подписали этот злосчастный мир в Брест-Литовске. Однако в данную минуту мы считаем важным не это, а опасность вторжения на Кавказ турок. Она настолько серьезна, что мы готовы забыть все прочие разногласия и сотрудничать со всяким, кто возьмется организовать оборону Кавказа. И так как большевистское правительство достаточно хорошо понимает это, то мы — я полагаю, что это вам отлично известно, господин консул! — приняли предложение об организации армянских войск на Кавказе. И я считаю своим долгом прямо заявить, что всякий, кто будет действовать против этого, не должен рассчитывать на нашу симпатию и содействие!

Вопреки ожиданиям всех, Мак-Донелл, выслушав это, одобрительно кивнул головой:

— Я вполне понимаю и одобряю ваши патриотические чувства, генерал. И именно потому я и хотел бы узнать ваше мнение о возможности захвата Кавказа германо-турками.

— Турецкая армия маршала Вехиба не очень велика, и ее продвижение к Кавказу можно было бы приостановить, если бы здесь существовало единодушие и четкая организация молодых войск, заменивших русскую армию. Но ни того, ни другого пока нет. У турок здесь имеется могучий союзник в лице мусульманского местного населения и почти безраздельно господствующей над его умами протурецки настроенной партии Мусават.

Мак-Донелл снова кивнул в знак согласия, затем спросил:

— Кстати, а сколько войск у мусаватистов?

— В настоящее время у них тоже не очень крупные силы из-за отсутствия командного состава. Но если они получат таковой от турок, то смогут вскоре выставить армию в шестьдесят тысяч человек.

— Таким образом, вместе с турками это составит внушительную силу, не так ли?.. — Мак-Донелл вдруг повернулся и устремил холодные глаза на Гюльханданяна: — Вы, надеюсь, понимаете, мистер Гюльханданян, что эта сила прежде всего будет направлена против Баку. Сколько же войск сможет противопоставить в таком случае мусульманам ваш Национальный совет?

— Э-э… — смущено протянул Гюльханданян. — К сожалению, в Баку имеется всего три-четыре тысячи…

— А сколько у большевиков?

Видя, что Гюльханданян молчит, Багратуни сухо сообщил:

— Сегодня в Баку в военном отношении сильнее всех большевики: они в состоянии выставить до шести тысяч штыков, хотя этого тоже мало против турок и мусульман.

— Это уже другой вопрос, — сказал Мак-Донелл и снова обратился к Гюльханданяну: — Значит, с военной точки зрения более опасный противник — турки?

— С военной точки зрения, конечно, да, — вынужден был согласиться Гюльханданян.

Мак-Донелл хотел еще что-то сказать, но в это время раздался негромкий, но внушительный голос Гукасова:

— Простите, господа… — Все невольно обернулись в его сторону. — Мы уже довольно долго беседуем, но я вижу, что наша беседа развивается совершенно не в том русле…

Говоря это, Гукасов и не пытался скрыть или хотя бы смягчить свое пренебрежение к присутствующим. Все на миг затаили дыхание, а Мак-Донелл воскликнул:

— Вот как?!

Но Гукасов, не обратив внимания на него, продолжал:

— Основная проблема Баку — вовсе не потеря демократии и даже не возможный захват его турками… — Мак-Донелл хотел что-то сказать, но Гукасов властным жестом предупредил его. — Баку — это первым долгом нефть, господа! А нефть сегодня — одна из основ государственного хозяйства. Вы пытаетесь выяснить, какой из наших противников сильнее, в то время как нужно определить, какой из них опаснее!.. Вы слушаете меня, господин консул?

Бойль ликовал. Прелестно, просто восхитительно!.. Бедняга Мак-Донелл! Ему, наверное, никогда не приходилось выслушивать в своей любимой Индии подобное нравоучение.

— Я, разумеется, также считаю нежелательным вступление немцев и турок в Баку, господа, — сухо продолжал миллионер, повернувшись в сторону Гюльханданяна и Багратуни. — Но позволить, чтобы большевики завладели бакинской нефтью!.. Это же означает укрепление их власти и победу! В конце концов вспомните, что их программой является национализация земли, промышленности и недр, господин консул. А в нефтяных промыслах Баку основной капитал принадлежит английским, французским и прочим европейским фирмам!..

— Мы этого не забываем, мистер Гукасов, но мне кажется, что вы слишком преувеличиваете опасность, — отпарировал Мак-Донелл. — Я позволю себе вспомнить мудрую пословицу: «Для мыши страшнее кошки зверя нет». Я не ожидал, что один из крупнейших бизнесменов России так легко потеряет голову от временных удач большевиков!

— Потеряет голову? — Маленькие глазки Гукасова снова впились в Мак-Донелла, верхняя губа хищно приподнялась. — Вы плохо знаете меня, господин консул! Если бы вы подольше жили в Баку, то, несомненно, слышали бы любимую поговорку бакинцев: «Не нужно нам гукасовских миллионов, лишь бы не было его несчастий!» И это не пустые слова, господин консул. Ибо «один из крупнейших бизнесменов России», как вы изволили величать меня, потерял свою старшую дочь от туберкулеза — от болезни, которая обычно косит людей, плохо питающихся, живущих в тесных и душных жилищах. В ее память я построил знаменитую ялтинскую церковь — одну из красивейших в России. Но господу богу неугодно было принять эту мою жертву. Другая моя дочь была убита офицером Бережановым из-за неразделенной любви и ревности. И, наконец, третья моя дочь сгорела на праздничной новогодней елке. Теперь я остался один как перст, без близких и наследников…

Голос Гукасова дрогнул, и Мак-Донелл поспешил сказать:

— Я в самом деле не знал всего этого, мистер Гукасов, и очень сожалею…

Но Гукасов махнул рукой, словно отбрасывая всякое сочувствие, и снова окрепшим голосом продолжал:

— Поток этих несчастий не сломил меня и не смог ни на йоту ослабить усилия, которые я прилагаю для развития русской промышленности, господин консул! Однако теперь, видя, как представитель наших союзников недооценивает величайшую опасность, нависшую над цивилизацией мира, считая большевиков «невинными кошечками», которых якобы напрасно боимся мы, местные мыши, и в самом деле начинаю терять голову!..

— Да, — мрачно подтвердил Ермаков. — С ними надо покончить. Немедленно!

Мак-Донелл живо повернулся в сторону моряка, лет тридцати, с крупной головой и живыми глазами. Вспомнились слова, сказанные Бойлем о Ермакове: «В отличие от Айолло и Гюльханданяна, считающихся хорошими ораторами, этот джентльмен говорить не умеет, но является сторонником решительных действий…»

— Каким способом, мистер Ермаков? Так? — И консул сложил пальцы правой руки наподобие пистолета, обнаруживая, что достаточно хорошо знаком с методами эсеров.

— Как угодно, — пробурчал Ермаков. — Хоть так, хоть бомбой!

— Вы согласны с этим, мистер Гукасов? — Мак-Донелл обернулся к миллионеру.

Но тот только поморщился.

— Глупости! Так с большевиками не справиться! Для того чтобы навести тут порядок, необходимо, чтобы английские войска…

— …пришли в Баку, прогнали большевиков и на серебряном подносе вручили власть вам, не так ли? — насмешливо прервал его консул. — Нет, джентльмены, это означает вмешиваться во внутренние дела нашей бывшей союзницы России! А мы не намерены так поступать.

Это прозвучало как гром, как залп тысячи пушек. Присутствующие недоуменно и растерянно смотрели друг на друга. Не хотят вмешиваться? Боже мой, зачем же тогда мы собрались здесь?..

И только Гукасов не растерялся и, прищурив глаза, пристально смотрел на консула. Его верхняя губа вновь приподнялась, на этот раз в усмешке.

— Интересно! Англичане не желают вмешиваться в дела другой страны!..

Мак-Донелл нахмурил брови.

— Мистер Гукасов, меня удивляет ваш тон!

Но Гукасов уже в бешенстве закричал:

— А хотите, я скажу, почему вы стали такими деликатными? Да потому, что у вас нет силенок, чтобы прогнать отсюда большевиков!

Все, застыв на местах, смотрели на этих двух немолодых людей, которые, казалось, готовы были вцепиться друг другу в горло. Мак-Донелл глухо спросил:

— Предположим… Какие же выводы делаете вы из этого?

— Мы, по-видимому, должны послать вас к черту и идти к тем, кто имеет достаточно сил, чтобы выгнать большевиков из Баку! — уже с угрозой в голосе произнес Гукасов. — Не знаю, как остальные, но меня здесь больше ничто не интересует. Прощайте, господа!

Резко повернувшись, он решительно направился к выходу. Мак-Донелл подождал, пока Гукасов дойдет до двери, и тогда в наступившей тишине раздался его спокойный голос:

— Я бы не советовал вам уходить, мистер Гукасов!

В его голосе было нечто такое, что заставило Гукасова на миг остановиться.

— Позволю себе напомнить вам, что мы находимся в состоянии войны с этими вашими «сильными друзьями» и, смею утверждать, рано или поздно победим их, — продолжал Мак-Донелл. — И тогда не будьте в претензии, если выяснится, что ваш эффектный уход отсюда достаточно сильно запечатлелся в нашей памяти…

Гукасов повернулся и посмотрел на консула, словно пытаясь выяснить, насколько серьезна эта угроза. И тут англичанин нанес последний удар:

— Не забудьте также, мистер Гукасов, что большая часть ваших активов помещена в банки союзников!..

Бойль, который внимательно следил за происходящим и минуту назад восторгался Гукасовым, этим кавказским барсом, не боящимся показывать клыки страшному зверю, теперь вынужден был по достоинству оценить и силу своего шефа. Нет, старик все же знает свое дело. В каком ловком прыжке он схватил за горло противника и заставил его присмиреть…

Гукасов тяжело вздохнул и молча вернулся на свое место. Все! Теперь он стал ручным для Мак-Донелла!

Минуту длилось неловкое молчание. Затем Гюльханданян повернулся к консулу:

— Где же выход, господин консул? — охрипшим голосом спросил он.

На лице Мак-Донелла снова заиграла любезная улыбка.

— Мистер Гукасов спутал мои карты, джентльмены. Я вынужден признаться, что бакинские нефтепромышленники и вся демократия имеют в его лице очень дальновидного и умного руководителя… — Англичанин почтительно поклонился Гукасову, тем самым смягчая перед присутствующими его поражение. — Да, он вынуждает меня признаться, что мы, действительно, не имеем достаточно сил, чтобы выполнить ваше заветное желание…

Гукасов поднял голову и посмотрел на консула — теперь и он ничего не понимал. Мак-Донелл поспешил подчеркнуть:

— Пока не имеем, джентльмены!.. Однако мы не можем допустить сюда ни турок, ни германцев…

— Так что же делать, черт побери?! — воскликнул Ермаков.

— Если ясно, что ни вы, джентльмены, ни мистер Шаумян, ни даже мы, англичане, не в состоянии порознь противостоять туркам, значит, нужно создать коалицию, — спокойно сообщил Мак-Донелл.

Казалось, этот шотландец сегодня поставил перед собой цель беспрестанно озадачивать собравшихся все более неожиданными и невероятными предложениями. Раздались недоуменные возгласы гостей:

— Как?..

— Нам… объединиться с большевиками?

— И даже вы?..

— А что тут особенного, джентльмены? — спокойно спросил Мак-Донелл. — Если мистер Шаумян и Бакинский Совет пригласят нас сюда, мы не пожалеем стараний, чтобы совместно с ними и с вами оборонять Баку от общего врага… — И он снова повернулся к Багратуни: — Что вы скажете, генерал?

Багратуни после минутного раздумья ответил:

— Не представляю, насколько это возможно с политической точки зрения, но в военном отношении это — единственная реальная комбинация, которая сможет устранить угрозу, нависшую над Баку.

— Благодарю вас, генерал. — Мак-Донелл теперь обернулся к Гукасову: — А вы какого мнения об этом, мистер Гукасов?

— Все зависит от того, кто будет главенствовать в этой коалиции… — задумчиво произнес миллионер.

— Как бизнесмен, вы несомненно знаете, что в каждом акционерном обществе решающее слово принадлежит не директору и даже не председателю, а тому, в чьих руках находится контрольный пакет акций… Мне кажется, что в этом «акционерном обществе» хозяином положения тоже будет тот, кто обеспечит оборону города оружием, продовольствием и возьмет под свой контроль внутренние и внешние сношения…

— Гм… Это, конечно, правильно. Но вы минуту назад были так любезны, что похвалили мою дальновидность. И уж поверьте мне: большевики не так глупы, чтобы не понять ваш ход, они ни в коем случае не согласятся принять вас в компанию, даже если вы и предложите им почетную должность директора!

— Я знаю, что они серьезные люди, и вся моя надежда как раз на это, мистер Гукасов, — легко согласился Мак-Донелл. — Против турок им нужны союзники, а, кроме нас с вами, они других не найдут. Насколько я знаю, все акционерные общества составляются именно так — больше в результате необходимости, чем из добрых побуждений, не так ли?

— Все же я ничего не понимаю. Выходит, мы должны помогать Шаумяну? Помогать ему укрепиться здесь? — спросил Ермаков.

— На первых порах это, по-видимому, будет неизбежным, мистер Ермаков, — подтвердил Мак-Донелл.

— Чепуха! — начал горячиться Ермаков. — Знаете ли, что он сделает, как только несколько утвердит свое положение? Даст нам пинка и вышвырнет всех из Баку!

— Да, уж будьте уверены, господин консул! — горячо поддержал его Айолло.

— Джентльмены, джентльмены! — поднял руку Мак-Донелл. — Вы, по-видимому, все же не уяснили суть моего предложения. Если позволите, я вам расскажу маленькую сказку, которую слышал на Востоке… — Не дожидаясь согласия, он встал и начал ходить по кабинету. — У одного бедного крестьянина перед хижиной росла финиковая пальма — единственный источник его существования. Однажды мимо его дома проходили три путника — монах, лекарь и ростовщик. Все трое были голодны и, увидев пальму и стоящего рядом крестьянина, подумали: «Нас трое, а он один». И начали рвать спелые финики. Но, немного погодя, крестьянин сказал монаху и лекарю: «Я очень счастлив, что мои плоды вкушают Слуга Неба и Целитель Людей, но удивляюсь, что с вами находится и этот ростовщик. Поглядите-ка, вы съели по одной горсточке фиников, а он уже пожирает третью!» «Хозяин прав! — возмущенно воскликнул монах. — С такой свиньей разве можно дружить?» «Давайте прогоним его!» — предложил лекарь… И они вместе с крестьянином прогнали жадного ростовщика!..

Рассказывая, Мак-Донелл менял голос и выражение лица, представляя то толстого монаха, то худощавого лекаря. «Оказывается, он еще и артист!» — думал Бойль, теперь уже с восхищением глядя на своего шефа.

— Проходит еще немного времени, и хозяин обращается к лекарю: «Правда ли, о хаким, что ты способен исцелять недуги страждущих?» «Конечно, — отвечает тот. — Я вылечил сотни больных». «А мне кажется, что их исцелила не твоя наука, а небесная милость!» — возражает крестьянин. «Не болтай глупостей, — сердится лекарь. — При чем тут небесная милость, когда все зависит от моих знаний?» Но это вызывает гнев монаха. «Что за кощунственные слова ты тут произносишь, нечестивец! — кричит он. — Ты смеешь противопоставлять себя небесному могуществу!» «Да, святой отец, этот хаким, по-видимому, гнусный безбожник, давай прогоним его!» — говорит хозяин. И они прогнали лекаря тоже, джентльмены. А когда монах остался один, крестьянин взял увесистую палку и начал уговаривать его: «Тебе не кажется, святой отец, что недостойно пользоваться чужим добром без разрешения хозяина?..» Монах согласился, что это, действительно, нехорошо, и поспешно удалился от пальмы бедняка!..

Мак-Донелл изучающе посмотрел на присутствующих, словно спрашивая: «Ну, что вы на это скажете?» Все сразу повернулись в сторону Гукасова: в конце концов все понимали, что решающее слово — за ним.

Гукасов поднялся с места и с тяжелым вздохом произнес:

— Что сказать, господа?.. Я всегда был сторонником простых и решительных действий, а все это слишком уж сложно и запутанно. Однако, если другого выхода нет, что же поделаешь?..

Мак-Донелл воскликнул:

— О, не тревожьтесь, джентльмены, все будет хорошо!..

Но тут генерал Багратуни холодно заметил:

— Надеюсь, господа, вы не забыли, о чем я говорил в начале нашей встречи: поскольку главной опасностью для Кавказа мы считаем турецкое нашествие и коль скоро эта опасность еще не достигла Баку, то мы полагаем за благо встретить ее там, на полях Армении. Поэтому вы должны исключить из всех ваших комбинаций меня и Армянский полк, который вскорости должен направиться туда.

И тогда остальные тоже словно очнулись от гипноза.

— Мы должны еще тщательно обсудить предложение о коалиции с большевиками, — заявил Айолло. — Боюсь, что бюро нашей партии сочтет это предательством по отношению к тифлисским коллегам.

— Да и Армянский национальный совет на это не очень охотно пойдет, — сказал Абрам Гюльханданян.

— А наши вообще откажутся! — резко выкрикнул Ермаков.

Бойль вопросительно посмотрел на консула. Похоже, что все его старания прошли даром. Но Мак-Донелл только спокойно кивнул:

— Разумеется, джентльмены. Я и не думал, что столь важное решение может быть принято без тщательного обсуждения. Но я уверен, что именно обстоятельное изучение всей проблемы в целом докажет вам, что это — единственно правильный выход из положения. — Он повернулся к двери и громко позвал: — Джеральд, угостите наших дорогих друзей вашим знаменитым пуншем!

Глава седьмая

— Давай сегодня пойдем к Сумбатовым, Гришенька?

— К Сумбатовым?.. Что это взбрело тебе в голову? И потом, разве они продолжают свои знаменитые «четверги»?

— Ты же знаешь тетю Югабер: она не признает никаких революций и считает, что все должно идти по раз и навсегда заведенному порядку.

— Гм… — Григорий Николаевич минуту раздумывал, затем неожиданно сказал: — Пожалуй, я пойду туда.

— В самом деле? — недоверчиво покосилась на него Анна.

— Ведь Вартан тоже будет? А мне хочется поговорить с ним насчет намерений его шефа: в самом ли деле они собираются отправиться со своим полком в Армению?.. Погоди, я сейчас приведу себя в порядок.

Они находились в маленьком номере гостиницы «Астория», где жил и работал Корганов. В первое время Григорий Николаевич был против посещений Анны, — боялся, что они вызовут нежелательные толки вокруг имени его невесты. Но однажды Анна сказала:

— Плевать мне на сплетни, я хочу бывать побольше около тебя!

И теперь, как только выдавался свободный вечер, сразу приходила к нему. И тогда Корганов приглашал к себе военревкомовцев.

— У ребят здесь нет ни родных, ни друзей, скучают бедняги! — говорил он Анне.

Эти вечера становились продолжением рабочего дня. Они обсуждали, как идет формирование новых частей, что нужно, чтобы поскорей обучить неопытных рабочих обращению с оружием, строю и тактике, где найти хоть сколько-нибудь знающих командиров для новых взводов, рот и батальонов… Эти вечерние беседы носили строго деловой характер, но Григорий и Анна все равно были счастливы, что находятся вместе, видят и слышат друг друга…

Корганов происходил из старинного, но обедневшего дворянского рода, из поколения в поколение служившего в армии. Предполагалось, что и Гриша тоже станет военным, но он, еще будучи гимназистом, нанес удар семейной традиции — вступил в социал-демократический кружок, которым руководил Джапаридзе. В 1905 году его исключили из восьмого класса Кутаисской гимназии.

В следующем году он переехал в Баку, где жил у своих дальних родственников Сумбатовых и готовился к сдаче экзаменов экстерном за последний класс. Тогда-то и семья Тер-Осиповых, которая находилась в каком-то родстве с Сумбатовым, впервые познакомилась с этим смуглым и большеглазым двадцатилетним парнем.

В отличие от своей матери-итальянки, которая так и не овладела как следует ни армянским, ни русским и изъяснялась на какой-то невообразимой мешанине из трех языков, Гриша блестяще знал не только итальянский и армянский, но и русский, и грузинский. Родственники поражались, как это мальчик из такой семьи мог стать революционером (да еще большевиком!), и лишь Анна смотрела на Гришу с каким-то душевным трепетом, как на богатыря из сказки. Но тогда Гриша даже не замечал десятилетнюю голенастую худышку с серыми глазами. Через год он сдал экстерном за гимназию, уехал в Москву и поступил на историко-филологический факультет университета.

— Ну, конечно, — говорили его бакинские родственники, — после его «подвигов» военная карьера перед ним закрыта. Придется ему довольствоваться участью учителишки или чем-нибудь в этом роде.

— А жаль, он ведь неглупый парень, — задумчиво сказал как-то отец Анны, адвокат, ведущий дела многих нефтяных тузов. — Хоть бы уж избрал юриспруденцию: тогда я с удовольствием принял бы его к себе в контору, а потом он мог бы открыть и свое дело.

Гриша прожил в Москве долго, и о нем говорили, что он продолжает «якшаться с теми», следовательно, толку из него не будет, и он плохо кончит. Но в 1911 году стало известно, что Григорий не то призван, не то сам попросился в армию и служит в артиллерии.

— Ага, заиграла-таки кровь! — с удовлетворением отметили бакинские родственники. — Видно, что́ на роду написано, тому и быть!

Но к концу следующего года это удовлетворение снова сменилось унынием: оказалось, Гриша ушел из армии и снова вернулся в университет — оканчивать курс истории…

Анну, к тому времени ставшую уже шестнадцатилетней мечтательной девушкой, разговоры о Корганове почему-то тревожили. Ведь в обществе, где она жила и росла, все интересы и страсти сосредоточивались вокруг нефти и денег. Говорили и спорили о новых и старых нефтеносных участках и скважинах, о фирмах Нобеля, Ротшильдов и «Шелл», задающих тон в нефтяной промышленности, об акциях и ценах на нефть, о необходимости перевода всего транспорта России на жидкое топливо, о развитии автомобильного транспорта и, конечно, о прибылях.

Баку был беспокойным городом, и, как ни старались родители Анны оградить ее от событий стенами тесного семейного мирка, это им не удавалось. Разве можно было не заметить бушующих страстей межнациональной вражды, приведшей к кровавой армяно-татарской резне в 1905 году? Стало известно, что эта резня была спровоцирована царским правительством, и даже в кругах армянской буржуазии она вызвала такое возмущение, что все заговорили о необходимости революции и свержения кровавого самодержавия.

На промыслах и заводах рабочие, недовольные своим положением, поднимались на борьбу за свои права. Много они доставляли тревог и беспокойства кругу «приличных людей». И хотя их требования объявлялись в семье Анны наглыми и незаконными, девушка не раз задумывалась: «Но почему же Гриша Корганов перешел на их сторону? Ведь отец говорит, что он неглупый парень».

Анне исполнилось восемнадцать лет, когда началась мировая война. Старший брат ее, Вартан, с которым она очень дружила, ушел на фронт и стал артиллеристом. Потом она узнала, что Гриша Корганов, к тому времени уже окончивший университет, тоже призван в армию и направлен на Кавказский фронт.

Война принесла семье Тер-Осиповых новые беспокойства о судьбе сына и дочери. Анне пора было выходить замуж, но все молодые люди их круга были в армии. Мать Анны, Ашхен Марковна, втайне горевала: не осталась бы дочь в старых девах. Да и сама Анна не раз задумывалась: кто же женится на ней, когда столько девушек гораздо красивее ее остались без женихов?..

Она окончила гимназию и решила научиться стенографии и машинописи, чтобы стать помощницей отца. Работа помогла ей лучше узнать мир, который ее окружал. Война приносила нефтепромышленникам баснословные барыши, и каждый из них норовил вырвать у другого кусок пожирнее, не брезгуя самыми гнусными махинациями. В этой страшной борьбе отец Анны играл довольно важную роль, и она была поражена, видя, как он осторожно лавирует среди этих хищников, руководствуясь лишь одним принципом: как бы случайно не стать на сторону более слабого и не вести «проигрышное дело», если даже оно справедливо.

Она не смела ничего говорить отцу, но чувствовала себя опустошенной. Ведь до этого она считала отца человеком честным и порядочным. Она быстро потеряла интерес к его делам, но отец не очень и рассчитывал на ее помощь, считая ее работу в конторе лишь средством убивать время, пока подберется подходящая партия и она станет, как и полагается женщине, женой и матерью…

На рождество 1915 года Вартан приехал с фронта в отпуск. Он возмужал, но стал каким-то задумчивым и мрачным. Целыми вечерами со сдержанным гневом он рассказывал о войне, о разоренной Западной Армении, об опустевших городах и селах, о следах страшных зверств и бесконечных вереницах раздетых, перепуганных насмерть беженцев.

Слушая его, Анна как-то спросила:

— Вартан, а ты случайно не стал дашнакцаканом?

Вартан возмущенно фыркнул:

— Вот уж чего не хватало!.. Разве одни лишь дашнакцаканы возмущаются этим? Вон Гриша Корганов, бывший большевик, и тот зубами скрежещет!

Это имя заставило сжаться сердце Анны.

— А ты с ним встречаешься? — осторожно спросила она.

— А как же. Мы с ним в одной дивизии, хотя и в разных полках. Но время от времени видимся и говорим.

— Ты сказал «бывший большевик», — вмешался в разговор отец. — Что же, он угомонился, значит?

— Да что там, офицер как офицер, — пожал плечами Вартан. — Правда, многие относятся к нему с подозрением: видите ли, он слишком либерален с солдатами. Но по этому принципу и я — большевик, ведь я тоже не люблю орать на солдат и пускать в ход руки!

Прошел еще год, и снова на рождество Вартан приехал в отпуск. На этот раз вместе с ним в Баку прибыл и Григорий Корганов. И вновь Анну охватило острое любопытство: каков же он теперь, этот «угомонившийся» бунтарь, принесший так много огорчений своей семье?

— А ты не пригласишь его к нам? — спросила она брата.

— Конечно, завтра же приведу.

В отличие от других офицеров, которые в отпуске щеголяли в парадной форме с золотыми погонами, Корганов был в полевой защитной гимнастерке с такими же погонами с артиллерийским кантом. Он стал еще смуглее, а в миндалевидных глазах появилась та же «фронтовая» грусть, которую Анна находила и у брата. Новостью были маленькие усики под небольшим правильным носом. Но, видно, он отпустил их давно: ведь Анна не видела Гришу почти десять лет!

Отца не было дома, а Ашхен Марковна встретила гостя весьма радушно. Поздоровавшись с ней, Гриша обернулся и с любопытством посмотрел на Анну.

— Не узнаешь? Это же Анна! — сказал Вартан.

— Погодите, та девочка? — И Григорий провел рукой, отмерив полтора аршина выше пола.

— Она самая, — засмеялась Анна и протянула руку. — Здравствуйте, Гриша!

Григорий пожал ей руку, продолжая рассматривать Анну. Потом, спохватившись, виновато поклонился.

— Простите меня, пожалуйста… Просто не могу прийти в себя: только теперь понял, как же я постарел!

Анна сразу догадалась, что понравилась этому статному, мужественному, красивому человеку.

— Ну что вы! — снова засмеялась она. — Внешне вы не очень изменились, ведь я хорошо вас помню. — И вдруг выпалила: — Но вот внутренне, говорят, вы таки изменились!

— В каком смысле? — удивился Гриша.

— Вы ведь когда-то были революционером, а теперь Вартан о вас говорит: «Офицер как офицер, такой же, как все!»

— А это вас сколько-нибудь трогает, Анна?

— Да как вам сказать… — не сразу ответила она. — В детстве я смотрела на вас, как на героя из сказки, и мне не очень понравилось, что с годами вы «угомонились» и стали, как все.

— Ну что ты болтаешь глупости! — рассердилась Ашхен Марковна. — Можно подумать, что ты сама какая-то Вера Засулич!

— Увы, не Вера Засулич, — спокойно улыбнулась Анна. — И все же ничего хорошего нет в том, что люди становятся заурядными!

— Вот и глупости! — повторила мать. — И очень хорошо, что вы наконец образумились и отошли от «тех», Гриша!.. Подумать только, мальчик из такой семьи и чуть не стал каким-то большевиком! Вот погодите, даст бог, кончится война, женим вас на девушке из хорошей семьи, и тогда совсем будет хорошо!

— Ага, — подхватил Вартан. — Кстати, вот и невеста готова. Тем более она сама призналась, что в детстве ты был ее героем!

Анна почувствовала, что краснеет, и прикрикнула на брата:

— Дурак! Ой и дурак же ты, Вартан!

— Ах, да! — беззаботно рассмеялся тот. — Я и забыл, что ты теперь разочаровалась в нем.

— Скажите, Гриша, все фронтовые офицеры такие глупые? — обернулась Анна к Григорию.

— Вы меня ставите в трудное положение, Анна, — с улыбкой ответил тот. — По-видимому, я должен ответить: «Нет, я, например, не такой…» Но я не уверен, поможет ли такой ответ хоть частично восстановить ваше прежнее отношение ко мне.

— Ого, а ведь, кажется, клюнул! — снова захохотал Вартан.

Это замечание совсем уже вывело Анну из себя.

— Тогда я сама скажу вам, — резко заявила она Григорию: — Да, по-видимому, это болезнь всех офицеров!

Она повернулась, чтобы уйти, но тут снова вмешалась мать:

— Господи, Анна! Они ведь шутят, чего ты злишься?.. Садитесь за стол, сейчас я вас угощу кофейком с ромом!

Анна села с ними за стол, но молчала, не поднимая глаз на Григория. «Ой, что же я наделала?! Сама наговорила каких-то глупостей о сказочном герое, а потом оскорбилась… Что же теперь будет? Уйдет и больше никогда, никогда не придет к нам» — с ужасом думала она.

А Григорий сидел бледный, растерянный. Поспешно выпил свою чашку кофе и поднялся:

— Вы меня простите, дорогие, но я должен нанести еще массу визитов…

После Нового года Вартан и Гриша вернулись на фронт. Началось то время, когда всюду проходили митинги и собрания, когда все кричали «Свобода!», пели революционные песни, и каждый вступал в какую-либо партию. Отец и мать Анны записались в кадетскую партию и уговаривали дочь последовать их примеру. Но она ответила:

— А что я понимаю в этих партиях? Нет, еще подожду, осмотрюсь.

И она начала внимательно читать газеты, которых было в то время великое множество: кадетские, дашнакские, меньшевистские, большевистские. И однажды она нашла то, что искала все последнее время, не смея признаться в этом даже самой себе. Сразу нашла эту фамилию на газетной полосе. Фамилию офицера, осмелившегося выступить против продолжения войны, за мир и землю народу!

«Так я и знала! — с каким-то непонятным ей самой ликованием подумала она. — Угомонится он вам, как бы не так!» И вспомнила тот день. Тот счастливый и глупый день…

А потом фамилия Корганова стала все чаще мелькать на страницах газет. Но почти всегда это была брань в его адрес, ибо оказалось, что Корганов был не просто большевиком, а самым главным среди них в армии. В мае на Первом съезде Кавказской армии он руководил большевистской фракцией, и на него лились потоки оскорблений и угроз. Отец Анны в бешенстве кричал:

— Этот растленный тип опаснее всех!.. Что там Фиолетов или даже Шаумян: у них только логика и красноречие, а этот к тому же умеет стрелять из пушек и командовать солдатами! Теперь вы понимаете, почему он метался из университета в армию и обратно? Он стремился овладеть и демагогией, и оружием!

А мать — та несколько раз говорила с огорчением:

— Да… а я-то думала…

Анна знала, о чем думала мать, и теперь еще больше хотела узнать, за что его ругают, почему он стал на сторону «тех».

Опа обратилась к отцу:

— Папа, ты ведь хотел, чтобы я примкнула к какой-либо партии. Расскажи мне, чего хотят эти партии, какова их программа?

— А, пожалуйста, доченька, — охотно согласился отец. И кратко, но достаточно ясно (недаром же он был отличным юристом) изложил программы всех партий: кадетов, дашнаков, эсеров, социал-демократов, меньшевиков и мусаватистов…

— А почему ты ничего не говоришь о большевиках? — прищурила глаза Анна.

Отец нахмурился и минуту молчал. Потом сказал со злостью:

— Потому, что это не политическая партия, а шайка разбойников! Их программа целиком построена на теории насилия: экспроприация экспроприаторов, захват заводов, недр, земли, установление диктатуры пролетариата!.. Все это антиисторично, противоестественно и может принести народу только неисчислимые бедствия! Тебе незачем даже тратить время на ознакомление с этой белибердой.

С тех пор как Анне стало известно, насколько «объективен» отец даже при защите дел различных нефтепромышленников, она решила, что должна узнать все из первых рук… Прочитав в газете объявление о том, что Шаумян должен выступать с публичной лекцией о текущем моменте, пошла послушать его выступление.

Анна не очень много поняла из того, о чем говорил Шаумян. Но по странному совпадению докладчик тоже употребил фразу «разбойничья шайка», но уже в адрес Ротшильдов, Гукасовых и Нагиевых, то есть того мира, который представлял и защищал ее отец. И, судя по реакции сотен людей, собравшихся в зале, они были согласны с этим.

Это открытие страшно расстроило Анну: она понимала, что мысли Шаумяна были мыслями и Григория, что Гриша восстал против мира «приличных людей», считая его «разбойничьим». Следовательно, пропасть между ним и ею непреодолима, и не только потому, что Анна принадлежит к этому миру, но и потому, что он еще много лет назад понял то, чего она даже сейчас не могла постигнуть со всей ясностью.

С этого дня Анна ходила на все собрания, на которых выступали большевики. Садилась где-нибудь в уголке и молча слушала споры их с представителями других партий. Вначале она только хмурила брови, ее ум не мог постичь — о чем же эти люди спорят, если все они за революцию, свободу и демократию? Но постепенно начала разбираться, что эти слова в разных устах имеют разный смысл.

Но судьбу Анны решило другое событие. В декабре в Тифлисе собрался Второй съезд Кавказской армии, на котором большевики и левые эсеры под руководством Шаумяна и Корганова завоевали большинство. Съезд избрал Краевой совет Кавказской армии из 100 человек, 52 из которых были большевиками и левыми эсерами. Григорий был избран председателем этого совета.

Отец Анны, внимательно следивший по газетам за ходом съезда, в бешенстве кричал, бегая по гостиной:

— Нет, вы только подумайте, они хотят забрать в свои руки армию! Как и там, в России!..

— Ну и что же из этого? — тихо, бледнея от того, что ей приходится впервые спорить с отцом, спросила Анна. — Ведь они избраны демократическим путем на собраниях и митингах солдат. Значит, большинство армии доверяет им… Ты же сторонник демократии, папа!

— Демократия! Какая это, к черту, демократия?! — кричал в ответ отец. — Кучка демагогов задурила головы безграмотной солдатне обещаниями мира и земли, какая тут демократия?!

Но через несколько дней отец торжествовал, довольно потирая руки. В Тифлисе эсеры и меньшевики, избранные в Краевой совет, откололись от большинства и, опираясь на национальные части тифлисского гарнизона, захватили помещение, средства и центральный аппарат армии. Они заявили, что не признают ни большевистского руководства Совета, ни нового Советского правительства Ленина в России.

— Ага, голубчики, не вышло у вас? — ликовал отец. — Дали, значит, по шее этому предателю и хулигану Гришке!

И тут Анна возмутилась:

— И ты находишь, что это справедливо? Считаешь, что вполне нормально и демократично, когда меньшинство насильно узурпирует власть у большинства? Ты, который назвал большевиков сторонниками теории насилия и экспроприаторами!

У отца от удивления перехватило дыхание.

— Что за тон у тебя?.. И откуда такая страстность? Ты что, решила стать большевичкой?.. То-то я замечаю, что ты в последнее время читаешь их газеты и ходишь на митинги!

— Нет, я не большевичка! — почти крикнула Анна. — Но, глядя на то, что говорят и делают их противники, боюсь, что скоро стану ею!

Она видела, как отец несколько раз открывал рот, пытаясь что-то сказать, и не мог произнести ни слова, пораженный. А потом заорал:

— Дура! Ну и дура же, господи! — замахал руками и убежал, видимо боясь, что может ударить ее.

А Анна вдруг поняла, что с этого мгновения в ее жизни произошел какой-то перелом…

Отец больше не вернулся к этому разговору. Он не мог поверить в то, что его дочь, такая тихая и далекая от политики, могла серьезно увлечься идеями большевиков. «Баловство, блажь… Замуж ей надо, вот что!.» — решил он.

А потом в газетах появилось сообщение, что большинство Краевого совета армии под руководством Корганова объявило себя Революционным советом Кавказской армии и решило переехать в Баку…

В первых числах января Анна узнала, что в Маиловском театре должно состояться заседание Совета солдатских депутатов совместно с представителями комитетов частей гарнизона и прибывшим в Баку Революционным советом Кавказской армии. Значит, там будет Гриша, и Анна решила, что пойдет туда и предупредит его: «Не приходите к нам, мой отец ненавидит вас!» Только скажет это — и уйдет.

По дороге в театр ею овладели сомнения: что он подумает о ней? Вдруг скажет: «Барышня, а с чего вы взяли, что я собираюсь прийти к вам?»

С большим трудом она заставила себя дойти до театра и в нерешительности остановилась перед входом.

И в это время к ней подошел какой-то прапорщик:

— Простите, гражданочка, вы стенографистка?

Анна, не понимая, в чем дело, кивнула утвердительно.

— Так идемте же, вас давно ждут!

Прапорщик взял ее за руку, провел в помещение и позвал громко:

— Григорий Николаевич, стенографистка пришла, можно начинать!

Она от неожиданности застыла на месте, когда от группы военных отделился Григорий.

— Ба, Madonna mia! Кого я вижу! — Григорий словно не верил своим глазам. — Стенографировать наше заседание будете вы?

— Я… я ничего не знаю! — пролепетала она охрипшим от волнения голосом.

— То есть как… — возмутился прапорщик. — Вы же сами сказали, что вы — стенографистка!

— Нет, что вы! — поспешно сказала Анна. — Я с удовольствием… Только справлюсь ли? Я ведь не так уж быстро пишу…

— Ничего, ничего, справитесь. Понимаете, это очень важно, Анна. Нужно, чтобы завтра солдаты прочитали в газетах, что говорили их товарищи на этом заседании. — Григорий взял ее под руку и провел через зал к сцене, где под самой трибуной стояли столик и стул.

— Садитесь здесь. А я сейчас достану вам бумагу и карандаши… А потом провожу домой, не беспокойтесь!

Вскоре на сцене появились Шаумян, Джапаридзе, Нариманов, комендант города прапорщик Авакянц и еще какие-то военные. Председательствовал Авакянц, худощавый человек с лицом Мефистофеля. О нем говорили, что еще несколько месяцев назад он даже не был членом большевистской партии, но тем не менее именно он стал формальной причиной окончательного перехода Бакинского Совета на сторону большевиков. Он был любимцем солдат, часто выступал на солдатских митингах, и, чем более левели солдатские массы, тем левее становился и Авакянц. Это, конечно, не нравилось меньшевистским и эсеровским лидерам, и они потребовали его ухода из исполкома Совета, грозясь в противном случае уйти в отставку. Но, вопреки их ожиданию, Совет решил: принять отставку эсеро-меньшевистского исполкома и избрать новый исполком из одних большевиков и левых эсеров во главе со Степаном Шаумяном… После этого и Авакянц вступил в большевистскую партию.

Авакянц предоставил первое слово Корганову, и Анна, записывая его речь, вдруг обнаружила, что тот говорит очень знакомые вещи. Он рассказывал о том, что произошло в Тифлисе. Как меньшинство узурпировало руководство в Краевом совете армии и заставило большинство уехать из Тифлиса. Но он не жаловался и даже не очень возмущался этим. Было похоже, что он считал все это вполне естественным и понятным. Ведь «они» являются сторонниками «демократии» лишь до тех пор, пока она им выгодна. А стоит им увидеть, что демократия оборачивается против них, как сразу же пускают в ход насилие и интриги… В Тифлисе они смогли сделать это, так как верные революции воинские части были заранее выведены из города или разоружены, а большинство рабочих все еще идет за соглашателями. Именно потому и революционная часть Краевого совета решила переехать в Баку, чтобы отсюда развернуть борьбу за восстановление попранных прав большинства и, если понадобится, противопоставить силе силу, чтобы очистить Закавказье от контрреволюции.

…Заседание окончилось поздно ночью. И когда они очутились вдвоем на улице, Анна с воодушевлением воскликнула:

— А вы очень хорошо говорили, Гриша! Вы знаете, ведь я думала так же, но… но не знала, как выразить свои мысли.

— В самом деле? — Корганов недоверчиво вгляделся в нее. — А кому вы хотели сказать все это?

— Да моему отцу. Вы знаете, он прямо ненавидит вас и очень радовался всем этим событиям в Тифлисе.

— И вы… вы хотели это сказать ему… — все еще не мог прийти в себя от удивления Григорий.

— Ну да… Я даже что-то говорила уже, но очень плохо. А папа все равно очень рассердился и назвал меня большевичкой.

— Большевичкой? Вас?!

— Ну да. А я сказала, что хотя я не большевичка, но обязательно стану ею, ибо все другие партии, и в особенности его противная кадетская, держатся только на подлости и лицемерии, что они только на словах за революцию, а на самом деле — низкие обманщики!

Корганов даже остановился.

— Вы говорили все это вашему отцу?

— Ой, нет, вру! — спохватившись, засмеялась Анна. — В том-то и дело, что думала так, а сказать ничего не сумела. Только лепетала что-то насчет того, что возьму и стану большевичкой.

— Нет, это невероятно! — развел руками Гриша. — Дочь адвоката и кадета Тер-Осипова станет большевичкой!

И только теперь до Анны дошло, что Григорию просто смешно слышать все это, что он тоже считает ее блажной девицей, которая от нечего делать «ударилась в революцию».

— Ну и что же из того, что я дочь адвоката и кадета? — сдвинув брови, проговорила она. — А вы разве не сын царского офицера и не дворянин?! И ваш Маркс, я слышала, был сыном капиталиста. Да и ваш Ленин тоже дворянского происхождения!

Эти слова вызвали у Гриши улыбку. Обиженная Анна повернулась молча и пошла прочь от него. Тогда Гриша догнал Анну и, взяв за плечи, повернул к себе.

— Аннушка, милая, не сердитесь на меня! Понимаете, чему я улыбаюсь? Ведь я все время думал: что мне сделать, чтобы вы примкнули к нам? И вдруг оказывается, вы уже сами…

Теперь воскликнула Анна:

— Вы этого хотели?.. Вы думали об этом?

— Думал, Аннушка… — И уже совсем иным тоном Гриша признался: — Вы можете презирать меня и ругать, как тогда… Но, честное слово, с тех пор я ни на минуту не забывал о словах Вартана. И прошу вас тоже не относиться к этому, как к шутке!..

— Ну, видел, гордец, как тут с тобой носились?.. Цени это и почаще навещай родню! — Вартан был немного пьян и поэтому настроен саркастически.

— Да, просто поразительно, — согласилась Анна. — Какая предупредительность и любезность! Пригласили играть в преферанс, сам Лесснер уступил Грише место.

— А знаешь, чем вызвано это новое отношение к тебе? — спросил Вартан. — Услышали, что ты теперь ворочаешь миллионами, присылаемыми тебе из Москвы, и ахнули: «Вот какой он оказался?! Думали, связался с голытьбой, быть ему голодным учителишкой, а он стал чем-то вроде главнокомандующего, — вон, сам генерал Багратуни к нему на поклон ходит! — да еще такими деньгами распоряжается!»

Они возвращались от Сумбатовых пустынной улицей. При последних словах Вартана Григорий остановился.

— Ты серьезно?

— А ты что, не знаешь эту публику? Для них деньги — все!

Григорий молча зашагал дальше. Но вдруг снова остановился.

— Скажи, Вартан, ваш полк действительно собирается уйти из Баку?

Вартан свистнул от удивления.

— А ты что, не поверил тому, что говорил вам сегодня Багратуни? Да, брат, уезжаем, уезжаем! — И вдруг произнес со злостью: — Мы же — не вы, чтобы цепляться за власть в этом городе, когда нужно идти туда и драться с врагом!

— Опять ты за свое, Вартан? — сказала Анна.

— Да, опять!.. Я просто сойду с ума: как же вы не понимаете этого? Сейчас не время для межпартийной драки: какие-то дашнаки, большевики… Сейчас должна быть одна партия, понимаете, — объединившийся армянский народ, над которым нависла страшная угроза!

— Вот и глупости! — возразила Анна. Но она чувствовала, что не сможет сама объяснить брату всю сложность положения, и ждала, когда же заговорит Гриша.

— Ведь страшно подумать, — продолжал Вартан, не обращая внимания на слова сестры и тоже адресуясь к Григорию. — Все наши политические деятели почему-то сидят в Тифлисе и Баку. Все крупные военные промышленники и финансисты, писатели и журналисты обосновались вдали от родины. А там — ни одной души, никого, кто бы мог по-настоящему возглавить народ, воодушевить его на борьбу, указать, что и как надо делать!

— А почему ты не скажешь это кому следует? — сердито возразила Анна. — Почему не скажешь отцу?

— Я им тоже говорю это, не беспокойся! Какого черта они приперлись сюда, понастроили заводов, магазинов, домов? Ведь это чужая страна, понимаете, чу-жа‑я!.. А там, в Армении, захочешь простые гвозди делать — не сумеешь. Ни одного своего завода: есть лишь какие-то жалкие медные рудники, да и их разрабатывают французы; есть один винный завод, но принадлежит русскому, Шустову. Что за чертовщина!

— Да ты что, совсем не понимаешь, по каким законам развивается капитал?! — наконец спросил Корганов. — Он же всегда устремляется туда, где есть наибольшая прибыль, понимаешь? А в этом смысле Армения — плохое поле деятельности для наших барышников. Да и здесь не они первые начали: бакинская нефтяная промышленность выросла на иностранных капиталовложениях, а наши сначала были у них просто приказчиками… Это потом они стали пайщиками и приобрели свои участки и заводы. Но теперь они как цепью прикованы к Баку, к прибылям от нефти, и их никакими калачами не выманишь отсюда.

— А родина, а патриотизм?.. Его совсем у них нет, что ли?!

— Конечно! У денежного мешка нет родины, пойми!

— Хорошо… У них, у ненавистных вам капиталистов, — нет… А вас, большевиков, что держит здесь? Почему ты и твой Шаумян сидите в Баку? Почему не направитесь туда — возглавить народ?

— Потому что мы — партия не одной нации, а класса, рабочего класса. Без него мы — ничто, понимаешь? Забыл, как меня и Степана Георгиевича поперли из Тифлиса, несмотря на наши «высокие полномочия»?

— Ну и правильно сделали! Зачем лезете к грузинам и татарам? Займитесь судьбой вашего народа, сейчас время такое — каждый за себя.

— Эх вы, безмозглые идиоты!.. — с ненавистью проговорил Корганов. — Вот этим и погубите вы наш народ, этим вашим «каждый за себя». Да как вы не понимаете, что в таком краю, как Кавказ, это приведет к тому, чего вы якобы хотите избежать: все передерутся между собой, а турки свободно ворвутся сюда и начнут резню и грабеж!

— А как ты заставишь татар и грузин объединиться с армянами, когда у каждого разные цели?

— У татар, грузин и армян нет разных целей, они есть только у ваших «национальных вождей». У бакинских рабочих, например, только одна цель — жить в мире и быть вместе с Советской Россией. А вот этого и боятся как огня твои «национальные вожди».

— Быть с Россией?.. — закричал Вартан. — С той Россией, которая заключила Брестский мир и отдала Западную Армению туркам и почти согласилась отдать Карскую и Батумскую области тоже?!

— Заключила мир!.. — повысил голос и Григорий. — Приставили к горлу нож — вот и заключила. А ты что, не знаешь, зачем приходил к нам твой генерал? Требовать оружия, которое обещало «правительство господина Ленина»!.. А зачем же наше правительство разрешает вам создавать здесь войска, обещает вооружить их, если не для борьбы против турецкого нашествия?.. Да, наше правительство не скрывает, что Брестский мир — грабительский, похабный мир, но мы вынуждены были подписать его, так как не имели сил, чтобы воевать против Германии. Но наше правительство говорит: там, где есть реальная возможность не выполнять этот договор, бороться против захватчиков, — нужно бороться! Вот мы и даем вам оружие, чтобы вы боролись против турок. И мы будем помогать всем этим жордания и ашуровым, если у нас будет уверенность, что они тоже хотят по-настоящему драться с турками. А такой уверенности у нас нет. Понимаешь, нет!.. Ваши «национальные вожди» сегодня гораздо больше, чем турок, ненавидят Советскую Россию, боятся своих же народных масс, потому что те тоже хотят устроить свою судьбу, как устроил русский народ. А ваши вожди скорее согласятся отдать Кавказ туркам, чем допустят это. Вот почему я и «мой Шаумян» сидим здесь: чтобы готовить свою армию, ту, которая на самом деле будет драться с турками и другими захватчиками.

— Стой!.. Ваши документы!

Они остановились, лишь теперь заметив, что к ним подошел патруль.

— Свои, товарищи, свои, — отозвался Корганов.

Старший патруля подошел, осветил его фонариком, потом сказал озабоченно:

— Товарищ Корганов?.. Что же ты, дорогой, ходишь вот так?.. Кричишь, никого не видишь… — Он говорил с сильным азербайджанским акцентом. — Знаешь, кругом сколько разных подлецов?.. Давай мы пойдем с вами, а?

— Да нет, нам тут недалеко. Спасибо, товарищ.

— Ну, смотри… До свидания.

Когда они отошли немного, Анна спросила:

— Кто был этот товарищ, ты его знаешь?

— Из наших красногвардейцев, но фамилию, к сожалению, не помню.

Опять помолчали. Потом Вартан сказал:

— В одном, конечно, ты прав: здесь вы сильны! Но ведь только здесь… А вот в Гяндже, говорят, мусаватистские солдаты учатся маршировать в строю под такую песенку: «Бир-ики, Кавказ бизымки!»[4] Ты с этим считаешься?

— И с этим приходится считаться, а как же! — вздохнул Корганов.

Глава восьмая

21 марта по новому стилю генералу Талышханову и его офицерам было сообщено, что им запрещается формировать в Баку новые войсковые части и лучше будет, если они вообще уберутся из города. А когда те заявили, что не подчинятся этим указаниям, военревком арестовал их.

А на следующий день был новруз-байрам, мусульманский праздник весны. С самого утра стало известно, что муллы решили использовать этот праздник и собирают в мечетях толпы верующих. Они истошно кричали о кознях гяуров, которые вооружают врагов мусульман, в то время как правоверным запрещают создавать войска для собственной защиты. Именем аллаха они призывали подняться на защиту веры и свободы магометан.

Как всегда в тревожные минуты, руководители бакинских большевиков в это утро собрались в кабинете Шаумяна. Все были озабочены, каждый словно прислушивался к чему-то за стенами здания. Вдруг открылась дверь, и в кабинет вбежал Анвар.

— Они идут! — сказал он. — Идут в нашу сторону!

Все подошли к окнам.

По улице двигалась шумная толпа фанатиков во главе с муллами. Среди них было очень мало рабочих. Большей частью это были мелкие лавочники, владельцы чайных или приказчики магазинов — люди, которых пугали и возбуждали слухи о намерениях большевиков лишить их собственности.

Шествие, сопровождаемое толпой воинственных «гочи» и любопытных, поравнявшись с окнами помещения Чрезвычайного комиссара Кавказа, остановилось. Крики стали громче.

Шаумян понимал, что это не обычное праздничное шествие новруз-байрама, не просто веселый праздник весны. Нет, здесь происходило то же, что было недавно в Гяндже. Ведь тогда эта ненависть народных масс тоже вначале имела совершенно иные, социальные корни. Начиная с осени семнадцатого года мусульманское крестьянство Бакинской и Елизаветпольской губерний начало захватывать помещичьи земли. Встречая сопротивление ханов и беков, оно беспощадно расправлялось с ними и громило поместья. Шаумяну тогда пришлось даже обратиться к разъяренным крестьянам с воззванием: «Не нужно убивать ваших ханов и беков, их жен и детей, не нужно жечь и уничтожать их имущество! Когда вы лишите их земли и богатства, ханы и беки не будут уже вам страшны…»

Но враг прибег к давно испытанному и кровавому средству. Огромная армия мулл и мусаватистских агитаторов в мечетях и на площадях, устно и через свои газеты начала разжигать религиозный фанатизм толпы. И крестьянство — неграмотное, политически отсталое, веками воспитанное на ненависти к иноверцам — было сбито с толку. Захваты помещичьих земель прекратились. Те, кто убивали ханов и беков, теперь пошли под их же водительством громить эшелоны русских солдат, убивать армян и молокан, захватывать их клочки земли.

Так здоровые корни выпустили на поверхность ядовитые ростки. Социальная борьба начала превращаться в национальную войну. И теперь, после успешного опыта в Гяндже, Мусават намеревался повторить то же самое в Баку. А Шаумян слишком хорошо знал, какими бедствиями грозило это бакинцам.

— Мы должны предотвратить это! — произнес Шаумян вслух, обернувшись к товарищам.

И те поняли его мысли и тревоги.

Пошумев под окнами Шаумяна, толпа двинулась дальше, в армянские районы.

Нариман Нариманов, тяжело вздохнув, обратился к Азизбекову, Юсуф-заде и Сардарову:

— Пошли, товарищи… Сегодня мы должны быть там!

— Может быть, нам тоже пойти с вами? — нерешительно спросил Гриша.

— Сидите уж здесь, куда вам, «гяурам», лезть к этим! — шутливо ответил Юсуф-заде.

— Да, к сожалению, вам лучше сегодня там не показываться, — подтвердил Нариманов.

Вот в этом и заключалась особенность их работы в Баку. Разжигаемый муллами религиозный фанатизм мусульманской части населения вынудил самую интернационалистическую партию России создать здесь новую организацию — «Гуммет», состоящую сплошь из мусульман. Когда на VI съезде партии возник вопрос — не появился ли внутри партии второй «Бунд»? — Джапаридзе вынужден был разъяснить:

— Прежде всего — о самом названии «Гуммет». Не думайте, что у нас в партии появился второй «Бунд». С самого начала и в настоящее время «Гуммет» слит с нашей партийной организацией; все товарищи мусульмане входят в общепартийные организации. А название было дано вот почему. Мы создали эту организацию в конце 1904 года, когда царские опричники вызвали и организовали братоубийственную армяно-татарскую резню. Мусульманская масса всю ненависть к армянам в эти дни переносила на националистический комитет дашнакцаканов. Слово «комитет» они относили к дашнакцаканскому комитету. Наши листки на татарском языке, подписанные «Бакинским комитетом РСДРП», под влиянием темных сил принимались за листки комитета армянских националистов. Поэтому пришлось прибегнуть к особому названию и создать при нашем Бакинском комитете группу из работников-мусульман. Тогда же было решено, что название снимается при изменившихся условиях. Но и после революции мы не решились снять это название, по крайней мере до сих пор. И вот почему. За «Гумметом» уже упрочилось известное влияние… Повторяю, что «Гуммет» организационно сливается с нашей общепартийной организацией, издает газету, ведет агитацию и пропаганду среди мусульман… Скажу только, что «Гуммет» оправдает доверие и будет служить самоотверженно делу внесения классового самосознания в среду мусульманских рабочих и объединения их с российским революционным пролетариатом.

И вот уже тринадцать с лишним лет эта группа — Эфендиев, Юсуф-заде, Исрафильбеков, Сардаров и другие во главе со старым большевиком Нариманом Наримановым — борется за политическое просвещение широких мусульманских масс, за укрепление интернациональных связей между рабочими, за союз многонационального рабочего класса Баку с окружающими мусульманскими крестьянами.

Шаумян с каким-то особым теплым чувством смотрел на Нариманова. С этим сорокапятилетним врачом с чуть прищуренными умными глазами и спокойным, как у него самого, характером сложились особые отношения. Вот уже много лет они дружат по-настоящему: сошлют Шаумяна в ссылку, Нариман делает все, чтобы помочь семье Степана; ссылают Нариманова, тогда Шаумян поддерживает его семью. А в последней, Астраханской ссылке они были вместе, и там особенно укрепилась дружба, связывающая их… Сейчас у Наримана пошатнулось здоровье, но он по-прежнему не жалеет сил, работает до самозабвения.

С этого дня в городе начали раздаваться выстрелы. Кто стрелял и в кого — было неизвестно. Возможно, даже ни в кого. Просто в городе накопилось слишком много оружия и боевого пыла. Но в Бакинском Совете и военревкоме понимали, что эти выстрелы завтра могут быть нацелены в людей.

Как и ожидали большевики, действия Мусавата внесли разлад в стан их политических противников. Лидеры меньшевиков, эсеров и дашнаков, даже после того как они услышали сказку о пальме, все еще предпочитали решить дело проще: объединиться с Мусаватом, опрокинуть Бакинский Совет и прогнать из Баку большевиков. Но, казалось, Мусават решил во что бы то ни стало играть роль жадного ростовщика. Его лидеры все время двурушничали со своими партнерами. Дашнакам они заявляли, что их единственная цель — борьба против большевиков, цепляющихся за Советскую Россию, а русским офицерам из школы морской авиации говорили, будто ничего не имеют против России и хотят лишь прогнать из Баку армян.

Между тем из Мугани, Шемахи и Ленкорани поступали тревожные вести. Толпы фанатиков, распаленные муллами и мусаватистами, начали поголовную резню немусульманского населения. Это возмутило всех, и рядовые дашнаки, эсеры и меньшевики просили своих лидеров потребовать объяснения у Мусавата.

Чем более изолировали себя мусаватисты, тем наглей и беспорядочней становились их действия. Видимо, им вскружили головы «успехи» в селах и шумные демонстрации религиозных фанатиков и «гочи» в Баку в дни новрузбайрама. Они поверили, что им удастся увлечь за собой все мусульманское население города, и не замечали, как холодно и отчужденно держатся рабочие-азербайджанцы на промыслах. Молчание Шаумяна и его соратников они принимали за испуг, выдержку — за растерянность. И не предполагали, что опытный и политически гораздо более зрелый противник пристально следит за каждым их шагом и готов использовать бесчисленные ошибки Мусавата…

Вскоре стало известно, что 22 марта из Мосула через Северную Персию в Гянджу выехал сводный брат Энверпаши — Нури с группой офицеров. Все понимали, что с его прибытием в Баку начнутся важные события. Но они разразились гораздо раньше.

В эти дни Армянский полк генерала Багратуни уже готов был к отправке. Большевики по-прежнему считали целесообразным вывод этого полка из Баку, поэтому выделили для него железнодорожный состав. Дашнакские лидеры просили в Закавказском сейме у своих мусаватистских коллег разрешения на проезд полка через Гянджу в Армению. И поскольку мусаватисты формально присоединились к войне, объявленной Турции, то не могли открыто возражать против этого.

Вечером 28 марта начальник отрядов Армянского национального совета Амазасп Срвандзтян дал прощальный банкет в честь Багратуни. Собрались все лидеры бакинских дашнаков — Ростом, Гюльханданян, Мелик-Еолчян, Аракелян, Араратянц и другие, пониже рангом. В девять часов вечера, попрощавшись с чествователями, генерал в сопровождении своего адъютанта поручика Вартана Тер-Осипова направился на станцию, где стоял его салон-вагон.

На улице было уже тепло: чувствовалось наступление весны. С моря дул влажный ветер. Несмотря на ранний час, почти не было прохожих. После обильного обеда в душном помещении, шумных речей и музыки генерал шагал молча и медленно. Вартан, почтительно державшийся чуть позади, тоже ушел в свои думы. Он был рад, что наконец наступил долгожданный день отправки на фронт. В последние дни до него дошли слухи о каком-то важном совещании, состоявшемся в одном из консульств, на котором якобы присутствовал и Багратуни. Поскольку Вартан участвовал в регламентации почти всего рабочего дня генерала, он имел все основания удивляться, — почему же его не поставили в известность об этом совещании? Вартан был слишком дисциплинированным офицером, чтобы расспрашивать кого-либо об этом, но с тех пор он начал опасаться, что генерал ввяжется в партийную борьбу в Баку, и тогда полк будет отвлечен от выполнения задачи, которую Вартан считал самой важной. Но теперь, кажется, уже нечего опасаться: завтра они трогаются в путь.

Так, медленно шагая, они дошли до какого-то переулка. И вдруг из-за угла выскочил человек (Вартан едва успел заметить, что он был в шинели и военной фуражке) и выбросил вперед руку. Раздался выстрел, затем — второй, третий. Вартан словно окаменел от неожиданности. И только когда генерал со стоном упал на тротуар, он выхватил револьвер и тоже выстрелил в того, в шинели и фуражке. Тот сразу повернулся и нырнул обратно в темень переулка. Вартан кинулся за ним, закричал: «Слой!.. Стой, мерзавец!..» И беспрерывно стрелял куда-то вперед, где раздавались гулкие шаги убегающего террориста. Когда курок его нагана начал щелкать вхолостую, он вспомнил о генерале и кинулся назад. Добежав до угла, увидел, что Багратуни пытается встать на ноги.

— Ваше превосходительство!.. Яков Карпович!.. — Вартан подхватил его под мышки, помогая встать.

Но едва генерал выпрямился, как снова упал, простонав:

— Нога…

Появилось несколько человек, — видимо, жители соседних домов и прохожие. С их помощью Вартан перенес генерала в ближайший дом, а затем отвез на извозчике в больницу.

У Багратуни была раздроблена кость левой ноги, и врачи сомневались, удастся ли избежать ампутации…

Слух о покушении на генерала быстро разнесся по городу. Всем было ясно, чьих рук это дело, поэтому в Армянском полку и в отрядах Амазаспа начались бурные митинги протеста. Руководители дашнаков, еще час назад чествовавшие генерала, тоже были поражены происшедшим. До сих пор все террористические акты мусаватистов были направлены против большевиков, и дашнаки немало злорадствовали по этому поводу. Этот вероломный удар по дашнакам — они считали генерала Багратуни своим человеком — ошеломил их. Представители дашнаков Мелик-Еолчян и Аракелян немедленно направились к Джапаридзе и Корганову с официальной просьбой о розыске и наказании террориста.

— С этими субъектами стало совершенно невозможно иметь дело, — жаловались они. — Подумать только: вчера с улыбкой на лицах дали согласие на отъезд полка, а сегодня…

Джапаридзе с удивлением взглянул на их унылые лица и даже рассердился:

— До каких пор вы будете ходить с шорами на глазах, господа?! Неужели вы на самом деле верили, что они пропустят целый кадровый полк с энергичным генералом во главе против своих хозяев-турок?

— Вы полагаете, что это связано с турками? — спросил Аракелян.

— А как же! Это длинная рука Энвера дотянулась до Багратуни… А улыбаться перед тем, как всадить нож в спину, — чисто турецкая манера. Ведь именно с вами, дашнаками, «младотурки» это проделывали не раз. А Мусават полностью перенял их приемы.

Однако уже 30 марта события приняли такой оборот, что заняться расследованием покушения не представилось возможности. Утром военревкому сообщили, что в порту на пароход «Эвелина» грузится подразделение Татарского полка Дикой дивизии. Под командованием Али Асадуллаева, сына известного миллионера-нефтепромышленника Шамси Асадуллаева, оно направлялось в Ленкорань, на «помощь» местным мусаватистам. В Баку продолжали поступать сведения о резне в Ленкорани и Мугани, поэтому ни для кого не было секретом, к чему приведет эта «помощь». Военревком отправил в порт отряд красногвардейцев для проверки поступивших сведений и, если они подтвердятся, задержки парохода.

Когда красногвардейцы подошли к «Эвелине» и их представители поднялись на борт парохода, их встретили грубой бранью, а затем арестовали. Оставшихся на пристани красногвардейцев обстреляли. Несколько человек было убито и ранено.

Военревком бросил в порт другой отряд — уже с орудиями, — который, угрожая потопить пароход, потребовал, чтобы подразделение выдало оружие и лиц, виновных в расстреле красногвардейцев.

Пока в порту шли переговоры, в военревком прибыла делегация от Мусульмаиского и, как ни странно, Армянского национальных советов. Корганов сообщил им, что в связи с инцидентом на «Эвелине» назначено расследование, но до его окончания все оружие, находящееся на пароходе, должно быть сдано исполкому Бакинского Совета. Он заверил, что лицам, добровольно сдавшим оружие, будет обеспечена неприкосновенность впредь до выяснения обстоятельств расстрела.

Расследование установило, что подразделение получило секретный приказ Мусавата к отправке. Армянский национальный совет поспешил объявить, что, какой бы оборот ни приняли дальнейшие события, он будет сохранять полнейший нейтралитет.

А события, действительно, приняли острый характер. Уже на следующее утро во всех мечетях и на площадях города начались митинги протеста против разоружения отряда Дикой дивизии. Многочисленные ораторы изливали проклятия на головы «красных шайтанов» и призывали мусульман с оружием в руках прогнать их из Баку. К Джапаридзе явилась новая делегация, которая заявила, что для успокоения мусульманского населения необходимо немедленно вернуть конфискованное оружие.

Большевики все еще пытались предотвратить гражданскую войну, понимая, какие тяжелые последствия она будет иметь для населения города. Поэтому Джапаридзе обещал передать просьбу делегации военревкому, но потребовал, чтобы волнения в городе были прекращены. Срок для ответа был назначен на шесть часов вечера того же дня.

Около пяти часов на квартире Наримана Нариманова было созвано совещание с участием Шаумяна и членов Мусульманского национального совета. Было решено, что конфискованное оружие будет возвращено Мусавату через организацию «Гуммет». Таким образом, казалось, инцидент с «Эвелиной» закончился мирным соглашением.

Но именно это и не устраивало Мусават. Он искал повода для начала драки, а лучшего, чем этот, трудно было представить. Мусаватисты начали военные действия. Они напали на проходящий по улице конный отряд Баксовета н на артиллерийскую батарею Красной гвардии. Начались стычки между красногвардейскими патрулями и отрядами мусаватистов. В мусульманских районах города рылись окопы и строились баррикады. С крыш домов велся интенсивный ружейный огонь.

Стало понятно, что переговоры уже излишни.

И тогда Мусават увидел, насколько быстро и решительно умеет действовать его противник, до сих пор казавшийся вялым и медлительным.

В ночь на 31 марта был создан комитет революционной обороны Баку. В него вошли Шаумян, Корганов, Джапаридзе, Азизбеков, левый эсер Сухарцев, Нариманов и другие. Комитет объявил себя высшей властью в городе, объединяющей все советские организации в Баку, и обратился к населению с воззванием:

«Враги Советской власти в Баку подняли голову… Исполнительный комитет и Военно-революционный комитет Кавказской армии объявляют всем товарищам и гражданам, что Советская власть в Баку в опасности, и призывают всех с оружием в руках защищать ее от врагов народа… Мы призываем мусульман и армян, рабочих и демократические элементы всех национальностей не поддаваться провокации шовинистических элементов и в настоящий решительный момент бесстрашно, с оружием в руках стать под красное знамя Комитета революционной обороны Баку…»

— Ну, как у вас дела, друзья? Какие вы тут разработали стратегические планы?

— Э, Степан Георгиевич, тут такая муть, что о стратегии и думать нечего.

— Вот как! — Степан Георгиевич снял пальто и подошел к столу, на котором был разложен план Баку.

Он очень любил этих ребят из военревкома. Все они были молоды — не старше тридцати лет. Некоторые стали большевиками еще до войны, но большинство пришли в революцию в бурные февральские и октябрьские дни прошлого года. Рядовые солдаты и прапорщики, они не имели больших знаний в области военного искусства. Зато у них было сколько угодно боевого задора, смекалки и храбрости. Большинство их впервые попали в Баку в начале января этого года, когда военревком переехал сюда из Тифлиса. Жили они в той же гостинице «Астория», где помещался военревком, питались артелью и так сдружились, что звали друг друга просто по имени: Боря, Ваня, Марк, Исай…

— Что вас смущает? Расскажите, — спросил Шаумян, склонившись над планом города.

— Обстановочка неясная, Степан Георгиевич, — пробасил Шеболдаев. — Бои начались как-то стихийно; где сосредоточены основные силы Мусавата, куда он намерен нанести главный удар — не известно…

Борис Шеболдаев, не по летам серьезный крепыш (ему двадцать три года), был заместителем председателя военревкома. В партию он вступил в девятнадцать лет и на фронте вел активную большевистскую пропаганду среди солдат. После февраля семнадцатого года был избран в ревком, а после Октября устанавливал Советскую власть в Сарыкамыше. Это он руководил эвакуацией последних частей Кавказского фронта из Тифлиса и, приведя почти без потерь двенадцать эшелонов в Баку, помогал Корганову и другим создавать здесь советские части.

— Да не в Мусавате сейчас дело, Боря, — проворчал Иван Малыгин, секретарь военревкома. — И силы, и намерения его будут ясны утречком… Но вот как остальные? Что собирается делать, например, флотилия? На чью сторону станет?..

Малыгину было под тридцать, высокий, с покатым лбом и тонкими усиками. Он тоже стал большевиком в первые дни войны. Сначала вел подпольную работу в армейских частях Пятигорска и Грозного, затем, после февраля, был делегатом Первого и Второго съездов Кавказской армии, а после переезда в Баку стал одним из самых деятельных членов военревкома.

— Или вот отряды Амазаспа и Армянский полк… — вставил Марк Коганов, двадцатисемилетний парень с большими карими глазами с поволокой и двумя глубокими «девичьими» ямочками на щеках. — Ведь после покушения на Багратуни этот полк так и остался в Баку. Куда теперь он склонится, что предпримет?

— А школа морской авиации? — произнес матрос Эйжен Берг, черноволосый латыш, с закрученными кверху усами, похожий больше на кавказца, чем на северянина. — Поднимутся ли их гидропланы в воздух? И если да — то на чьи головы упадут их бомбы?

— Понятно, — серьезно кивнул Шаумян. — Обстановка, что и говорить, путаная. Так сказать, задача со многими неизвестными. Я поэтому и заехал сюда, чтобы вместе с вами разобраться в создавшейся ситуации. В Баку мирный период революции миновал, и мы вступили в период вооруженной борьбы. Но теперь мы опираемся не только на силы нашей партии и ее сторонников, а на весь передовой рабочий класс: ведь соглашательская политика меньшевиков, эсеров и дашнаков заставила этот класс отвернуться от них и обратить свои взоры на нашу партию. В таких условиях Ленин учит нас, начиная военные действия, никогда не играть с войной, а идти до конца. Он говорил, что обязательно нужно создать большой перевес сил в решающем месте и в решающий момент; взявшись за оружие, действовать с величайшей решимостью и непременно переходить в наступление, памятуя, что «обороной победы не добьешься»… Надо стремиться захватить врасплох неприятеля, уловить момент, пока его силы еще разбросаны. Ленин советует ежедневно (а если речь идет об одном городе, то и ежечасно) добиваться хоть маленьких успехов, поддерживая во что бы то ни стало «моральный перевес»…

Шаумян умолк и вопросительно посмотрел на присутствующих. Федор Солнцев восхищенно покачал головой:

— Да… Хотелось бы, чтобы и в наших уставах вопросы стратегии и тактики были изложены так же ясно и убедительно!

У Федора Федоровича были пышные усы пшеничного цвета и такие синие-синие глаза, что в их глубину страшно было заглядывать. Он вступил в партию в последнее время. На войне командовал ротой, а когда началась революция, в отличие от многих офицеров сразу заявил своим солдатам: «Я с вами, товарищи, я за рабочих и крестьян…» И с тех пор честно и самоотверженно служил революции.

Шаумян благодарно улыбнулся, словно этот комплимент был адресован лично ему, и спросил:

— Значит, ясно, что нужно делать, несмотря на сложную ситуацию?

— Ясно! — воскликнул Шеболдаев. — Не ждать, пока мусаватисты соберут силы в нужном им месте, а самим начать действовать там, где это выгодно нам. Наступать и заставить их перейти к обороне.

— Ну, вот и все, — удовлетворенно кивнул Шаумян. — Остальное определится в ходе событий. И помните: чем решительней мы будем действовать, чем больших успехов добьемся, тем меньше охоты будет у Центрокаспия и дашнаков примкнуть к Мусавату!

В это время из соседней комнаты пришли Корганов и секретарь комитета обороны Сухарцев. Они сообщили, что прибыли представители правых эсеров и меньшевиков для каких-то переговоров.

— Как, в три часа ночи? — удивился Солнцев.

— Да, видно, приспичило! — усмехнулся Шаумян. — Пойдем, Григорий Николаевич, спросим, что им нужно.

Их было пятеро: эсеры Саакян и Атабекян, меньшевики Садовский и Денежкин и почему-то доктор Исмаилов, всегда примыкавший к большевикам, к «Гуммету».

— Степан Георгиевич, — сразу начал Саакян, — мы очень обеспокоены начавшимся кровопролитием. Вы, как самый авторитетный человек в нашем городе, должны понимать, что в происходящей заварухе пострадает очень много людей…

Этот низкорослый человек имел бархатный бас и считался прекрасным оратором. В политических кругах Баку было известно честолюбивое стремление Сако Саакяна добиться хотя бы в пределах города такой же популярности, какой пользовался Шаумян. Когда в прошлом году, летом, он на короткое время был избран председателем Бакинского Совета, ему казалось, что эта цель достигнута. Но вскоре большевики завоевали большинство голосов в Совете, и председателем его снова стал Шаумян. С тех пор ревнивое красноречие Саакяна имело лишь одну мишень — Шаумян!.. А теперь вот вдруг: «Вы — самый авторитетный человек!..»

Шаумян слушал его, глядя сверху вниз и думая — что бы это значило? Но вдруг он взглянул в окно и удивленно приподнял брови. Было похоже, что занимается рассвет, хотя до него было еще далеко. Шаумян быстро подошел к окну. Где-то в районе порта разгорался пожар; зарево окрасило затянутое тучами небо. Слышалась частая и беспорядочная стрельба.

— Где это горит, господа? — спросил он, не отрываясь от окна.

— На Петровской пристани, Степан, — послышался голос Денежкина. — Взрываются патронные ящики… Это ужасно! И это — только начало!

Степан Георгиевич обернулся и посмотрел на говорившего. Денежкина он считал самым порядочным человеком среди меньшевиков. Тот снял очки, чтобы протереть стекла, и его лицо с прищуренными глазами приняло скорбное выражение.

— Но ты же знаешь, что кровопролитие начали не мы! — ответил ему Шаумян. — Еще сегодня… — он снова посмотрел в окно и поправился: —…Еще вчера мы пошли на самые крайние, я бы сказал, унизительные уступки, лишь бы сохранить мир. Но Мусават не хочет мира, поэтому ваши претензии к нам непонятны.

— Да мы знаем, знаем! — замахал руками Атабекян. — И мы не имеем к вам никаких претензий. Мы просто просим… просим, чтобы вы предприняли переговоры о мире с Мусаватом.

— Да, к ним нужно послать парламентеров, — подтвердил Садовский.

Синие глаза Шаумяна внимательно оглядели пришедших. Что это — западня?.. Он вспомнил о совете Ленина: начав военные действия, нужно без колебания идти до конца… Переговоры сейчас ни к чему не приведут, только дадут возможность Мусавату лучше организовать свои силы…

— Ну, как, Степан Георгиевич, согласны? — спросил Саакян.

Шаумян снова оглядел всех и вдруг понял главное: «Денежкин и, пожалуй, еще Атабекян искренне хотят этих переговоров, а вот эти двое — Садовский и Саакян — надеются, что мы откажемся. Вот здесь и западня. Тогда они смогут взвалить вину на нас. Будут кричать о нашей непримиримости, объявят виновниками кровопролития и даже, быть может, сумеют убедить свои партии примкнуть к Мусавату».

— Вы меня знаете давно, господа, — с усмешкой сказал он, — и вам должно быть известно, что я не люблю необдуманных заявлений и поспешных решений…

— Но время не терпит, Степан! — прервал его Денежкин. — Там же льется кровь невинных людей, и, может быть, через час уже будет поздно вести переговоры.

— Каким образом вы думаете начать их? — спросил Шаумян.

— Мы сами пойдем к ним парламентерами, — поспешно произнес Атабекян. — Я, Денежкин и доктор Исмаилов.

— Доктор Исмаилов? — Шаумян повернулся в сторону доктора. — Вы согласны идти туда?

— Ведь там нужен представитель нашей партии, — застенчиво улыбаясь, ответил Исмаилов. — И желательно — азербайджанец!

— Что же, — сказал Шаумян. — Я не скрою, что не верю в успех этой затеи. Мусават, повторяю, не хочет мира, поэтому, скорее всего, отвергнет ваше посредничество… Но я также знаю, что в начавшихся событиях больше всего пострадает беднейшее население города, и не хотел бы давать повод взвалить вину за это на нашу партию. Поэтому я согласен, чтобы вы сделали такую попытку…

На рассвете 31 марта со стороны красных войск, осаждающих здание «Исмаилии», где находился штаб Мусавата, раздались крики:

— Братья, не стреляйте!.. Не стреляйте, мы идем на мирные переговоры!

И три парламентера с белым флагом направились в сторону баррикады, за которой засели мусаватисты.

Но случилось то, что не предвидели даже меньшевистские и эсеровские лидеры. По безоружным парламентерам открыли огонь, и все трое упали на мостовую, обагрив булыжники кровью…

Теперь меньшевики и эсеры не могли больше стоять в стороне от борьбы. Рядовые члены их партий уже хватались за оружие и рвались на баррикады. Сако Саакяну, Садовскому и Айолло не оставалось ничего иного, как тоже объявить войну Мусавату и вступить в борьбу рядом с большевиками и под их руководством.

Глава девятая

Сурен слышал выстрелы, свист пуль и думал: «Это и есть бой?»

Он представлял все иначе: более торжественно и картинно. А тут суматошно, путано и непонятно… Ты лежишь за «кольтом» и стреляешь куда-то… Наконец-то стреляешь!.. Держишься обеими руками за рукоятку пулемета, большим пальцем левой руки толкаешь вверх затвор предохранителя, а пальцем правой жмешь на шершавую поверхность гашетки. И пулемет трясется, торопливо заглатывая из ленты патроны и тут же вместе с пламенем выплевывая пули, словно сливовые косточки. А ты водишь стволом пулемета налево и направо, поливая улицу огнем… Может быть, в этом и нет никакой надобности, но приятно, что ты наконец поливаешь из пулемета огнем, как это описывается в книгах о войне.

А потом раздается голос командира дружины Кости Батманова: «Вперед!..» Справа и слева вскакивают дружинники и, стреляя на бегу, бросаются вперед. И тогда ты тоже вскакиваешь и вместе с Лукичом, вторым номером, тянешь пулемет до следующей позиции. Именно в это время больше всего слышны чужие выстрелы и свист пуль мимо ушей… Становится зябко, и под ложечкой как-то сосет, но ты все равно бежишь и бежишь…

На улице грязно, лужи — ночью, кажется, шел дождь, хотя никто и не заметил его. Ночью также шел бой, и тогда было страшней. И если команда Батманова «Ложись!» застигает тебя возле одной из этих луж, плюхаешься в нее. Быстро поворачиваешь пулемет, нажимаешь одним пальцем на предохранитель, другим — на гашетку и снова ощущаешь лихорадочную дрожь пулемета и видишь впереди мечущиеся фигуры.

Пробежали мимо реального училища. Здесь учится много знакомых ребят. Интересно, что делают теперь они? Сидят по домам или тоже дерутся на улицах? Снова бросок… Сердце колотится от быстрого бега, и шаги огромного Лукича бухают в ушах, как большой барабан… А вот и серые башни самой крепости. Невдалеке показалась толпа бегущих к крепости. Но оттуда раздаются частые выстрелы, и толпа поворачивает обратно, рассыпается…

Последняя перебежка — и вот баррикада из булыжника. Бойцы дружины смешиваются с красногвардейцами. Слышен чей-то знакомый голос:

— Ну, молодцы, вовремя подоспели! Сейчас будем штурмовать крепость. Все дело в напоре, поняли?.. Бежать вперед без оглядки, пока не выйдем из зоны их огня. Потом взорвать гранатами ворота — и туда!

Сурен вытягивает шею и наконец видит говорившего. Конечно же это Микоян!.. Ему еще нет двадцати трех, он недавно приехал в Баку из Тифлиса, а уже назначен командиром одного из отрядов Красной гвардии…

— Пулеметчики! — кричит Микоян. — Где пулеметчики?

— Здесь мы, Анастас! — отвечает ему Сурен.

— А, наш молодежный вождь! — Микоян подходит и кивает на пулемет: — Ну как, овладели этой штукой?

— Ого, еще как!

— Вот и хорошо. Будете прикрывать штурм. Держите под огнем верхнюю кромку стены, оттуда больше всего стреляют. Ведите огонь, пока не дойдем до ворот.

— Хорошо, Анастас. — И Сурен торопливо заменяет пустую ленту.

Микоян снова уходит к стрелкам, и через минуту раздается его команда «Вперед!». Сурен целится в верхнюю кромку крепостной стены и открывает огонь. Сначала кажется, что взял слишком высоко, но потом он видит брызжущие от зубьев стены осколки кирпича и камня… Тогда Сурен строчит по всему ряду зубьев слева направо, а потом — обратно. Он так занят этим, что не видит ничего вокруг, не видит, как бойцы падают. И лишь когда кончилась лента и нужно перезарядить пулемет, он замечает бегущих обратно бойцов и среди них прихрамывающего Микояна. «Ранен…» — проносится в голове, и Сурен, быстро продернув ленту в казенник, снова начинает стрелять…

Сурен опускает ствол пулемета ниже, строчит по бойницам башни, пока бегущие назад не укрываются за каменной баррикадой. Потом прекращает стрельбу.

— В чем дело? — кричит он Лукичу.

— Ни черта не вышло, — отвечает тот. — Верхних-то ты прижал, но из бойниц внизу нашим дали жару!..

— Ах, черт!.. Значит, отбили атаку? Ложись-ка вместо меня!

Сурен, нагнувшись, бежит к Анастасу. Тот сидит на камнях и, сняв сапог, перевязывает платком ногу. «Сейчас мне попадет», — почему-то решает Сурен, но тем не менее подходит к Микояну.

— Рана серьезная, Анастас?

Тот поднимает на него глаза и улыбается:

— Ерунда, ничего страшного. А ты молодец, здорово поливал!

— Но атаку они отбили!

— Это потому, что у нас мало пулеметов, огневое прикрытие слабое… Там же не какие-нибудь «гочи», а опытные бойцы из Дикой дивизии!

— Что же будет дальше?

— Что? Штурмом не вышло — осадой возьмем! Ты теперь стреляй пореже, короткими очередями, береги патроны. И все время поглядывай на крепость — они могут сами попытаться пойти на нас в атаку.

— Хорошо, Анастас. — Сурен поворачивается, бежит к своему пулемету. И едва устраивается, как над ним вырастают фигуры огромного Анвара и низкорослого Вагана — шофера отца.

— Салам, Сурен-джан, как ты, жив-здоров? — справляется Анвар.

А Ваган попросту приседает рядом на корточки и щупает ноги и руки Сурена.

— Да жив, жив я, ничего со мной не случилось! — смеется Сурен. — А вы зачем пришли сюда?

— Товарищ Степан прислал за тобой, — говорит Анвар серьезно. — Очень важное дело.

— Какое? — настораживается Сурен.

— Понимаешь, — нагибается к нему Ваган, — у товарища Нариманова и Мешади-бека семьи остались там…

— В мусульманской части?.. Где идут бои? — прерывает его Сурен.

— Ага… — Анвар качает головой. — Товарищ Степан беспокоится. Ведь может плохо случиться, ой плохо.

Сурен и сам знает, как это должно беспокоить отца, поэтому напряженно ждет, что же они скажут дальше.

— Товарищ Степан послал нас за тобой, чтобы ты еще взял кого-нибудь и вместе с нами пробрался туда и привез их всех к вам домой, понимаешь? Мы ему говорим: «Сами пойдем». А он: «Нет, пусть Сурен будет там и скажет от моего имени!» Понимаешь?

Сурен вскакивает с места.

— Будешь заменять меня, — говорит он Лукичу. — Подбери себе второго номера потолковей. — И повторяет: — Стреляй реже, короткими очередями. И поглядывай на крепость: они каждую минуту могут пойти в контратаку.

— Ну, пошли, пошли! — торопит его Ваган.

А через несколько минут после их ухода большая группа людей в шинелях и папахах кидается из крепости в атаку. И тогда снова, уже в руках Лукича, как живой, начинает трепетать пулемет, и Лукич видит, как бегущие падают или замедляют шаг, потом поворачиваются и бегут обратно к воротам…

И снова над площадью ненадолго нависает тишина, прерываемая редкими выстрелами. Так и остаются они, два враждебных лагеря, не одолевшие друг друга и ждущие, пока помощь извне даст одной из сторон такой перевес, чтобы можно было сломить сопротивление противника…

В первые дни начавшихся в городе боев войска Армянского национального совета держались в стороне. Дашнаки приказали своим отрядам оцепить армянские районы города якобы для того, чтобы «всякие мародеры» не переходили из одного района в другой. Но на деле они просто ждали, на чью сторону склонится чаша весов…

Скоро рядовые солдаты Армянского полка и отрядов Амазаспа начали сами рваться в бой, считая — и не без основания, — что если победит Мусават, то в Баку не миновать новой армянской резни. А после покушения на генерала Багратуни многие офицеры, еще накануне желавшие союза с Мусаватом, теперь хотели отомстить предателям за вероломство.

Утром 1 апреля Гюльханданян, Мелик-Еолчян и полковник Аветисов, вступивший в командование Армянским полком, направились в комитет революционной обороны Баку и тоже предложили свое содействие в подавлении мусаватистского мятежа.

Предложение это вызвало среди членов комитета немалое смущение. Они понимали, что участие дашнаков неизбежно придаст борьбе нежелательный националистический оттенок. Но, с другой стороны, отказаться от них — значило открыть возможность противнику перетянуть дашнакские войска на свою сторону. А случись такое — победа Советской власти в Баку стала бы весьма сомнительной.

Так на улицы вышли отряды Амазаспа и Армянский полк — около четырех тысяч хорошо вооруженных людей. Соотношение сил на поле боя резко изменилось в пользу большевиков.

Но враг продолжал отчаянно сопротивляться. В занятых им районах города по советским бойцам стреляли с крыш, из окон и из-за углов. Каждый дом приходилось брать с боем. А главная военная сила — Каспийская флотилия, — притаившаяся в Баилове, все еще продолжала молчать. И обе борющиеся стороны со страхом и нетерпением ждали — что предпримет она? На чью сторону в конце концов станет?..

— Нет, ребята, так больше нельзя! — говорил председатель судового комитета канонерской лодки «Карс» комендор Аркадий Кузьминский. — Надо пробиться в город и связаться с нашими…

Вокруг него кроме членов судового комитета «Карса» собрались представители остальных кораблей флотилии. Всех тревожил один и тот же вопрос: почему комитет революционной обороны не дает указаний?

Впрочем, Кузьминский уже догадывался, что комитет, отрезанный от Баилова мятежниками, не в курсе событий, происшедших в течение этих двух дней на флотилии.

Весь первый день боев в городе на кораблях шли митинги. Эсеровское руководство Центрокаспия и почти весь командный состав кораблей уговаривали экипажи судов примкнуть к Мусавату, разогнать Бакинский Совет и военревком, которые, по их словам, давно уже хотят прибрать к рукам флотилию и восстановить старорежимную «железную дисциплину». А на кораблях было немало людей, которым большевики стали поперек горла и кому не терпелось наконец умыться их кровью… Вскакивая по очереди на импровизированную трибуну на юте, они надсаживали глотки: «Долой проклятых комиссаров!.. Братишки, неужто дадим скрутить себя в бараний рог?.. Неужто сухопутная шушера будет измываться над нами и пить из нас кровь?!»

А потом брали слово большевики. Их было мало — Кузьминский, Бойцов, Пендюра, Куликов и еще два-три человека. Но были все они какие-то тяжеловесные, словно литые из металла. Они не орали, не били себя кулачищами в грудь и не кидали бескозырки на палубу, а всё вроде посмеивались. Идти на Баку, говорите?.. Ну, конечно же, идти надо, только за кого и против кого — вот в чем загвоздка! Ежели ты, братишка, из голубых кровей, ежели у тебя есть поместья в России или промыслы здесь, в Баку, то, конечно, надо идти громить Совет рабочих и солдатских депутатов вместе с Ашуровым и Мусой Нагиевым… Ну, так на чьи поместья и промысла зарятся эти гады — Шаумян и Фиолетов, Джапаридзе и Азизбеков? Ах, нет у вас промыслов!.. Ай, ай, ай! Что же вы так: прожили столько, а не догадались обзавестись?.. Сухопутная шушера, говорите? Вот притащат мусаватисты сюда турок, станут хозяевами Каспия, тогда посмотрим, на каком море вы будете плавать. Забыли, как этот Мусават расправился с фронтовиками в Шамхоре? А с нашим братом морячком уж и подавно цацкаться не будут…

И добились своего. Оказалось, что даже эта политически темная, анархически настроенная масса понимает — идти с Мусаватом против Бакинского Совета ей не с руки. А тут еще пришло известие: в городе правые эсеры и меньшевики дерутся вместе с красными. Сако Саакян вошел в комитет революционной обороны Баку. Тут заткнулись даже самые ярые горлопаны. А что же делать? Не звать же братишечек громить своих. Центрокаспий и офицеры махнули рукой и ушли с кораблей: черт с вами, делайте, что хотите!

После этого на «Карсе» и на других кораблях было принято постановление: «В ответ на подлые происки ханской, бекской, а также мировой контрреволюции всем судам выступить на защиту Бакинского Совета рабочих, матросских и солдатских депутатов!»

Весть об этом, видимо, дошла до мусаватистов, потому что на следующее утро их отряды появились поблизости Баилова и начали обстреливать моряков. Те выставили вокруг порта охрану, преградив путь мятежникам, и стали ждать указаний комитета революционной обороны. И только к вечеру догадались, что в комитете ничего не знают о флотских делах и связь нужно устанавливать самим.

Собрав с десяток боевых ребят, Кузьминский двинулся к центру города. Но группа попала под сильный огонь мусаватистов. В завязавшейся перестрелке был убит рулевой Куликов и двое ранены. Пришлось Кузьминскому дать команду на отход.

Снова потянулись часы ожидания. Всю ночь из города доносился гул перестрелки, свидетельствуя о накаливании борьбы.

На следующее утро попытались снова пробраться в город, на этот раз уже морем. Развели пары на катере «Перебойна», и Кузьминский с двумя матросами направился к пристани.

Причалив к берегу, они снова попали под огонь мусаватистов, но им удалось перебежать набережную, а затем благополучно добраться до гостиницы «Астория».

Здесь, в штабе комитета революционной обороны, они застали только Джапаридзе и Сако Саакяна. Остальные были в районе боев, на месте помогая командирам руководить отрядами. На смуглом лице низкорослого Саакяна, когда он слушал рассказ Кузьминского о событиях во флотилии, то появлялась, то исчезала вымученная улыбка. Зато Джапаридзе чуть не прыгал от радости.

— Ай молодцы, ребята! — гремел он. — Ай, орлы!..

Он бросился к желтому ящику телефона, бешено закрутил ручку и начал требовать сейчас же найти Шаумяна. Не дождался, бросил трубку и потащил Кузьминского к плану города, разложенному на столе.

— Куда стрелять, говоришь?.. Вот вам первая цель — крепость. Там сидят «дикие», и мы с нашими пулеметами ничего с ними поделать не можем: раздолбайте их к черту, понятно?.. А вот здесь, в доме Муса Нагиева, — штаб Дикой дивизии. Тоже надо выкурить их оттуда… А в здании «Исмаилии» — самые главари Мусавата сидят: влепите туда парочку тяжелых!.. И еще сюда, по этим улицам Нагорного района, где отряды «гочи» и всякий сброд… Ну, хватит вам целей?

— Хватит, товарищ Алеша. Будет исполнено! — Кузьминский хотел повернуться и выйти, но его остановил Саакян:

— Да что вы делаете, товарищи!.. Стрелять из орудий по городу? Это же значит поджечь город, да еще такой, как Баку!

— Чепуха! — возразил Джапаридзе. — Где промыслы, а где город? Никакого пожара не будет.

— Но от артиллерийского огня пострадает население.

— Ну, а что же делать? Говорится же: «Когда дерутся — не кишмиш раздают!» — сердито пожал плечами Джапаридзе. — Если не стрелять из пушек, население пострадает больше, потому что придется дольше и упорнее бороться! — И Джапаридзе снова повернулся к Кузьминскому: — Выполняйте, товарищ, ответственность я беру на себя… Только вот кто же поведет ваши корабли? Ведь офицеры, говорите, разбежались?

— Найдем, товарищ Алеша, — ответил Кузьминский. — А нет — сами как-нибудь!

Через полтора часа «Карс» и посыльное судно «Красноводск» приблизились к набережной. Кузьминский сам навел носовое 120-миллиметровое орудие на здание «Исмаилии» и сделал первый выстрел. Несколько секунд он прислушивался к шелесту уходящего к цели снаряда и, когда раздался грохот разрыва, услышал ликующий крик впередсмотрящего:

— Есть! Попадание в самую точку!

Кузьминский повернул орудие в сторону крепости и один за другим послал несколько тяжелых снарядов.

В то же время «Красноводск», курсируя против набережной, обстреливал из пулеметов и малокалиберной артиллерии Садовую улицу и здания, в которых засели мусаватисты.

Выступление флотилии на стороне Совета и грохот ее мощных орудий положили конец колебаниям морской авиационной школы. Правда, большинство офицеров оттуда уже сбежало, но оставшиеся, несмотря на плохую погоду, подняли в воздух свои гидропланы и начали кружить над мусаватистскими позициями.

Сопротивление Мусавата было сломлено. Кузьминский на «Карсе» первым увидел мчавшийся по Садовой к набережной фаэтон, над которым развевался белый флаг, и подал команду:

— Прекратить огонь!

В тот же день, приняв мирную делегацию, возглавляемую Муштеидом[5], комитет революционной обороны предъявил ей ультиматум: вывести Дикую дивизию из города, а оставшиеся отряды разоружить; принять меры к открытию железнодорожного пути до Тифлиса и Петровска; прекратить всякую деятельность Мусавата в Баку…

Мусават все условия принял.

Поздно вечером, едва держась на ногах после трехдневного крайнего напряжения, Шаумян вернулся домой. Спросил у жены: «Сурена еще нет?.. Ну, ну, он жив и здоров. И мы победили!» И тут же завалился спать, ничего не поев и даже не раздевшись. Но среди ночи вдруг проснулся от кольнувшей мозг мысли: «А не слишком ли легко далась нам победа?»

Он перебирал в памяти все события этих дней. Вспомнил и взвесил все «за» и «против». Конечно, действовали неплохо. И люди дрались просто геройски. Все это да еще вероломное поведение Мусавата и заставило дашнаков и прочих переметнуться на сторону большевиков, изменить прежнему союзу… Кажется, все произошло закономерно… И все же тут что-то не так. Что-то не так!..

Он никогда не слышал сказку о пальме, но какое-то чувство подсказывало ему, что этот быстрый и резкий поворот враждебных партий произошел не только под давлением объективных условий…

Глава десятая

— Как же вы, господа? Создаете армию, ведете боевые действия — и ни разведки, ни знания намерений противника, ни даже приблизительного плана на случай нападения с севера! — ровным голосом выговаривал военревкомовцам полковник Аветисов.

На его болезненно-желтом лице не было ни высокомерия, ни презрения. Но Шеболдаев, Малыгин, Габышев и другие чувствовали себя растерянно. Да, оказалось, что они из рук вон плохие штабники. Увлеченные боями в городе, они забыли о врагах извне. Дали дагестанскому имаму Гоцинскому возможность подойти с войсками к самому Баку.

Конечно, они понимали, что мусаватисты, вытесненные из города, попытаются собрать силы, чтобы возобновить борьбу и взять реванш. В предвидении этого комитет революционной обороны сразу после изгнания мусаватистов объявил Баку на осадном положении. В городе была запрещена стрельба, введен комендантский час. Военный комендант города Багдасар Авакянц усилил отряды поддержания порядка и грозился расстреливать всех грабителей и мародеров, пойманных на месте преступления. Комитет обороны обложил хозяев нефтепромышленных и торговых компаний, фабрично-заводских и других предприятий налогом на сумму 50 миллионов рублей, которые предназначались для создания и вооружения частей регулярной Красной Армии.

Но беда нагрянула гораздо раньше, чем ее ожидали. 7 апреля бронепоезд комитета обороны, курсирующий за ближайшей станцией Баладжары, обнаружил, что к полустанку Хурдалан, в пятнадцати верстах от Баку, подходит какой-то поезд. Так как сообщение с Петровском было прервано; появление этого поезда вызвало законное удивление. Подъехав поближе к полустанку, комиссар бронепоезда Самсон Канделаки рассмотрел в бинокль выгружающиеся из вагонов пехоту и артиллерию. По шоссе со стороны Сумгаита двигалась многочисленная конница.

Бронепоезд помчался обратно в Баладжары. Как раз р это время туда прискакал один из жителей Хурдалана. Волнуясь и запинаясь, он рассказал, что село и станция заняты войсками Гоцинского. Прибывшие солдаты говорили жителям, что имам, узнав о происходящих в Баку боях, объявил неверным «газават» — священную войну — и двинул на помощь мусаватистам Дагестанский конный полк Дикой дивизии под командованием Тарковского, а также пехоту и артиллерию.

Эти сведения Канделаки немедленно передал по телефону в Баку, в комитет революционной обороны. Бронепоезд снова помчался к Хурдалану, следить за противником.

Это тревожное сообщение и вызвало укоризненное замечание Аветисова. С тех пор как Армянский полк примкнул к большевикам, полковник держал тесный контакт со штабом военревкома и тактично, не навязывая своего мнения, помогал управлять уличными боями. А тут впервые не выдержал, высказался откровенно.

Шеболдаев, недобро глянув на него, буркнул:

— Да, зеленые мы еще штабники, что и говорить… Академиков генерального штаба среди нас нет, все больше прапорщики, а то и нижние чины. Но побили генерала Мехмандарова, побьем и Гоцинского!

И лишь Корганов, выслушав Аветисова, не потерял самообладания:

— Чего же вы хотели, полковник? Все идет нормально. Еще неделю назад мы не были уверены, что удержимся в Баку, поэтому не могли создавать никаких планов борьбы с врагами извне. Но товарищ Шеболдаев правильно сказал — мы побьем Гоцинского.

— Побьем! — стукнув кулаком по столу, повторил Шеболдаев.

— Каким образом, если не секрет? — серьезно спросил Аветисов, обращаясь к Корганову.

— Противник действует весьма несогласованно. Явись Гоцинский неделькой раньше, нам бы пришлось ой как туго! Но теперь, узнав о поражении своих дружков в Баку, банды имама побоятся сунуться в огромный пролетарский город. А после одержанной победы наших охватил новый боевой порыв. И это предрешает исход.

Эта манера большевистских лидеров говорить с такой уверенностью и раздражала и озадачивала Аветисова. Кто этот Корганов? Всего штабс-капитан, командовал в войну батареей, а позволяет себе поучать полковника. Да и рассуждает он больше как политик, чем как военный.

Но вскоре полковник снова убедился, что эти люди умеют действовать хладнокровно и решительно. В городе немедленно была объявлена тревога. Конная сотня Красной гвардии помчалась по шоссе Баку — Хурдалан на разведку. Стрелковые отряды Красной гвардии и Интернационального полка под командованием прапорщика Каграманова, погрузившись в составы, спешно направились в Баладжары, чтобы занять позиции на линии Грязевой вулкан — Хурдалан. Большевистская дружина срочно выступила к станции Насосная, снабжающей Баку водой. Канонерской лодке «Карс» было приказано, обойдя Апшеронский полуостров с севера, приблизиться к этой станции и поддержать своим огнем действия дружины.

— Будьте добры приказать конному отряду Татевоса Амирова быстрым маршем двинуться к Волчьим Воротам и преградить возможное обходное движение вражеской конницы! — спокойно, но тоном, не допускающим возражения, обратился Корганов к полковнику.

Аветисов быстро повернулся к нему. Армянские войска предложили свою помощь большевикам в борьбе против мусаватистов в городе, но соглашения о сотрудничестве против других сил извне не было. С какой же стати от него требуют такого приказа? Но, странное дело, он не решился высказать эту мысль вслух и только переспросил:

— Именно Амирова?

Корганов, конечно, сразу понял его вопрос. В Баку имелись и другие конные отряды, но Татевос Амиров был братом известного большевика Арсена Амиряна, редактора «Бакинского рабочего». Быть может, именно поэтому его отряд первым примкнул к большевикам и дрался в уличных боях наиболее активно. И Корганов ответил:

— Да, вы правильно меня поняли: ему мы доверяем больше всех. Согласитесь, что Волчьи Ворота — слишком важная позиция, и мы должны быть уверены, что ее будут держать до последней возможности.

— Что ж, по-своему вы правы, — вынужден был согласиться Аветисов. И, взяв трубку, вызвал к аппарату Татевоса Амирова. Передав ему приказ о выступлении к Волчьим Воротам, полковник, не дожидаясь новых указаний Корганова, связался со штабом Армянского полка и приказал двинуться вслед за Красной гвардией на Хурдалан.

— Правильно я указал место полка? — спросил он, кладя трубку.

— Совершенно правильно! — кивнул Корганов. — Что касается отрядов Амазаспа, то их следует двинуть на правый фланг, между Хурдаланом и озером Беюк-Шор, с задачей вести наступление в направлении Сумгаит — Насосная… — Корганов карандашом указал на карте место, куда должны направиться отряды Амазаспа.

Аветисову пришлось проглотить и это. После того как он не возразил против участия в боях отряда Амирова и сам направил Армянский полк на передовые, уже нельзя было спорить, можно ли использовать силы Амазаспа, формально даже не подчинявшиеся ему. Он позвонил Амазаспу и приказал немедленно выступить в указанном направлении. Знаменитый партизан только хмыкнул, но возражать не стал. А позиции для его отрядов тактически были выбраны вполне правильно: они закрывали последнюю брешь в обороне Баку и создавали возможность флангового удара по наступающему противнику.

В двенадцать часов дня поступило сообщение о том, что артиллерия дагестанцев открыла огонь по бронепоезду и там уже завязался бой. А часа через два в штаб приехали Шаумян, Джапаридзе, Нанейшвили и Сухарцев. Они полностью одобрили действия Корганова и тоже не высказали удивления, что штаб распоряжается силами дашнаков, как собственными.

— А теперь надо писать воззвание к горожанам и рассказать, как отнесся имам к просьбам мусульман Баку, — сказал Шаумян. — Дайте мне листок бумаги.

Он сел за стол.

— О чем идет речь? — тихо спросил Корганов у Джапаридзе.

— Ха, не знаешь? Ведь я сейчас еду прямо от имама!

— От имама? Ты был в Хурдалане?!

— Ага. Как только узнал, что Гоцинский подошел к Баку, собрал представителей мусульман и поехал к нему на переговоры. Прибывшие со мной горожане слезно умоляли непрошеных «спасителей» оставить город в покое и не начинать военных действий; ведь население Баку и без того настрадалось в результате мятежа мусаватистов.

— И что же он?

— Проклятый старик и слышать ничего но хочет! Только рассвирепел и пообещал расправиться с этими «предателями», когда покончит с гяурами в Баку.

— Другого, конечно, нельзя было и ожидать.

— Само собой. Но мы обязаны были сделать такую попытку. Ведь теперь не мы, а поехавшие со мной «аксакалы» ходят по мусульманским районам и разъясняют, что за опасность нависла над городом…

В воззвании Шаумяна после описания того, как отнесся имам к просьбе граждан, говорилось:

«Возле Баку решается судьба Закавказья. Наше поражение будет означать гибель революции в нашем крае, приведет к созданию средневековых ханств и к турецкому игу.

Наша победа будет победой рабоче-крестьянской революции, станет залогом свободы и культурного процветания Кавказа».

Аветисов, молча следивший за происходящим, поражался всему: и тому, что этот горячий грузин Джапаридзе полез в самое логово врага — фанатичного имама горцев, твердо зная о бесполезности переговоров, но преследуя дальновидную политическую цель — лишить Гоцинского поддержки его единоверцев в городе; и той прямоте, с какой этот спокойный интеллигент Шаумян говорил в воззвании о грозящей Баку опасности и о целях своей партии; и более всего той странной игре судьбы, которая сделала его самого участником борьбы, успешное окончание которой означало бы, как говорилось в воззвании, «победу рабоче-крестьянской революции на Кавказе»…

Сражение у Хурдалана разгоралось. Красные войска едва успели занять позиции в направлении главного удара противника. Отрыть окопы или создать другие оборонительные сооружения уже не было времени. Но оправдалось предсказание Корганова: воодушевленные недавней победой над мусаватистами, красногвардейские отряды и не думали окапываться, а с ходу кинулись в атаку на врага.

И это снова удивило Аветисова. Он понимал, почему наскоро сколоченные и плохо обученные отряды рабочих, совсем недавно не умевших обращаться с пулеметом и винтовкой, так самоотверженно дрались в городе: там они защищали свои дома и семьи. Но теперь, когда началась настоящая полевая война с сильным противником, по его представлениям, эти отряды должны были сдать. А они снова дрались лучше, чем его полк и отряды Амазаспа, состоящие из опытных фронтовиков и руководимые настоящими офицерами.

Между тем комитет революционной обороны издал приказ о мобилизации бывших фронтовиков, имеющих оружие. Сборными пунктами были цирк «Рекорд» и площадь Свободы. Здесь комиссии под руководством специалистов создавали новые батальоны н направляли их в соответствующие помещения. В каждый батальон назначался комиссар, которому давались очень большие полномочия. Лица, уклоняющиеся от явки на мобилизационные пункты, объявлялись врагами народной Советской власти и подлежали суду военного трибунала.

Так за несколько дней было создано с десяток новых батальонов. Но они не успели принять участия в боях. Сражение с войсками Гоцинского длилось всего два дня — 7 и 8 апреля — и кончилось полным поражением дагестанцев. Боевой пыл горцев остыл сразу, как только они узнали, что их единомышленники в Баку разгромлены. Напрасно пытался Гоцинский разжечь в солдатах фанатизм призывами к священной войне, напрасно перед войсками проносил зеленое знамя Ислама, напрасно командиры соблазняли их несметными богатствами этого города миллионеров. Горцы боялись Баку. Опасались сунуться в его каменные улицы-ущелья, где коннице негде было развернуться, а по пешим стали бы стрелять с каждой крыши, из каждого окна. Они боялись рабочих, разноплеменных и разноязычных, но спаянных какой-то непонятной верой. Прокопченных, насквозь пропахших нефтью, мрачных на вид людей, которые не раз поднимались против русского царя, а теперь вот прогнали из города мусульманских ханов и беков.

И чем яростнее дрались отряды бакинских рабочих, тем более нарастало смятение среди горцев. Они повернули и поскакали прочь от этого дьявольского города…

Письмо Совету Народных Комиссаров. Баку. 13 апреля 1918 года.

«Уважаемые товарищи!

Я давно не писал вам, так как был отрезан от России. Сейчас открылся путь через Астрахань и буду по меньшей мере раз в неделю посылать курьеров.

Закавказье вступило в полосу активной вооруженной борьбы за Советскую власть. В течение трех дней — 30, 31 марта и 1 апреля — в Баку шел ожесточенный бой. Сражались, с одной стороны, советская Красная гвардия, Красная интернациональная армия, организованная нами, Красный флот, который нам удалось реорганизовать в короткий срок, и армянские национальные части. С другой стороны — Дикая мусульманская дивизия, среди которой немало русских офицеров, и банды вооруженных мусульман, руководимых партией Мусават. С обеих сторон принимали участие в боях более 20 тысяч человек. Нам помогали еще гидроаэропланы авиационной школы. Помощь была небольшая, отчасти из-за дурной погоды, отчасти вследствие несколько сомнительного поведения командного состава школы, от которого мы еще не успели очиститься.

Результаты боев блестящи для нас. Разгром противника — полнейший. Мы продиктовали им условия, которые беспрекословно были подписаны. Убитых более трех тысяч с обеих сторон. Советская власть в Баку все время висела в воздухе из-за сопротивления мусульманских националистических партий. Эти партии во главе с феодальной (бекской и ханской) интеллигенцией, укрепившейся в Елизаветполе и Тифлисе вследствие подлой и трусливой политики меньшевиков, стали в последнее время очень агрессивны и в Баку. Из листков, изданных нами и при сем прилагаемых, вы увидите, что они начали наступление на нас. Решалась судьба Закавказья. Если б они взяли верх в Баку, город был бы объявлен столицей Азербайджана, все немусульманские элементы были бы обезоружены и вырезаны. Мусульманские контрреволюционные элементы оказались бы хозяевами положения во всем Закавказье. Если иметь в виду их политические цели — отделение Закавказья от России и подчинение турецкому протекторату, — ясно, что их победа в Баку привела бы к потере Закавказья для России. Меньшевики в Закавказском сейме пошли уже на уступки Мусавату и согласились на объявление независимости Закавказья. Это не удовлетворило Турцию, она идет сейчас войной против Закавказья. А это наступление Турции должно было быть связано с наступлением мусульман внутри Закавказья, захватом власти в Баку и т. д.

Мы должны были дать отпор, и мы воспользовались поводом — первой попыткой вооруженного нападения на наш конный отряд, и открыли наступление по всему фронту. Благодаря стараниям и местного Совета, и перебравшегося сюда Военно-революционного комитета Кавказской армии (из Тифлиса и Сарыкамыша), у нас были уже вооруженные силы — около 6000 человек.

У «Дашнакцутюн» имелось также около 3–4 тысяч национальных частей, которые были в нашем распоряжении. Участие последних придало отчасти гражданской войне характер национальной резни, но избежать этого не было возможности. Мы шли сознательно на это. Мусульманская беднота сильно пострадала, но она сейчас сплачивается вокруг большевиков и вокруг Совета. В промысловых районах никаких столкновений не было. Красная гвардия, состоявшая из рабочих армян, мусульман и русских, охраняла промыслы от нападения окружных мусульманских сел.

…Мы находимся сейчас в состоянии непрерывной войны. В течение последней недели у нас были бои и в Шемахе… Кольцо сжимается вокруг Баку, и, вероятно, на днях будут иметь место новые большие бои. Мы должны были отправить сегодня силы для завоевания Петровска, который задерживает продовольственные грузы для Баку. Так как нам обещана для этой цели экспедиция из Астрахани, вероятно, мы воздержимся от отправки войск отсюда.

Таково наше положение. Думаем, что выйдем победителями.

…После победы, одержанной нами в Баку, Совет укрепился окончательно, и мы имеем возможность провести серьезные мероприятия. Давно решена национализация нефтяной промышленности, которую собираемся осуществить. Нефть сейчас уже в нашем распоряжении. Первые три шхуны мы уже отправили в Астрахань вместе с нашим представителем Сааком Тер-Габриеляном (Сталин знает его). Он будет жить в Астрахани. С требованиями обращайтесь к нему по адресу Совета.

Одновременно нужно национализировать банки и морской транспорт. Последний также находится в нашем пользовании после событий. Пока что мы обложили капиталистов налогом в 50 миллионов рублей. О положении на Северном Кавказе почти ничего не знаю, так как никакого сообщения нет. Мы оторваны и от Тифлиса. Из телеграммы Жордания знаю, что война с Турцией уже началась. Нам нужно было бы заявить о своем отношении к войне, и накануне событий я собирался сделать официальное заявление, что мы стоим за соблюдение условий Брестского договора и войны с Турцией вести не должны. Но, с одной стороны, события, с другой — наша неосведомленность об общем положении в России заставляют нас выжидать. Практического значения наша декларация и не имела бы…

Через Астрахань теперь и вы могли бы сноситься с нами. Из моих курьеров ни один до сих пор не возвращался. Прошу через Астраханский Совет или нашего представителя в Астрахани Саака Тер-Габриеляна посылать нам письма и литературу.

Для проведения национализации нам необходимы будут деньги. Тридцать тюков с деньгами (по слухам около 30 миллионов) были захвачены на Северном Кавказе чеченцами и не дошли до нас. Кроме 30 миллионов, привезенных Кобозевым, у нас денег нет. Теперь есть путь, может быть, вы придете к нам скоро на помощь.

Мы так оторваны от вас и так не осведомлены о положении вещей, что я пишу и думаю, имеет ли смысл мое обращение…

Партии «Дашнакцутюн», хотя она и поддерживает нас пока во всем, не обещайте и не давайте пока ничего. Усиливать их больше не следует. Если наши делегаты — Колпинский и Тер-Петросов там, передайте, что все ими привезенное должно быть исключительно для нас.

Пишите, дайте указания, шлите литературу.

Ваш С. Шаумян».

Начавшийся одиночными выстрелами 30 марта пожар гражданской войны, разгораясь, вышел за пределы города и начал распространяться дальше.

Ни мусаватисты в Гяндже, ни меньшевики в Тифлисе не могли смириться с поражением своих в Баку. Утверждение власти большевиков в городе таило для них страшную угрозу. Необходимо было ликвидировать ее как можно быстрее. Сразу после разгрома Гоцинского контрреволюционная коалиция начала поход в двух направлениях. Из Шемахи на Баку двинулись отряды под командованием хана Зиатханова, а из Гянджи и Тифлиса — Первый мусульманский корпус Магалова. Корпус состоял из Татарского полка Дикой дивизии, Гянджинского стрелкового полка, Шекинского конного полка принца Каджара, стрелковой роты из бывших турецких военнопленных и многочисленных отрядов мусаватистов. Поддерживал их бронепоезд и учебный батальон грузинских меньшевиков с пулеметной частью.

Этот противник был куда серьезнее, чем Гоцинский. Он занял крупную узловую станцию Аджикабул в 120 верстах от Баку и начал поход против красного города на Каспии. Здесь снова срочно мобилизовали все силы и бросили их на поездах к Аджикабулу. Несколько дней шли напряженные бои. Только 20 апреля, после завершающего четырехчасового сражения, войска Магалова отступили, предварительно разрушив почти всю станцию Аджикабул.

В сторону Шемахи был направлен отряд Татевоса Амирова. Но он оказался слишком слабым против трехтысячного войска Зиатханова и был вынужден отступить, ведя за собой многотысячную толпу беженцев — молокан и армян. Пришлось двинуть туда новые пехотные и артиллерийские части, которые рассеяли банды мусаватистов.

К тому времени полковник Аветисов стал официальным начальником штаба комитета революционной обороны Баку: он был нужен как специалист, да и нельзя было больше, используя войска дашнаков, не включать их представителя в комитет. Корганов вручил ему одобренный комитетом обороны новый военный план. Аветисов, едва пробежав глазами текст, ахнул:

— Что такое?.. Поход на север, против Петровска и Дербента?

— Долг платежом красен: надо же рассчитаться с имамом за его недавнее любезное посещение! — объявил Корганов.

— Но ведь, если не ошибаюсь, было решено, что мы туда не будем посылать войска ввиду готовящейся экспедиции со стороны Астрахани.

— Это решение мы изменили. Комитет революционной обороны считает, что задачу гораздо скорее и легче можно решить нашими силами, в результате совместных действий с суши и моря. Необходимо поскорее расчистить этот путь сообщения.

Аветисов пожал плечами и углубился в чтение плана. Потом снова начал возражать:

— Не скрою, что с точки зрения военной ваш замысел весьма смел: подвести на кораблях войска под самый Петровск, высадить их на берег и затем ударом с суши и моря захватить город. Но именно сложность операции, требующей отличной выучки войск и четкого взаимодействия флотилии и сухопутных сил, и пугает меня. Красная гвардия измотана почти месячными боями в Баку и на его подступах, под Аджикабулом и Шемахой. Новые батальоны еще недостаточно обстреляны, в них не хватает командного состава. Считаю своим долгом заявить, что с такими силами провести столь сложную операцию едва ли удастся.

— Благодарю за откровенность, полковник, — сухо ответил Корганов, — но мы придерживаемся иного мнения. Мы убеждены, что закаленные в прошлых боях красные войска, поддержанные флотилией, сумеют справиться и с этой задачей.

Аветисову пришлось засесть за детальную разработку плана Корганова.

— Как вы чувствуете себя, ваше превосходительство?

— Хорошо, дорогой Вартан, хорошо! Вы поверите, вот уже второй день у меня возникает странное ощущение, будто чешется левая пятка. Так и хочется потянуться и поскрести ее рукой!

На бледном и осунувшемся лице генерала Багратуни впервые за эти недели забрезжила слабая улыбка, и он указал рукой на левую ампутированную по колено ногу.

Несколько дней назад он был перевезен из больницы в этот роскошный особняк, нанятый Национальным советом в одном из тихих переулков в армянском районе. У генерала не было в Баку родственников, поэтому для него был нанят штат сестер, прислуги и специальный повар, а у ворот постоянно дежурила охрана из людей Амазаспа. Вартан еще числился адъютантом генерала и ежедневно докладывал о событиях в городе.

В этот день, рассказав о предстоящем походе на север и прочитав самые важные известия из газет, он помялся и наконец решился:

— Разрешите обратиться к вам с важной просьбой, ваше превосходительство!

— Я слушаю, Вартан.

— Я покорнейше прошу, разрешите мне покинуть вас, ваше превосходительство… в связи с походом на Петровск и Дербент.

— Что такое? — Генерал с удивлением посмотрел на него. — Разве полк участвует в этом походе?

— Полк — нет, ваше превосходительство. Но я хочу записаться добровольцем в экспедицию.

После минутной паузы генерал наконец сказал хмуро:

— Понимаю… Ведь вы, кажется, почти что родственник штабс-капитана Корганова?

Эти слова и в особенности тон генерала привели Вартана в замешательство. А Багратуни, по-своему поняв его молчание, тяжело вздохнул и продолжал, не глядя на адъютанта:

— Да, поручик, это — расплата за наши прежние ошибки… Знаете, в последний период войны мы часто беседовали на эту тему с моим шефом, Алексеем Алексеевичем Брусиловым, — о том глупом и преступном отношении, которое проявляли мы, русские офицеры, к политике. Презрительно фыркали на «политиканов» и считали, что наш долг — не задумываясь ни о чем, служить царю и отечеству. Не желали вдаваться в суть международных и внутренних событий, в думы и психологию солдата… И наступил день, когда «политиканы», лучше нас разбирающиеся во всем этом, сумели отнять у нас армию, повернуть ее против нас. А теперь, когда мы волей-неволей ввязались в политику, оказалось, что мы, военные, не имеем ни своей доктрины, ни организации, ни кадров, и поэтому должны приспосабливаться к тем, у кого все это создавалось в течение десятилетий… Вот как вы, например…

— Да нет же, Яков Карпович! — с отчаянием воскликнул Вартан. — Я вовсе не стал большевиком, как вы полагаете… Вы же знаете, что если у меня и есть политические убеждения, то они сводятся к одному: мы должны направить все силы на защиту Армении.

Генерал с недоверием покосился на него.

— В таком случае вы очень непоследовательны, поручик, ибо поход против Гоцинского не имеет ничего общего с защитой Армении.

Вартан оглянулся на дверь и понизил голос:

— Вам, как моему непосредственному начальнику, я обязан сказать, в чем дело, Яков Карпович. Я отправляюсь в этот поход только с одной целью: чтобы из Петровска или Дербента пробраться с севера в Тифлис и в Армению. Ведь путь через Гянджу закрыт…

Генерал продолжал внимательно вглядываться в его лицо.

— Вот оно что!.. Надеюсь, вы понимаете, с какими это связано опасностями?

— Вполне, ваше превосходительство! Меня могут расстрелять большевики, как изменника, или их противники, приняв за большевистского шпиона. Но я решил пренебречь этими опасностями.

Во второй раз за этот день на лице Багратуни появилась скупая улыбка.

— Что ж, это — решение солдата. В наше бурное время каждый должен иметь путеводную звезду, Вартан, чтобы суметь доплыть до поставленной цели, не давая различным течениям и ветрам относить себя в сторону. У большевиков, например, такая путеводная звезда имеется… Да, мы должны признать, что эти господа имеют свои идеалы и знают, как их достичь. А для нас, офицеров армянского происхождения, сейчас может быть только один идеал, одна цель — спасение маленького челна нашей несчастной нации в этом всемирном потопе, в этом всесокрушающем тайфуне. Поэтому я благословляю вас, дорогой Вартан… Вы знаете, что моим искренним намерением было тоже отправиться туда и служить делу защиты родины. Увы, провидению не было угодно, чтобы я сделал это. Так выполните хоть вы свой долг!

И генерал широко, по-армянски — слева направо — перекрестил Вартана сложенными в щепотку пальцами.

Через несколько дней отряды Красной гвардии с песнями направлялись на Петровскую пристань. Там их ожидали канонерская лодка «Ардаган» и пять пароходов. На пристани собрались рабочие, солдаты и горожане, пришедшие проводить своих товарищей и родных в первый наступательный поход.

Командовал войсками секретарь комитета революционной обороны Сухарцев, комиссаром был секретарь Бакинского комитета партии большевиков Виктор Нанейшвили. На следующее утро, еще в предрассветных сумерках, пароходы подошли к берегу южнее Петровска. Над морем висели тяжелые свинцовые тучи. Сильный норд поднял волны, которые заливали шлюпки десанта. Но войска и артиллерия благополучно достигли берега. Корабли снова ушли в море, чтобы не привлекать внимания противника и дать возможность войскам скрытно подойти к городу…

В условленный час «Ардаган» подошел к порту Петровска и открыл огонь по казармам Дагестанского полка и другим важным объектам. В городе началась паника.

Несколько часов на окраине Петровска шел ожесточенный бой. Сопротивление горцев было сломлено, и красные войска ворвались в город. Гоцинский с частью сил бежал в Дербент. Остальные его войска сдались или, побросав оружие, разбежались по горным аулам…

Сообщая в Баку о победе, Сухарцев писал: «Большая часть сознательной туземной демократии Дагестана и Чечни откололась от контрреволюционных главарей и с ликованием встретила советские войска».

Вскоре пришла поздравительная телеграмма от Шаумяна, Джапаридзе и Корганова. В конце ее приказ: не задерживаясь, продолжать наступление на Дербент. Для этого решено было выделить экспедиционный отряд под командованием энергичного Виктора Нанейшвили. Отряд, пополненный портовыми и железнодорожными рабочими, моряками и солдатами из Петровска, двинулся на юг. Через два дня Нанейшвили телеграфировал о взятии Дербента.

В это же время другой отряд красных войск, под командованием Георгия Стуруа, занял Хачмас и Кубу, установив и в этих районах Советскую власть.

Теперь уже не только в Тифлисе, Гяндже и Хамадане, но и в Лондоне, Берлине и Константинополе с пристальным вниманием следили за ходом событий в Баку и его окрестностях…

Как ни важны были события на фронте, Шаумян и другие руководители большевиков уже не могли посвящать все свое время им. Жизнь выдвигала столько важных проблем, что голова шла кругом — какой из них отдать предпочтение?

Главным, конечно, был вопрос о власти. Дашнаки, эсеры и меньшевики надеялись, что, приняв участие в подавлении мусаватистского мятежа, они разделят с победителями и власть. Несколько дней в Бакинском комитете шли споры: как быть с этими новыми «союзниками»?

Все были согласны, что о полной монополии власти пока рано думать. Слишком много рабочих, солдат и матросов шли еще за соглашательскими и националистическими партиями. Да и войска дашнаков нужны были для борьбы с наступавшими на город силами.

— Не лишая эти силы права участия в Совете, мы должны занять в нем такие позиции, чтобы все время держать правые партии под своим контролем и не дать им развернуться. Это будет очень трудно, но у нас нет другого пути, — говорил Степан Георгиевич.

19 апреля, после длительного перерыва, вызванного мятежом и другими военными событиями, было назначено расширенное заседание Бакинского Совета.

С утра зал «бакинского Смольного» гудел, как растревоженный улей. На заседание пришли даже больные и раненые депутаты, а в коридорах и на лестницах столпились представители заводов, кораблей, воинских частей и просто любопытные.

В двенадцать часов дня Джапаридзе открыл заседание Совета и предоставил слово для доклада о текущем моменте и организации власти Чрезвычайному комиссару Кавказа и почетному председателю Бакинского Совета Степану Шаумяну. И когда тот, как всегда, спокойно и уверенно поднялся на трибуну, в зале раздался шквал аплодисментов.

Шаумян дождался, пока наступила тишина.

— Работа нашего Совета и его исполнительного комитета до сих пор ограничивалась функциями прежнего градоначальства и полиции. Мы лишь выносили резолюции, но для укрепления Советской власти реальной борьбы не вели… — начал он. — Наша власть была буржуазной властью. Мы не вмешивались в хозяйственную жизнь, не работали по линии улучшения положения рабочих и беднейшего крестьянства. Мы даже не ограничивали господства эксплуататоров, и все это потому, что мы не имели реальной силы. Каждая власть должна иметь свои силы принуждения, иначе она становится фикцией. И вот в последнее время, благодаря стараниям Военно-революционного комитета Кавказской армии, мы обладаем военной силой.

Рассказав о попытках мусаватистов свергнуть Советскую власть в Баку, Шаумян подробно остановился на националистических эксцессах, когда в борьбу вступили дашнаки.

— Ради победы интернационализма мы не должны давать возможность национальным советам и полкам укрепиться, — продолжал он. — Армянский национальный совет, например, проводит самочинные аресты, обыски и конфискации. Мы этого терпеть более не намерены. Политическими функциями должен обладать только один орган — Совет Рабочих, солдатских и матросских депутатов… — Шаумян повысил голос: — Теперь мы стоим перед необходимостью создания нового органа власти — Совета Народных Комиссаров. И необходимо, чтобы в этом органе были представлены только фракции господствующих секторов Совета. Иначе говоря, новый орган должен состоять только из большевиков и левых эсеров!..

Минуту в зале стояла мертвая тишина. Все словно вдумывались в эти слова. Затем разразилась буря. Дашнаки, правые эсеры и меньшевики вскочили с мест. Они потрясали кулаками, вопили и оглушительно свистели. Вспомнили Денежкина и Атабекяна, павших на улицах Баку. Угрожали уходом из Совета. Пусть тогда большевики попробуют одни управлять делами. Пусть попробуют!..

Шаумян слушал эти угрозы и думал: «Никуда вы не уйдете, потому что своим уходом вы лишите себя последней возможности участвовать в работе Совета, ставить нам палки в колеса…» Он поднял руку и, стараясь перекричать шум, крикнул:

— Да, социалисты-революционеры показали, что они могут, подобно большевикам, умирать за Советскую власть! Но думать последовательно и правильно они не умеют… — И когда в зале немного притихли, привел последний довод: — Представителям партий, именующих себя «демократическими», я укажу на пример английского парламента. Там, как известно, господствующей партии предоставляется право на составление кабинета. Поскольку наш Совет имеет многопартийный состав, принцип английского парламентаризма необходим и в данном случае. Такова точка зрения нашей партии…

Это была лишь своего рода артиллерийская подготовка. А затем большевики развернули наступление по всему фронту. 20 апреля пришло известие о победе над Магаловым у Аджикабула. И тогда комитет революционной обороны взял за горло дашнаков. Он предложил им распустить армянские национальные части, слив их с существующими и вновь организуемыми интернациональными советскими войсками. Создавать новые национальные части, как и расширять существующие, строжайше запрещалось. Пользоваться запасами оружия, боеприпасов, продовольствия и обмундирования могли только советские интернациональные войска. Национальные советы как органы власти прекращали свое существование. Право на конфискацию, обложение налогами, аресты, обыски и другие функции правительственной власти оставались только за Советом рабочих, солдатских и матросских депутатов или выделенными центральной Советской властью организациями.

Дашнаки были взбешены. Их войска не участвовали в походе против Магалова, и у некоторых лидеров возникла мысль: не поднять ли отряды Амазаспа и Армянский полк против Совета? Но они тут же смекнули: ничего из этого не выйдет. Победоносная Красная гвардия возвращалась в Баку. А самое главное было то, что у многоликого и разношерстного города, более года раздираемого политическими распрями, наконец появился становой хребет. И теперь свободно вздохнули не только рабочие, но и ремесленники, и мелкие торговцы, истосковавшиеся по твердой власти, порядку и определенности. Дашнаки понимали: никто сейчас не пойдет против большевиков, давших городу эту стабильность. Как бы не оказаться в положении Мусавата!..

Абрам Гюльханданян, прибывший из Тифлиса полковник Тер-Газарян и полковник Тер-Оганов, выделенные Армянским национальным советом для переговоров, отчаянно торговались, стараясь урвать какие-то крохи прав и привилегий. Но Корганов, ведущий переговоры от имени большевиков, был непреклонен, отметал все их домогательства и вынудил подписать соглашение, по которому Армянский полк расформировался: часть его должна была войти в состав батальонов Амазаспа, а другая часть вливалась в формируемые советские батальоны. 16‑й и 17‑й батальоны Амазаспа реорганизовались в Третью бригаду Красной Армии и всецело подчинялись Советской власти. Общее командование бригадой осуществлял Амазасп, комиссаром был назначен большевик Анастас Микоян. Бригада Амазаспа предназначалась для действий в западном направлении.

Эсеры и контрреволюционные офицеры были отстранены от руководства Центрокаспием. Новый состав его возглавил Аркадий Кузьминский. Он же был назначен и комиссаром флотилии.

Так новая власть большевиков взяла под свой контроль всю военную силу своих нынешних «союзников» и потенциальных противников.

Глава одиннадцатая

— «Бакинский Совет рабочих, солдатских и матросских депутатов на заседании своем от 25 апреля образовал местное правительство — Бакинский Совет Народных Комиссаров, — громко читал Бойль. — Создание такого местного правительственного органа не означает вовсе отделения от Всероссийской Советской Республики, как это может показаться людям, прожившим в условиях крепостнического, самодержавно-централистического строя и воспитанным, в лучшем случае, на правовых понятиях буржуазного парламентаризма.

Бакинский Совет Народных Комиссаров будет теснейшим образом связан с Всероссийской центральной властью и будет проводить в жизнь, сообразуясь с местными условиями, все декреты и распоряжения Рабоче-крестьянского правительства России — Совета Народных Комиссаров. В Республике Советов, Республике рабочих и крестьянских коммун, основа которой была положена Октябрьской революцией, Бакинский Совет продолжает оставаться неразрывной частью единого великого целого. Одной из основных задач Бакинского Совета Народных Комиссаров будет установление возможно более тесной связи с центральной властью и возможно более тесного объединения бакинских рабочих и крестьянской бедноты губернии с рабочими и крестьянами всей России…»

— Стоп, Патрик!.. — остановил его Мак-Донелл. — И будьте любезны объяснить мне логику этого джентльмена. Ругать «самодержавно-централистический строй» и «правовые понятия буржуазного парламентаризма», создавать сепаратное местное правительство со всеми атрибутами, вплоть до министерства внешних сношений, и тут же заявлять о «неразрывной связи с центральным правительством». Вам не кажется, что мистер Шаумян не очень последователен?

Они сидели в гостиной у Мак-Донелла. Консул, считая Бойля своим человеком, позволил себе остаться в шелковой стеганой пижаме и курил сигару. Бойль не сомневался, что шеф уже читал декларацию нового бакинского правительства и сейчас играет в этакое спокойное любопытство, но решил подыгрывать ему.

— Я бы хотел прочесть вам декларацию дальше, сэр, ибо тогда ход мыслей мистера Шаумяна станет понятней, — вежливо ответил он.

— Ну что ж, читайте, — махнул рукой консул, снова сунув сигару в рот.

— «Бакинский Совет после победы, одержанной в недавние мартовские дни, стал полновластным хозяином в городе Баку и в районах. Он является вместе с тем единственным правительственным органом, на котором лежит обязанность заботиться о всей губернии с ее миллионным крестьянским населением. С другой стороны, Бакинский Совет призван бороться и уже фактически борется и воюет за утверждение Советской власти во всем Закавказье и в Дагестанской области…»

Бойль прервал чтение, многозначительно и выжидающе глядя на консула. Но тот лишь покачал головой в знак того, что это объяснение его нисколько не удовлетворяет.

— Дальше, Патрик, дальше!

— «Бакинский Совет рабочих, солдатских и матросских депутатов, признающий для себя обязательными постановления Всероссийского съезда Советов, действующий в полном согласии с Центральным Исполнительным Комитетом и Верховным Советом Народных Комиссаров, наметил ряд социальных мероприятий, которые должны быть проведены в жизнь. Власть Совета тогда только будет истинной пролетарской властью (Бойль повысил голос, чеканя каждую фразу)… когда она рядом мероприятий ограничит экономическое господство буржуазии, улучшит положение рабочего класса и городской бедноты. Мероприятия, уже намеченные Советом в общих чертах — о нефтяной промышленности, о банках, о городском хозяйстве, о морском транспорте, о железных дорогах и т. д., — должны претворяться в жизнь. Земли в Бакинской губернии до сих пор находятся в руках беков и ханов. Необходимы решительные шаги для передачи всех помещичьих земель в руки крестьянства. Необходимо создание крестьянских Советов в губернии и объединение их в уездные и губернский Советы…»

— Все это могло бы показаться бредом, если бы я не убедился на опыте последних недель, что автор этих мыслей — весьма трезвый и искусный политик, — не выдержав, снова прервал Мак-Донелл. — Но намечать такие планы в этой варварской стране, да к тому же основательно разоренной войной и национальными распрями!.. Ведь даже в довоенной процветающей и благоденствующей Европе социалисты давно отказались от подобных планов.

— Продолжим дальше, сэр? — спросил Бойль, не реагируя на эту тираду.

Мак-Донелл искоса посмотрел на него и вместо ответа снова задымил сигарой.

— «Бакинский Совет получил возможность приступить к практической постановке всех перечисленных вопросов только в результате вооруженной борьбы с врагами рабочего класса, — спокойно продолжал вице-консул. — Гражданская война продолжается и сейчас… Для окончательного торжества Советской власти, для распространения этой власти на все Закавказье, так же, как для проведения в жизнь указанных выше социальных мероприятий, нам необходимо продолжать победоносно начатую гражданскую войну, а для этого прежде всего необходимо иметь сильную Красную Армию. Работа по созданию этой армии начата, нужно, чтобы она продолжалась со всей энергией и дальше.

Столь велики и обширны задачи, стоящие перед нами. Осуществление этих широких планов не может быть делом исключительно Бакинского Совета Народных Комиссаров. Только самая активная и организованная поддержка всего бакинского пролетариата сделает возможным проведение в жизнь необходимых мероприятий. Творческая работа масс, призванных к власти и к самоуправлению, является единственной гарантией успеха и торжества советской политики. Бакинский Совет Народных Комиссаров может и должен быть инициатором и руководителем в этой работе, но без помощи самих рабочих он ничего не сможет сделать. «Никто не даст нам избавленья — ни бог, ни царь и ни герой. Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой». Эти слова пролетарского гимна должны помнить всегда товарищи рабочие…»

Мак-Донелл при последних словах хмыкнул и хотел что-то сказать, но Бойль поспешил предупредить:

— Кончаю, сэр! — И продолжал: — «Требуйте от Совета Народных Комиссаров, от каждого из нас энергичной и неустанной работы, критикуйте каждый наш шаг, осуждайте, смещайте тех, кто окажется недостойным и негодным на высоком посту, но не возлагайте на нас всю ответственность за власть. Не относитесь к нам так, как вы относились и как вы должны были относиться к буржуазным властям. Власть Народных Комиссаров, так же как и власть Исполнительного Комитета и Совета депутатов, есть ваша собственная выборная власть. Недостатки этой власти суть ваши собственные недостатки. Забудьте свои личные, групповые, фирменные и прочие интересы, объедините все усилия во имя общего дела вокруг общей рабочей власти.

Рабочий класс России впервые после Октябрьской революции стал на путь создания собственной пролетарской власти. Широкие массы рабочих и их выборные представители впервые начинают учиться трудному и сложному делу управления государством и устроения хозяйственной жизни страны. Ошибки и неудачи вполне естественны и неизбежны. Нужно только сознание общей ответственности, дружная общая работа вокруг Совета во имя великих идеалов освобождения труда, провозглашенных Октябрьской рабоче-крестьянской революцией.

В надежде на широкую поддержку рабочих масс и на их живую творческую самодеятельность Бакинский Совет Народных Комиссаров приступает к своей работе.

Председатель Бакинского Совета Народных Комиссаров и комиссар по внешним делам — С. Шаумян; комиссар по внутренним делам — П. Джапаридзе; комиссар по военно-морским делам — Г. Корганов; комиссар по делам юстиции — А. Каринян (Габриелян); комиссар по делам народного хозяйства — И. Фиолетов; комиссар по делам просвещения — Н. Колесникова; комиссар по делам городского хозяйства — Н. Нариманов; комиссар финансов — Киреев».

— Во-первых, я прошу вас, Патрик, пополнить и снова представить мне ваше досье на всех джентльменов, входящих в новое правительство. — Мак-Донелл кивнул на газету в руках Бойля. — А теперь будьте добры изложить мне вашу точку зрения на все это…

Бойль старательно свертывал газету, видимо обдумывая свой ответ.

— На мой взгляд, сэр, этот документ лишний раз свидетельствует, что в лице мистера Шаумяна мы имеем трезвого и искусного политика, как вы изволили назвать его. Мы можем понимать или не понимать отдельные пункты программы его правительства, считать их бредом или неосуществимыми мечтами, но одно ясно: Шаумян, считаясь с неизбежным присутствием в Совете — в этом своеобразном парламенте — оппозиционных партий, нашел весьма действенный способ проведения независимой от них политики через однопартийное правительство большевиков…

— О, да, это было очень ловко придумано им — сослаться на нашу парламентскую систему! — с досадой, но и не без восхищения подтвердил Мак-Донелл.

— Далее: он понимает, что территория, которую здешние большевики сумели подчинить своей власти, оторвана от России, от их единомышленников и, возможно, еще долго останется в изоляции, — продолжал Бойль. — И посмотрите, как быстро и решительно взял он на себя ответственность по созданию местной власти, способной на все государственные акции, вплоть до ведения обороны и иностранных дел, и тем не менее готовой ежеминутно слиться с «общим целым», как только для этого представится малейшая возможность!.. Я полагаю, что такой лидер сделал бы честь любой великой державе, сэр. Во всяком случае, мистер Ленин может быть весьма доволен, что на Кавказе у него есть такой человек.

Мак-Донелл с минуту раздумывал, потом сказал:

— Я должен признаться, Патрик, что еще до вашего прихода прочитал эту декларацию и что она меня смутила… И я понимаю, почему так обеспокоены эти джентльмены — Айолло, Гюльханданян, Ермаков и другие. Они с утра несколько раз звонили мне и просили аудиенции: понимают, что против них стоит гигант, с которым трудно меряться силами без нашей помощи…

— Кстати, сэр, известно ли вам, что дашнаки послали в Хамадан к генералу Денстервилю своего представителя доктора Араратянца с просьбой незамедлительно вмешаться в здешние дела?

Мак-Донелл кивнул:

— Гюльханданян и Мелик-Елчян сообщили мне об этом намерении, и я не возражал. Но я считаю, что для нашего вмешательства время еще не наступило… — Он вдруг отложил погасшую сигару и резко поднялся. — Но, в отличие от вас, я не так мрачно смотрю на вещи, Патрик. Мы сокрушим вашего Шаумяна, вот увидите! Как бы широко ни были задуманы его планы, как бы он ни изворачивался, он взял на себя непосильную задачу: укрепиться здесь без помощи России. А мы примем все меры, чтобы он не получал оттуда помощи. И, когда Шаумян поймет это, он вынужден будет стать на колени перед нами — ведь недаром же мы оба признаем его трезвым политиком!

— Дай бог, чтобы это было так, сэр, — холодно отозвался Бойль.

— Ну, а теперь будьте добры организовать еще одну встречу с нашими друзьями-демократами, Бойль. Надо подбодрить этих бедняг…

В кабинете консула снова сидели Гукасов, Айолло, Ермаков и Гюльханданян. Сидели в тех же позах и на тех же местах. И если бы вместо генерала Багратуни не было некоего смуглолицего молодого человека в казачьей форме и если бы в открытое окно не врывался свежий весенний ветер, можно было бы подумать, что с того февральского дня эти люди так и не расходились.

— Итак, джентльмены, первая часть нашей сказки сбылась в точности, — играя брелоком часов, с улыбкой говорил Мак-Донелл. — Число действующих лиц у пальмы стало одним меньше; жадный ростовщик, который пытался съесть больше всех, побит и изгнан, в связи с чем хозяин, — консул сделал широкий жест рукой в сторону присутствующих, — чувствует себя намного уверенней…

Но, как он и предчувствовал, эти слова не вызвали у гостей восторга: они хмуро молчали. Только мрачный Ермаков глухо хмыкнул, на что Мак-Донелл решил не обращать внимания.

— Разве не так, джентльмены? Сколько важных событий было за эти недели! Мятеж мусаватистов подавлен, они изгнаны из Баку. Отбиты нападения имама Гоцинского из Дагестана, наступление Магалова и отрядов Зиатханова…

Но, видимо, и это не оказало должного впечатления, и Ермаков опять хмыкнул. Мак-Донелл уже с заметным раздражением продолжал:

— Но главное, конечно, не это. Благодаря помощи, оказанной мистеру Шаумяну, отряды наших друзей, армянских демократов, входят в систему оборонительных сил города, а мистер Аветисов стал начальником штаба этих сил. Тем самым позиции демократических партий в Бакинском Совете значительно укрепились… Нельзя недооценивать все это, джентльмены!

Но Ермаков в третий раз произнес свое многозначительное «гм», и Мак-Донелл, не выдержав, обернулся к нему:

— Я буду чрезвычайно обязан вам, лейтенант, если вы более внятно изложите ваши мысли!

Ермаков в ответ только засопел, а вместо него высказался Айолло:

— Господин лейтенант, по-видимому, хотел сказать, что большевики тоже неплохо чувствуют себя, господин консул. Он хотел сказать, что после победы над мусаватистами и другими противниками они настолько считают себя хозяевами положения, что обложили самых именитых граждан Баку, — Айолло кивнул в сторону Гукасова, — налогом в пятьдесят миллионов. Он хотел сказать, наконец, что сегодня они наложили лапу на все десять банков города!..

— Это правда, мистер Гукасов? — живо обернулся консул в сторону миллионера.

Тот молча достал из кармана какую-то бумагу.

— В прошлый раз вы были так любезны, что напомнили о моих заграничных активах, господин консул… — угрюмо начал он.

— О, забудем об этом, мистер Гукасов! — поспешно прервал его Мак-Донелл.

— Я и стараюсь забыть, господин консул, хотя это не так-то просто, — насмешливо произнес Гукасов. — Но вот вам декрет этого комитета революционной обороны об обложении Леснера, Мергулова, Тагианосова, меня и других деловых людей пятьюдесятью миллионами рублей… Если дела и дальше пойдут так, то я не знаю, где мы больше потеряем…

— Заверяю вас, мистер Гукасов, мы примем все меры, чтобы вы и другие бизнесмены Баку получили полную компенсацию за ваши потери! — с чувством произнес консул.

— Мы надеемся на это, господин консул, надеемся! — усмехнулся Гукасов. — Но ведь дело не только в этом. Из декларации правительства Шаумяна вы, наверное, уже знаете, на что они намереваются тратить наши деньги. И сегодняшняя их операция показывает, что они совсем не намерены шутить.

— Я все же попросил бы подробнее рассказать об этой «операции», джентльмены.

— Разрешите мне, господин консул? — приподнялся Гюльханданян. — Эти господа взяли манеру каждый раз ставить нас в тупик своими неожиданными акциями. Сегодня ровно в двенадцать часов дня десять групп вооруженных людей из большевистской дружины во главе с молодым комиссаром Микояном тихо, чтобы не выдать подготовки операции, разошлись по банкам. Каждая группа заняла входы и выходы соответствующего банка и предъявила ордера на опечатание. Они не разрешали производить никаких банковских операций, пока не приезжал представитель их так называемого наркомата финансов Ерзинкян и не накладывал печати на сейфы… Таким образом, все средства как частных фирм, так и отдельных лиц теперь оказались в их распоряжении!..

Мак-Донелл, конечно, сразу понял всю важность этого акта большевиков: значит, они не только упрочили свое финансовое положение, но и обезоружили противников! Минуту он растерянно оглядывал присутствующих и, так и не найдя, что сказать, пробурчал: «гм…» А этот ужасный человек, Гукасов, не преминул воспользоваться случаем.

— Мы будем чрезвычайно признательны вам, господин консул, — сказал он саркастически, — если вы выскажете ваши мысли по этому поводу!

Мак-Донелл сердито обернулся к нему, но быстро взял себя в руки.

— Что ж, джентльмены, для всякого искреннего сторонника законности и порядка должно быть отрадно, что кто-то пытается установить здесь закон и порядок…

— И прибрать к рукам большинство акций в акционерном обществе? — вставил Гукасов.

— Ну, это как сказать… — пожал плечами Мак-Донелл. — Я вспоминаю одну старую восточную сказку…

— Как, еще одну?! — спросил Ермаков.

— Да, да, лейтенант! Сказку о том, как некий волшебник выпустил из кувшина злых джиннов и не знал, как их снова загнать обратно.

— Теперь еще какие-то джинны, господи!.. — страдальчески воскликнул Ермаков.

Мак-Донелл понимал, что тупая неприязнь этого человека к нему может повлиять на остальных, поэтому поспешил разъяснить свою мысль:

— Этих джиннов зовут по-разному, джентльмены. Но, говорят, самые опасные из них — Голод и Анархия… Надеюсь, здесь нет никого, кто хотел бы помешать неопытному волшебнику загонять джиннов обратно в кувшин?

Минуту все молчали. Ермаков, оглядев присутствующих, снова обернулся к консулу:

— Не понимаю, вы хотите, чтобы мы…

— Ах, мистер Ермаков, вы приводите меня в отчаяние! — поспешно воскликнул Мак-Донелл. — Я ничего не хочу, избави боже! Я лишь рассказываю старую сказку о джиннах, которые задушили бедного волшебника, неопытного в своем ремесле!

Айолло дернул Ермакова за рукав, давая понять, что будет лучше, если он помолчит. Потом обратился к консулу:

— В этом вы правы, господин консул: от наших людей, работающих в продовольственном аппарате, мы знаем, что в ближайшее время в снабжении Баку, к сожалению, никаких улучшений не предвидится.

— Ай-яй-яй… Вот видите, джентльмены?! — покачал головой Мак-Донелл. — А вас беспокоят какие-то бумажки, на которые завтра на рынках Баку ничего купить нельзя будет. К тому же я думаю, что мистер Микоян обнаружил не очень уж много этих бумажек в сейфах банков? Не так ли, мистер Гукасов?..

Тот сердито огрызнулся:

— За кого вы принимаете бакинских промышленников? Конечно, когда мы увидели, куда клонится дело, постарались своевременно спасти наши средства… Но там осталось кое-что, не беспокойтесь!

Мак-Донелл искренно улыбнулся, довольный, что угадал и эту хитрость местной промышленной и финансовой знати.

— Но ведь для тех целей, которые преследует мистер Шаумян, нужно не «кое-что», а основательная сумма! Я имею в виду, в частности, создание мощной Красной Армии для обороны Баку от возможного вторжения турок. И поскольку мы придаем этому достаточно важное значение, то вы должны понять наше беспокойство, джентльмены… К счастью, тут намечается один выход.

— Какой? — нетерпеливо спросил Ермаков.

Мак-Донелл обернулся к молчаливому темнолицему казачьему есаулу:

— Вы, кажется, хотели что-то сообщить вам, мистер Альхави?

Тот, встав, поклонился присутствующим.

— Я являюсь представителем полковника Бичерахова, господа. Как вам, вероятно, известно, полковник со своим отрядом со времен войны находится в Северной Персии и теперь желает вернуться домой. В связи с этим я и прислан сюда вести переговоры с господином Шаумяном о включении отряда полковника Бичерахова в оборонительные силы Баку.

Мак-Донелл с явным удовольствием смотрел на ошеломленных этим сообщением гостей. Неважно, если некоторые из них пока не осознают, что все это означает. Главное, чтобы они поняли, что здесь ведется большая игра и что у Англии имеются в запасе новые фигуры, которые она по мере надобности будет вводить в эту игру…

Да, Мак-Донеллу удался его замысел: гости покинули консульство, успокоенные и готовые действовать по плану англичан.

А это, в свою очередь, воодушевило и самого консула. Поздно вечером, когда они остались втроем, Мак-Донелл, шагая по кабинету, продиктовал Джеральду письмо для генерала Денстервиля.

«…Итак, достопочтенный сэр, теперь, когда сторонники центральных держав изгнаны из Баку, а политические и военные позиции наших друзей укрепились, я приступаю к осуществлению второго этапа одобренного вами и Лондоном плана… — с чувством скандировал консул. — Судя по тому, как быстро и легко клюнули здешние большевики на нашу первую наживку, нужно ожидать, что и на этот раз мы не встретим трудностей…» — Мак-Донелл несколько раз машинально повторил последнюю фразу: — «Не встретим трудностей… не встретим трудностей…»

Джеральд, подняв голову от письма, с удивлением смотрел на консула, а Бойль с едва заметной усмешкой сказал:

— Джеральд уже написал это, сэр!

Мак-Донелл оглянулся на него и вдруг строго спросил:

— Что означает ваша улыбка, Патрик?

Бойль минуту колебался, потом все же ответил:

— Простите, сэр. Мне показалось, что я угадываю ваши мысли…

— Вот как? Интересно послушать!

Бойль снова помедлил — стоит ли откровенничать? — и решился:

— Скажите, сэр, вас не смущает то обстоятельство, что большевики слишком легко клюнули на нашу первую наживку?

Мак-Донелл оторопел: этот молодой скептик и в самом деле угадал его мысли.

— Но ведь у них не было другого выхода, Бойль! — воскликнул он, словно оправдываясь. — Содействие дашнаков и других партий на самом деле дало им решающий перевес над мусульманами.

— О, конечно… — пожал плечами вице-консул. — И все же такой человек, как Шаумян, должен был поколебаться.

Мак-Донелл хотел было возразить, что у Шаумяна не было времени на раздумья и колебания, но тут же понял, что в данном случае важно не это.

— Что же вы думаете об этом, Бойль? — спросил он, пристально глядя на своего помощника.

— Видите ли, сэр… Мне пришло в голову, что, быть может, этот ваш план не так уж хорош… А вдруг мы оказываем мистеру Шаумяну такую услугу, о которой сами не догадываемся?

— Чушь! — взорвался Мак-Донелл. — Этого быть не может! Наш план получил одобрение самых светлых, самых опытных умов британской дипломатии, Бойль. Он не может быть ошибочным.

Бойль с сожалением посмотрел на него и, поняв, что спорить бесполезно, снова пожал плечами:

— Возможно, сэр.

Джеральд, воспользовавшись минутной паузой и решив, что консул одержал победу, почтительно спросил:

— Продолжим письмо, сэр?

Вместо ответа консул нервно зашагал по кабинету. Было ясно, что он совсем не уверен в своей победе.

— Оставим пока! — сказал он и повернулся к Бойлю. — Патрик, не пора ли нам явиться с официальным визитом к мистеру Шаумяну? Раз здесь образовалось новое местное правительство, то мы автоматически оказываемся в ранге аккредитованного при нем посольства… Правда, у нас нет никаких верительных грамот, но все же следовало бы хоть устно заявить о признании этого правительства. И заодно прозондировать почву насчет нашего сотрудничества в борьбе против турок и немцев.

— Это вполне логично, сэр, — согласился Бойль.

— Тогда будьте добры завтра же попросить у Шаумяна аудиенции.

— Слушаю, сэр. — На лице Бойля трудно было заметить улыбку, но Мак-Донелл мог поклясться, что вице-консул в душе ликует.

Глава двенадцатая

Для Шаумяна не были неожиданностью ни просьба Мак-Донелла об аудиенции, ни прибытие представителя Бичерахова.

В том, что англичане рано или поздно захотят встретиться с новым правительством Баку, Степан Георгиевич не сомневался. Слишком много их интересов было затронуто здесь.

А сообщение о том, что находящийся в Персии казачий отряд полковника Бичерахова, на попечении которого осталось огромное имущество эвакуировавшейся армий геперала Баратова, хочет связаться с бакинскими властями по вопросу вывоза этого имущества, Шаумян получил через персидского консула. Бичерахов заявлял, что не хочет иметь контактов ни с Закавказским сеймом, ни с национальными советами, так как они ведут политику создания «независимых» государств под эгидой центральных держав. Поэтому Бичерахов считает возможным передать имущество России лишь бакинскому правительству, заявившему о своей неразрывной связи с Россией.

Но в письме, доставленном адъютантом Бичерахова Альхави, полковник шел гораздо дальше. Узнав о вторжении турецких войск на Кавказ, он предлагал прямую военную помощь Бакинскому Совету.

Это было более чем соблазнительно. Бакинские комиссары были уверены, что им рано или поздно придется иметь дело с объединенными силами турок и мусаватистов. Нужно было или ждать помощи из России, или идти на риск, начав военные действия с небольшими силами и не очень надежными союзниками — дашнаками. В этих условиях боевой казачий отряд в полторы тысячи сабель с приданными подразделениями пехоты мог бы сыграть большую роль.

Было решено, что Джапаридзе и Корганов постараются выяснить подлинные цели Альхави и его шефа. Только после этого председатель Совнаркома начнет официальные переговоры.

И вот сейчас, когда Шаумян, сидя у себя, снова перечитывал письмо Бичерахова, в кабинет вошел Джапаридзе.

— Алеша? — Шаумян поднял голову от письма: — Ну, как там?

— Он и Корганов уже в приемной, — коротко ответил Джапаридзе.

— Разобрались, что за фрукт?

— Пока держится отлично, — пожал плечами Джапаридзе. — Комар носа не подточит!

— Клянется, что его полковник душой и телом предан Советам?

— Наоборот, всячески подчеркивает, что Бичерахов только потому и собирается помочь нам, что мы отстаиваем Баку для России.

Шаумян задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Гм… Так, конечно, может говорить или очень честный, или очень хитрый человек.

— Да… Просто не знаю, как нам быть! — сознался Джапаридзе.

— Я надеюсь, что все станет ясно после разговора с консулом. Потому я и назначил им встречу в один день.

— Правильно, — согласился Джапаридзе. — Если окажется, что англичанин заинтересован в том, чтобы Бичерахов прибыл в Баку, — откажемся!

Шаумян с улыбкой кивнул:

— В химии это называется анализ с катализатором: посторонний элемент непосредственно в реакции не участвует, но ускоряет обнаружение основного элемента в сплаве.

— Сказать правду, я почти не сомневаюсь в результатах этого анализа.

— Посмотрим… А пока пришли ко мне этого араба, — сказал Шаумян. — Прием же англичан, как договорились, будет небольшой и самый официальный.

Джапаридзе вышел. Шаумян еще раз проверил, нет ли на столе каких-либо посторонних предметов, кроме письма Бичерахова, потом встал и задумчиво прошел к окну. Сзади раздался шум. Он обернулся и увидел входящих Корганова и офицера в белой черкеске. Шаумян неторопливо направился им навстречу.

— Степан Георгиевич, разрешите представить вам есаула Альхави! — проговорил, пропустив вперед офицера, Корганов.

Альхави с достоинством поклонился.

— Честь имею, господин председатель.

— Здравствуйте, господин Альхави. — Шаумян внимательно рассматривал араба, странным капризом судьбы оказавшегося в русском казачьем отряде. Альхави на вид было лет тридцать пять: смуглое лицо с тонкими чертами и большими печальными глазами, придававшими ему сходство с ликом Христа на иконе. — Прошу садиться… Я ознакомился с письмом полковника Бичерахова. Кроме этого, он ничего не поручал передать мне?

— Основные вопросы изложены в письме, господин Шаумян, — ответил есаул. — А устно он просил передать следующее: «Ни власти, ни ответственных должностей не домогаюсь, ни в политике, ни в социализме не разбираюсь. Строить новую жизнь не готов. Я казак, немного умею драться, немного разбираюсь в военном деле и хочу принести это свое умение на службу родине…»

Альхави излагал все это на довольно правильном русском языке, сохраняя на лице улыбку человека, исполняющего приятное поручение. Шаумян слушал внимательно и спокойно. То же самое было изложено и в письме, и столь настойчивое подчеркивание одной и той же мысли невольно настораживало. Но обнаруживать недоверие пока не следовало, и Шаумян сказал:

— Что ж, это честное заявление, поэтому оно подкупает нас.

Затем он задал несколько вопросов, связанных с деятельностью отрядного комитета. Альхави поспешил заверить, что комитет существует и пользуется полной свободой высказывать свои взгляды и вносить любые предложения насчет отрядных дел. Но, продолжал он, начальник отряда так умело ведет все дела, что комитету, по существу, не приходится проявлять особую активность.

Ничего иного Шаумян и не ожидал услышать от него.

— Что ж, приятно слышать это, приятно… — Он поднялся с места. — А предложение полковника насчет присоединения к нам мы еще должны обсудить на заседании правительства. Только после этого мы сможем ответить вам, господин есаул.

Альхави, видимо, не ожидал, что все окончится так быстро и неопределенно. Но делать было нечего, он тоже встал и снова поклонился.

— До свидания, господин председатель… — Помедлил, потом спросил: — Когда ждать вашего ответа?

— У нас масса других неотложных дел, но мы постараемся не очень задерживать вас, есаул. До свидания.

Корганов проводил гостя до двери и вернулся.

— Ну, Степан Георгиевич? — вопросительно посмотрел он на Шаумяна.

— Впечатление таково, что им не терпится поскорее попасть в Баку.

— Вот именно. Прямо рвутся сюда!

— С точки зрения патриотов это нетерпение вполне объяснимо.

— А если это делается вовсе не из патриотических стремлений? Если это рука Денстервиля?

— Вот это мы и постараемся выяснить в беседе с англичанами. А пока, Григорий Николаевич, составь-ка подробный вопросник всех проблем, связанных с отрядом Бичерахова. Какие у них настроения, цели, как тесно связаны с англичанами, какова боеспособность отряда и тому подобное. Разошли нашим людям в Персии, и пусть обстоятельно все выяснят… Это очень серьезное дело, очень!

— Хорошо, Степан Георгиевич. Я могу идти?

— Нет, что ты… Консула будет сопровождать вице-консул, а с нашей стороны будешь присутствовать ты, ведь главной темой переговоров, насколько я догадываюсь, будут военные вопросы.

Вошла Анна и сообщила, что пришли Мак-Донелл и вице-консул.

— Пригласите их сюда, — распорядился Шаумян.

Мак-Донелл и Бойль вошли, и Шаумян шагнул им навстречу. Консул был в неизменных полосатых брюках и визитке, Бойль — в строгом черном костюме.

— Я очень рад встретиться с вами, мистер премьер, — пожимая руку Шаумяну, проговорил консул.

— Мне тоже приятно видеть вас, господин консул.

Мак-Донелл представил Шаумяну вице-консула, а Шаумян ему — народного комиссара по военным и морским делам. Затем хозяин кабинета пригласил гостей сесть.

Удобно усевшись, консул окинул взглядом кабинет и не мог не отметить разительного несходства с собственным кабинетом. Здесь царил не то что подчеркнутый европейский стиль, но какая-то строгая собранность: ни одного лишнего предмета, ничего, что мешало бы работе. Письменный стол, диван, стулья, несколько кресел, маленький столик, книжный шкаф, на стене — портрет Маркса, а на другой стене — занавеска, по-видимому, скрывающая карту. Вот и все.

— Мистер премьер, о нас, дипломатах, говорят, что бог дал нам язык, чтобы мы могли скрывать наши мысли. Однако вы не являетесь профессиональным дипломатом и, насколько я могу судить по вашим выступлениям в Бакинском Совете — а я за ними внимательно слежу, — предпочитаете выражать ваши мысли просто и открыто…

Это была заранее продуманная фраза, которая должна была под внешней формой откровенности и дружелюбия внушить собеседнику мысль, что он дилетант и не может тягаться с профессионалом, мастером своего дела. Шаумян, видимо, понял это и ответил спокойно:

— Вы правы, господин консул. Хотя я занимаю в правительстве одновременно и пост народного комиссара иностранных дел, однако душой продолжаю оставаться химиком.

— Увы, мистер премьер, эта наука всегда была выше моего понимания, — любезно отозвался Мак-Донелл. — Впрочем, как и все другие точные науки… Но вот дипломатия, которую никак не назовешь точной наукой, мне более или менее известна.

— Почему же? — улыбнулся Шаумян. — Дипломатия — область общественных отношений, и, с тех пор как Маркс открыл законы развития общества, дипломатия также стала почти точной наукой.

— Я никогда не читал сочинений этого господина, — возразил Мак-Донелл, — но тем не менее до сих пор справляюсь со своими обязанностями как будто неплохо.

— Значит, вы просто стихийный марксист, — улыбнулся Шаумян.

— Вот уж не предполагал такой чести! — воскликнул консул.

— Уверяю вас — всякий человек, действующий в жизни с трезвым учетом объективных условий, невольно поступает, как марксист. Ибо Маркс открыл лишь существующие в обществе и не зависящие от воли людей законы. Точно так же, как ваш соотечественник Ньютон открыл закон всемирного тяготения… Что касается химии, то она, как наука о качественных изменениях материи, весьма увлекательна, господин консул. Вот вам пример: достаточно примешать к стали в мартеновской печи немного фосфора или серы, и металл станет хрупким, потеряет упругость, блеск. Поэтому опытный химик-металлург старается удалить из плавки эти вредные примеси и, наоборот, прибавляет хрома, молибдена и никеля, благодаря чему сталь выдерживает, как броня, удары самых тяжелых снарядов и пробивает, как снаряд, самые прочные крепостные стены! Разве это неинтересно, господин консул?

Присутствующие смотрели на него несколько озадаченно.

— Возможно, возможно, мистер премьер… — с холодной любезностью отозвался консул. — Во всяком случае, мне приятно, что вы освобождаете дипломатию от традиционной туманности. И я попробую по вашему примеру говорить просто и открыто о вопросах, интересующих мое правительство.

— Так, несомненно, будет лучше, господин консул, — подтвердил Шаумян.

— Итак, если бы я сказал, что положение на Кавказе не интересует нас, это было бы неправдой…

— Простите, мы этому и не поверили бы! — перебил его Шаумян.

— Да? — Мак-Донелл почему-то подался вперед. — И не поверите, если я скажу, что мы ничего не имеем против Советской власти в Баку?

— Да, этому тоже не поверим! — твердо ответил Шаумян.

— О, по-видимому, мне будет трудно соревноваться с вами в откровенном изложении своих мыслей, мистер премьер! — улыбнулся консул.

— Не удивительно, ведь к этому нужно привыкнуть, господин консул, — тоже улыбаясь, сказал Корганов. — Сразу это не получится.

— И все же я попробую. Да, нет смысла скрывать, что происходящее в России, то, что вы называете социалистической революцией, мы считаем противозаконным и гибельным… Однако не это сейчас является для нас самым важным. И мы хотели бы, чтобы вы поверили в это. Россия, какую бы форму правления она ни избрала, сейчас не представляет для нас опасности. Нашими врагами по-прежнему остаются Германия и ее союзницы, и мы не можем спокойно смотреть, как они протягивают свои лапы к Кавказу, и в частности к Баку.

— Баку мы не отдадим ни туркам, ни немцам, господин консул, — заверил его Шаумян.

— Ваши усилия в этом направлении мы видим и глубоко ценим, мистер Шаумян. Однако нам известно, что сил у вас недостаточно, а враг опытен и силен… — Мак-Донелл сделал паузу, видимо ожидая возражения или вопросов. Но их не последовало, и он продолжал: — Вот я и пришел узнать: не согласились бы вы принять нашу помощь?

— А какую именно? — спросил Шаумян, не отрывая взгляда от собеседника.

Мак-Донелл сделал вид, что страшно удивлен этим вопросом.

— Генерал Денстервиль, который находится со своими войсками рядом, в любую минуту готов прибыть слюда, чтобы совместно с вами…

— Это исключается, господин консул! — остановил его Шаумян.

— Разрешите полюбопытствовать — по какой причине?

— У англичан рядом с нами нет необходимых сил, чтобы оказать реальную помощь, господин консул.

Консул опять изобразил на лице крайнее изумление.

— Вы так уверены в этом, мистер премьер?

— Мы более чем уверены, что, будь у генерала Денстервиля достаточно сил, он давно был бы здесь и без нашего приглашения!

— Интересное у вас представление об англичанах! — воскликнул Мак-Донелл.

— Я могу сообщить деталь, господин консул, которая, возможно, вам неизвестна, — сказал Корганов. — Прибыв в феврале в Энзели, генерал Денстервиль угрожал Военно-революционному комитету, что силой пробьется в Баку. Но когда ему указали на несоответствие между его словами и возможностями, он быстро ретировался.

— Что ж, сэр, — Мак-Донелл намеренно употребил это обращение, чтобы подчеркнуть, что ему известно дворянское происхождение Корганова, — а я могу сообщить, что с тех пор в распоряжение генерала поступило много войск.

— И все же их у него недостаточно, чтобы он мог осуществить свою угрозу! — отпарировал Корганов.

— Итак, у вас нет столько сил, чтобы стать нашими реальными противниками, — как бы подвел итог Шаумян. — Какая же гарантия, что вы можете стать реальными союзниками? Ведь присутствие даже одного английского солдата здесь даст повод немцам обвинить нас в нарушении Брестского договора и оправдать их интервенцию против Баку! Нет, господин консул, пригласить вас — значит примешать к нашей стали серу, сделать ее менее прочной перед ударами германо-турок!

— О, я вижу, химия все же имеет некоторое отношение к дипломатии, мистер премьер! — с натянутой улыбкой воскликнул консул.

— Очень рад, что вы заметили это, господин консул… А теперь, поскольку мы начали столь откровенную беседу, разрешите затронуть еще один вопрос?

Бойль, который и до этого заметил, что еще один человек понимает неспособность англичан вести ту политику, которую им хочется, не преминул мысленно отметить, что инициатива перешла к Шаумяну и что шеф уже не в состоянии направлять разговор в желаемое русло.

— Прошу, мистер премьер, — с полупоклоном отозвался консул.

— Вы, несомненно, в курсе, что полковник Бичерахов, который получает денежное содержание у генерала Денстервиля, изъявил желание прибыть в Баку и присоединиться к советским войскам?

— Было бы наивно отрицать, что это его намерение нам неизвестно, — усмехнулся Мак-Донелл. — Однако Бичерахов русский, и он волен в любое время вернуться на родину и примкнуть к той стороне, которой больше симпатизирует.

— Мы сомневаемся в том, что полковник хоть сколько-нибудь симпатизирует Советской власти, — с усмешкой вставил Корганов.

— Но ведь он выразил свою лояльность Советам! — несколько поспешно воскликнул Мак-Донелл.

— Вы правы. — Шаумян пристально посмотрел на консула. — Вот в этом письме Бичерахов выражает свою лояльность Советской власти. Но ведь язык дан дипломатам, чтобы скрывать свои мысли. Не так ли?

— А разве Бичерахов — не солдат? — с заметным раздражением спросил Мак-Донелл.

— А разве вокруг него мало дипломатов?

Бойль даже задержал дыхание. Сейчас, по-видимому, должна разразиться гроза. Но тут в кабинет вошла секретарь Шаумяна.

— Прошу прощения, господа, — Анна поклонилась посетителям и вполголоса обратилась к Шаумяну: — Степан Георгиевич, прошу поднять трубку: звонят из дому, там что-то случилось…

— Из дому? — Степан Георгиевич с беспокойством поднял телефонную трубку.

Но в трубке послышался приглушенный голос Джапаридзе:

— Это я, Степан… Понял кто? Делай вид, что разговариваешь с кем-нибудь из домашних, и выйди на минутку в приемную. Есть весьма неотложное дело!

— Хорошо, Кэто, я сейчас распоряжусь, чтобы прислали врача. — Шаумян положил трубку и обратился к гостям: — Прошу прощения, господа, жена сообщает, что стало очень плохо нашей дочери. Она у нас, знаете, слабенькая… Я вынужден буду на минуту покинуть вас. Займите гостей, Григорий Николаевич!

В приемной его ждал Джапаридзе с какой-то бумагой в руке.

— Плохие известия, Степан, — сказал Алеша озабоченно. — Оказывается, двадцать пятого апреля армянские войска по непонятному распоряжению закавказского правительства без боя сдали Карс туркам…

— Двадцать пятого?.. Черт бы побрал эту нашу оторванность от всего света! Рядом, под самым носом у нас, происходят такие события, а мы узнаем о них спустя десять дней!..

— Я подумал, что это в корне меняет положение, Степан. С ними теперь надо говорить иначе, не так ли? — Джапаридзе кивнул в сторону кабинета.

— Ты насчет Бичерахова?

— Да. В середине апреля они сдали без боя Батум, а теперь Карс.

— Да, ты прав… — Шаумян тряхнул головой. — Ладно, вот что: попроси Нариманова на полчасика съездить ко мне на квартиру.

Джапаридзе внимательно посмотрел на него.

— Думаешь, будут проверять?

— Возможно. А я пойду выпровожу их. Приходи ко мне, как только они уйдут.

Он снова вернулся в кабинет, где Корганов вел с гостями светскую беседу о поэзии Шелли. При появлении Шаумяна все замолчали и выжидательно посмотрели на него.

— Еще раз прошу прощения, господа, — сказал Шаумян. — К счастью, ничего страшного нет. Жена моя всегда впадает в панику, как только дочери плохо.

— Я очень рад, что все обошлось благополучно, — Мак-Донелл изобразил сочувствующую улыбку.

— И я тоже, — поспешил заверить Бойль.

Шаумян поблагодарил их и спросил, на чем они остановились.

— Мы прервали нашу беседу на вопросе о предложении мистера Бичерахова, — напомнил Мак-Донелл. — Если я правильно понял, вы не намерены принять его?

— Я этого не говорил, — спокойно возразил Шаумян.

Корганов удивленно расширил глаза. В чем дело? Почему же сразу не сказать им, что Бичерахов не будет допущен в Баку точно так же, как и сами англичане?

— Мы еще должны обсудить предложение Бичерахова в правительстве и в Бакинском Совете, — продолжал Шаумян. — Не забывайте, что у нас нечто вроде английского парламента, где оппозиция может выдвинуть веские возражения…

Мак-Донелл облегченно вздохнул. Он отлично знал, что если большевики будут согласны, то со стороны оппозиционных фракций возражений не последует. Но Шаумян тут же заставил его насторожиться.

— Но если мы и примем это предложение, то лишь при одном условии…

— А именно? — невольно подался вперед Мак-Донелл.

— Его отряд должен состоять исключительно из граждан Российской республики.

Мак-Донелл снова откинулся назад. Ну, это еще ничего. Пусть примут, а остальное уже детали. Но все же надо поторговаться.

— Хочу указать, что ваше условие невыгодно первым долгом для вас, мистер премьер. В отряде Бичерахова бронемашины обслуживаются английскими специалистами.

— Бронемашины мы получим из России, и их будут обслуживать наши специалисты, — сухо произнес Шаумян.

Мак-Донелл понял, что дальше настаивать нельзя, и сказал с безразличным видом:

— Английская сторона хотела бы еще раз подчеркнуть, что готова оказывать вам помощь и содействие в борьбе с германо-турками в той мере, в какой вы сочтете приемлемой.

Шаумян встал, давая понять, что аудиенция окончена.

— А я желал бы, господин консул, чтобы вы уяснили себе основное положение нашей политики: Советская Россия и Баку, как ее неотъемлемая часть, ведут самостоятельную и независимую политику. Английские и всякие другие войска могут находиться на нашей земле только с нашего согласия, а тот, кто придет против нашей воли, будет рассматриваться как враг.

— Разумеется, мистер премьер, — ответил Мак-Донелл, тоже поднимаясь. — Я сообщу о нашей беседе правительству и генералу Денстервилю. Примите выражение моего глубокого почтения, джентльмены! До свидания.

— Честь имею кланяться, господа.

Шаумян проводил гостей до двери. Подождал, пока появился Джапаридзе. Корганов быстро пошел навстречу им.

— Степан Георгиевич, Прокофий Апрасионович! — возбужденно воскликнул он. — Да это же политически неграмотные люди! Господи, а я, признаться, перед встречей побаивался: куда уж нам тягаться с ними, ведь обставят как миленьких!.. А эти «старые волки дипломатии», оказывается, действуют, как базарные ростовщики: узнали, что кто-то находится в затруднительном положении, и прибежали предлагать свою «помощь» на самых кабальных условиях! Я только одного не понял, Степан Георгиевич, почему вы им сразу не сказали, что мы ни в коем случае не примем Бичерахова?

Джапаридзе достал из кармана бумагу и протянул Корганову:

— Прочти-ка это, Гриша.

Тот взял бумагу, прочитал и опустил руки.

— Ну что же это такое?!

— Неужели не понимаешь: они выпускают против нас турок… После того как мы их несколько раз побили, они уже не верят, что долго удержатся в Закавказье. Недаром же в то время, когда турки брали Батум и Озургеты, отряды меньшевика Джугели, вместо того чтобы защищать Грузию, подавляли в Мингрелии крестьянское восстание!..

— Но Карс, Карс!.. Отдать без боя такую крепость!..

— Да, брат, это такое предательство, что дальше некуда! С его потерей Кавказ остается беззащитен.

Корганов с минуту задумчиво смотрел в окно. Потом спросил:

— А какая связь между сдачей Карса и предложением Бичерахова?

— Падение Карса — прелюдия больших военных событий. Не исключено, что скоро к силам местной контрреволюции присоединятся и регулярные турецкие войска. И мы не должны торопиться сказать Бичерахову «нет», пока не убедимся, что его появление принесет только вред, — медленно, раздумывая над каждой фразой, объяснил Шаумян.

Но Корганов, всегда относившийся к каждому слову Шаумяна с величайшим почтением, на этот раз восстал:

— Не согласен, Степан Георгиевич! Прямо заявляю вам — это будет страшной ошибкой. Хватит нам мороки уже с такими ненадежными «союзниками», как дашнаки, и незачем впускать сюда еще и отряд англофильского казацкого полковника! Если хотите знать, то падение Карса диктует нам только одно — надо, не мешкая, самим перейти в наступление… Да, двинуться на Гянджу, разбить мусаватистов и затем — в Армению и Грузию, чтобы возглавить там борьбу народа как против турок, так и против этих Чхенкели и других предателей!

— Не горячись, Гришенька, — мягко сказал Шаумян. — Мы все это еще обсудим… А ты все-таки напиши нашим людям в Энзели, и пусть они соберут побольше сведений об отряде Бичерахова.

— Вот такие дела, Вартан… Сначала через это прошли турецкие армяне. Я до сих пор не могу постигнуть, что там произошло… Два миллиона людей — целый народ! — изгнаны с родных мест, истреблены… Говорят, они были разобщены, были обмануты, говорят, они были безоружны… Пусть все это верно, но ведь два миллиона, два миллиона! И против турок стояла огромная русская армия, стояли англичане и французы, против них восставали арабы и даже курды!.. Нет, когда-нибудь мы должны взять за горло тех, кто полтора десятилетия кричал об «освобождении наших братьев» в «турецкой» Армении, и спросить их, как случилось, что в решительную минуту эти братья остались без руководства, без организации, без оружия и не смогли хотя бы подороже отплатить за свою жизнь, отплатить кровью за кровь?..

Голос капитана Нерсесяна вдруг перешел в какой-то клекот. Он замолк, быстро налил в граненый стакан мутно-красного вина и залпом выпил. Потом поднялся, подошел к нише в стене и опустил фитиль керосиновой лампы. На грязной, давно не беленой стене возник огромный силуэт: склоненная чубатая голова с правильным, не по-армянски маленьким носом, пышными усами под ним и четким подбородком.

— А теперь, кажется, наступил наш черед, кавказских армян, — продолжал он, чуть погодя, уже более спокойным голосом. — Думали, нас голыми руками не возьмешь. Слава богу, научены горьким опытом, знаем, какая опасность грозит… И не разобщены — имеем партии и вождей, имеем армию, офицеров и прославленных генералов. Наконец, имеем оружие — его нам русские оставили достаточно. А что вышло? Стоило туркам в середине февраля нарушить перемирие и двинуться на нас, как мы покатились, сдав в течение месяца почти без боя Эрзинджан, Эрзерум, Мамахатун, всю Западную Армению, освобожденную русскими в течение трех лет войны…

У Вартана от этого разговора заныло под ложечкой. Боже мой, стоило ли проходить через столько трудностей, испытать такие опасности, чтобы услышать это! Он вспомнил, как в ту ночь, после взятия Дербента, покинул свой отряд и тайком направился на запад, в горы… Как затем, под утро следующего дня, его задержали дагестанцы имама Гоцинского. Вартан надеялся, что стоит рассказать им, что он офицер и бежал от красных, как его сразу отпустят. Но он ошибся. Дагестанцы, загнанные в горы после поражения под Баку, Петровском и Дербентом, словно озверели. Узнав, что Вартан из Баку, да еще армянин, они обобрали его дочиста и уже собирались расстрелять, но, на его счастье, на место расправы явился знакомый офицер, капитан Васильченко, служивший с ним в одном полку во время войны. Васильченко уговорил дагестанцев отвести пленника к командиру полка полковнику Тарковскому.

Позже, когда они остались одни в горной сакле, Вартан честно рассказал капитану, как оказался среди красных и куда теперь направляется. Васильченко, когда-то веселый кутила и рубаха-парень, слушал рассеянно, смотрел пустыми глазами вдаль.

— Смутно, Тер-Осипов, ох нехорошо стало на Руси!.. — наконец проговорил он. — Помнишь, еще год назад мы все дрались в одной армии, против одного иноземного врага… И все тогда казалось просто и понятно. А потом началось какое-то светопреставление… Ты вот очутился у красных, а сейчас хочешь пробиться в Армению, чтобы драться против турок. Я вынужден был после развала Кавказской армии пристать к Дикой дивизии и, хотя крещен православным, участвовать в «священной войне» мусульман против «неверных» в Баку… Там, на Кубани и Дону, русская белая армия дерется против русской же Красной Армии… Эх, разворошила эта проклятая революция матушку Россию, да так основательно, что теперь и сам черт не разберется: кто с кем и за что воюет.

Излив душу в горестных рассуждениях, Васильченко сказал уже другим тоном:

— Насчет того, что ты тут мне рассказал, больше никому ни слова! Вернее, напирай на то, что ты офицер и бежал от красных… Но о том, что собираешься воевать с турками, и не заикайся, а то мигом шлепнут, понял?

И сам же придумал, что должен сказать Вартан полковнику Тарковскому: его, адъютанта бывшего начальника гарнизона Петрограда генерала Багратуни, тайно направили в Тифлис для ведения переговоров с сеймом о переходе армянских войск на его сторону.

— Ври больше, не стесняйся! — поучал Васильченко. — Тем более что такой вариант не исключен.

На следующий день Вартан очутился перед сухоньким стариком в черкеске — полковником Тарковским, подозрительно оглядывающим его налитыми кровью глазами. Вартан назвал фамилии известных в Тифлисе генералов, к которым якобы он направлен; объяснил, что нарочно ие взял документов, чтобы они не попали в руки большевиков… Но больше всего, конечно, помогло поручительство Васильченко, заявившего, что он знает Тер-Осипова как порядочного офицера, не способного примкнуть к смутьянам-большевикам.

Вартана отпустили. Но и дальше, продвигаясь к Тифлису, ему не раз приходилось прятаться при появлении грузин. Все они успели уже создать свои «армии», вели между собой войну, грабили и разоряли села друг друга.

Он продвигался с величайшими предосторожностями, избегая заходить без нужды в села, спал на открытом воздухе, голодал, мерз и добрался в Тифлис грязным, исхудавшим и обросшим.

Хорошо, что в Тифлисе у него были родственники, у которых он отдохнул, пришел в себя и затем, получив в Армянском национальном совете направление, выехал в Александрополь, в штаб генерала Арешева. Здесь, узнав, что одной из батарей командует его старый друг — капитан Гурген Нерсесян, Вартан попросился в его батарею. И вот он оказался в этом селении, недалеко от Александрополя. Он был уверен, что кто-кто, а этот умный и волевой офицер полон бодрости и веры в дело, которому служит, поэтому был очень подавлен, слушая рассказы Нерсесяна о делах в армянской армии.

— А что можно было поделать, Гурген Александрович? — спросил Вартан. — В штабе генерала Арешева мне говорили, что наши войска еще не успели сформироваться в боевые части и подразделения, в то время как туркам помогали немецкие инструкторы. К тому же кроме превосходящих сил турок у нас в тылу были отряды курдов, которые нападали на наши коммуникации, срывали снабжение…

— В штабе? — Нерсесян вернулся к столу и налил себе вина. — А тебе там не объяснили, по какой причине мы без единого выстрела сдали Карс — самую неприступную твердыню Кавказа? Кто нас вынудил к этому — тоже курды? Ты бы видел это, видел!.. — В горле у Нерсесяна опять заклокотало. — Там было шесть тысяч бойцов, и мы готовы были лечь костьми, но не сдать крепость. Да если бы вся турецкая армия подошла к Карсу, она изошла бы кровью, но не добилась успеха! А у командующего турецким корпусом Карабекира-паши было всего двенадцать тысяч бойцов… И вдруг из Тифлиса, от Чхенкели, поступает телеграмма: сейм и закавказское правительство предлагают не оказывать сопротивления и вступить в переговоры с турецким командованием об условиях эвакуации Карса… Ты понимаешь это? Понимаешь, что было с нами?

— Это же прямое предательство! — воскликнул Вартан. — Кто-нибудь спросил у него, чем было вызвано это распоряжение?

Нерсесян, казалось, не слышал его и продолжал:

— И солдаты, и население, которое со всех окружающих сел собралось в крепости, были словно оглушены. Оставить первоклассные форты, более сотни пушек, боеприпасы, бросить дома и имущество!.. Многие плакали от бессилия и бешенства, другие ругались на чем свет стоит… Но с турками было заключено новое «перемирие», и мы отошли к Александрополю. Около двухсот тысяч армян, опасаясь новой резни, отступили с нами. По дороге на нас внезапно напали турки, несмотря на «перемирие»… Атаку отбили, но потери были большие, в особенности среди мирного населения.

Капитан до дна осушил стакан и стукнул донышком по столу.

— Курды, говорят?.. А рассказать, что было в начале турецкого наступления с поручиком Жамакочяном?.. Ты же помнишь его, один из наших лучших артиллерийских офицеров… Его горная батарея готовилась выступить на фронт, в помощь дивизии Андраника. Но командующий Кавказской армией генерал Одишелидзе распорядился расформировать эту батарею, а другой горной батарее приказал отойти в район Сарыкамыша «для дальнейшего формирования»…

— Но какой интерес Чхенкели, Одителидзе и другим так поступать? — с недоверием спросил Вартан. — Ведь от этого ухудшится и их положение!

— Какой интерес… — пожал плечами Нерсесян. — Значит, есть интерес! Значит, кому-то нужно, чтобы армянская армия была ослаблена, разгромлена, чтобы на Кавказ пришла посторонняя сила, выгодная им… Но не в Чкенкели беда. Ты лучше спроси, почему наши «вожди» — Качазнуни, Хатисов и другие — идут на это, почему так легко попадаются в ловушку, дают себя обмануть?

— Чем же вы это объясните?

— Тем, что у нас нет единой политики. Единой для всего народа — верхов и низов, крестьян и интеллигенции, офицеров и солдат. И солдаты, и офицеры дрались на Кавказском и Западном фронтах, и дрались хорошо… Говорят, нас меньше, чем турок. Но чтобы разбить тридцатитысячную неплохо вооруженную армию, наступающий должен иметь хотя бы трехкратный перевес. А у командующего турецкой армией Вехиба-паши всего пятьдесят тысяч войск, усталых, деморализованных в длительной и неудачной войне с русскими… К тому же эта армия сейчас очень удалилась от своих баз и тылов. А мы находимся на своей земле, защищаем свои дома, своих родных, детей, сестер и жен… И неправда, что у нас не было времени сколотить боевые части и подразделения! Во время Французской революции новая армия была создана за гораздо более короткий срок. И она, как ты, наверно, помнишь, сумела выработать и свою новую тактику, и новую дисциплину… Наша беда только в том, что у нас нет цемента, который скрепил бы армию, да и весь народ. Нет общей для всей армии идеи…

— То есть как это нет? Сами же сказали: защита родины, защита семей, имущества… Разве это не есть та идея, которая должна объединить всех?!

— Должна бы, но, как видишь, — не объединяет! И дело в том, что у каждого свое представление о родине, свое понимание целей войны… Ты посмотри, какая отромная пропасть существует между солдатской массой и офицерским составом нашей армии. Наши офицеры — я, ты и сотни других — в основном выходцы из обеспеченных семей Баку, Тифлиса и Ростова… Обрати только внимание на фамилии наших старших военачальников: Назарбеков, Арешев, Силиков, Шелковников, Самарцев, Корганов… Разве скажешь, что они армяне?.. А солдатская масса состоит в основном из крестьян Эриванской губернии, Карсской области, Нагорного Карабаха, Зангезура и Лори. Многие офицеры даже не знают армянского языка, а солдаты или совсем не говорят по-русски, или говорят очень плохо. Офицерство относится с презрением и насмешкой к солдатам, а те считают нас чужаками… Но самое странное то, что солдаты, не знающие русского языка, стоят за союз с Россией, а офицеры, носящие русские фамилии, говорящие только по-русски, враждебно настроены к России. Почему? Да, видишь ли, там произошла эта большевистская революция. Понимаешь ли ты эту ситуацию?.. Поверь, я не большевик и не совсем понимаю, чего хотят они. Да и наши солдаты, думаю, не очень-то разбираются в их теоретических премудростях. В лучшем случае, они уловили одно — большевики хотят дать крестьянам землю. Но мне кажется, для них сейчас главное даже не это. Они понимают или чувствуют, что сейчас над ними нависла опасность турецкого нашествия, новой всеобщей резни и, быть может, окончательного уничтожения всего народа… Сейчас главное — выжить, а выжить можно, только опираясь на кого-либо. И солдат своим трезвым крестьянским умом, вековым опытом сознает, что нам не на кого больше опереться, кроме русских, России. И он прав, тысячу раз прав: с Россией мы связаны множеством нитей — экономических, культурных, военных, всяких! Возьми хотя бы вооружение: все у нас русское, и, если завтра кончатся патроны и снаряды, куда мы денемся?

Слушая Нерсесяна, Вартан вспомнил свой разговор с Григорием Коргановым. В сущности, тот говорил то же самое. А теперь оказывается, что один из самых уважаемых Вартаном людей — не большевик и не желающий стать им — пришел к тому же выводу…

— Да, но опираться на большевистскую Россию — это значит оказаться в зависимости от нее! — возразил он. — Неужели вы не понимаете, Гурген Александрович, что, если Россия Ленина поможет нам отвести турецкую опасность, она установит здесь свои порядки?..

Нерсесян посмотрел на него почти с презрением.

— Вот, вот… Это нас и беспокоит больше всего! Из страха перед этим мы и кинулись в объятия Чхенкели и Одишелидзе, Хас-Мамедова и Сафикюрдского… Поэтому мы и даем им обманывать и предавать нас! Поэтому и сдаем города и села туркам! Ты спрашиваешь, почему грузинские лидеры ведут такую политику? Да потому, что они боятся русофильски настроенной армянской солдатской массы. Боятся, что она завтра заставит нас, армянских офицеров, стать на сторону России, как это случилось у вас там, в Баку. Они хотят вывести из строя эту силу, ведь иначе им — крышка.

— Да нет же, при чем тут антирусские настроения офицерства! — горячо возразил Вартан. — Просто Россия вышла из игры. Она более не способна помочь нам, поэтому подписала позорный Брестский мир и предала нас. Теперь мы вынуждены искать союз с грузинскими вождями, с западными державами — со всеми, кто может поддержать нас. А грузинские вожди, предавая нас, сами не ведают, что творят, не понимают, что наша гибель завтра обернется их гибелью… И мы должны разъяснить, доказать им это, добиться, чтобы они изменили свою политику.

Нерсесян снова внимательно посмотрел на своего молодого друга и горько усмехнулся:

— Эх, брат, какой ты все-таки еще зеленый! Да речь идет вовсе не о том, чтобы русские пришли сюда и дрались за нас или даже рядом с нами. Я уже битый час доказываю тебе, что мы могли бы побить турок и без них и что для этого требуется лишь одно — единство армии. А главная помеха на пути установления этого единства — вопрос о союзниках. Если бы мы с самого начала приняли точку зрения наших солдат, то есть признали бы союзницей Россию — даже обессиленную, подписавшую, как ты сказал, этот «позорный» мир, — то мы не выполняли бы приказов Чхенкели и Одишелидзе. Мы бы дрались сообща против турок и под Эрзинджаном, и под Эрзерумом, и под Сарыкамышем, измотали бы их, а под Карсом уж обязательно разбили! И я уверен, что тогда к нам примкнули бы грузинские и татарские крестьяне, ибо им союз с русскими не менее необходим, чем армянским крестьянам…

— Гурген Александрович, вы меня удивляете. Утверждаете, что вы не большевик, но мыслите по-большевистски… В этом-то я разбираюсь: у меня сестра большевичка, а жених ее — один из их лидеров, Григорий Корганов…

И снова Нерсесян с досадой посмотрел на молодого офицера.

— Ты знаешь, что является самым страшным бичом нашего времени? — спросил опн помолчав. — Отрыв слов от их содержания! Люди уже перестали вдумываться в суть явлений и ненавидят или любят лишь слова, их обозначающие. Достаточно произнести восемь гласных и согласных — «б‑о-ль-ш-е-в-и‑к», как это уже вызывает у некоторых из нас взрыв ненависти, туманит мозг, глушит всякое чувство справедливости. А мне, например, наплевать на слова, мне важно знать, где правда!.. Зачем, скажи, я нахожусь здесь, на фронте? Чтобы защищать свой народ, не дать ему погибнуть под турецким ятаганом так же, как те два миллиона в Западной Армении, не так ли? И я уверен, что этого можно добиться, если я и мои солдаты придем к единству взглядов. Кто-то из нас должен принять точку зрения другой стороны — или я, или мои солдаты. И если я вижу, что точка зрения солдат более правильная, я должен, я обязан принять ее. И это независимо от того, совпадает она или нет с точкой зрения большевиков. Да, нужно решиться на это или признаться, что я — предатель родины и народа, способствующий его гибели!

Нерсесян вновь встал и подошел к нише — на этот раз поднимать фитиль лампы. И при ее ярком свете обернулся к Вартану:

— Так говоришь, Гриша Корганов жених твоей сестры? А ведь я его знаю. Тоже артиллерист. И всегда был умницей, дай бог каждому… Хочешь, я скажу тебе правду, Вартан? Я тебя очень люблю и, конечно, рад, что ты прибыл ко мне. Но лучше бы ты остался в Баку… Поверь, там происходит единственно правильное. Наши армянские «вожди», сидящие в Тифлисе, если не сознательные предатели, то, по крайней мере, бездарности. А бакинские дашнаки, подпав под политическое влияние и руководство Шаумяна, Корганова и других, стали на единственный путь, который может спасти Армению и весь Кавказ… Будем надеяться, что дела там пойдут настолько успешно, что в недалеком будущем шаумяновская армия появится здесь… — И помолчав, решительно добавил: — И не хочу скрывать от тебя, что, как только это произойдет, я и моя батарея в полном составе перейдем на их сторону, какую бы позицию ни заняло в этом вопросе наше командование!

Вартан стремительно вскочил и уставился на собеседника. Капитан, не отводя глаз, сказал с усмешкой:

— Да, так… И если тебя это не устраивает, можешь завтра же попроситься из батареи. Или ты предпочитаешь заявить о моих крамольных взглядах начальству?.. Что ж, это твое право!

Вартан, так и не произнеся на слова, медленно опустился на стул.

Глава тринадцатая

Май, яркое солнце. На небе — ни тучи.

В такой день да такому молодому парню, как Сурен, только бы радоваться всему — и солнцу, и небу, и свежему ветерку с моря. Но он был хмур и зол. Шел с митинга молодежи в Белом городе и никак не мог успокоиться, что не сумел ответить этим подлецам. А ведь ответить было проще простого, но кто-то из них крикнул: «Что вы его слушаете? Конечно, сын будет защищать отца!» И Сурен смешался, махнул рукой и сошел с трибуны.

И это не первый случай. В то время как отец, дядя Алеша, Фиолетов, Азизбеков с утра до поздней ночи работают, эти типы — Айолло, Садовский и другие — разъезжают по заводам, казармам и школам и организуют митинги. В городе нет хлеба, потому что дороги перехвачены белогвардейцами. А на митингах эти господа упорно твердят: большевики срывают продовольственное снабжение, не умеют управлять. А затем льется такой поток лжи и клеветы, что страшно становится. «Кто сказал, что в Баку в марте была гражданская война? — кричат они. — Просто армяне во главе с Шаумяном сводили старые счеты с мусульманами. Это была самая настоящая национальная резня, в которую Шаумяну удалось обманным путем втянуть русских рабочих, солдат и матросов флотилии. А теперь русские расплачиваются за это тем, что голодают».

— Сурен! — вдруг услышал он сзади чей-то голос.

Обернулся и увидел подъехавшую автомашину, в которой за рулем сидел Ваган.

— Слушай, что с тобой? Даю гудок, кричу, а ты не слышишь!

— Да вот, задумался… — хмуро ответил Сурен.

— А куда идешь? Давай подвезу.

— Ну что ты! Езжай себе, а то будут искать тебя там.

— Да нет, товарищ Степан говорил, что сегодня будет долго работать, письмо какое-то писать… Садись, садись!

Сурен сел рядом с Ваганом, и они поехали в сторону Молоканской, где по-прежнему размещалась большевистская дружина. На улицах было почти пусто, и лишь у булочных толпились огромные очереди.

Вдруг Ваган, подогнав машину ближе к тротуару, затормозил и, кивнув в сторону шагавшей мусульманки в чадре, шепнул:

— Сестра нашего Анвара…

— Ну и что? — удивленно посмотрел на него Сурен.

— К нам идет, вот увидишь… Может, прихватим?

Сурен подозрительно посмотрел на шофера: что случилось с этим спокойным и уравновешенным парнем? И вдруг — догадка: «Ах, вот в чем дело!..» Сам он еще не влюблялся, но в дружине ему приходилось от товарищей слышать об их сердечных делах. Впрочем, о любви между армянином и мусульманкой он еще ни разу не слышал.

— А она сядет? — спросил он.

Ваган медленно подъехал к тоненькой женщине, закутанной в чадру.

— Сестрица!.. — тихо позвал он.

Лейли быстро повернулась на голос, на минутку приоткрыла лицо, посмотрела сияющими от радости глазами, потом быстро закуталась в чадру.

— Ты к Анвару идешь?

Девушка не отвечала: чувствовалось, что она едва дышит от волнения.

— Мы тоже туда, садись, подвезем…

Лейли поспешно замотала головой и даже сделала шаг назад. Ваган обернулся к Сурену с мольбой во взгляде — «помоги!». Сурен не нашел ничего лучшего, как открыть дверцу и подойти к ней.

— Поедем с нами, сестра, — сказал он, не очень-то надеясь, что она примет их приглашение.

Лейли снова приоткрыла чадру и с любопытством посмотрела на юношу. Сурен не был еще взрослым мужчиной, общения с которым полагалось избегать, и его вмешательство было очень кстати. Девушке на самом деле, видимо, хотелось поехать с Ваганом.

— Анвар — мой друг, и он обидится, если узнает, что мы не подвезли тебя, — настаивал Сурен.

Девушка оглянулась и, убедившись, что поблизости никого нет, юркнула в машину, села на заднее сиденье и еще плотней укуталась в чадру. Сурен сел рядом с Ваганом; тот благодарно пожал ему локоть, потом тронул машину и поехал так осторожно, словно вез драгоценнейшую хрустальную вазу. Немного погодя он обернулся к Лейли:

— Как дома? Как здоровье Махмуда-даи?

Лейли немного приоткрыла лицо и грустно произнесла:

— Очень плохо… — И вдруг нагнулась, закрыла лицо руками.

Ваган затормозил.

— Лейли! Почему плачешь? Ну, болен и болен!.. Врача вызвали? — И сам же себе ответил: — А, черт, откуда же деньги на это! И кушать, наверно, нечего, а?.. Ну, ладно, ты не плачь. Что-нибудь придумаем; слышишь?.. Это тебе говорю я, Ваган!

Сурен с невольным сочувствием смотрел то на Лейли, то на Вагана. Он понимал и его тревогу, и желание помочь девушке, но не понимал только одного — как тот выполнит свое громкое обещание? Нужно что-то придумать, чтобы он не ударил в грязь лицом. И сказал первое, что пришло ему в голову:

— Едем скорее к отцу!

Ваган посмотрел на него, благодарно улыбнулся и переключил скорость.

«Уважаемые товарищи!

Сегодня отправляем группу товарищей к вам и в другие города России с требованиями инженерно-технического отдела Кавказской Красной Армии. Я уже писал вам о наших бакинских делах, прошу срочно уведомить наших делегатов и вернуть их скорее обратно. Я посылаю еще других с частными требованиями о радиостанции, миноносцах и пр. Если кое-что уже отправлено, это будет принято во внимание…

Шаумян отложил перо, задумался. Следующий вопрос, о котором нужно было писать в Москву, в Совнарком, был довольно сложный. Хотелось поругаться или хотя бы пожаловаться: сидим здесь, отрезанные от всего света, окруженные врагами, и возлагаем все надежды на помощь извне, а вместо помощи со всех сторон поступают просьбы, чтобы именно мы, бакинцы, помогали и людьми, и деньгами, и оружием. Чего стоит хотя бы письмо Саака Тер-Габриеляна из Астрахани! В прошлом месяце, почти сразу после победы над Мусаватом, Саак был направлен туда, чтобы наладить связь с Москвой и доставлять людей, оружие и продовольствие. Но едва он доехал до Астрахани, как прислал несколько телеграмм, а потом — вот это тревожное письмо… Шаумян открыл ящик, достал письмо и начал его снова читать:

«…Единственная возможность снабжения Баку, единственная отдушина, через которую дышит Бакинский Совет, находится в опасности… Авторитет всех существующих органов Советской власти основательно подорван теми многочисленными проходимцами, которые сумели встать во главе местных организаций. Не говоря уже о поголовном пьянстве, основное занятие верхов — мошенничество. Это оттолкнуло от них почти всех рабочих, и небольшая группа большевиков в 6–7 человек (в том числе и товарищ Хумарян) совершенно бессильна что-либо сделать. Этим положением легко могут воспользоваться те, кому необходимо совершить переворот…

Несколько слов о военной организации и о председателе Военного совета Аристове. Сам Аристов человек, несомненно, честный и фанатично преданный Советской власти. Но, к сожалению, он тоже пьет, и окружающие его в моменты, когда он нетрезв, подсовывают для подписи такие бумажки, за которые он в другое время просто расстрелял бы их. Этой его слабостью сумели настолько злоупотребить, что и он потерял всякий авторитет. Сейчас состав Военного совета тоже не внушает доверия из-за присутствия в нем неустойчивых элементов, как, например, представителей Мусульманского совета, к которым в последнее время примкнули бежавшие из Баку мусаватисты. (Говорят, здесь находится и Али Асудаллаев — «герой» инцидента на «Эвелине»!) Боюсь, что они могут изрядно нагадить Бакинскому Совету.

Дело еще больше осложняется отъездом Аристова в Петровск, ибо теперь фактически хозяевами положения в Военном совете остаемся мы — я и Элиович, который назначеи комиссаром штаба Красной Армии. Но и я сегодня уезжаю в Москву, во-первых, по нашим делам и, во-вторых, привезти сюда средства для содержания Красной Армии… Значит, здесь остается Элиович, а он слишком молод, да и бессилен все удержать на своих плечах… И потому, пока не поздно, прошу тебя, дорогой Степан, послать немедленно сюда Шеболдаева, или Малыгина, или же Ганина, чтобы они приняли и переправили к вам все военные грузы из Москвы и Казани, которые ожидаются на днях, и чтобы наконец был здесь авторитетный честный человек, который мог бы организовать и вести политическую линию Совета… Если можно было бы дать Арташеса Кариняна, это было бы еще лучше. Он здесь более необходим, чем кто бы то ни было. Степан, дорогой, умоляю тебя, не оставляй мои предложения без внимания, ибо мы здесь висим на волоске!»

Вот такие дела! Оказывается, размышлял Шаумян, мы еще должны посылать отсюда людей — укреплять Советскую власть и наводить порядок. У самих людей всего горстка, а нужно создавать армию, чтобы идти на Гянджу и Тифлис. На днях Корганов докладывал на заседании Совнаркома: «Организация советских войск сильно затрудняется недостатком оружия. Среди красноармейцев много едва знакомых с оружием. Снарядов мало, пулеметов — едва 60 штук, патронов всего 9 миллионов. Кавалерия — одна сотня, нет седел, нет коней. Не хватает снаряжения, в особенности — обмундирования. Бронеавтомобилей нет, аэропланов нет. Большая нужда в командном составе… Между тем в перспективе серьезные боевые действия!» Как же в таких условиях отпускать из Баку Шеболдаева, Малыгина, Ганина? Да и Кариняна тоже. Только-только начинаются большие события. Издаются новые законы, проводится национализация нефтяной и прочей промышленности, перестраивается государственный аппарат, суды, начинается борьба со спекуляцией и взяточничеством — и в такое время откомандировать наркома юстиции?!

Или взять дела в Персии. Денстервиль накапливает там силы и плетет интриги. Генерал Баратов, по последним сведениям, спелся с англичанами, а теперь еще полковник Бичерахов предлагает свою «помощь» Баку… Как разобраться во всем этом, не имея в Персии преданного дипломатического представителя? А послом Советской России там остался бывший консул в Хое, некто Бравин, который недавно признался в письме: «Телеграмма моя о признании правительства петроградских комиссаров была вызвана телеграфным ультиматумом комиссара посланнику и консулам — либо подчиниться Советской власти, либо оставить службу… Я не примыкал ни к каким партиям, признаю Советскую власть… Я просто не хочу прерывать свою службу и работу, как бы не менялась русская политика…»

Как вести сложную политику в Персии, имея там такого посла?.. Когда выяснилось, что Бравин ведет себя двойственно, пришлось попросить назначить вместо него нового посла Советской России. Из Москвы ответили: «Людей у нас нет, связи с Персией тоже нет, назначайте посла сами!..» Кого назначить, как найти дипломата здесь, в Баку? Да и признает ли Персия полномочным представителем всей Российской республики человека, назначенного бакинским местным правительством?

А теперь вот посыпались телеграфные и письменные просьбы из Туркестана о помощи деньгами, аэропланными бомбами, оружием.

Вот о чем надо написать в Совнарком. О том, чтобы поняли наше тяжелое положение и не усугубляли его еще более…

Шаумян взял перо и продолжал писать:

«Посылаю вам телеграмму, полученную из Туркестана. Бомб для аэропланов, к сожалению, очень мало. Почти ничего мы им послать не сможем, а денег пошлем. Я предложу сегодня финансовому отделу послать 10 миллионов, но из них 5 миллионов придется послать тысячерублевыми. Из полученных в последнее время в два приема 80 миллионов — 60 миллионов вы прислали крупными, которые мало облегчают наше положение.

Посылаю вам радиотелеграфный запрос, посланный представителем Энзелийского военно-революционного комитета Бичерахову, и два ответа последнего, которые рисуют положение в Персии. О Бичерахове я уже писал вам. Это человек беспартийный, по-своему преданный России, желающий спасти наше имущество и вывезти его из Персии. Сейчас он содержит отряды на средства англичан, считает необходимым, как увидите из радио, совместную работу с нами против Турции. Я уже писал вам, что я поручил Военно-революционному комитету выяснить окончательно позиции Бичерахова… Очевидно, с этой целью и был сделан ему (Бичерахову) запрос».

(Писал и думал: «А запрос составлен очень толково. Это, конечно, не Челяпин — он преданный человек, но, к сожалению, не шибко грамотен. Кто-то сидит у него очень дельный, надо бы узнать — кто?»)

«Посылаю вам также радиограммы из Энзели о поведении вашего посла в Персии — Бравина, который до сих пор вел себя двусмысленно (об этом я уже писал вам), а сейчас открыто стал против нашей политики. Как видите из этой телеграммы, турецкая политика в Персии усиливается. По другим сведениям, и Кучук-хан уже стал определенно на их сторону. Сидящий в штабе Расул-заде известен товарищу Сталину. Это бывший большевик (1905–1906 гг.), в последние годы он — вождь мусаватистов, член Сейма, главный их литератор. Быть может, все это несколько преувеличено (в телеграмме), но в этом направлении события будут развиваться несомненно…

Сообщаю Вам, что в Ленкоранском уезде имеется много хлопка. Я собираюсь послать туда товарищей, которые закупят все (приблизительно на 5 миллионов руб.), и отправлю вам. Быть может, к тому времени, когда хлопок будет доставлен сюда, я получу от вас какие-либо указания, куда его направить… В том же уезде ожидается через две недели уборка хлеба и ячменя. Небывалый урожай, ждут около 10 миллионов пудов хлеба. Все это количество, за исключением необходимого для населения, будет доставлено в Баку. Уборка всех хлебов в уезде и распределение будут осуществлены нами. Сейчас там уже охраняют посевы наши отряды и идет подготовка к уборке урожая.

В Баку продовольственный вопрос нас сильно затрудняет. Рабочие голодают. На почве голода и турецких страхов сильное брожение в массах. Об этом я писал уже вам, поподробнее напишу в следующий раз».

С товарищеским приветом всем

С. Шаумян».

Едва он кончил писать, как открылась дверь, и в кабинет ворвался Сурен, а вслед за ним Анна, шофер Ваган и какая-то женщина в чадре. Анна смущенно объяснила:

— Это… это сестра нашего Анвара, Степан Георгиевич!

— Ах, сестра Анвара! — Степан Георгиевич встал с места и пошел навстречу девушке. — Очень рад. Как вас зовут?

Ваган, стараясь быть незамеченным, отчаянно сигнализировал Лейли, чтобы та откинула чадру. И когда девушка вдруг открыла лицо и тихо ответила: «Лейли», Шаумян с радостным удивлением воскликнул:

— О, это приятная новость!

— Воспитали, товарищ Степан, — с гордостью заявил Ваган, — Илья, товарищ Анна и я!..

Шаумян, от которого не ускользнули его таинственные знаки, теперь повернулся и с любопытством посмотрел на парня: что-то очень он оживлен сегодня.

— Да?.. Это большая победа! — И Степан Георгиевич вновь повернулся к девушке, дружески-внимательно разглядывая се. — Скажите, я не ошибаюсь: вы как будто плакали, Лейли?

— У них отец болен, папа! — поспешил объяснить Сурен.

— Махмуд-даи все время болеет, ревматизм и всякое там… А денег на врачей, лекарства… — Ваган сделал выразительный жест и сам смутился. — Ведь Анвар у них единственный работник. Детей дома — куча, а он целый день здесь.

Мягкая улыбка медленно сошла с лица Шаумяна, в синих его глазах мелькнула растерянность. Он всегда чувствовал себя страшно виноватым, когда оказывалось, что не сделал что-то очень нужное.

— Так почему же до сих пор никто не сказал об этом мне или товарищу Алеше, Мешади-беку? — Он досадливо поморщился: — Ну да, да, конечно, я сам должен был поинтересоваться, знаю! Но разве моя оплошность освобождает вас от обязанности сообщить, что семья одного из наших товарищей находится в тяжелом положении? Ведь мы же целый день вместе.

— Да как же можно! — с ужасом воскликнул Ваган. — Мало у вас других забот, еще со своими лезть! Вы еще не знаете, как мне попадет от Анвара, когда он узнает, что я привез ее к вам!

— А я сам с ним поговорю! — серьезно сказал Шаумян. — Ну, а пока давайте срочно исправлять ошибку. Сейчас же мы разыщем врача и пошлем к вам домой, Лейли.

Он подошел к телефону и уже собирался позвонить, когда к нему нагнулся Ваган и скороговоркой прошептал:

— Только нужен врач-мусульманин, товарищ Степан!

— Непременно? — Шаумян снова улыбнулся: — А говоришь «воспитали»?

— Родителей еще не успели, товарищ Степан!

И тут вмешалась Анна. Многозначительно поглядывая на Вагана, она сообщила:

— Впрочем, начало перевоспитанию родителей Анвара тоже положено. Под влиянием наших ребят дядя Махмуд в свое время отказался выдать Лейли за богатого мусаватиста!

Лейли, покраснев, отвернулась, а Ваган сделал безразличное лицо. Шаумян, по очереди поглядывая на них, казалось, начинал кое о чем догадываться.

— Что ж, начало хорошее! — одобрительно кивнул он. — И теперь мы просто обязаны позаботиться о всех нуждах вашей семьи, не так ли, Лейли?.. — Он снова потянулся к телефону, но вдруг обернулся к Вагану: — Вот что, Ваган, посади Лейли в свою машину и вези прямо к товарищу Нариманову. Расскажешь все о положения семьи Анвара, об отце и о мусаватисте тоже. И если сам он не возьмется за лечение Махмуда-даи, пусть подберет лучшего врача или же устроит его в больницу. А я, со своей стороны, позвоню ему.

— Видишь? — торжествующе обратился Ваган к девушке.

— Спасибо, спасибо! — радостно бормотала Лейли.

— А вы, Анна, позвоните в продовольственный отдел военревкома и от моего имени попросите помочь семье красноармейца Анвара Сеидова. Скажите, что к ним по этому делу заедет мой шофер.

Он посмотрел на Вагана, и тот, не дожидаясь дальнейших разъяснений, воскликнул:

— Сегодня же слетаю, товарищ Степан!.. — И снова Лейли: — Говорил же тебе, что все устроится!

В глазах Лейли, обращенных на него, светилось нечто большее, чем простая благодарность.

— Большое спасибо тебе, кардаш джан!..

Ваган и Лейли, поблагодарив Шаумяна, вышли. Степан Георгиевич проводил их взглядом, потом обернулся к Анне.

— Я правильно угадываю, что тут намечаются серьезные дела?

— Очень серьезные, Степан Георгиевич, — подтвердила та. — Парень просто тает, да и Лейли, как видите… Но…

— Родные никак не могут решиться выдать дочь за не мусульманина? — догадался Шаумян и, когда Анна кивнула, озабоченно прошелся по кабинету. — Да… Вот здесь, если хотите, и проходит передний край революции на Кавказе! Когда мы добьемся, что армянки будут свободно выходить замуж за мусульман, а мусульманки — за армян, русских, грузин, тогда мы сможем сказать, что революция окончательно победила, что темнота, национальная и религиозная рознь ушли в прошлое, что наступила эпоха социалистического братства народов!

— Скажите, Степан Георгиевич, — улыбаясь, спросила Анна, — вы что-нибудь имели в виду, когда возложили все заботы об отце Анвара именно на Вагана?

— Да разве я не понимаю, что к чему? Люди даже в обычных условиях умудряются из любви делать трагедию, а тут такой переплет!.. Надо же помочь парню как-то подружиться с ее семьей!

— А знаете, Степан Георгиевич, вы действительно могли бы помочь ему, — вдруг сказала Анна. — Вот если бы вы и другие товарищи пошли к отцу Анвара и поговорили с ним об этом деле!..

— То есть вы хотите, чтобы мы выступили в роли сватов?

— А что же тут такого? Ведь сами же говорите, что здесь проходит передний край революции. Почему же не пойти на этот передний край, как вы это делали в мартовские дни?

Шаумян засмеялся, потирая руки:

— А что ж, а что ж… Это идея!.. Представляете: в один прекрасный день заявляемся гурьбой — я, Мешади-бек, Алеша, Нариманов, Ванечка Фиолетов — к отцу Анвара и заявляем: «Разрешите, уважаемый Махмуд-ага… Кстати, что говорится в подобных случаях?

— Разрешите из вашего цветника сорвать одну розу! — подсказал Сурен.

— Как? Как ты сказал? — повернулся к нему Шаумян. — «Разрешите сорвать из вашего цветника одну розу»? Замечательная формула! А откуда она известна тебе, скажи на милость?

— Да здесь все так говорят, — смутился Сурен.

— Все?.. Тогда не будем оригинальничать, мы тоже скажем так. Вот выберу денек полегче, обязательно соберу самую представительную сватовскую делегацию и пойдем просить руки Лейли для Вагана!

— Конечно! — одобрительно сказала Анна. — И тогда дяде Махмуду некуда будет деваться!

— Кстати, — серьезно заговорил Шаумян, — я сегодня почувствовал себя ужасно, ужасно неловко, когда выяснилось, что ничего не знаю о материальных и прочих трудностях в семье одного из самых близких мне людей… И чтобы снова не оказаться в неудобном положении, я хочу спросить: как у вас с Григорием Николаевичем? Я с ним об этом не имею возможности говорить — когда он появляется здесь, приносит столько сложных проблем, что ни о чем ином думать не приходится… Скоро вы собираетесь пожениться? — Шаумян улыбнулся. — Или к вашим родителям тоже нужно пойти сватом? Так вы прямо скажите — ведь теперь у меня на вооружении такая пушка, что ни одна крепость не устоит: «Разрешите сорвать из вашего цветника одну розу!..»

Анна и Сурен громко засмеялись. Потом Анна сказала:

— Да нет, Степан Георгиевич, родители мои махнули рукой на эту «розу» уже давно — с тех пор как я стала большевичкой. Они, наоборот, будут поражены, если я у них попрошу разрешения на замужество…

— Так в чем же дело?

— Вы же сами сказали: Гриша все время обременен такой уймой проблем, что вздохнуть некогда.

— Ну, на это время найдется!.. Надеюсь, вы не намерены закатывать семидневную свадьбу и потом отправляться в путешествие на Лазурный берег? А если вы ждете, когда мы победим и станет спокойнее, предупреждаю: это не скоро.

— Мы понимаем, Степан Георгиевич, — засмеялась Анна. — Но все же несколько повременим с этим.

— Ладно, как знаете. Но вообще я лично противник проволочек в таком деле. А теперь еще вопрос — о вашем брате. Я слышал, что после освобождения Дербента он куда-то исчез. Выяснили, что с ним?

— Ничего не узнали, Степан Георгиевич. Боимся, что он или попал в плен, или убит. Но у меня и Гриши есть подозрение, что он попытался через Северный Кавказ пробраться в Армению.

— То есть дезертировал из Красной Армии? — пристально глядя на нее, уточнил Шаумян.

— Понимаете, у него «idee fixe» — служение родине… — в замешательстве объяснила Анна. — Он ругает всех здешних деятелей, и в особенности вас с Гришей, за то, что вы защищаете Баку, вместо того чтобы собрать все армянские силы против турок там, на родине…

— Вот уж глупости! — буркнул Сурен.

Шаумян возразил:

— Собрать все силы против турок — это не так уж глупо! Но под каким знаменем — вот в чем вопрос!

— Мы пытались объяснить это ему, но безуспешно, — продолжала Анна. — Потому я и думаю, что он, возможно, направился туда.

— Что ж, надеюсь, жизнь подскажет ему, где правда… Что касается армянских войск, действующих там, на границе, то в их укреплении немало заинтересованы и мы. Недаром же Владимир Ильич разрешил этому Багратуни формировать здесь полк! Если им удастся задержать вторжение турок на Кавказ, это будет очень на руку нам. Тогда мы сумеем укрепиться, организовать свою сильную Красную Армию, дождаться помощи из России и потом помочь народам Закавказья освободиться от власти контрреволюционеров!

Шаумян подошел к телефону, вызвал Нариманова и попросил всячески помочь семье Анвара, и в особенности его больному отцу. Анна тут же направилась в приемную — звонить в продовольственный отдел армии.

Но не прошло и минуты, как она снова вихрем ворвалась в кабинет и закричала:

— Степан Георгиевич, радиограмма от Ленина!.. И какая, если бы вы знали!..

Вот уже несколько месяцев от Ленина почти не было известий из-за отсутствия связи. Но теперь наконец была налажена радиосвязь, правда не прямая, а через Астрахань и Царицын. И вот первая радостная весточка. Шаумян схватил радиограмму и пробежал глазами:

«Дорогой товарищ Шаумян!

Большое спасибо за письмо. Мы в восторге от вашей твердой и решительной политики. Сумейте соединить с ней осторожнейшую дипломатию, предписываемую, безусловно, теперешним труднейшим положением, — и мы победим.

Трудности необъятны. Пока нас спасают только противоречия и конфликты и борьба между империалистами. Умейте использовать эти конфликты: пока надо научиться дипломатии.

Лучшие приветы и пожелания и привет всем друзьям.

Ваш Ленин».

Это был ответ на письмо, отправленное месяц назад, после победы здесь. «Боже, до чего дожили, — думал Шаумян, — письмо из Баку до Москвы идет месяц!.. Хотя о чем это я?.. Главное, что теперь получен на него ответ! «Умейте использовать эти конфликты: пока надо научиться дипломатии…» Мы, собственно, все время этим только и занимаемся — дипломатией… Но как мне необходимо было, чтобы именно от Ленина было подтверждение, что мы делаем то, что нужно!.. Все эти недели и месяцы мне не хватало как раз его поддержки и ободряющего слова…»

Шаумян бережно сложил телеграмму и спрятал в ящик стола.

В течение этих недель консульство находилось в состоянии напряженного ожидания. От Шаумяна не было никаких известий. Деятельность нового правительства была окутана завесой тайны, за которую англичанам никак не удавалось проникнуть. Тесный круг людей, спаянных многолетней дружбой, железной партийной дисциплиной и умением работать в условиях строгой конспирации, был неподкупен и хранил в строжайшей тайне каждый свой шаг.

— В чем дело? — говорил Мак-Донелл, беспокойно шагая по кабинету. — Шаумян как будто изъявил готовность пригласить Бичерахова, но окончательного решения они все еще не сообщают… В прошлый раз, когда мы им подсунули дашнаков, они быстро клюнули на это… А теперь медлят. Неужели о чем-то догадываются?

А Бойль, видимо, не сомневался в этом.

— Во время нашей встречи мы могли убедиться, что эти люди не так наивны, сэр, — говорил он. — Вспомните слова Шаумяна: «Будь у вас достаточно сил, вы и без нашего приглашения явились бы в Баку».

Консул и сам подозревал, что в тот день он больше выдал свои замыслы, чем узнал о планах Шаумяна. Но Мак-Донелл упорно отгонял от себя эту мысль.

— Если эти джентльмены думают вести самостоятельную политику, они безнадежные фантазеры! — возразил он Бойлю. — Конечно, у нас нет здесь достаточных сил, но и большевики слабы! Рано или поздно они должны броситься в наши объятия, иначе турки и немцы раздавят их!

— Вероятно, они догадываются, что и в наших объятиях можно задохнуться, сэр, — усмехнулся Бойль. — Шаумян сказал довольно ясно: «Мы не позволим примешать серу к нашей стали!»

— Чепуха! Почему же тогда они не отказываются от помощи дашнаков?

— А если это им невыгодно?.. Повторяю, сэр, я убежден, что у них своя логика игры, которую мы еще не постигли.

— Нет, нет и нет!.. Они просто не знают правил игры! Они новички в ней, а все новички в конце концов проигрывают, Бойль, обязательно проигрывают!

Наступило молчание. Было ясно, что эти доводы не убедили Бойля, но тот не хотел больше спорить с шефом. Мак-Донелл некоторое время шагал по кабинету. Потом вдруг остановился.

— Вы проверили, Патрик, в тот день дочь Шаумяна действительно была больна?

— Проверил, сэр. Мне удалось установить, что ее зовут Мария, ей пятнадцать лет и она, действительно, слаба здоровьем. В тот день к ним заезжал врач, но получить от него информацию не представляется возможным.

— Почему?

— Врача зовут Нариман Нариманов, сэр!

— Нариманов? Тот самый?

— Тот самый. Их министр городского хозяйства.

Мак-Донелл снова погрузился в раздумье. В одном Бойль, во всяком случае, прав: эти большевики вовсе не похожи на тех восточных правителей, с которыми Мак-Донеллу раньше приходилось иметь дело. Никогда он не волновался так, как здесь, в Баку…

Глава четырнадцатая

Выход революционной России из войны поднял у младотурецких вождей султанской Турции воинственный дух. Им казалось, что старый ненавистный враг, который в результате тринадцати войн низвел Оттоманскую мировую державу до состояния «больного человека» и недавно чуть было совсем не стер ее с политической карты мира, теперь сам окончательно сокрушен. И Энвер-паша — кровавый авантюрист, никогда не умевший соразмерять свои аппетиты с реальными возможностями, — вновь вознамерился осуществить старые бредовые мечты о «великой Турции».

План был прост и примитивен до предела: сначала турки малыми силами захватывают беззащитный Кавказ, создают из «единокровных братьев» мусульман — «армию Ислама», затем вторгаются в Персидский Азербайджан и соединяются с Кучук-ханом и другими националистами, оттуда — на «историческую родину» Туркестан (вплоть до великой реки Итиль, которую «эти русские» переименовали в Волгу) и дальше — в Афганистан и Западную Индию… Энвер был уверен, что везде тюркские и другие мусульманские народы будут принимать турок с распростертыми объятиями и, вливая свежие силы в их обескровленную и выдохшуюся армию, превратят ее в могучую всесокрушающую лавину времен первых халифов.

Для осуществления этого плана Энвер перебросил из Румынии в Батум 15‑ю дивизию «Гелиболу» для усиления неоднократно битой русскими 3‑й турецкой армии и приказал командующему этой армией Вехибу-паше подтянуть ее к границам Армении. Одновременно он направил через Северную Персию в Азербайджан своего сводного брата Нури-пашу для создания «армии Ислама».

Эти сумасбродные планы могли быть развеяны в прах силами одного армянского народа, не говоря уже об объединенных усилиях народов Закавказья, если бы не предательская политика дашнаков, грузинских меньшевиков и мусаватистов, поставивших свои интересы выше безопасности своих народов.

У делегации Закавказского сейма, ведущей переговоры о мире с турками в Батуми, не было ни твердости, ни единодушия, ибо мусаватисты открыто вели дело к сдаче всего Закавказья Турции, а грузинские меньшевики надеялись откупиться путем торга за счет Армении. Турки, разжигая эти противоречия, становились день ото дня все наглее, требовали все новых и новых уступок.

14 мая, спустя 20 дней после захвата Карса и заключения перемирия, они предъявили сейму новый ультиматум: предоставить в распоряжение турецкого командования железнодорожную линию Александрополь — Эривань — Джульфа. Они утверждали, что эта линия нужна им «для переброски вооруженных сил в Персию». Это было грубой уловкой: захват железной дороги — важной артерии Армении — означал бы оккупацию последней, уничтожение или изоляцию Армянского корпуса и открывал прямую дорогу туркам к вожделенным целям — Гяндже и Баку.

Не дождавшись ответа сейма на этот ультиматум, турки в семь часов утра 15 мая атаковали армянские части по всей линии фронта. Главный удар был нацелен на Александрополь — железнодорожный узел, где были сосредоточены основные силы армян и склады боеприпасов и продовольствия.

Пока турецкие батареи ураганным огнем обстреливали из-за реки Арпачай старую крепость и расположенный на «Казачьем посту» военный госпиталь, подтянутая за ночь к реке пехота начала переправляться вброд ниже прибрежной рощи у крепости и повела наступление на город.

Только несколько рот пехоты армян и одна-две батареи пытались оказать сопротивление наступающему противнику. Но, не поддержанные никем, не имея общего руководства, они к полудню были подавлены превосходящими силами противника. Более сотни артиллерийских орудий, находящихся в крепости, так и не сделали ни одного выстрела. В городе началась паника. Командующий корпусом генерал-лейтенант Назарбеков, вместо того чтобы возглавить оборону, по совету приближенных покинул войска, чтобы не стать «почетным трофеем» врага. Его примеру последовали генерал Арешев и его штаб. Перепуганное население и расстроенные войска бросились из города. Длинные вереницы нагруженных скарбом телег и бредущих с мешками за плечами людей потянулись по дороге через ущелье реки Памбак к Караклису. Другой такой же поток направился через Башабаран к Эривани.

Ворвавшиеся в Александрополь турки учинили погромы и резню. Всюду раздавались выстрелы, вопли и стоны… Горели дома, и едкий дым заволакивал улицы…

В то утро батарея капитана Нерсесяна, расположенная в небольшой деревушке в десяти верстах восточнее Александрополя, готовилась к занятиям, ежедневно проводившимся под руководством командира батареи. Услышав грохот разрывов на западе, Нерсесян выскочил во двор и крикнул Вартану:

— Поднять батарею по тревоге к бою!

Через полчаса все шесть горных орудий на конной тяге со взводами управления и разведки были выстроены на деревенской площади, готовые немедленно выступить.

Телефонной связи между батареями и штабом не было, поэтому капитан ждал, что к нему с минуты на минуту прискачет гонец с приказом — куда направиться батарее.

Однако прошло полчаса, час, а гонец не появлялся. Тогда у Нерсесяна возникло подозрение, что о них в горячке боя забыли или с гонцом штаба по дороге что-то случилось. Он направил командира взвода разведки молодого прапорщика Аветисяна с ординарцем в соседнее село, где был расположен штаб первой конной бригады, к полковнику Корганову, дальнему родственнику Григория Корганова.

Через полчаса ординарец Аветисяна вернулся обратно и сообщил, что турки, нарушив перемирие, напали на Александрополь. Бригада тоже ждет указаний штаба. Командир бригады рекомендует капитану Нерсесяну быть наготове и ждать распоряжений. Прапорщика Аветисяна он задержал у себя.

— Черт знает что такое! — проворчал Нерсесян и приказал ездовым спешиться.

С того памятного вечера, когда старые друзья чуть не поссорились, Вартан разговаривал с Нерсесяном только по служебным делам. И все удивлялся себе — почему не оставил батарею и не перешел в другую часть? Для самоуспокоения он говорил себе, что начальство потребует от него объяснения и тогда нужно будет или рассказать об убеждениях Нерсесяна, или выдумывать что-то, врать. Но в глубине души он понимал, что не в этом дело. Просто он был сбит с толку тем разговором… Ведь он убежал из Баку, чтобы найти правду, считал, что найдет ее здесь. И вдруг ему сказали, что здесь назревает огромная роковая катастрофа и он, Вартан, будет ее участником!.. Он чувствовал: то, что говорил Гурген — не болтовня досужего интеллигента. Слишком много было правды в его словах.

Все следующие дни после того памятного разговора Вартан мысленно вел спор с капитаном, искал аргументы против его доводов и рассуждений. Он начал присматриваться к солдатам и унтер-офицерам, якобы лучше понимающим положение вещей, чем офицеры и их политические руководители. Его внимание привлек унтер-офицер Саак Хачикян. Во время чистки орудия Хачикян, стоя возле солдата, орудующего банником в канале ствола, сопровождал свои указания такими смачными сравнениями и бранью, что стоявшего неподалеку Вартана передергивало. А солдаты — те только гоготали. Лишь один из них не то с завистью, не то со скрытым укором произнес:

— И как ты все это выдумываешь, Саак!

— Ха, ведь я же аштаракский, знаешь?.. — хвастливо отвечал тот. — Да еще — племянник Абгаранца Аво! А ты знаешь, кто такой Абгаранц Аво? Не знаешь? Бедняга!.. Если аштаракцы самые большие ругатели среди армян, то Абгаранц Аво, мой дядя, был самым большим ругателем среди аштаракцев. Он даже молитвы пересыпал бранью. Это он придумал знаменитое ругательство насчет «трепещущих мест души твоего отца»… Вот, послушай-ка…

И он начал многоэтажное, невероятно замысловатое ругательство, которое произносилось минут пять под общий восторженный хохот солдат.

Вартан, слушая эти разговоры, с презрением думал: «Как можно утверждать, что эти люди «своим трезвым умом» лучше нас понимают, что нужно делать… Эх, Гурген, Гурген!..»

Но после таких минут внутреннего торжества снова наступали часы сомнений: да разве солдаты станут в его присутствии высказывать свои политические взгляды?

И вот теперь, когда, по мнению Вартава, наступил момент самого решающего испытания в жизни его народа, его снова потянуло на разговор с Нерсесяном.

Прошел еще час — томительный и страшный. Вдруг в конце улицы послышался топот копыт. Вся батарея, как по команде, повернулась в ту сторону. Во весь карьер на площадь въехал всадник — прапорщик Аветисян. Подскакав к Нерсесяну, он доложил:

— Господин капитан, по приказу командира кавбригады полковника Корганова мы должны отступить в Дилижан!..

Вартан почувствовал, как у него похолодело в груди, и подбежал к Нерсесяну.

— Что-о? — переспросил тот. — А как же Александрополь?!

— В Александрополе турки, господин капитан! Наши войска и народ бегут оттуда!

Нерсесян с минуту молчал. Потом обернулся и посмотрел на Вартана. Вартан сразу понял: это продолжение того разговора. Новое и страшное доказательство правоты слов капитана.

А потом донесся глухой и мерный цокот копыт: в деревню вступала кавбригада Армянского корпуса.

Конная бригада под командованием полковника Кортанова после отступления из Карса разместилась в нескольких селениях восточнее Александрополя. В двух ее полках было до тысячи сабель и две пулеметные команды, а также другие приданные подразделения и обоз. Состояли они из опытных бойцов старых уланских и гусарских полков русской армии, прошедших войну в основном на Западном фронте. И кто знает, какой оборот приняло бы сражение, если бы это отличное воинское соединение было введено в бой!

Все утро 15 мая бригада ожидала приказа о вступлении в бой. Настроение у солдат было приподнятое. Но приказ не поступал, а вместо него приходили известия одно другого мрачней: о несметных полчищах турок, о разгроме армянских частей в Александрополе, о начавшейся в городе резне… А когда пришло известие, что Александрополь пал и войска в беспорядке отступают, бригада поспешно, на этот раз даже без приказа, отступила в район села Ильхиаби.

Оба полка бригады, вместо того чтобы вернуться и прикрывать отступление и перегруппировку расстроенных пехотных частей, долго обсуждали вопрос: куда отступать дальше? Офицеры Первого полка — в основном выходцы из Тифлиса и других районов Грузин — настаивали на том, чтобы бригада отступила в Грузию. Офицеры Второго полка — эриванцы, зангезурцы и карабахцы — требовали двинуться на Эривань для соединения с другими войсками корпуса.

Командир бригады и его штаб, давно потерявшие власть над соединением, после некоторого колебания присоединились к Первому полку.

Пока шли эти шумные споры, Нерсесян и Вартан стояли бок о бок и молча, напряженно следили за происходящим. Капитан — с суженными до щелочек глазами и осунувшимся лицом — молча курил одну папиросу за другой. Вартан время от времени бормотал: «Что делается, а?.. Что делается!..» И все оглядывался, словно ждал, что эта страшная картина рассеется, как мираж… Но, глядя на Нерсесяна, сосредоточенно дымящего папиросой, на солдат батареи, хмуро смотревших на кавалеристов, он понимал, что чуда не случится…

Полки двинулись в разные стороны. Когда конница скрылась из виду, Нерсесян подал команду следовать за Первым полком. Никто не спросил его, почему он принял такое решение. Но все верили: он что-то знает, надо слушаться и выполнять его приказы…

Несколько дней батарея двигалась за кавалеристами. Нерсесян держал всегда одинаковый интервал, не давая своим ни очень отрываться, ни смешиваться с конниками. Это ему удавалось легко, потому что батарея по-прежнему быстро и четко собиралась и двигалась, сохраняя порядок и строй, в то время как в полку дисциплина все больше падала. Эскадроны то растягивались, то сбивались в кучу, а после привалов их с трудом можно было собрать. Строй с каждым днем редел: солдаты и офицеры, оказавшись вблизи родных мест, расходились по домам…

18 мая они вступили в Караклис. Улицы этого небольшого городка были забиты толпами беженцев, арбами, полевыми кухнями и обозами. Во дворах и на площадях, под открытым небом или под импровизированными шатрами лежали раненые и больные. Здесь собрались десятки тысяч людей, бежавших от неумолимого врага. Беженцы уже знали о бесчеловечной резне, учиненной турками в Александрополе, жертвами которой пали более пяти тысяч беззащитных женщин, детей и стариков.

Вартан шагал среди этой толчеи и воспаленными от усталости глазами оглядывал картину народной трагедии. Вдруг его окликнул взволнованным голосом Нерсесяна.

Вартан повернулся и сразу понял, что случилось что-то страшное.

Нерсесян огляделся по сторонам и понизил голос:

— Ты знаешь, в городе около двух тысяч пленных?

— Пленных?.. — Вартан сначала ничего не понял. — Каких пленных?

— Турецких… Сейчас встретил коменданта лагеря. Он прямо голову потерял: враг приближается, пленных нужно перевести куда-нибудь подальше, но никому до этого дела нет…

— И что же? Оставят их врагу и уйдут?.. Да это же такое пополнение туркам!.. Надо что-то самим решить, Гурген!

— Я уже думал об этом… Но сил одной нашей батареи мало. Я сразу пошел с этим комендантом к полковнику Корганову и Мелик-Шахназарову. Сказал, что берусь эвакуировать пленных, но просил дать мне в помощь хоть один эскадрон и с десяток телег…

— И что же они?

— Махнули рукой: «Э, батенька, какой там эскадрон! У нас осталось едва двести сабель, да и тех с трудом удерживаем при себе, чтобы не разбежались!.. Какая это охрана для двух тысяч турок, обрадованных приближением своих?!»

— Так и сказали?.. И все?

— Говорят, к городу идет генерал Арешев с пехотными частями. Он распорядится насчет пленных…

Вартан, приблизившись вплотную к Нерсесяну, сказал тихо:

— А может быть, все же мы попробуем, Гурген Александрович?.. Взорвем орудия и бросим. На что они нам теперь?.. И всей батареей будем конвоировать.

Нерсесян медленно покачал головой.

— В одном они, во всяком случае, правы: пленные знают о приближении своих и не захотят уходить… А на дорогах ты видишь, что творится. Как провести в этой толчее с ненадежной охраной двухтысячную толпу пленных? Разбегутся, добудут оружие — его сейчас кругом валяется уйма, — потом не рады будем.

И тогда Вартан зашептал совсем тихо:

— А если… — Он не досказал, только сделал жест. — Они-то ведь ни на минуту не задумались бы!..

Нерсесян быстро отстранился и сказал сурово:

— Мы — не они, Вартан!.. — И, чуть погодя, уже спокойнее: — А туркам это дало бы «законное» основание начать снова резню нашего народа. Нет, придется оставить их. Авось Арешев что-нибудь предпримет…

И снова толпы беженцев и воинские подразделения потянулись по дороге из Караклиса в Дилижан. Тридцать восемь верст этой дороги шли три дня. Дилижан — маленький дачный городок, затерявшийся среди лесистых гор, не мог дать всем приюта. Люди ночевали под открытым небом, с трудом доставали еду и фураж для лошадей. Всеобщее отчаяние и уныние подрывало последние силы.

Что творится в других районах страны, никто не знал, но все были уверены, что и там не лучше.

На третий день на улице появился пыльный фаэтон, в котором сидели генерал и епископ. Толпа сразу бросилась к ним, окружила, все что-то спрашивали, кричали. Генерал отвечал, но его не было слышно среди все более нарастающего гомона — радостного, ликующего!

Фаэтон остановился на маленькой городской площади, до краев забитой народом. Епископ Месроп Тер-Мовсесян, торжественно осеняя всех серебряным крестом, призывал к тишине. И когда она наконец наступила, заговорил старый генерал Гамазов. Над многотысячной толпой пронеслись слова:

— Победа!.. Сардарабад!..

После захвата Александрополя турецкие войска продвигались в направлениях Александрополь — Эривань и Александрополь — Караклис, чтобы оттуда двинуться на Гянджу и Баку.

Отборная дивизия «Гелиболу» («Галлиполийская») под командованием Шефки-паши, наступая на эриванском направлении, 21 мая заняла маленькую железнодорожную станцию в тридцати верстах от Эривани, восточнее реки Аракс. Здесь армянские части под командованием генерала Силикова также отступили, хотя и не столь беспорядочно, но тоже не оказывая серьезного сопротивления. Казалось, судьба Эривани — сердца Армении — была предрешена… Это считалось настолько бесспорным, что генерал Силиков больше заботился об эвакуации города, чем о его обороне.

И тут произошло чудо. Захватом Сардарабада турецкие войска почти полностью отрезали от Эривани армянские части и многочисленных беженцев, отступивших из пограничного Сурмалинского уезда на левый берег Аракса. Эти части остались без «руководства» со стороны дашнакских вождей и впавших в панику военачальников. Оказавшись в безвыходном положении, эти части и отряды ополченцев 22 мая предприняли яростную контратаку против турецких подразделений и не только выбили их из Сардарабада, но за день отогнали верст на двадцать к северу!

Одновременно с этим на защиту родного города и края стихийно поднялись жители Эривани и Араратской долины. Тысячи людей — взрослых и юношей, мужчин и женщин, — вооружившись чем попало, двинулись в сторону Сардарабада. На улицах и площадях города происходили волнующие сцены прощания с добровольцами, направляющимися в бой. Матери благословляли сыновей и, пряча слезы, призывали умереть с оружием в руках, но не пропустить турок в Эривань…

Это подхлестнуло наконец и командование. Штаб генерала Силикова принялся наводить порядок в войсках. Солдаты, покинувшие свои части и подразделения, стали возвращаться под знамена. Раздали населению оружие и боеприпасы. Подтянули к фронту патроны и продовольствие. Срочно налаживалась телефонная связь между Эриванью и фронтом.

И в следующие, после победы над Сардарабадом, дни плохо организованное и вооруженное войско из солдат, горожан и крестьян продолжало громить одну из лучших дивизий турецкой армии, гнало ее остатки все дальше от Эривани. К 26 мая поражение турок — полное и тяжелое — на этом участке стало очевидным.

Эту радостную весть о первой победе над турками и привезли генерал Гамазов и епископ Тер-Мовсесян в Дилижан к вечеру 23 мая. Она была бальзамом для измученных душ солдат и горожан, беженцев из Карса и Александрополя, крестьян Ширака и Лори. Значит, враг не страшен, значит, его можно остановить и разбить, как это сделали эриванцы? В настроении солдат и населения, скопившихся в Дилижане, произошел резкий перелом.

Однако положение армии здесь было еще тяжелее, чем в Эривани. Склады с оружием, боеприпасами и продовольствием, сосредоточенные в Александрополе, оказались в руках турок. Вооружены были части плохо. В 1, 4, 7 и 8‑м полках оставалось по нескольку десятков активных штыков, а в 3‑м стрелковом и Карском крепостном полках — немного больше ста. В Первом полку конной бригады насчитывалось около двухсот сабель, да уцелело несколько батарей, из которых лишь батарея капитана Нерсесяна сохранила полностью весь личный состав и орудия.

В Дилижане из этих развалившихся частей и отрядов крестьян и беженцев полковник Бей-Мамиконян, заменивший бежавшего в Тифлис генерала Арешева, начал сколачивать новые роты и батальоны. Вечером по опустевшему шоссе в сторону Караклиса двинулись первые отряды конной разведки.

Ночью от них пришло радостное известие: Караклис свободен, турки и через три дня после его сдачи так и не вступили в город. Их передовые части все еще были в Амамлы, в тринадцати-четырнадцати верстах от Караклиса. Это свидетельствовало о том, что враг сам не уверен в своих силах и боится встретить настоящее сопротивление в крупных населенных пунктах.

Наскоро созданные армянские части двинулись к Караклису. По дороге к ним примыкали все новые и новые группы крестьян.

Вартан, двигаясь верхом рядом с командиром батареи, блаженно улыбался.

Они возвращались к Караклису, обгоняя пехотные части и отряды крестьянского ополчения. Стояло высокое майское солнце, из лесов по обе стороны дороги доносилось пение птиц. И люди были охвачены каким-то праздничным настроением. Вартан слышал сзади смех солдат (впервые за эти долгие дни!) — опять балагурил Хачикян. Но теперь это не было ему неприятно: хорошо, что балагурит, хорошо, что смеются!.. Кончилось позорное отступление, мы идем в бой. Мы опять армия!

Он забыл ссору с Гургеном и лишь с досадой вспоминал о своем предложении — взорвать орудия. «Хороши мы были бы теперь без пушек! Молодец Гурген, что не послушался меня, что в те беспросветные дни продолжал держать в руках и людей, и оружие… Но неужели тогда он верил в этот перелом, в это возрождение духа армии и народа?.. Или, быть может, он хотел сохранить батарею для других целей?.. Ну да, ведь в ту ночь он сказал, что если армия Шаумяна придет сюда, то он со своей батареей перейдет на ее сторону… Может быть, потому он и направился не к Эривани, а вслед за полком Мелик-Шахназарова, чтобы быть ближе к Баку?.. Что ж, его можно понять: после того, что произошло под Александрополем, Гурген имел право примкнуть к тем, кто готов и способен драться с турками… Странные все-таки происходят вещи на свете: эти все время кричали о защите родины и нации, но, когда пришло время, забыли и то и другое… Те называют себя интернационалистами, подписали Брестский мир, но готовы драться и с турками, и с немцами… Ведь вон как решительно разгромили турецких агентов в Баку!.. Эх, если бы здесь тоже были такие руководители, как Шаумян, Джапаридзе, Азизбеков и… мой будущий зятек Корганов!..»

Батарея догнала большую группу крестьян, нестройной толпой идущих к Караклису. Это были люди разных возрастов, одетые кто в выцветшие солдатские гимнастерки и разбитые сапоги, кто в чухи и кожаные поршничарухи и вооруженные чем попало: охотничьими берданками и дедовскими «пистонками», а то и вилами и топорами… Лишь у некоторых были русские «мосины» и австрийские «лебели». Один из них, оглянувшись через плечо на батарейцев, подбежал к едущему впереди Нерсесяну и запричитал:

— Господин офицер, господин офицер, не найдется ли у вас несколько лишних винтовочек да патрончиков немного?

— Сто-ой!.. — Нерсесян дал сигнал остановиться и обернулся к спрашивающему: — На фронт?

— Ага… Только вот оружия у нас нет, подсобили бы, господин офицер, век будем благодарны!

Крестьянин просил так, словно речь шла о семенах для посева, — он даже папаху снял, как это делают бедняки, обращаясь к помещику за ссудой.

— Надень папаху, отец, — сказал Нерсесян дрогнувшим голосом. — Ты не просить — требовать должен! — И обернулся к батарее: — Фельдфебель Маркаров!

По цепи передали: «Фельдфебель Маркаров, к капитану!» Толстый и усатый человек с потным красным лицом, отдав честь, вытянулся перед Нерсесяном.

Капитан спросил:

— Сколько у тебя в каптерке лишних винтовок?

— Лишних?.. — Глаза у фельдфебеля сразу забегали. — Да откуда у меня лишние, господин капитан!.. Так, парочка старых «лебелей», из которых даже стрелять невозможно…

«Трахтарарах!..» — это сказал Хачикян, подняв глаза к небу. Нерсесян покосился в его сторону и опять обратидся к фельдфебелю:

— А может, вспомнишь точнее?

Тот зло посмотрел на Хачикяна (ну, погоди же у меня!), потом снова вытянулся и, уже глядя в глаза капитану, доложил:

— Ровно шестнадцать штук, господин капитан… — Помедлив, добавил: — И все в исправности.

«Трахтарарах!» — прокомментировал Хачикян, но уже с довольной интонацией. Кругом грохнул смех солдат и крестьян. Нерсесян, пряча улыбку в усах, сказал:

— Молодец, Маркаров: фельдфебель, который не скупердяйничает, — не фельдфебель! Но нынче не такое время, понял?.. Так, говоришь — шестнадцать? Мало, мало… — И снова обернулся к батарее: — Командирам взводов и расчетов — собрать у орудийной прислуги, вплоть до первых номеров, все карабины и патроны.

— Гурген Александрович! — не выдержав, воскликнул Вартан. — А если турки прорвутся к позициям батареи?!

— Не прорвутся… Не должны прорваться! — возразил Нерсесян. И обратился к крестьянам: — Видите, братцы, свое отдаем, только с пушечками остаемся, так что вся надежда на вас: ведь не дадите туркам прорваться, а?

— Да мы… Да мы костьми ляжем, господин офицер! Уж будьте спокойны, жизни не пожалеем!.. — вразнобой закричали они, взволнованные и растроганные.

— А вы, трахтарарах, хоть стрелять-то умеете из винтовок? — выскочил вперед Хачикян.

Старший из них, тот, что первым обратился к Нерсесяну, замялся, потом сказал:

— Не все, конечно… Но ничего, научимся.

— Эх вы! «Костьми Ляжем»! А на кой… нам ваши кости? Драться надо и не пускать турок!.. — И Хачикян повернулся к Нерсесялу: — Надо бы им и людей подкинуть, господин капитан, чтобы и подучили малость н командовали в бою!

— Правильно, Хачикян! — Нерсесян позвал: — Прапорщик Аветисян! Назначаю вас командиром отряда… Выберите из ездовых и подносчиков самых дельных и назначьте их командирами отделений.

— Слушаюсь, господин капитан! — Аветисян соскочил с коня и побежал вдоль батареи, вызывая нужных людей.

Крестьяне стали наперебой благодарить и благословлять командиров и всех батарейцев. Потом кинулись к солдатам, стали разбирать оружие, сбрасывая в кучу свои вилы и топоры. Через полчаса батарея попрощалась с отрядом, уже основательно вооруженным и сразу принявшим боевой вид, и галопом поскакала к Караклису.

Некоторое время Нерсесян и Вартан молча ехали рядом. Потом капитан спросил:

— Кажется, тебе говорили в штабе, что у нас не было времени создать из солдат-фронтовиков боевые подразделения? Ты видел, как это быстро делается, когда люди воодушевлены одной целью? — Он помолчал, затем прибавил с уверенностью: — И ты еще увидишь, как они будут драться!.. Теперь туркам не поздоровится. Лишь бы опять наверху не испортили все дело!

Но настроение Нерсесяна и Вартана сразу упало, как только они вступили в Караклис. Нерсесян увидел знакомого офицера, шагавшего с группой солдат, и, пришпорив коня, подъехал к нему. Нагнувшись с седла, он несколько минут о чем-то говорил с ним. Затем, махнув рукой, вернулся к Вартану. Вид у него был мрачный.

— Что случилось? — спросил Вартан.

— То, что я и ожидал… Генерал Арешев перед своим бегством в Тифлис не нашел ничего лучшего, как отпустить пленных турок на все четыре стороны. И они, конечно, немедленно направились в Амамлы, к своим!

На этот раз выругался Вартан — теми самыми словами, какие любил употреблять Хачикян.

Глава пятнадцатая

Из письма Совету Народных Комиссаров от 24 мая 1918 года.

«Уважаемые товарищи!

Вчера я послал вам радио с кратким сообщением о положении в Закавказье. Это уже четвертое радио, посылаемое вам через Ташкент и Астрахань, но они, по-видимому, до вас не доходят. К сожалению, до сих пор мы не дождались от вас более мощной станции, хотя хлопочем уже третий месяц.

Я уже сообщал вам о занятии турками Александрополя и переброске войск в Джульфу. Это имеет двоякую цель — занятие Северной Персии и движение на Баку. По нашим сведениям, они хотят сорганизовать в Северной Персии армию в 200 тысяч человек. Около 40 тысяч штыков местных курдов и шахсеванов имеется, и они будут подвозить по Александрополь-Джульфинской дороге оружие для сформирования войска. Нужно сказать, что Северная Персия сильно туркофильская. Подпадает под их влияние и Кучук-хан. Больше интересует нас в данную минуту другая цель — переброска войск на Баку: от Джульфы до Баку строилась железная дорога. Сейчас все земляное полотно уже готово, готов мост через Куру, проложены рельсы от станции Алят (недалеко от Баку) на расстоянии 30 верст. Весь материал заготовлен — рельсы, шпалы и т. д., все на местах. Помимо того, рядом с полотном хорошая грунтовая дорога от Джульфы по берегу Аракса и дальше через Мугань до Баку. Все это создает большие удобства для противника. При этом по обе стороны линии сплошное мусульманское население. Расстояние от Джульфы до Баку, кажется (точно не проверял), 320 верст. Возможно и вероятно, что они двинутся в этом направлении немедленно. Нами принимаются меры заграждения пути, усиливаем наши отряды в Аджикабуле, посылаем один батальон по пути Баку — Джульфа, вывозим богатейшее имущество, заготовленное для железной дороги.

Одновременно мы получаем сообщение за сообщением из Тифлиса о том, что главное требование турок и германцев в Батуми — переброска войск в Баку. В Тифлисе усиливается германо-турецкая «ориентация». Вчера английский консул читал мне письмо, полученное от тифлисского английского консула, помеченное 10 мая (сегодня 24‑е), в котором отмечалось, что даже самые верные друзья англичан (очевидно, армяне) отворачиваются от них, и англичанам ничего не остается, как бежать оттуда. Вы, вероятно, уже знаете, что правительство Гегечкори оказалось: слишком «левым», и его заменил Чхенкели…

Обращаюсь к вопросу о наших ближайших военных целях. Как я уже сообщал вам, мы готовимся в ближайшее время пойти на Елизаветполь. Мы перехватили телеграфные разговоры из Елизаветполя о готовящемся оттуда движении на Баку с регулярными войсками (по сведениям, их уже около 6 тысяч в Елизаветполе во главе с грузинским князем Магаловым). 4 дня тому назад наши отряды в Аджикабуле имели уже стычки с их конницей. Возможно, что они опередят нас. Если это будут только елизаветпольские силы, то их легко будет разбить здесь и сразу очистить путь до Елизаветполя, а может быть, и до Тифлиса. Если за ними будут идти турецкие войска из Батума (и с юга), нам, во всяком случае, необходимо будет занять Евлахский мост и оборонительную линию по Куре. Нужно торопиться в Елизаветполь, чтобы там, а затем и дальше, вызвать восстание армян. Это повлияет и на грузинское крестьянство, и Сейм будет разогнан. Если этого восстания не произойдет и турки успеют закрепить за собой Грузию и Тифлис, тогда мы будем совершенно изолированы и нам придется оборонять только Апшеронский полуостров. Движение на Елизаветполь мы не можем начать, потому что не готовы. Как увидите из прилагаемого мною доклада нашего комиссара по военно-морским делам тов. Корганова, силы наши разбросаны по Бакинской губернии и Дагестанской области. Нет командного состава, не можем найти даже командующего войсками, которые должны быть двинуты к Елизаветполю. При этих условиях очень остро стоит вопрос о Бичерахове, о котором я уже несколько раз писал вам…

На Северный Кавказ мы послали товарищей с просьбой о немедленной помощи. Вчера из Петровска мы получили сообщение (по радио), что наш отряд в 2 тысячи человек во главе с Нанейшвили (Сталин его знает) прочистил уже путь до Червленной. Таким образом, сношение с Северным Кавказом облегчается. Если оттуда подоспеет к нам помощь, мы будем спокойны за Закавказье (с одновременной помощью от Бичерахова). В ожидании помощи деньгами, оружием, людьми, указаниями.

С горячим приветом С. Шаумян».

Напуганные неожиданным поворотом под Сардарабадом, турки теперь опасались развивать наступление в сторону Караклиса. Они хорошо понимали, что оторвались от своих тылов и что до сих пор они добивались успеха не благодаря превосходству в силе, а в результате бездарности армянского командования. Но теперь было похоже, что противник пришел в себя, а главное, в дело вмешался народ, отчаявшийся и обозленный, готовый стоять насмерть.

При первой же вести о поражении под Сардарабадом ферик (маршал) Вехиб, руководивший мирными переговорами с Закавказским сеймом в Батуме, помчался в Александрополь, чтобы лично возглавить боевые действия.

После разгрома дивизии «Гелиболу» армяне перебросили с сардарабадского направления в сторону Башабарана войска под командованием дашнакского комиссара Армянского корпуса Дро Канаяна. Эти войска; соединившись с партизанскими отрядами, действующими в Башабаранском районе, сумели сковать и серьезно потеснить 10‑ю дивизию Эсада-паши. У Караклиса вернувшиеся из Дилижана армянские части и отряды ополченцев тоже образовали новую линию фронта. Это направление, имеющее важнейшее значение для продвижения турок к Баку, требовало особого усилия, а у Вехиба резервов не было.

Новый командующий армянскими войсками на караклисском направлении, до этого безвестный полковник Бей-Мамиконян, приземистый, с красным лицом и пышной черной бородой, поручил оборону левого фланга — от высоты Маймех до села Кишлаг — пехотным частям под командованием полковника Самарцева. В центре — под селением Дарбаз — размещались остатки Первого конного полка Мелик-Шахназарова, пехотные и добровольческие отряды с приданной батареей Нерсесяна под общим командованием полковника Корганова. А на правом фланге — до селения Бзовдал — находились пехотные части, добровольцы и отряды дашнакского офицера Нждэ.

Десятитысячной турецкой армии, усиленной 70 орудиями и 40 пулеметами, на этом направлении противостояло не более 6 тысяч армянских войск, слабо организованных, наскоро сколоченных из солдат разных частей и крестьян-добровольцев, с 10 орудиями и 20 пулеметами.

24 и 25 мая, пользуясь пассивностью противника, эти войска продолжали укрепляться на новой оборонительной линии, вели перестрелку со сторожевыми подразделениями турок и разведку в сторону Амамлы. Спешно обучались стрельбе вновь влившиеся в отряды крестьяне-добровольцы.

26 мая с утра было тихо. Батарея капитана Нерсесяна размещалась на окраине села Дарбаз и, являясь главной огневой силой на этом направлении, должна была поддерживать оборону наших частей и намечавшиеся наступательные действия. Поэтому Нерсесян изучал в бинокль местность.

— Послушай, Вартан, — позвал он, — видишь вон ту высоту в полуверсте отсюда?.. Не дай бог туркам забраться туда: сразу возьмут под пулеметный огонь позиции батареи!

— Это правда, — согласился Вартан. — Но насколько мне известно, там находится спешенный эскадрон конников. Они прикроют нас.

— Да? Это хорошо. Но все-таки возьми несколько человек и поезжай туда. Осмотри как следует местность и уточни силы эскадрона. А я поеду в штаб к Мелик-Шахназарову.

В штабе полка как раз завтракали и радушно пригласили артиллерийского офицера к столу.

— Так как у нас очень мало артиллерии, мы решили приблизить наши орудия вплотную к передовым позициям, чтобы оказать непосредственную огневую поддержку вам и пехоте, господа, — говорил Нерсесян. — Но мы безоружны — отдали свои карабины ополченцам. Мы надеемся только на ваше прикрытие.

Полковник Мелик-Шахназаров, слушая его, даже не вспомнил, что еще вчера спешенный эскадрон полка, занимавший безымянную ключевую высоту перед селом, отошел на ночлег в село и до сих пор не вернулся на свои позиции.

— Разумеется, капитан, разумеется! — успокоил он Нерсесяна. — Но я не думаю, чтобы сегодня нам пришлось вообще отражать какие-либо вылазки противника… Послушайте, какая тишина царит на фронте.

После завтрака Вартан с ординарцем и коноводом подъехал к безымянной высоте и, оставив коней в небольшой лощине у подножия, полез по крутому склону вверх. Его удивило, что их не окликают и что кругом никого нет.

Добравшись до вершины, он понял, что никакой охраны здесь нет. Вартан осмотрелся. У самого подножия высоты голубая лента — речка Кара-Чобан. А дальше Вартан вдруг увидел блеск штыков… Цепи турецких солдат поднимались по пологому склону от селения Хаджи-Кара к высоте. Их было около батальона, а сзади на вьюках везли пулеметы. Справа по дороге скакал кавалерийский взвод…

— Ложись! — крикнул он в следующую секунду своему ординарцу. — Огонь по туркам!

Хорошо, что у ординарца был карабин, один из немногих, оставшихся у батарейцев. Ординарец, старый фронтовик, залег за скалу и начал стрелять. Вартан открыл огонь из нагана. Он, конечно, и не думал остановить противника или нанести ему урон. Просто надеялся, что в деревне, услышав стрельбу, поймут, в чем дело, и пошлют подкрепление.

Турки остановились, залегли и открыли частый огонь по высоте. Пулеметчики сняли с вьюков пулеметы, и их тарахтение заполнило ущелье. Теперь уже в деревне обязательно должны были услышать звуки боя и принять меры… Вартан стрелял и все оглядывался назад: не подходит ли подмога? Но ее не было.

Конный взвод турок, растянувшись цепочкой, обходил высоту.

Вартан подумал: скоро здесь оставаться будет невозможно… И в это время раздался крик ординарца:

— Патроны кончились, господин поручик!

А Вартан смотрел назад в надежде увидеть скачущих сюда конников.

— Турки обходят, господин поручик, уходить надо! — снова крикнул ординарец.

Делать было нечего. Они кубарем скатились с вершины и, вскочив на коней, помчались к селению. Теперь оставалось думать только о том, как бы успеть отвести батарею.

Вартан издали увидел разъезжающего между орудиями Гургена, видимо отдающего какие-то распоряжения прислуге.

И тут сзади, со стороны высоты, оглушительно затрещали пулеметы… Вартан еще ниже нагнулся над седлом. И, словно в кошмарном сне, увидел, как Гурген, странно дернувшись в седле, начал медленно валиться на бок. Потом на секунду выпрямился, схватился за грудь, и его будто вышибло из седла…

Рискуя поломать себе ноги, Вартан на всем скаку спрыгнул с коня и подбежал к Гургену… Схватил руку капитана, прощупал пульс, увидел рваную рану на груди, и сердце его похолодело. Гурген был убит.

Солдаты, подхватив тело капитана, побежали за щиты орудий. Кто-то толкал Вартана, уводя из-под обстрела. Потом труп Нерсесяна положили на лафет, и Вартан опустился рядом.

Гурген Нерсесян был душой батареи, только на его авторитете, только из любви к нему держались солдаты все эти дни. А теперь нет Гургена, значит, нет и батареи.

Он так и остался сидеть на лафете, обхватив тело Гургена руками, чтобы оно не свалилось, когда пушка тронулась с места. Сколько они ехали, он не помнил, очнулся, почувствовав, что его трясут за плечо:

— Господин поручик!..

Он обернулся и увидел унтер-офицера Хачикяна.

— Стрелять надо, господин поручик, — тихо сказал он.

И, видя, что Вартан не трогается с места, снова потряс за плечо.

Вартан, все еще ничего не соображая, пошел за ним. Только мельком успел заметить, что орудия снова расставлены на каком-то поле и упряжки уведены в укрытие… Постепенно приходя в себя, он понял, что батарея заняла новую позицию вне обстрела пулеметов и готовится к бою. Кто-то распорядился об этом. Скорее всего — сами солдаты…

Селение было где-то в полуверсте, чуть слева. И по нему с вершины безымянной высоты продолжали вести огонь пулеметы турок…

— Перво-наперво надо выбить их оттуда! — с ненавистью прохрипел Хачикян.

И тут Вартан наконец осознал: от него требуют, чтобы он командовал. Чтобы он заменил Гургена в бою. И отомстил за него.

Он поднес к глазам бинокль, определил расстояние до вершины. Потом, не оборачиваясь, крикнул:

— Первому орудию: угломер тридцать восемь — ноль, прицел двадцать. Один снаряд!

Он подождал, пока Хачикян повторил его команду, потом крикнул:

— Огонь!

Сзади грохнуло орудие, в воздухе засвистел снаряд. На переднем скате высоты, ниже вершины, взметнулся фонтан огня и пыли.

— Недолет! — крикнул Хачикян, хотя Вартан и сам отлично видел это.

Он прибавил одно деление и скомандовал дать два выстрела. Они разорвались как раз над вершиной.

Тогда он открыл огонь всей батареей, и над высотой поднялся огненный смерч, сметающий оттуда все живое. Пулеметы турок прекратили стрельбу. А чуть погодя раздался крик Хачикяна:

— Господин поручик, поглядите-ка!.. Трахтарарах!

Со стороны высоты донесся глухой, завывающий звук, и Вартан увидел цепи пехотинцев, карабкающихся к вершине. Он дал еще несколько залпов из орудий, а потом перенес огонь на другую сторону высоты — по подходившим резервам турок…

В тот день, когда разгорелось Караклисское сражение, оставшийся в Батуме главой турецкой правительственной делегации Халил-бей предъявил делегации сейма новый ультиматум. Турки требовали открыть им дорогу на Баку, где «сотни тысяч турок и мусульман терпят… кровавое ярмо безжалостных бандитов, так называемых революционеров». Кроме того, в ультиматуме содержались новые требования «дальнейшего исправления» границ Турции с Закавказьем, означавшие, по существу, захват большей части Армении и ряда районов Грузии. Для ответа на этот ультиматум турецкая делегация дала срок 72 часа.

Ультиматум, переданный в Тифлис, снова накалил страсти среди националистических партий сейма. Мусаватисты стояли за полное удовлетворение требований турок, грозили, что в противном случае выйдут из федерации и объявят Азербайджан независимой республикой. Дашнаки отвергали его, требовали продолжать борьбу и указывали на успехи армянских войск под Сардарабадом. Решающее слово, таким образом, оставалось за грузинскими меньшевиками.

С момента ухода русских войск из Закавказья вожди грузинских меньшевиков считали враждебными две силы: с одной стороны, Советскую власть в Баку, с другой — солдатские массы Армянского корпуса, о прорусских настроениях которых Жордания и другие отлично были осведомлены. Они понимали, что если эти настроения возьмут верх, то они увлекут за собой народы Грузии и Азербайджана. И тогда произойдет слияние этих двух сил.

Надо было предотвратить это любыми средствами — согласиться с турецким ультиматумом, впустить оттоманские войска в Закавказье.

После долгих споров сейм вынес роковое решение: «Ввиду того, что по вопросу о войне и мире обнаружились коренные расхождения между народами, создавшими Закавказскую независимую республику, и потому стало невозможно выступление одной авторитетной власти, говорящей от имени Закавказья, сейм констатирует факт распадения Закавказья и слагает свои полномочия».

Сразу после этого Грузинский национальный совет провозгласил создание «независимой Грузинской республики» и начал сепаратные переговоры с турками о приеме условий ультиматума Халил-бея.

На следующий день мусаватисты тоже объявили Азербайджан независимой республикой, и их Национальный совет выехал в Гянджу — создавать правительство.

Только дашнаки еще ждали какого-то чуда, хотя сами своей политикой давно предопределили судьбу собственного народа…

Между тем контрудар армянских сил под Караклисом именно 27 мая достиг своего апогея. С самого утра они штыковыми и конными атаками теснили турецкие части к Амамлу.

Но на следующий день высшее командование армии узнало о распадении сейма. Наладившееся было общее руководство и взаимодействие между отдельными участками фронта снова расстроилось. А этим не замедлил воспользоваться противник.

Севернее Караклиса, в селе Дсех, находился пятитысячный отряд Андраника, отступившего туда после сдачи Карса. Полковник Бей-Мамиконян отправил к нему гонца с просьбой выступить на помощь караклисцам. Но еще раньше Андраник получил от Назарбекова из Дилижана, точно не знавшего о положении на фронте, приказ: выступить к железной дороге Караклис — Тифлис и оборонять ее. И надо же было, чтобы Андраник, в прошлом не раз действовавший вопреки приказам начальства, но в соответствии с действительной ситуацией, теперь решил неукоснительно следовать приказу главнокомандующего, чтобы «самовольными действиями не расстроить его замысла» (которого на этот раз и не было!).

Одновременно с этим к левому флангу караклисских войск со стороны Сардарабада спешно подходил шеститысячный отряд Дро Канаяна. Он Уже находился у Спитакского перевала, в двадцати верстах западнее горы Маймех, на склонах которой находился левый фланг караклисцев под командованием полковника Самарцева. Но между двумя этими группами не было связи. Самарцев даже не знал о подходе подкрепления. Турки, отступившие перед войсками Дро, воспользовавшись этим, пошли на грубую хитрость, на которую Дро и попался. Эсад-паша послал к нему парламентеров с белым флагом и убедил, что между турецкими и армянскими войсками под Караклисом заключено новое перемирие с условием не подводить к месту сражения резервов. Дро прекратил продвижение к Караклису.

А турки в конце дня 27 мая незаметно сняли с этого участка два полка 10‑й дивизии и направили в обход горы Маймех. Этот маневр и решил судьбу караклисских армянских войск. 28 мая с утра 11‑я турецкая дивизия с фронта и 10‑я — с фланга перешли в контрнаступление. Утомленные беспрерывными трехдневными боями, без смены, без пищи, а главное, без боеприпасов, армянские части еще несколько раз бросались в штыковые атаки. Но, понеся страшные потери, они начали отступать. Турки, заняв селения Арчут и Дарбаз, повели наступление на Кишлаг и Караклис. Командование армянских войск опустило руки. Части, оставшиеся без руководства, стали разваливаться…

28 мая Вехиб-паша, все еще под впечатлением событий на армянских участках фронта, вернулся в Батум в смятении и тревоге. Пыльный и усталый, он тут же вызвал к себе Халил-бея.

— Где армянские делегаты? Давайте подпишем с ними мир и покончим с этим, пока не поздно… Эти проклятые здорово дерутся, у меня под рукой всего двенадцать тысяч войск, а позади никаких сил. Ежели мехмет[6] покатится назад, остановимся разве только в Эрзеруме!

Но Халил, лучше знающий настроение делегации, успокоил его:

— Паша, если в таком виде явишься к армянам, мира не получишь. Пойди умойся и отдохни немного, будем полагаться на милость аллаха…

Раньше чем Вехиб успел отдохнуть и привести себя в порядок, армянская делегация заявила о своем согласии принять ультиматум турок. В тот же день Армянский национальный совет, по примеру соседей, объявил Армению «независимой» республикой и выехал из Тифлиса в Эривань.

Так на карте появилась крохотная республика с территорией менее 10 тысяч квадратных километров, с населением около трехсот тысяч человек, да с таким же числом беженцев, которых нельзя было ни обеспечить кровом, ни прокормить, ни лечить от страшных эпидемий.

И тем не менее героическое сопротивление армянского народа заставило турок внести значительные коррективы в свои планы. Они отказались от дальнейших наступательных операций в Армении. Вехиб, снова воспрянувший духом, заявил своим приближенным:

— Что ж, будем водить армян за нос до тех пор, пока нам нужны солдаты для Баку. А потом при помощи татар и курдов заставим их задохнуться в том мешке, в котором они сидят!..

А пока что все освободившиеся в Караклисе войска турки направили на восток — против Баку!

Страшная весть о катастрофе в Армении и распаде сейма дошла до Баку 29 мая. В этот день проходило торжественное заседание Совета рабочих, солдатских и матросских депутатов совместно со съездом Совета крестьянских депутатов Бакинского уезда.

Шаумян выступил с большой речью, посвященной политике сейма и положению народов Закавказья, создавшегося в результате этой политики. Впервые за многие месяцы он говорил так взволнованно.

— То критическое положение, в которое поставлен армянский народ, побуждает его выступать с оружием в руках и низложить бесстыдных руководителей своих, дашнакцаканов, которые позорно предали их! В их руках находилось около 30 тысяч армянских солдат. С этой силой можно было творить чудеса. Я не говорю уже о вооруженных крестьянах, которые и без армии могли бы справиться с турками, и со всеми контрреволюционными силами в Закавказье! Если бы во главе армянских крестьян стояли не предатели, ничем не отличающиеся от Чхенкели и Жордания, а действительно революционеры, то не было бы такого позора для народа!..

А когда дашнак Зарафян начал возражать ему, что не большевикам осуждать Качазнуни и других дашнакских вождей за подписание этого позорного мира с Турцией, ибо они сами подписали еще более позорный мир с Германией, Шаумян уже более спокойно ответил:

— Одно дело — объективная неизбежность, безвыходное положение, когда идешь на уступку, признаешь кабальные условия мира, сознавая, что это неизбежно… Брестский мир подписан с одобрения и согласия всероссийского пролетариата и крестьянства, что подтверждено целым рядом съездов. Даже те, кто были против подписания мира тогда, теперь признают его необходимость. За нашим правительством идет пролетариат и крестьянство, а за вашим — Качазнуни, Чхенкели и мусаватисты… За ними нет не только опоры и поддержки пролетариата, но они всем закавказским крестьянством и рабочими объявлены врагами народа. Вот какая разница существует между этими двумя случаями! Они говорят, что были вынуждены капитулировать перед турками, а я сказал и повторяю, что объективные условия сложились так, что в Закавказье была громадная вооруженная сила, готовая выступить против слабой Турции. Одних только армянских сил было достаточно, чтобы справиться с ними, но вы с меньшевиками и мусаватистами дезорганизовали ряды войск, — не тех войск, которые жаждали мира после трехлетней войны, а тех армянских войск, которые готовы были умереть, лишь бы удержать свою страну. Вы развратили это войско — вот в чем ваша вина, вот в чем ваше преступление! То же самое сделали по отношению к грузинским войскам и грузинские меньшевики… Когда ваши друзья сеймовцы увидели, что одних сил сейма даже совместно с турецкими бандами недостаточно, они, чтобы укрепить сеймовскую политику и повести войска против Бакинского Совета, обратились за помощью к Германии…

Далее Шаумян перешел к задачам Бакинской Советской власти в связи с начавшимся походом турок на Баку.

— Со дня создания Советской власти в Баку мы всегда говорили, что Баку есть база для Советской власти, что, укрепляясь здесь, мы должны протянуть братскую руку грузинскому, армянскому и мусульманскому крестьянству в Закавказье, помочь ему сбросить иго беков и ханов, создать Советскую власть в Закавказье… В последнее время мы стояли перед вопросом о том, что турецко-германские и сеймовские вооруженные силы могут двинуться на нас, и нам придется или победить и продвинуться вперед, чтобы утвердить свою власть, или с честью пасть в неравной борьбе. И в том, и в другом случае бакинский пролетариат не может оставить свои позиции, не может отказаться от исполнения долга, который возложили на нас судьба и весь ход революции. Это, товарищи, остается в силе и сейчас. Как до сих пор мы готовились грудью встретить идущую на нас вражескую силу и силы предателей Жордания и Чхенкели, так и сейчас мы должны быть готовы к этой борьбе!..

Бакинцы готовились к борьбе не на жизнь, а на смерть с регулярной армией германо-турок.

И в это время они получили новый страшный удар. Вечером, когда Совнарком собрался, чтобы обсудить конкретные меры по подготовке к войне с турками, из Астрахани пришла радиограмма:

«25 мая Чехословацкий корпус, движущийся на Дальний Восток для отправки морским путем на Западный фронт, поднял восстание в Поволжье и Сибири. В Пензе, Самаре и ряде других городов Советская власть свергнута. Полагаем, что восстание организовано Антантой. Связь с Москвой сильно затруднена».

Минуту все молчали, ошеломленные. Потом Шаумян поднялся с места, медленно прошел к стене, раздвинул занавеску над картой России и начал изучать район восстания. Оно грозило отрезать последний путь — волжскую артерию, — через который поддерживалась связь с Россией…

— Проклятие! — раздалось за его спиной. Это был, конечно, Корганов.

— Да, Григорий, видишь, какой ход сделали эти «политически неграмотные люди»? — напомнил ему Джапаридзе о том дне, когда англичане в первый раз пришли на переговоры.

— А наше наступление, Прокофий Апрасионович? — почти крикнул Корганов.

— При чем тут наше наступление? — не понял его Джапаридзе.

— Как при чем?! Ведь турки идут на Гянджу, а там мусаватисты готовят для них «армию Ислама»… Сорокатысячное войско!

Шаумян слушал их, не отрывая взгляда от карты. Но он как никто понимал, что тревожит Корганова.

— Если речь идет о помощи из России, ждать ее пока не следует. Им придется бросить все имеющиеся силы против чехословаков.

— Да поймите, — зло закричал Корганов, — мы не можем ждать, пока эта махина двинется на нас!.. Теперь — в особенности. Мы должны упредить их, сами начать наступление на Гянджу!

Шаумян наконец обернулся в его сторону:

— На кого, интересно, ты сердишься, Григорий Николаевич?

Корганов заметался по кабинету. Шаумян и остальные молча наблюдали за ним. Наконец Корганов остановился и сказал упавшим голосом:

— Ну что за невезение такое, а?.. Почти одновременно армяне терпят уму непостижимое поражение и против нас выпускают турецкую армию, а чехословаки поднимают восстание и лишают нас помощи из России! — И снова воскликнул с горечью: — О, господи! Вести наступление с таким союзником, как этот кавказский полковник, выкормыш англичан!

— Погоди, — прервал его Фиолетов. — Еще обсудим: может, и не примем его…

— Примем!.. — махнул рукой Корганов. — Ведь своих-то сил не хватит!

Да, они вновь стояли перед страшной силой неизбежности. Москва пока не могла помочь им. В сущности, теперь нужно было думать о том, как помочь Москве — помочь нефтью, хлопком и всем, чем можно. Поэтому они должны были выкручиваться сами, изыскивать свои средства. И тогда их взгляды обращались на юг, к манящей и пугающей силе с хромоногим полковником-осетином во главе…

Поздно вечером Джапаридзе, оставшийся один в кабинете Шаумяна, тоже поднялся с места.

— Что ж, и я пойду, дел уйма… — сказал он, но вдруг остановился. — Степан…

— Да?.. — казалось, Шаумян знал, что он не уйдет, не поговорив об этом.

— Да нет, ничего… — Пышные усы Алеши печально повисли, весь он как-то сник. Шаркающей походкой он направился к двери. Шаумян остановил его:

— Алеша… Хочешь, я задам вопрос, который тебя мучает? Что мы делаем? Правильно ли, что так рискуем, суем голову прямо в петлю?

Джапаридзе стремительно вернулся к столу и взволнованно сказал:

— Понимаешь, я о людях думаю… Они же верят нам! Верят, что Советский Баку выстоит под нашим руководством! А мы что делаем?.. Сначала приняли дашнаков в нашу армию, теперь собираемся принять этого Бичерахова… Это же правда, что они — «троянские кони» англичан!

— Вот, вот! Те же мысли, что и у меня… — Шаумян опять остановился перед картой. — Но ведь другого выхода нет, Алеша! И бакинский пролетариат поймет это, я уверен!

— Надо думать, поймет! — нехотя кивнул Джапаридзе.

Шаумян заговорил горячо, страстно:

— Помнишь, в девятьсот четырнадцатом году я вернулся в Баку из ссылки? Тогда мне показалось, что бакинский пролетариат погряз в узких рамках экономических интересов, что он готов за малейшие подачки пойти на сговор с предпринимателями, что поднять его на политическую борьбу просто невозможно… Помнится, я написал тогда Ильичу горькое письмо. А прошлое несколько месяцев, и бакинцы поднялись на ту знаменитую стачку, которой руководил ты. И я вынужден был написать Ленину новое, уже покаянное письмо. Это был для меня большой урок, Алеша. С тех пор я верю в рабочий класс Баку, верю, что он способен стать выше узкоместных интересов и выполнить свою роль в общероссийской революции!

— Собственно, на этой вере мы и держимся… — подтвердил Джапаридзе. — Если бы наши меньшевики, эсеры и дашнаки не были уверены в том, что пролетариат поддержит нас, то давно сожрали бы с потрохами!

— Ну, а раз так — мы можем спокойно выполнять наш долг перед Россией, перед революцией! — воскликнул Шаумян. — Сейчас во что бы то ни стало нужно увеличить вывоз нефти туда. Может быть, потребуется твоя помощь, Алеша…

— А что? — удивился Джапаридзе. — Фиолетов, по-моему, работает прекрасно.

— Я имею в виду твою помощь в качестве наркомвнудела… На случай, если капиталисты начнут саботировать.

— Пусть попробуют! — взъерошился Джапаридзе. — Диктатура так диктатура!..

— И еще — продовольствие… Из России мы теперь его, видимо, тоже не получим. Надо побыстрее убирать хлеб в Сальянском и Кубинском уездах. И главное, навести порядок в распределении. В продовольственный аппарат затесались черт знает какие типы… Придется и это возложить на тебя. Мне самому нужно направить все внимание на военные и внешние дела. Нужны энергичные и смелые действия, Алеша.

— Ладно, — усмехнулся Джапаридзе. — Как говорил Дантон? «Смелость, смелость и еще раз смелость»?.. Нам приходится быть смелыми, а, Степан?

— Да, — невесело кивнул Шаумян. — Другого выхода у нас нет!

Поздно вечером Альхави позвонил в консульство и сообщил, что свежая икра, заказанная господином консулом, будет доставлена завтра. Разумеется, он не назвал себя: его узнали по голосу.

Когда Бойль, положив трубку, передал это сообщение консулу, тот почти без сил упал в кресло. Минуту сидел в такой позе, затем повернулся к вице-консулу и спросил победным тоном:

— Ну, мой друг, что вы теперь скажете?

Бойль понимал, что потерпел поражение, и честно признался:

— По-видимому, я был о них слишком хорошего мнения, сэр!

— Вот именно!.. — Мак-Донелл вскочил на ноги и энергично подошел к карте Баку. — Нет, уважаемые джентльмены, мы все же примешали серу к вашей стали! Вам не удастся вести здесь самостоятельную политику. Мы заставим вас смирить гордыню и поклониться нам в ноги!

Теперь британский консул собирался сделать последний ход в сложной шахматной партии…

Глава шестнадцатая

— Господин поручик, господин поручик!..

Вартан открыл глаза, увидел склонившееся над ним обросшее лицо, еще выше — крону дерева, всю пронизанную, как кинжалами, длинными пучками солнечных лучей. Попытался повернуться на бок и застонал от пронзительной боли.

— Что, ломит тело? — спросил его наводчик третьего орудия Саркисян. — Будете знать, как спать на голой земле!

И тут Вартан вспомнил все, что было вчера. Как они израсходовали последние снаряды и как Хачикян, подбежав к нему, крикнул: «Кончено, господин поручик, уходить надо к… трахтарарах!» И, не дожидаясь его согласия и приказа, крикнул батарейцам: «Снимай замки, собирай манатки, — уходим!..»

А потом бегство — сначала по полю, затем по лесу, карабкающемуся куда-то в гору. И все время выстрелы сзади, и визг пуль, и крики людей, и треск ломающихся сучьев, и топот ног… Цепляясь за кусты, за ветки, за камни, хватая ртом воздух, — все вверх и вверх… И чавканье мокрой, глинистой, покрытой гниющими листьями и сучьями почвы под ногами… И барабанная дробь сердца, и глухие удары в висках… Вверх, на вершину холма, где можно хоть на минуту присесть. Отдышаться, избавиться от этого проклятого стука в висках, угомонить готовое выскочить из груди сердце!.. Но снова вокруг свистят пули, и надо снова бежать — уже вниз, куда-то в темно-зеленую пропасть, вслед за топающими и катящимися кубарем солдатами. Порой так и хочется упасть на землю, растянуться — и пусть будет, что будет!.. Но сзади доносятся слова Хачикяна… о матери, и о господе боге, и богородице, и «трепещущих местах души отца»… Из этой «молитвы» понятно лишь одно — надо бежать! Бежать час, день, год, тысячелетия… Кругом становится черно, не поймешь — в глазах потемнело или наступила ночь… И вдруг снова голос Хачикяна: «Хватит! Оторвались, отдыхай!.. И сразу полет в какую-то бездну… О господи, наконец-то!..

— Вы вчера упали, как скошенный, а у нас тоже силенок не было поднять… — бормотал рядом Саркисян. — Подтащили поближе к вам сухих листьев, решили — проснетесь от холода, сами устроитесь… А вы так и пролежали всю ночь на сырой земле… Нехорошо! Ну, ничего, дайте я немного помну вас, погрею тело…

Саркисян начал колотить Вартана по спине и бокам, растирать онемевшее тело. Вначале была такая боль, что Вартан закричал: «Ой, что ты, брось!.. Не надо, слышишь, брось!..» Но солдат, не обращая внимания на его крики, все тер и бил его, пока по всему телу Вартана не пошло сладостное тепло.

— Пошли к костру, покушаете, отогреетесь, — сказал Саркисян, поднимаясь на ноги.

Вартан услышал щекочущий ноздри запах дыма. Оглянулся и увидел костер, вокруг которого сидели солдаты. Над огнем висело несколько солдатских котелков.

Проглотив слюну, Вартан спросил:

— Что вы варите, ребята?

— Картошечку, — ответил один из солдат. — Тут недалеко дом лесника, да хозяин, видно, сбежал. А рядом огород, там и накопали… Совсем еще молодая, с лесной орех, но ничего, есть можно!

— Снимай, снимай, уже готова! — сказал Хачикян, сидевший спиной к Вартану.

А Вартан продолжал смотреть на солдат и думал. Грязные, усталые, обросшие… Но — спокойные, деловитые, будничные. Словно ничего не случилось. Ну, побегали по лесу, исцарапались, разодрали в клочья шинели и ботинки. Но ведь остались живы! И сохранили котелки, разожгли костер, сварили картошку…

— Садитесь, господин поручик, — жестом хозяина пригласил его к костру Саркисян.

Солдаты отодвинулись, дав Вартану место у костра. Кто-то поставил перед ним котелок с горячей картошкой, кто-то положил клочок газеты с отсыревшей солью (просто чудо, что они всегда носят с собой соль!), и Вартан начал жадно глотать прямо с кожурой — благо она совсем нежная — маленькие картофельные шарики. Когда съел всю картошку, сидевший рядом солдат подал ему козью ножку с махоркой. Он выкурил ее до конца, широко раскинул руки, блаженно потянулся, воскликнул:

— Хорошо… Ох, как хорошо!

— Что хорошо?

Это спросил Хачикян. Вартан взглянул на него, хмурого, с покрасневшими то ли от усталости, то ли от злости глазами…

— То, что мы спаслись… Что живы… и вообще…

Хачикян продолжал пристально смотреть на него. Потом произнес простуженным голосом:

— Вообще… Эх, господин поручик, господин поручик! И сколько же вы еще будете жить на свете, ничего не понимая!

— Что случилось, Хачикян? — оторопело спросил Вартан.

— Что случилось? — Хачикян резко поднялся с места. — Еще спрашиваете?.. Пошли со мной, я вам покажу, что случилось!

Хачикян повернулся и широко зашагал в глубь леса. Вартан догнал Хачикяна и пошел молча рядом с ним. Сзади раздавались шаги остальных, и он шел, словно под конвоем.

Они поднялись на маленький холм и остановились. По дну ущелья, рядом с горной речкой, тянулась узкая лента шоссе. По пему, то сокращаясь, то растягиваясь, ползла вереница людей, телег, вьючных и верховых коней… Вартан, подавшись вперед, смотрел вниз.

— Что это, опять беженцы?

— Это турки, господин поручик! — ответил Хачикян.

Турки!.. Все утро Вартан старательно отгонял от себя мысль о поражении, о разгроме. И о том, что должно последовать за ним. Теперь Хачикян напомнил об этом. Он говорил ровным, каким-то деревянным голосом:

— Они идут в Дилижан, господин поручик… Придут и будут резать людей, сжигать дома, грабить. А потом пойдут в Иджеван. И там тоже будут резать людей, сжигать дома, грабить… В Казахе, Гяндже, в Баку — везде будут резать, сжигать, грабить… Вот что вы наделали, господин поручик!..

«Я? — Вартан повернулся к нему как ужаленный. — При чем тут я?..» Потом понял: «Это он не обо мне, а вообще о нас!.. О тех, кто сидит в Тифлисе и позволил без боя отдать Карс, кто был в штабе в Александрополе и не ввел кавбригаду в бой, кто там, в Ильхиаби, кричал «домой!», вместо того чтобы вернуться и драться с турками… И он прав! Это мы были причиной вчерашнего поражения. Это мы наживали народу врагов, подбирали «союзников», путали и мешали, пока не отдали страну на грабеж… И я в том числе. Ведь я тоже не верил в этих людей, не считался с их надеждами и желаниями… Мне об этом говорили много раз — и сестра, и Гриша, и Гурген… А я только отмахивался, сердился. И потом ушел из Баку, чтобы не служить их делу, не помогать им…»

— Что же будем делать? — спросил он едва слышным голосом.

— Вот об этом мы и хотели поговорить с тобой, Вартан! — ответил Хачикян. — Эти, — он кивнул в сторону ущелья, — думают, что с нами кончено. Но неужели мы дадим живьем сожрать себя?.. Драться надо, Вартан-джан… Бить их надо, народ спасать! Мы еще вчера решили, что уйдем в леса, — продолжал Хачикян. — Достанем оружие и будем бить их, пока не прогоним с нашей земли или не умрем… А для этого командиры нужны — знающие, ученые люди… Вот мы и хотим просить тебя, ведь после Гургена лучше тебя командира мы не видели…

Вартан растерянно молчал. «Вот оно как!.. Решили драться и уже наметили план и подбирают себе командиров… И пусть там, наверху, подписывают договора об этой земле, предают и продают ее, все в конце концов будет так, как решат они, хозяева земли, эти солдаты».

— Ну как?.. — нетерпеливо спросил Хачикян.

И тогда пришла очередь Вартана удивить этих людей.

— Нет, Саак, нет, ребята. Придется вам обойтись без меня. Но то, что вы надумали, очень правильно! Нужно бить их, не давать ни минуты покоя!.. Но одних наших сил мало. Да и не в турках только дело. Страшнее те, кто сидят наверху и предают нас!.. Кто называет себя друзьями, спасителями народа… Покойный Гурген говорил мне, что нужно было оставаться в Баку и драться вместе с Шаумяном и Коргановым за союз с русскими и против здешних предателей и турок! Он говорил, что если армия Шаумяна придет сюда, то он вместе с батареей перейдет на его сторону…

— Мы это знали, — кивнул Саркисян.

— А я знаю Корганова, — сказал один из солдат, бородатый гигант, вдруг улыбнувшись. — Когда-то служил в его батарее, в Сарыкамыше…

— Он — жених моей сестры, — обернулся к нему Вартан.

— Ах, что за душа-человек, братцы!.. — начал было гигант, но его прервал Хачикян:

— Погоди-ка ты! — И Вартану: — Так чего ж ты хочешь?

— Я пойду обратно в Баку. Там у них, у Шаумяна и Корганова, есть армия, но офицеров мало… Нужно помочь им усилить эту армию. Держать Баку, дождаться русских и потом вместе с русскими прийти сюда… Теперь наша судьба решается там, ребята! И там я нужней… А то, что решили вы, тоже очень важно! И командиры у вас найдутся, хотя бы вот ты, Саак. Справишься не хуже, чем я!

Он умолк, выжидательно глядя на солдат. Поняли они его? Стоят молча, уставились в землю. Неужели не верят?

Наконец Хачикян поднял голову:

— Ты прав. И насчет Шаумяна, и насчет русских… Не справиться нам без русских… Всем отсюда уходить нельзя, но ты должен идти туда… Ты иди и скажи им, что мы ждем их. Весь народ ждет! И пусть они поторопятся.

— Скажу, — кивнул головой Вартан. — Обязательно скажу!

— Ну, пошли, — Саак повернулся. — Мы тебя проводим…

Из письма в Совет Народных Комиссаров от 7 июня 1918 года.

«Дорогие друзья!

За последнюю неделю одновременно с лихорадочной подготовкой похода на Елизаветполь мы были заняты подготовкой ряда декретов. Мы издали в воскресенье, 2 июня, декрет о национализации нефтяных предприятий. Вчера издали декрет о национализации торгового флота. Издан нами также декрет о реформе судебных учреждений. Приготовлен Декрет об уничтожении нищенства, подготовляются декреты о национализации банков и домов. Внутреннее положение наше таково, что все эти мероприятия мы смогли бы безболезненно и даже блестяще провести в жизнь. Несмотря на тяжелое положение рабочих в отношении продовольствия (более двух месяцев рабочие форменно голодают), мы чувствуем себя очень прочно. Но посмотрим, каково будет наше военное положение в ближайшие дни. Если мы победим, Баку превратится в образцовую трудовую коммуну. Я не буду писать сам о военных делах, так как Корганов обещал написать. Коснусь только больного вопроса о Бичерахове. Этот вопрос несколько озадачивает меня. Вы знаете уже о наших переговорах с ним. В последнем письме он ставит нам условием допущение английской миссии в Баку. После того как я получил ваше решение, я немедленно сообщил ему наши условия. В числе других — условие, чтобы его отряд состоял исключительно из граждан Российской республики. Самое главное, собственно, не то, будет ли с ним некоторое количество англичан, а то, что же он сам представляет из себя со своим отрядом. Все, кого я уполномочил провести с ним переговоры, и лица, многие годы знающие его и знакомые с его отрядом, — все уверяли в его порядочности и в том, что мы без всяких колебаний должны принять его услуги. Но на днях мне передали расшифрованное радио английского генерала в Персии, где он писал между прочим: «Моя цель спасти Кавказ от турок и германцев, и думаю, что все партии мне помогут. Против Советской власти я ничего не имею. Бичерахов в политическом отношении находится в моем распоряжении, и он ничего не будет иметь против бакинской власти». (Это приблизительный текст: подчеркнутые слова воспроизвожу в точности.)

Это обстоятельство в связи со всей объективной обстановкой осложняет положение. Я телеграфировал, чтобы он по прибытии отряда в Энзели приехал в Баку для переговоров, но сомнительно, чтоб он это сделал. Ни я, ни Корганов не сможем также поехать, а доверять в этом отношении больше некому. Вчера я получил от него радио из Казвина, сообщающее, что он выступает. Возможно, что через неделю он будет в Энзелях. Как мы поступим с ним, пока не совсем ясно для меня. В сторону Елизаветполя мы уже выступаем сегодня. Крупные силы будут находиться там, и тем большее значение приобретает отряд Бичерахова.

…Ельцов и Черкасов приехали, привезли твое (Сталина) маленькое письмо, написанное в постели. Сообщили, что вслед идет наш груз. Вчера приехал из Астрахани Ашот Хумарян и сообщил, что там грузится для нас пароход. Габриеляна пока еще нет. Национализацию мы объявили, не дожидаясь инструкций, опасаясь, что нефтепромышленники, узнав о принятом у вас решении, подведут нас, если немедленно не будут нами приняты необходимые меры. А наряду с этой национализацией необходимо было национализировать и флот. Национализация энтузиазма большого не вызвала ввиду слишком обострившегося продовольственного кризиса, ввиду форменного голода. Больше энтузиазма среди моряков. Саботаж инженеров пока что глухой. Союз инженеров принял резолюцию, не одобряющую национализацию, но призывающую технический персонал оставаться на своих постах. Подробнее об этих вопросах напишу в следующий раз…

Я получил телеграмму Карахана с предложением взять на себя его представительство на Кавказе, а затем и телеграмму о вызове Бравина и о назначении другого на его место. К сожалению, сейчас не нахожу подходящего кандидата. Подумаю еще сегодня. Пакет с верительной грамотой на имя Бравина я отобрал и посылаю обратно. А курьера с деньгами я пропустил, согласно телеграмме Карахана.

Одна просьба. Директор здешнего государственного банка вызывает у нас сомнение. Так как ни я, ни другие товарищи не смыслим в банковских делах, необходимо быть осторожными. Я убедительно прошу прислать сюда другого, более надежного человека, а этого возьмите туда, к себе ближе. Здесь у него имеется заместитель по фамилии Марков. Он в октябре месяце ездил в Питер, там работал с вами, называет себя ярым приверженцем Советской власти и пр. Он уже получил, кажется, назначение — управляющего Рыбинского отделения Народного банка. Если его там хорошо знают (прошлое несколько сомнительное), то, может быть, его оставят здесь. Прошу вас сделать необходимое распоряжение по этому вопросу.

При отправке денежных знаков имейте в виду, что мы сильно нуждаемся в мелких денежных знаках. Присылают нам все время 1000‑рублевые, которых имеется около 60 миллионов.

Заканчиваю письмо. Как всегда, приходится писать второпях. Корганова письмо прилагаю, так же как и вырезки из газет.

С горячим приветом всем, ваш

С. Шаумян».

Наступил час Денстервиля. Наконец-то можно выйти из тени на свет, начать действовать в открытую.

Этого часа он ждал долго — три с половиной месяца. С того самого дня, когда был изгнан из Энзели Военно-революционным комитетом. Все это время генерал сидел в Хамадане и копил силы для дальнейших действий. Было нелегко держаться вдали от своих основных баз. Но помогли опыт, хладнокровие и… золото, которое он привез с собой.

Персы в Хамадане — губернатор и бесчисленные раисы-чиновники — были недовольны, что англичане обосновались здесь. Но страна корчилась в когтях голода. То тут, то там возникали волнения. А у персов не было ни средств, чтобы прокормить народ, ни армии, чтобы держать его в повиновении. Приходилось мириться с присутствием англичан: у них была хоть какая-то сила и, кроме того, они старались задабривать голодающих персов мелкими подачками.

После ухода русских войск одна турецкая дивизия снова проникла со стороны Хоя в Северную Персию. Это вначале встревожило Денстервиля. Но дивизия была настолько слаба и обескровлена, что боялась вторгнуться в глубь холодной и голодной Персии. Единственную серьезную опасность представлял турецкий агент — Кучук-хан. Но за пределами Гильяна сепаратистское движение джангалийцев не имело поддержки среди основного персидского населения. Поэтому Кучук не решался покинуть свое логово и двинуться на Хамадан.

К Денстервилю прибывали все новые группы офицеров и отдельные подразделения. Из них он и создал впоследствии свою знаменитую армию «Гуш-Гуш». Приехал бригадный генерал Байрон, ставший его заместителем. Вслед за ним — мистер Мойр, политический советник, отлично знающий язык и нравы страны. Прибыл полковник Стокс — офицер генштаба и знаток разведывательной службы. В Хамадан был переброшен эскадрон 14‑го гусарского полка под командованием капитана Пона. Затем появилась группа русских офицеров — в основном авиаторы, — бежавших из Баку после мартовских событий, или офицеры, задержавшиеся в Персии после ухода русских войск генерала Баратова. Одного из них, капитана Брея, офицера английского происхождения, Денстервиль назначил своим адъютантом, специально занимающимся русскими делами. Откуда-то появились трое французов, один из которых, лейтенант Падебуар, оставался с англичанами до конца…

Но это, конечно, были ничтожно малые силы, которые вряд ли помогли бы Денстервилю удержаться в Персии, если бы судьба не послала ему на помощь отряд полковника Лазаря Бичерахова. Еще в Керманшахе 3 февраля Денстервиль обратил внимание на невысокого коренастого осетина. Старый «индиец», Денстервиль сразу отнес его к типу людей, которых он называл «тигры-людоеды». Тигр — смелый хищник, который вступает в борьбу с любым зверем, но избегает нападать на человека. Но случается, что тигр, получив ранение или занозив лапу ядовитым шипом дикобраза, не в состоянии больше охотиться. Тогда меняются его повадки, и он становится людоедом. Он избегает встреч с вооруженными мужчинами и нападает в основном на женщин и подростков. Подолгу лежит в камышовых зарослях возле родников или бесшумно кружит вокруг маленьких участков земли в джунглях, высматривая подходящую жертву. Бросается на нее сзади и сразу перекусывает горло.

Бичерахов, сумевший сохранить свой отряд из терских и кубанских казаков от развала, беспокойно метался в персидских камышах. Все его мысли были на Северном Кавказе, там, где его брат, Георгий Бичерахов, тайно готовил восстание против Советов и ждал Лазаря с отрядом. Но Лазарь Бичерахов не мог сейчас двинуться туда. Слишком большое расстояние разделяло их, и слишком много опасностей подстерегало на пути.

Он мучительно искал выхода из этого положения. И вот встретился с Денстервилем.

Они сразу нашли общий язык и заключили соглашение, по которому отряд Бичерахова переходил на содержание к англичанам. Этим полковник получал возможность, платя баснословные оклады (по 250 рублей в месяц!) солдатам, удерживать их при себе. А Денстервиль подчинил себе самую организованную и боеспособную во всей Северной Персии воинскую часть.

Но самое главное было, конечно, не это. Денстервиль помнил последний разговор с Челяпиным в Энзели, его странное и наивное предложение — признать Советскую власть и пойти на сотрудничество с ней. Конечно, для генерала это не годилось, но вот для Бичерахова…

И хищники стали обсуждать этот план. Бичерахов, лучше знавший, с кем придется иметь дело, сразу отклонил грубый ход с «записыванием в большевики» и предложил более тонкую и правдоподобную версию: «Ни к власти, ни к ответственным должностям не стремлюсь, ни в политике, ни в социализме ничего не понимаю, к строительству новой жизни не подготовлен. Я казак, умею немного воевать, немного понимаю в военном деле — и только».

Как и Мак-Донелл в Баку, Денстервиль и Бичерахов в Хамадане тоже изрядно поволновались. Они видели, с какой опаской относятся Шаумян, Корганов и другие большевики к их предложению…

Но 15 мая, когда турки внезапным нападением захватили Александрополь и начали продвигаться в сторону Баку, Бичерахов решил, что его присоединение к Красной Армии стало неотвратимым. Он тоже двинул свой отряд на Казвин: надо было быть ближе к месту действия, чтобы вовремя выйти на сцену.

Как раз в это время Денстервиль получил известие, что и остальные подразделения 14‑го гусарского полка подходят к Хамадану, 8 бронеавтомобилей находились уже в Керманшахе, а быстроходная колонна Гентского полка в 1000 штыков на 500 «фордах» и с двумя горными орудиями должна была прибыть в Казвин 12 июня.

Между тем Бичерахов, разбив слабые отряды Кучук-хана, пытавшиеся мешать его продвижению, занял Казвин. 1 июня туда же перенесли свою главную квартиру и англичане. В городе снова начались антибританские митинги, но Бичерахов навел там порядок самыми решительными мерами.

Британцы не скрывали, что подлинными хозяевами здесь являются они. Жители Хамадана, Казвина, Керман-шаха и других городов, проснувшись в одно прекрасное утро, обнаружили, что их улицы получили английские названия: Пикадилли, Оксфорд-стрит, Стренд и т. п. Оказалось, что это было сделано для удобства английских шоферов: ведь им так трудно запомнить персидские названия улиц! Для их же удобства на дорогах и улицах города ввели левостороннее движение, как принято в старой доброй Англии. Время было переведено на два часа вперед…

5 июня от Мак-Донелла пришло сообщение о скором начале похода на Гянджу. Красная Армия уходила из Баку!.. Бичерахов решил, что ему надо быть еще ближе к вожделенной цели, и в тот же день выступил в сторону Решта — центра Гильяна и главной квартиры Кучук-хана.

Его сводные силы состояли из нескольких тысяч конных и пеших казаков с артиллерией, поддерживаемых эскадроном 14‑го гусарского полка под командованием капитана Пона и двумя бронеавтомобилями. Им были приданы два аэроплана. Офицером связи от Денстервиля был назначен полковник Клоттербек, а майор Руландсон, отлично владевший русским языком, осуществлял общее руководство операциями. Капитан Ньюком, офицер канадской армии, был прикомандирован к Бичерахову в качестве финансового советника, а капитан Дербишир — для заведования снабжением.

12 июня два самолета англичан, совершая разведывательный полет в сторону Каспийского моря, были обстреляны над небольшим городом Менджиль, находящимся на полдороге между Казвином и Рештом. Вернувшись с разведки, летчики доложили о сосредоточения сил джангалийцев у этого городка и сильном заслоне противника перед Менджильским мостом. Об этом же докладывал командир передовой сотни казаков поручик Георгиев. Бичерахов в сопровождении полковника Клоттербека и майора Руландсона поскакал к мосту, чтобы на месте разобраться в ситуации.

Подъехав к мосту на расстояние ружейного огня, они остановились. Впереди с востока на запад сплошной стеной тянулся хребет Эльбруса. Как раз в этом месте река Сефильруд пересекала хребет и впадала на севере в Каспийское море, чуть восточнее Энзели. Через это ущелье и был перекинут старинный арочный мост, по которому пролегала единственная дорога из Казвина к морю.

Высокий худощавый полковник Клоттербек, сидящий на своем чистокровном английском скакуне, как в кресле, долго рассматривал в бинокль окопы, вырытые перед мостом, и наконец проворчал:

— Черт бы побрал этого проклятого немца! Отличное выбрал место, чтобы дать нам бой…

Этим немцем был полковник германского генерального штаба фон-Пашен, присланный недавно сюда, чтобы помочь Кучуку вести боевые действия против англичан.

— Ну, конечно, здесь одна рота стойких солдат может задержать целую армию! — подтвердил плотный и застегнутый на все пуговицы майор Руландсон.

Бичерахов молчал. Он тоже был согласен, что позиции, с точки зрения тактической, были выбраны удачно. Но в глубине души Бичерахов был уверен, что этот полковник совершенно не разбирался ни в той войне, которая здесь велась, ни в армии, которой руководил. Если эта «армия», состоявшая из иррегулярных отрядов шахсеванов, курдов и азербайджанских крестьян, и была способна вести борьбу против казаков и англичан, то лишь придерживаясь партизанской тактики и всячески избегая открытого сражения с более опытным и организованным противником. А фон-Пашен, видимо, как истый немецкий генштабист, решил перенести сюда методы позиционной войны Западного фронта.

— А там что такое? — Бичерахов выбросил руку вперед, показывая на утес перед мостом.

— Там у них пулеметная точка, ваше превосходительство, — доложил поручик Георгиев. — Стоит нам сделать еще шаг в сторону моста, как нас начнут поливать огнем с этого утеса!

— Гм, отлично придумано, — снова комментировал Клоттербек. — Какая цепь все более нарастающих по мощи препятствий: утес прикрывает мост, мост — город Менджиль, а Менджиль — Решт и Энзели!

Бичерахов еще немного подумал и вдруг сердито буркнул:

— Дурак ваш фон-Пашен, вот кто!.. — и легко, словно юноша, спрыгнул с коня.

Раненный еще в начале войны, он хромал на левую ногу, поэтому ходил с палкой, служившей ему одновременно и единственным оружием. Опираясь на эту палку, он неторопливо зашагал в сторону утеса.

Окружавшие его казаки и англичане, разинув рты, смотрели на полковника: с ума сошел, что ли?.. Затем несколько казаков, тоже спрыгнув с коней, бросились за начальником. Но Бичерахов крикнул им:

— Брысь на место! И не сметь подходить, пока я не позову!

Находящиеся на утесе джангалийцы увидели направляющегося к ним человека, одинокого, безоружного и хромого. Шел он так спокойно, словно и не догадывался, что здесь идет война и его каждую минуту могут пристрелить. Но на утесе никому и в голову не пришло стрелять в безоружного человека. Он подошел уже так близко, что можно было разглядеть его бекешу, отороченную мехом, каракулевую папаху и начищенные до блеска сапоги. Все говорило о том, что это какой-то важный барин…

Добравшись до пулеметчиков, Бичерахов остановился, достал из кармана платок, вытер пот и на прекрасном фарси обратился к начальнику пикета:

— Кто вы такие и что делаете здесь?

Тот еще раз оглядел этого важного и самоуверенного барина и растерянно ответил:

— Мы поставлены здесь, чтобы охранять мост, ага. Нам приказано никого не пропускать туда…

— Что?! Никого не пропускать?.. Убирайтесь вон отсюда, живо! — вдруг заорал Бичерахов, замахнувшись на него палкой.

И произошло то, чего он и ожидал… Это были крестьяне, забитые, темные, веками привыкшие ломать шапки перед каждым самодуром ханом и беком, раисом и купцом… Вот если бы этот «урус» пришел сюда с обнаженной саблей в руке, тогда они, может быть, сопротивлялись бы, стреляли… Но этот шайтан явился, как настоящий ага, рассерженно размахивая палкой на голытьбу, которая осмелилась преградить ему дорогу. И его палка сделала то, чего не смогло бы сделать никакое оружие… Перепуганные джангалийцы бросили свой пулемет и побежали прочь!

Бичерахов повернулся к отряду и покрутил над головой палкой. Через несколько минут группа казаков поднялась к нему на утес.

— Поверните пулемет и сейчас же откройте огонь по мосту! — приказал им Бичерахов.

Так «цепь все более нарастающих по мощи препятствий» фон-Пашена разорвалась, словно бумажная. Защитники моста, считавшие себя в безопасности, пока на утесе находилась их пулеметная точка, были ошарашены, когда она неожиданно открыла огонь по своим. А когда вслед за тем они увидели конную лаву казаков, мчавшуюся к мосту, сразу обратились в бегство. Сотня поручика Георгиева карьером проскакала мост и, зарубив несколько замешкавшихся джангалийцев, закрепилась на той стороне.

Так почти без боя был взят Менджильский мост — ключевая позиция, обороной которой фон-Пашен надеялся задержать продвижение казаков и англичан к Каспийскому морю. Когда войска Бичерахова прошли по мосту, англичане через парламентера предложили Кучуку и фон-Пашену очистить Менджиль и дорогу на Решт. Те ответили отказом.

Бичерахов перешел в наступление и после короткого боя вышиб Кучука сначала из Менджиля, а затем и из его «столицы» — Решта.

На следующий день из Энзели сюда прибыл секретарь тамошнего военревкомитета Коломийцев. Он привез письмо Шаумяна, приглашавшего Бичерахова в Баку для переговоров, и категорическое предупреждение Челяпина о том, что дальше Решта англичане пропущены не будут.

Глава семнадцатая

Радиограмма Ленину. 14 июня 1918 года.

«10 июня наши войска в количестве 10 тысяч выступили из Аджикабула. 11‑го заняли станцию Сагири, 12‑го с боем станцию и село Кюрдамир и продвигаются дальше. По сведениям из Тифлиса, турки перебросили в сторону Елизаветполя 15 тысяч войска. Сообщают, что в Тифлис 11‑го вечером прибыл третий эшелон германских войск, 8 июня в Поти высадились на трех транспортах германские войска с артиллерией. Настроение в наших войсках бодрое, порядок образцовый, флот будет геройски отстаивать Советскую власть, настроение у рабочих, несмотря на трехмесячный голод, очень повышенное, будут сражаться до последней возможности. «Живыми не сдадимся и немецким хищникам никакой нефти не оставим», — говорят рабочие.

В случае поражения Баку несомненно превратится в пепелище. Отряд Бичерахова в Персии вошел в состав Бакинской советской армии, спешит на помощь бакинцам. Кучук-хан по дороге из Казвина в Энзели открыл боевые действия против Бичерахова. Отряд, успешно отбиваясь, продвигается вперед. Через неделю он будет в Баку. Никакой военной помощи из России до сих пор не имеем. Нет броневиков, аэропланов, артиллерии, даже патронов. Винтовок, отправленных с Колпинским и Тер-Петросовым, до сих пор нет. Не получены еще пушки для судов. Нет Габриеляна. Нет 100 миллионов.

Чрезвычайный комиссар по делам Кавказа

С. Шаумян».

И ни слова о том, что было на этих днях. О заговоре против Советской власти.

Баку продолжал митинговать: днем и вечером, во время работы и после нее. Но если раньше на этих митингах рабочие кричали: «Да здравствуют Советы!» и пели «Варшавянку», то теперь все чаще звучал вопрос: «Когда будет хлеб?» Приходилось все время разъяснять рабочим создавшееся положение, успокаивать, подбадривать. Эсеры и меньшевики, которые часто сами устраивали эти митинги, не упускали повода, чтобы обвинить большевиков, и лично Шаумяна, в неумении управлять и даже объявляли их виновниками голода…

12 июня утром Шаумян и Фиолетов возвращались с митинга на заводе «Кавказ и Меркурий». У Приморского бульвара Степан Георгиевич приказал Вагану остановить машину.

— Какая благодать, а?.. Зелень, кружевная тень на земле, ветерок с моря… Оказывается, есть еще на свете такие вещи!.. Давай-ка, Иван Тимофеевич, зайдем в парк, немного посидим на скамеечке?

Фиолетов озабоченно посмотрел на часы.

— Что ж, минут десять — пятнадцать можно.

Они в сопровождении Ильи и Анвара вошли в парк. Выбрали скамейку на самой пустынной аллее и сели. Илья и Анвар нервничали, оглядывались по сторонам, но молчали. А Шаумян долго щурил глаза на сверкающее, словно разбитое зеркало, море, проглядывающееся между деревьями.

— Благодать! — снова воскликнул он. — Знаешь, Иван, когда я в последний раз сидел в Баиловской тюрьме, то мечтал: освобожусь — возьму Екатерину Сергеевну и ребят и приду сюда… Ты не поверишь, но я почему-то думал именно об этом парке… Сяду на скамейку и ничего не буду делать. Просто буду смотреть на море и отдыхать! — Шаумян тихо засмеялся, махнул рукой. — Так и осталось мечтой… Из тюрьмы меня отправили в ссылку, а когда освободился и вернулся в Баку, началось все это…

— Да-а… — задумчиво протянул Фиолетов. — Какое уж тут сидение в парке у моря!

— И все же, когда все закончится, я приду сюда, — сказал Шаумян, прищурившись глядя вдаль, — возьму Екатерину Сергеевну и Сережку — и сюда!

Они еще немного посидели молча. Потом Фиолетов, посмотрев на часы, сказал:

— Пора, Степан…

Когда они вышли из парка и подошли к автомобилю, оказалось, что Илья где-то задержался. Ваган несколько раз нетерпеливо нажал на гудок. Анвар, чертыхаясь, побежал обратно в парк и через минуту вернулся, сказав торопливо:

— Илья просит, чтобы вы ехали без него… Говорит, что там какая-то буза, разобраться надо!

Фиолетов помрачнел, рассердившись на самовольное поведение Ильи, и приказал Вагану:

— Поехали!

Шагая за Шаумяном и Фиолетовым, Илья увидел группу матросов из флотской роты, которые помахали ему рукой.

— Ардаганцам — наш морской!

— Взаимно и вам, да с кисточкой! — ответил Илья на ходу. — Что, гулять вышли, ребята?

— Какое там гулять! — ответил один из матросов. — Сами же вы, ардаганцы, пригласили нас на митинг!

Илья остановился.

— Значит, митинг будет?.. А по какому поводу?

— Да вот тут написано: «Общее собрание Каспийской флотилии… по вопросу о текущем моменте». — И моряк протянул бумажку.

Илья нахмурился.

— Но когда же это было — общее собрание флотилии? Об этом я бы знал!

Тогда второй моряк воскликнул:

— Вот видите! Я же говорил вам, что не было такого собрания.

Матросы переглянулись. Один из них снова обратился к Илье:

— Еще один вопрос, ардаганец: есть у вас на корабле Аникин?

— Аникин?.. В первый раз слышу.

— Видали? — торжествующе обернулся моряк к остальным.

Илья взял повестку и прочитал:

«Общее собрание Каспийской флотилии просит товарищей рабочих, товарищей фронтовиков делегировать от 300 человек одного и из товарищей красноармейцев от каждой части или батареи по одному делегату на общий митинг, созываемый для обсуждения и обмена мыслями по вопросу о текущем моменте и охране города от неприятеля. Местом митинга назначается Морской бульвар, в среду, 30 мая старого стиля, в десять часов утра.

Председатель Аникин. Секретарь Игнатов».

Они направились к месту митинга.

Там уже были установлены столы для ораторов и собралось человек сорок рабочих и солдат. Распоряжался высокий светловолосый человек в военной форме. К нему и подошел Илья.

— Можно ли узнать, товарищ, — спросил он вежливо, — кто организовал этот митинг?

Тот окинул его изучающим взглядом, потом справился:

— Вы с «Ардагана»? А где ваш корабль, почему не подходит к парку?

— А разве «Ардаган» должен был подойти к парку?.. — подался вперед Илья. — Для чего?

— Чтобы охранять митинг… Была же договоренность!

— То есть как?.. С каких это пор митинги охраняются военными кораблями? — воскликнул Илья, все более убеждаясь, что готовится какая-то провокация.

Светловолосый, в свою очередь почувствовав неладное, отрезал:

— А вы кто такой будете? Что за допросчик?

Илья показал на свою бескозырку:

— Не видите: матрос с канонерской лодки «Ардаган»… А тут написано, что у нас есть какой-то Аникин и еще — Игнатов. Так вот, никакого Аникина на канлодке нет, а Игнатов всего один — я! Да только мне ничего не известно об этих делах!..

Вокруг собрались люди. Послышались возгласы:

— Как, как — нет Аникина?

— Вот так штука!

— Тут что-то нечисто!

Светловолосый забеспокоился, начал успокаивать толпу:

— Ребята, ребята, не бузите!.. Подождите, все узнаете в свое время!

Но Илью это окончательно вывело из себя. Он схватил за ворот светловолосого и потряс:

— Эй, ты! Давай не виляй тут, а выкладывай: кто мутит воду и с какой целью?

— Руки прочь, гад!.. — Светловолосый выхватил револьвер, но Илья вывернул ему руку и вышиб оружие. Возбужденная толпа матросов и солдат придвинулась, угрожающе загудела:

— Обыскать его! Что за фрукт?

Из кармана светловолосого вытащили целую кипу бумаг, напечатанных на машинке. Илья весь позеленел от злости и бешенства, прочитав в одной из них: «Арестовать Шаумяна во что бы то ни стало, немедленно». Яростно сунув бумагу в нос светловолосому, он закричал:

— Кого арестовать?.. Ты что, белены объелся, так твою!..

Тот молчал. Его схватили и потащили к коменданту Авакянцу.

В это же время в Баилове развернулись другие события. Аркадий Кузьминский, став военным комиссаром флотилии, жил в порту. Утром 12 июня Пендюра, коммунист из военного порта, разбудил его:

— Вставай, опять этот гад, Наджаров, тайком прошел на «Ардаган».

Наджаров, правый эсер, в последние дни действительно мелькал в порту. Это был ярый контрреволюционер, и его посещения вызывали подозрение. Кузьминский быстро оделся, прицепил револьвер и побежал к пристани, где стоял «Ардаган».

На палубе, на броневой башне, была прикреплена карта Каспийского моря, а Наджаров показывал собравшейся команде путь, по которому англичане могут прийти на помощь бакинцам.

— Это еще что такое?! — гневно закричал Кузьминский. — Почему на боевом корабле присутствуют посторонние люди?

Наджаров смутился. Видимо, он имел основания опасаться вмешательства именно этого человека. Матросы вокруг забеспокоились:

— Правильно, комиссар, тут какая-то муть, надо разобраться!

— Спросите нашего механика Кириченко, почему он притащил сюда водку?!

— Какую водку? — не понял Кузьминский.

— Да самую обыкновенную, горилку, — пояснил один из матросов. — Еще вчера принес четыре ведра и начал угощать матросов.

Кузьминский отыскал глазами механика, рыжего и скуластого офицера, с глубоко запавшими глазами. Тот попятился было, но стоявшие позади матросы схватили его.

— Так, так… — медленно произнес Кузьминский. — А дальше?

— Принес, значит, он эту водку, пейте, говорит, ребята, — продолжал рассказывать матрос. — Мы, несколько большевиков, конечно сразу насторожились, ждем, чем это кончится. А он начинает разговоры о том, что надо сниматься с якоря и идти к Приморскому бульвару, бормочет что-то насчет немецких шпионов, которые взорвут канонерку, если будем стоять здесь. Потом прибегает этот тип, Наджаров, и тоже начинает разводить баланду насчет того, что нужно идти к Приморскому бульвару «защищать митинг рабочих и матросов»…

Тут кто-то спохватился:

— Ребята, а где сам-то Наджаров?

Оказалось, Наджаров успел незаметно сбежать с корабля.

Кузьминский приказал арестовать Кириченко и под охраной повел его в город, в военревкомитет.

Через час, когда захваченные документы оказались на столе перед народными комиссарами, постепенно прояснилась картина раскрытого заговора. Светловолосый оказался Ивановым, офицером и эсером, недавно прибывшим в Баку из отряда Бичерахова и каким-то образом затесавшимся в бюро укомплектования Красной Армии Военно-революционного комитета. Вторым участником заговора был механик «Ардагана» Кириченко, тоже офицер и эсер. А третьим был председатель союза фронтовиков Сысоев, который получил от Иванова приказ привести на митинг на Приморский бульвар вооруженных фронтовиков-эсеров. Но накануне вечером он, будучи пьяным, устроил на улице дебош и был арестован комендантом города Авакянцем. Стоило прочесть листовки и проекты резолюций митинга, подготовленные Ивановым и другими заговорщиками, как сразу стало понятно, что за их спиной стоят более грозные силы.

В обращении к Кавказской Красной Армии говорилось:

«Вы, товарищи красноармейцы и моряки, утомленные беспрерывной борьбой за интересы трудового народа, должны искренне и с великой радостью встретить товарищей англичан, которые на днях прибывают в Баку и станут в ваши ряды.

С богом за общее дело на общего врага — германо-турок!

Да здравствует Российская Советская Федеративная Республика!

Да здравствует Красная Армия!

Да здравствует английская армия!»

Еще полнее цели заговорщиков раскрывала резолюция, подготовленная заранее и подлежащая утверждению на митинге:

«Мы, представители рабочих, матросов, красноармейцев и фронтовиков, — говорилось в ней, — на общем собрании сего 12 июня 1918 года, всесторонне обсудив вопрос по обороне города Баку, установили:

Что город Баку и его окрестности находятся в неизбежно гибельном положении, если недельный срок не даст реальную постороннюю помощь военными силами…

Что официально предложенная военная помощь английским правительством через английского консула в городе Баку была отвергнута.

На основании вышеизложенных причин, и в особенности на основании предыдущего пункта, мы, уполномоченные члены трудящихся масс города Баку и его окрестностей, постановили:

Остаться во главе законодательного органа в Закавказье вместо ныне существующего Бакинского Совета рабочих, крестьянских, красноармейских и матросских депутатов, то есть настоящим Бакинский Совет рабочих, крестьянских, красноармейских и матросских депутатов распускается.

Всем остальным организациям и должностным лицам настоящим вменяется в обязанность оставаться на своих местах, за исключением Народного комиссара по иностранным делам т. С. Шаумяна, который от занимаемых им должностей освобождается.

К ныне существующему Совету Народных Комиссаров дополняются следующие ответственные лица: комиссар по иностранным и временно военным делам т. П. И. Иванов, по морским делам т. С. Ф. Кириченко, чем ограничиваются права тт. Г. Корганова и Б. Шеболдаева, командующими действующей армией».

И, наконец, в письме новых «народных комиссаров» на имя Мак-Донелла говорилось:

«В данном случае как интересы местной Советской власти, так и интересы английских войск, занимающих Багдадо-персидский фронт, совершенно совпадают, и потому Исполнительный комитет Бакинского Совета солдатских, рабочих и матросских депутатов в своем новом составе уведомляет Вас, г. консул, и покорнейше просит оповестить о том же командующего английскими силами, что как город Баку, так и вся территория Бакинской губернии может быть использована английским командованием для военных операций против турецких банд, идущих с огнем и мечом на мирное население нашей оставшейся без защиты окраины.

Местная Советская власть свои действия считает актом вынужденной самообороны и заявляет, что, со своей стороны, не нарушая Брестского договора, она, однако, не может равнодушно отнестись к бесцеремонному отношению к нему и, с другой стороны, без боя оставшуюся в Закавказском крае территорию Российской республики не отдаст.

Примите, г. консул, уверение в нашем искреннем к Вам уважении.

Народный комиссар по иностранным делам.

Народный комиссар по морским делам.

Председатель исполнительного комитета».

Чтение этих документов вызвало у Прокофия Апрасионовича взрыв неуемного гнева.

— Нет, вы поглядите на этих паршивцев! — кричал он. — Они отстраняют от власти и арестовывают только Шаумяна, а всем остальным (в том числе и мне!) вменяют в обязанность «оставаться на своих местах»!.. Да неужели они считают нас такими «сговорчивыми»?!

— Нет, здесь самое важное не это, — озабоченно говорил Шаумян. — Главное, как тонко все продумано: никакого политического переворота нет. Советская власть остается. Баку — часть Российской Федеративной Республики… Следовательно, рабочим не о чем беспокоиться. Только отстраняем и арестовываем Шаумяна, переизбираем остальных большевиков и приглашаем «товарищей англичан», интересы которых вполне совпадают с нашими!

— Что же будем делать? — спросил Зевин.

— Постараемся использовать раскрытие этого заговора в наших целях, — ответил Шаумян. — Во-первых, обнародуем все документы заговорщиков, чтобы еще раз показать массам лицо наших «союзников» — эсеров и меньшевиков… К сожалению, изгнать их из Совета мы все еще не можем, но насторожить рабочих против их действий нужно… Затем проведем чистку на флотилии. «Ардаган», видимо, придется на время отправить подальше от Баку. Например, в Энзели… И надо вообще заменить состав флотилии более верными моряками из России…

15 июня было созвано чрезвычайное заседание Бакинского Совета, на котором Шаумян сделал сообщение о заговоре против Советской власти. Он обнародовал все документы и рассказал о новых фактах, вскрытых следствием: когда был арестован Сысоев, из гостиницы «Европа» скрылся некто Джунковский, бывший чиновник министерства земледелия. Оказалось, что заговором руководил он, но арест Сысоева насторожил его. Джунковский, сбежав, оставил в гостинице ряд компрометирующих документов, в том числе карточки некоторых дипломатических представителей.

Шаумян говорил:

— То обстоятельство, что заговор принял характер нелепой авантюры, что заговорщики использовали жалких агентов, которые, кроме подложных документов и водки, ничего лучшего придумать не могли, указывает на то, что Советская власть в Баку стоит достаточно прочно…

Совет утвердил резолюцию, в которой заявлялось о «готовности бакинского пролетариата и советской Красной Армии бороться до конца с наступающими германо-турецкими бандами» и о том, что «империалистические посягательства, с какой бы стороны они ни исходили, встретят решительный отпор со стороны бакинского пролетариата…»

Прочитав в газете доклад Шаумяна о провале заговора правых эсеров, вице-консул Бойль снова запил.

Сейчас он сидел в кресле, а рядом стоял Джеральд, которого Бойль до сих пор так и не сумел раскусить.

— Вам не кажется, Джеральд, что в глазах мистера Шаумяна мы выглядим кретинами? — спросил Бойль, не поворачивая головы.

— Нет, сэр, — по привычке односложно отозвался тот.

— Следовательно, вы не видите ничего страшного в том, что произошло?

Джеральд молчал, и это вызвало насмешливое замечание Бойля.

— Что же вы не отвечаете?.. Или это выше вашего понимания?

— Да, сэр. — Это прозвучало как признание.

— Так я и предполагал. Тогда выслушайте внимательно то, что я скажу. Заговор обернулся против нас… Вы прочли, что заявил Шаумян: «Советская власть в Баку стоит достаточно прочно, и никакой опасности внутри для нее не существует…». Понимаете вы, что это значит?

— Да, сэр.

— Ни черта вы не понимаете! — с досадой махнул рукой Бойль. — Иначе не говорили бы так спокойно… Мы еще раз убедились, что в лице большевиков имеем страшных противников. Спросите об этом у сэра Уинстона Черчилля — нашего морского министра. Кажется, в Англии только он понимает это!.. Остальные же на Даунинг-стрит пребывают в благодушии, считая, что справиться с большевиками легче легкого… — Бойль вдруг повернулся и посмотрел на Джеральда. — Скажите, вас не удивляет, что я веду с вами такие разговоры?

— Нет, сэр.

— Гм… Кажется, вас ничем не удивишь, дружок! — Бойль откинулся на спинку кресла и продолжал: — А сэр Мак-Донелл сказал бы, что такими разговорами я порчу мальчика… Но вам когда-нибудь придется выпить тот пунш, который мы здесь завариваем… Боюсь, напиток будет не из приятных! — Бойль встряхнул головой и спросил: — Так вот… О чем я говорил?.. И не перебивайте меня, пожалуйста, своими дурацкими «да, сэр!»… Ага, вот что я хотел сказать: надо бы одернуть этих джентльменов — Ленина, Шаумяна и всех прочих. Но тут выясняется, что наши бонзы не знают, как это делать. Не понимают!

Позади послышался шорох, но Бойль, увлеченный своими рассуждениями, продолжал:

— Да, Джеральд… Потомки Питта-старшего, Питта-младшего и лорда Дизраэли оказались мелкими людишками… Знаете, что я сделаю, если в один прекрасный день стану министром иностранных дел Англии?.. Первым долгом выгоню из моего министерства всех ослов с толстыми челюстями и длинными ушами, воображающих себя «матерыми волками дипломатии»! Одобряете мою идею, Джеральд?.. Мне кажется, что вам самое время сказать: «да, сэр»… А, дружище?

— Нет, сэр, — послышалось сзади.

Бойль, повернув голову, обнаружил, что вместо Джеральда за ним стоит Мак-Донелл. На лице консула играла злорадная улыбка учителя, поймавшего ученика за недозволенным занятием.

— Не могу согласиться с вами, сэр, — сказал он с наигранной учтивостью. — Знаете, когда я был так же молод, как вы, как-то встретил индуса на ослике и сказал ему: «Счастливый вы народ, имеете дело с четвероногими ослами, в то время как мы страдаем от обилия их двуногих собратьев в нашей стране!» И что, вы думаете, ответил он? Кивая на своего осла, он воскликнул: «О, сахиб, неужели ты думаешь, что именно эти бедные животные помогли вам стать нашими господами?!» С того дня мне стало ясно, что каждый народ уверен, будто самые глупые ослы находятся в его стране, и что все народы в одинаковой мере ошибаются!..

— Сожалею, сэр, что ваша молодость прошла так быстро! — криво усмехнулся Бойль.

Мак-Донелл, искоса глядя на него, спросил:

— Вас не удивляет терпение, с каким я выслушиваю ваши порой не очень умные высказывания?.. Я могу объяснить, в чем дело, Патрик. Минуту назад вы говорили о министерском портфеле. Представьте, с некоторых пор я тоже надеюсь, что когда-нибудь получу его… А министру нередко приходится подвергаться критике и выслушивать прозрачные намеки на толщину своей челюсти и длину ушей. Вот я и тренируюсь на вас, Патрик… Вы олицетворяете нашу славную оппозицию, которая мечет громы и молнии против правительства сегодня, а завтра, став у кормила власти, продолжает дело своих предшественников.

— Вы думаете, что я состарюсь так же быстро, сэр? — мрачно спросил Бойль.

— Мой друг, — ответил консул, — то, что вы говорите о нашей политике, — сущие пустяки по сравнению с тем, что в вашем возрасте говорил я… Как вам понравится, например, такая тирада?.. «Англия — это пиратский корабль! Мы готовы перегрызть друг другу горло из-за одного пенни, но когда на горизонте появляется чужое судно, которое можно ограбить, мы забываем все распри и объединяемся!..»

— Ах, сэр! — воскликнул Бойль. — Все-таки очень жаль, что вы так рано состарились!

— А о министерском портфеле я начал думать будучи гораздо старше, чем вы, Бойль! — сухо сообщил Мак-Донелл.

Он начал шагать по комнате, раздумывая, затем спросил:

— Так чем же вызван ваш сплин?

— Не скрою, сэр: я весьма огорчен тем, что заговор был организован так неумно!

— Так я и знал!.. — весело воскликнул консул. — И, конечно, внутренне торжествуете, что не имели к его организации никакого отношения? Поймите, наконец, Патрик, нашей целью является вовсе не свержение Советской власти сейчас. Мы хотели лишь слегка припугнуть мистера Шаумяна. Показать ему, что его ждет, если он будет упрямиться!

Бойль внимательно посмотрел на шефа:

— Значит, вы все еще надеетесь, что большевики пригласят английские войска в Баку?

— Вот именно, дружок!

— Не дождетесь… — почти сердито оборвал консула Бойль. — Как вы не видите, сэр, что даже в самые критические моменты они не теряют присутствия духа…

— Я уже говорил вам, что эти люди — новички в той игре, которую мы ведем. Они держат в руках совершенно проигрышные карты и не догадываются, что их пора бросить… В таких случаях партнер сам открывает свои карты и говорит: «Вы проиграли, сэр».

Бойль, у которого опьянение давно уже прошло, внимательно следил за игривой улыбкой своего шефа.

— И скоро вы намерены сделать это, сэр? — спросил он.

— Терпение, мой друг, терпение!..

Глава восемнадцатая

Корганов и Аветисов наблюдали с холма за разгорающимся боем. Уже который раз из болотных камышей выскакивали густые цепи солдат и с криками «ура» и «алла-алла» бросались к высотам, на которых два дня назад укрепились войска Красной Армии. Сегодня они атаковали с необычным ожесточением, стремясь во что бы то ни стало вернуть утерянные вчера позиции и село Карамарьям. Корганов даже без бинокля видел, как редели цепи атакующих от жестокого пулеметного и ружейного огня. Как они смешивались, откатывались в камыши и, чуть отдышавшись, опять устремлялись вперед, чтобы снова быть отброшенными.

Советские войска начали военные действия 10 июня и уже восемь дней успешно вели их. Сначала наступали вдоль железнодорожной линии Аджикабул — Евлах. Уже на следующий день была взята станция Сагири, через день — станция и село Кюрдамир. Но дальше железная дорога проходила по самой низменной части Прикуринской равнины. По обе стороны полотна простирались болота. Темп наступления сразу замедлился, а после неудачной попытки с ходу занять станцию Мюсусли продвижение вперед и вовсе приостановилось.

Тогда решили перенести направление главного удара правее, вдоль шоссейной дороги Шемаха — Евлах. Здесь действовала бригада Амазаспа. Она тоже вначале имела успех. Взяв Ахсу, бригада утром 16 июня атаковала мусаватистские части и захватила село Карамарьям. Бой длился почти семь часов, и противник понес значительные потери. Получив рапорт Амазаспа об этом, Корганов и Аветисов выехали из Аджикабула, где размещался штаб армии, в Карамарьям.

Они добрались сюда утром, а в двенадцать часов дня начались контратаки противника. Корганова тревожило то упорство, с каким враг пытался отбить Карамарьям. Корганов догадывался, что это Нури-паша, прибывший в Гянджу почти месяц назад, заставляет мусаватистов, не считаясь с потерями, сдерживать наступление противника и ждет идущие ему на помощь войска Назима-паши.

Скорее бы подоспел Бичерахов! Теперь приходится мечтать даже об этом! По последним сведениям, он уже двинулся сюда и ведет боевые действия против Кучука.

Из этих тяжелых раздумий Корганова выводят громкие возгласы ординарцев, стоявших чуть позади. Григорий Николаевич смотрит вниз, на поле боя. Из камышей вновь появляются цепи, а навстречу им бегут красноармейцы. Затаив дыхание, Корганов ждет, когда эти встречные массы людей столкнутся и начнется рукопашная… Но вдруг откуда-то слева доносится топот и крики, а потом показывается конная лава. Это — сотни Татевоса Амирова и Сафарова, командующего конницей бригады. С гиканьем и свистом кавалерия врезается во фланг мусаватистов и начинает беспощадно рубить отступающих пехотинцев.

— Теперь видите, на что способна регулярная армия? — обернувшись к Корганову, восклицает Аветисов.

Григорий Николаевич слышит в его голосе торжество и понимает, что это — продолжение давнишнего спора о том, что лучше — революционная милиция или хорошо вымуштрованная профессиональная армия.

— Да, бригада действует отлично, — кивает он. — Будем надеяться, что дела и дальше пойдут так…

Они спускаются в долину, и к нам подъезжает группа конников. Во главе их — среднего роста, крепко сколоченный человек в папахе и френче. Это — Амазасп Срвандзтян, которого, как и других старых армянских партизан, зовут просто по имени — Амазасп. Подъехав к командующему и начальнику штаба, он салютует им саблей и гаркает:

— Победа!.. Враг опрокинут, и мы преследуем его! На поле боя захвачены две пушки, несколько пулеметов и много других трофеев!

— Поздравляю, дорогой товарищ Амазасп! — протягивает ему руку Корганов.

Аветисов же, несмотря на свою обычную сдержанность, на этот раз перегибается и, обняв Амазаспа, троекратно целует его. Во всем этом Корганов чувствует демонстративность. Но он спокойно улыбается: черт с ними, пусть ликуют, пусть торжествуют, лишь бы продолжали драться…

Из письма Челяпина Корганову и Шеболдаеву.

«19 июня 1918 года, Энзели, Персия.

Буду краток, подробно вам доложит тов. Сугак.

Дашнаки имеют контакт с англичанами, всеми мерами стараются притянуть их в Баку (Кавказ), чего бы то ни стоило. Ревкомитет должен быть удален как препятствующий орган продвижению. Это первый шаг партии.

Ревкомитет заявил Бичерахову: дальше Решта ни одного англичанина! Так и делается. Если вы уберете Советскую власть из Энзели — англичане сию же минуту будут в Энзели.

План ужасный. Есть подозрение, что (Бичерахов — не знаю?!) офицерство имеет лозунг — снести Советскую власть в Баку. Установить военную диктатуру и вместе с дашнаками и англичанами и отрядом занять Тифлис и вытеснить германо-турок.

Бичерахов очень умный, тонкий дипломат и ведет политику очень умело. Что-либо заподозрить в его словах нет возможности. Действия его и изоляция отряда от нас заставляют задумываться. Психологически отряд настроен домой, но, осыпая его деньгами и обещаниями к осени быть дома, держат отряд. Кроме того, отряду говорят, что, если он пойдет домой, будет обобран, а кем?..

…Сегодня я был неожиданно приглашен на «Ардаган», где мне поставили ряд вопросов, на которые я ответил. Вопросы касались англичан и Бичерахова. Матросы во время стоянки в Энзели ознакомились с течением (политическим) отряда — сильно взволновались. Знакомство происходило через солдат отряда.

Ради бога, осторожнее с дашнаками (правым течением).

Пока все. Ревкомитет находится в затруднительном положении, имея со всех сторон недовольство и интриги.

Помните одно: «Советская власть».

С товарищеским приветом А. Челяпин».

Письмо это прибыло в тот же день и с тем же пароходом, на котором в Баку приехал Бичерахов. И вручили его Шаумяну как раз перед встречей с полковником. Письмо было немного смешное — и по стилю, и по наивным советам и предостережениям, но Шаумяна оно встревожило. Задумчиво шагая по кабинету, он мысленно говорил с Челяпиным:

«Эх, Челяпин, Челяпин, честная ты душа! Знаю ли я, что дашнаки имеют связь с англичанами, что они готовы каждую минуту изменить Советской власти?.. Мне ли не знать, на что способны они? Догадываюсь ли, что Бичерахов — прислужник англичан и по первому их указанию повернет оружие против Советской власти? Знаю, мой друг, все знаю!.. Но ты сам пишешь: «Помните одно: Советская власть!» Вот ради ее спасения мы и терпим дашнаков, эсеров, Бичерахова, цацкаемся с англичанами…»

Шаумян остановился, поймав себя на том, что оправдывается перед Челяпиным… «Ну да, оправдываюсь, а как же иначе? Если бы мы рисковали только своими головами, то беда небольшая. Но за нами стоят и тот же Челяпин, и тысячи других людей!

Так что же сказать Бичерахову, когда он придет сюда на переговоры? Причем — последние, решающие! Что не принимаем его отряд, так как не доверяем? Но чем же мотивировать отказ от помощи соотечественников, объявляющих себя сторонниками Советской власти?

Да и отвергнуть Бичерахова — значит объявить его врагом и дать ему повод открыто перейти на сторону англичан. А англичане вместе с Бичераховым — это уже сила! Давно прошли те времена, когда в Энзели против горстки людей Денстервиля у нас стоял двухтысячный гарнизон. Теперь там у Челяпина всего человек двести: остальные или уехали в Россию, или переброшены на другие фронты. А англичане, наоборот, подтянули сюда новые силы и теперь вместе с Бичераховым вмиг сомнут наших… Как же быть в таком случае? Открыть новый фронт? Но откуда взять для этого войска?

Нет, нет, теперь это исключено! Как писал Владимир Ильич в том письме?.. «Сумейте использовать эти противоречия, нужно научиться дипломатии…» Вот здесь и кроется единственный выход из положения. Надо заставить Бичерахова драться против турок, пока нам на помощь подойдут наши войска из России. Надо заставить его сделать это!..»

В эту минуту вошла Анна и сообщила о приходе Бичерахова и Альхави. Шаумян молчал, все еще думая о своем: «Так что же я скажу ему: да или нет?.. Да или нет?..» Потом поймал несколько удивленный взгляд Анны и наконец, решившись, сказал твердо:

— Пригласите их, Анечка.

— О, господи, письмо-то датировано 24 мая, а сегодня 23 июня! — с досадой воскликнул Фиолетов, рассматривая маленький, но такой дорогой клочок бумаги, привезенный Сааком Тер-Габриеляном из Москвы.

— Да, и прошлое письмо, о котором пишет Владимир Ильич, пришло тоже с месячным опозданием, — подтвердил Шаумян.

Они собрались на квартире Шаумяна. Приехали прямо из порта, где встречали пароход с долгожданным оружием. И вот уже который раз перечитывали письмо Ленина:

«Дорогой товарищ Шаумян!

Пользуюсь оказией, чтобы еще раз послать Вам пару слов (недавно послал Вам письмо с оказией; получили ли Вы?).

Положение Баку трудное в международном отношении. Поэтому советовал бы попытать блок с Жордания. Если невозможно — надо лавировать и оттягивать решение, пока не укрепитесь в военном отношении. Трезвый учет и дипломатия для оттяжки — помните это.

Наладьте радио и через Астрахань пошлите мне письма.

Лучшие приветы. Ваш Ленин».

— А это возможно теперь — блок с Жордания? — спросил Фиолетов.

— Блок с Жордания! — сердито буркнул Джапаридзе. — Поздно уже, этот Ной, патриарх предателей, сам давно заключил блок с немцами и турками против нас!

— А ты думаешь, если бы получили это письмо в тот же день, 24 мая, не было бы поздно? — спросил Азизбеков. — Уже тогда грузинские меньшевики решились на это: отдать все Закавказье немцам и туркам, лишь бы они задушили нас здесь.

— Да, к сожалению, это так, — подтвердил Шаумян. — Но совет о «трезвом учете и дипломатии оттяжки» остается в силе и сейчас.

— Господи! Да, кажется, мы здесь больше ничем и не занимаемся, кроме дипломатии! — воскликнул Фиолетов. — Порой даже страшно становится, куда она нас приведет?

— Ну, а как там в России положение? — обернулся Шаумян к Сааку Тер-Габриеляну, молодому человеку с курчавыми черными волосами, в выгоревшей военной гимнастерке.

— Худо там, товарищи, — почему-то понизив голос, отвечал тот. — Вы не представляете, какое там напряжение… В тот самый день, когда я зашел к Ильичу, чтобы взять письмо, он дал указание потопить наш Черноморский флот!

— То есть как потопить? — вырвалось у Шеболдаева.

— Немцы под угрозой возобновления войны потребовали перевести флот из Новороссийска в оккупированный ими Севастополь. А это означало, что они хотят захватить его. И Владимир Ильич нашел, что единственный выход — обратиться к флоту по радио открытым текстом о необходимости выполнить требование немцев, а до этого направить в Новороссийск делегатов, которые предложат командам кораблей не подчиняться приказу из Москвы и потопить корабли…

Шаумян повернулся к Фиолетову:

— Видишь, Ванечка, там дипломатия пострашнее, чем у нас!

— Да… Упаси нас бог принимать такие решения! — кивнул тот.

— Может, и нам придется, — грустно покачал головой Зевин. — Ты ведь возглавляешь комиссию по подготовке к уничтожению нефтепровода и промыслов на тот случай, если немцы и турки захватят Баку!

— Ну, надеюсь, дело до этого не дойдет. Наступление наше пока идет хорошо… А там, быть может, подойдет и помощь из России.

— Боюсь, что подойдёт не скоро, — осторожно сказал Тер-Габриелян. — Там, как видите, немцы не дают покоя на западе, англичане напирают с севера, чехословаки — с востока, а весь юг, самые хлебные районы, захвачен белогвардейцами… В Москве и Питере буквально голодают. Поэтому-то все силы сейчас направляют на Царицын, чтобы хоть немного обеспечить столицы хлебом… Туда направлен и Коба[7] — руководить этим делом.

— Выходит, нам опять надо выкручиваться самим!.. — подвел итог Шеболдаев.

…Когда все ушли, Степан Георгиевич сел у письменного стола, положил перед собой стопку бумаги, но почему-то долго не мог приступить к ответному письму: глядел через открытое окно на клубящиеся облака, выползающие из-за крыш домов напротив, и думал: «Наверное, гроза будет, оттого и стало так тихо…» Но потом все же взял перо и начал писать.

«Дорогой Владимир Ильич!

Сегодня наконец приехал Тер-Габриелян и привез нам 4 броневика, 13 аэропланов и много другого добра. За все это большое, большое спасибо Вам. Мы получили то, чего нам недоставало и что окажет нам теперь неоценимые услуги. Вы уже знаете, что военные операции наши в елизаветпольском направлении начались. По сведениям, противник у нас довольно сильный. Если бы мы имели перед собой только елизаветпольские банды, как бы они ни были многочисленны, если бы даже к ним присоединились все меньшевистские грузинские силы, — они не были бы страшны нам. Мы могли бы справиться с ними, даже если бы к ним присоединились турецкие силы. Но нас пугают немцы. Вчера получил через английского консула радио из Персии, в котором сообщается, будто из Лондона телеграфируют: «217‑я немецкая дивизия прибыла в Батум и выгружается». Если это верно, если немцы решили перекинуть к нам крупные силы, тогда, вероятно, нам не удастся отстоять Баку. И тогда мы применим Ваш рецепт…»

Он задумался об этом «рецепте»: подготовить к уничтожению нефтепромыслы и все оборудование нефтепровода на случай, если немцы прорвутся в Баку. Конечно, это будет неизбежно, но как тяжело это сделать бакинцу! Сколько людей после этого будет обречено на безработицу и голод!..

«…Об этом была принята нами резолюция, сообщенная Вам, и образована комиссия из специалистов, ежедневно докладывающая мне о своих работах. А пока мы думаем о победе и делаем все, чтобы победить. Из доклада помощника Корганова, т. Шеболдаева, который я Вам посылаю, Вы увидите, что мы направили в сторону Елизаветполя армию в 12–13 тысяч человек. Общее впечатление от армии у людей, сведущих в военном деле, что это — настоящее регулярное войско… И пока что эта армия ведет себя великолепно. Нужно иметь в виду, что условия войны очень тяжелые сейчас. Эта местность Кюрдамир — Уджары — Евлах ужасно болотистая, малярийная. Жара неимоверная, комары, нет воды питьевой и вдобавок путь затоплен противником, сплошное болото. Если придется долго стоять на месте, армия наша погибнет. Вы пишете в маленьком письме, привезенном мне Тер-Габриеляном, что ввиду трудности нашего положения в международном отношении лучше выжидать, пока не окрепнем.

Мы этого ждали, конечно, и укреплялись, но, думается, что было бы лучше, если бы с меньшими силами двинулись туда непосредственно после гражданской войны в Баку. Тогда положение было гораздо проще, и мы предупредили бы все совершившееся в Батуме и после батумских переговоров. Сейчас во всяком случае уже медлить было нельзя. Положение наше в международном отношении действительно дьявольское — независимая Грузия, независимый Азербайджан, будто бы независимая Армения, протекторат Германии, стремление Турции захватить Закавказье без азербайджанской независимости и пр. и пр.; с другой стороны — англичане, все это создает очень сложную комбинацию то выгодных, то опасных для нас моментов. Для нас ясно одно: нужно идти вперед! Мы думали дойти до Евлаха и, подумав тут немножко, идти дальше на Елизаветполь. Прямо на Тифлис мы не решались идти (в наших планах). Но в последнее время у нас идут уже разговоры и об этом.

История с Бичераховым (русским отрядом в Персии) Вам хорошо знакома из моих предыдущих писем. На днях, после того как его отряд пробился в Энзели, он приехал сюда. Мы побеседовали, выяснили все спорные или казавшиеся спорными и сомнительными пункты и успокоились. Мы уже не боимся, что он может оказаться орудием в руках англичан и дашнаков, и он не боится нас, не боится того, что мы его отряд обезоружим, расстреляем в море при помощи нашего флота и пр. Он хотел взять с собой английские броневики с английской прислугой и аэропланы, но мы имели сведения об ожидающихся от вас броневиках и аэропланах и убедили его отказаться от английских. Этот вопрос был решен, но не окончательно; он напишет нам из Энзели.

Бичерахов взял на себя ответственную задачу — занять правый фланг наш и по Шемаха-Геокчайской дороге через Кахетию направиться к Тифлису, поднимая по пути горцев, в частности осетин. Вот в связи с этим его планом, который очень его воодушевляет, мы и стали определенно говорить о Тифлисе, хотя понимаем всю сложность политической стороны вопроса и еще подумаем раньше, чем решим окончательно. Нужно иметь в виду, что для Бичерахова половинное решение вопроса неудовлетворительно, недостаточно, так как он своему отряду говорит: мы идем домой через Тифлис по Военно-Грузинской дороге. После выяснения вопроса с Бичераховым англичане не так уже заботят нас.

Относительно немцев — самые противоречивые сведения. Вы, несомненно, лучше осведомлены о положении в Западном Закавказье и о планах немцев. Мы знаем, во-первых, что они имеют свои особые, отличные от турецких, виды на Закавказье. Зная их общую политику, думаем, что они обязательно пойдут на Баку, но учитываем и некоторые трудности для них. А если верно упомянутое в начале письма появление 217‑й дивизии в Батуме, то не может быть уже сомнений насчет их желания идти на Баку. Вчера мы были сильно озадачены смелостью двух немецких офицеров, прилетевших к нам на аэроплане из Тифлиса. Сели на краю города, их доставили к нам, они имеют мандаты в качестве парламентеров, приехавших проведать здесь германских и австро-венгерских военнопленных, просили наивно, чтоб дали им бензину для обратного полета в Тифлис. Я их при особой записке, в сопровождении охраны из 4 человек, отправляю к Вам, делайте с ними что хотите. А аппарат их останется нам, пригодится.

У нас находится здесь сейчас присланная Центральной Коллегией миссия по делам военнопленных во главе с капитаном Шнейдером. И с ними у нас были недоразумения. Получив из Петровска сообщение, что на пароходе «Крюгер» едут подозрительные немецкие и турецкие офицеры, наша контрразведка собиралась встретить этот пароход и проверить их. Пароход пришел ночью, и команда парохода, также очень подозрительно относившаяся к ним, не желала даже пристать к берегу до рассвета, чтобы можно было дать нам знать о подозрительных гостях. Контрразведка встретила офицеров и изолировала их, чтобы выяснить их личности, обыскать и пр. Сопровождавшего их немца Руста и турецкого офицера они арестовали, а членов миссии отпустили.

Эти дни я был болен, пролежал в постели два дня. На третий день я их принял, выразил им сожаление по поводу причиненных им неприятностей, они были этим удовлетворены, заявили, что считают инцидент исчерпанным, и приступили к своей работе — под нашим бдительным наблюдением, конечно. Они вели себя подозрительно, устраивали совещания в мусульманской части и, как и повсюду, вероятно, больше интересовались политикой, чем пленными. Сегодня они простились со мной и во вторник, послезавтра, уезжают. Руст и турецкий офицер были до сих пор арестованы, но я вчера распорядился освободить их и отправить в Астрахань.

Есть еще один важный вопрос, о котором нужно писать, — это вопрос о нефтяной промышленности. Нас запутали с этим вопросом. Я прилагаю три телеграммы Сталина, в которых он сообщает об утвержденной национализации нефтяной промышленности. После такого, хотя бы принципиального решения вопроса, нам необходимо было принять ряд мер для спасения имущества и средств нефтяных фирм. Нужно было наложить руку на текущие счета, на нефть, на материалы п пр. А этого нельзя было делать без объявления национализации на месте. И вот 2 июня мы издали уже несомненно знакомый Вам декрет наш (это собственно не декрет, а мероприятия, необходимые как предварительные шаги). Затем получили прилагаемую телеграмму Выснархознефти № 1069, где сообщается, что Совнарком и Совнархоз утвердили национализацию, но временно задерживается объявление, пока не будет представлена смета Нефтяным комитетом. Эта телеграмма была получена с опозданием, кажется, числа 12 или 14 июня. Она нас возмутила, так как нельзя с таким вопросом шутить, выносить решения, делать их достоянием публики и затем «временно» задерживать. Мы усмотрели тут ходы противников национализации и потому протестовали…

Убедительно прошу положить конец этим колебаниям и не усиливать наших противников, не затруднять и без того в высшей степени трудную работу по национализации. Вы, вероятно, боитесь «левого ребячества», но смею Вас уверить, что мы слишком осторожно и бережно относились и относимся к нефтяной промышленности. Я понимаю, что эта «национализация», должно быть, немало Вам стоила в России; приезжающие рассказывают о грабеже казны, который совершается под флагом этой национализации, но у нас атмосфера несколько иная, и мы слишком крепко сидим на казенном сундуке. Туда, к Вам, выехал один из присланных Вами — т. Салько. Он расскажет Вам подробно и о нефтяных делах. Между прочим, просил бы отнестись с доверием к нему. Вся эта братия, приехавшая «для установления контроля над нефтяной промышленностью», вначале гнула линию против национализации, и мы с ними не ладили. Одно время мы даже думали, простите за откровенность, посадить их на пароход и вернуть их обратно Гуковскому. Но, пожив здесь немного, они убедились в необходимости национализации, как единственном способе спасти нефтяную промышленность от гибели и добиться вывоза нефти. Кое-что, может быть, расскажет Вам и Кузнецов, наш секретарь, которого мы послали на съезд.

На съезд мы послали всего 5 человек — из них 3 большевика, левый эсер и 1 левый дашнак, во всем разделяющий нашу тактику.

Письмо приходится закончить. Примите горячий привет.

Ваш С. Шаумян.

Степан Георгиевич, подняв голову, с удивлением увидел, что на улице льет как из ведра, хотя из туч и выглядывают длинные снопы яркого солнца. Значит, была гроза! Сразу стало свежо, и давящая духота исчезла. Он полюбовался утихающим дождем и вдруг, что-то вспомнив, снова нагнулся над письмом, приписал:

«В Туркестане у нас не очень благополучно. Я говорю сейчас об ответственных работниках. Сюда приехала делегация во главе с «Чрезвычайным комиссаром» Дунаевым. Публика очень подозрительная. Пьянствуют, развратничают, тратят десятки тысяч. Приехавший на днях оттуда наш товарищ передает, что это общее явление в Ташкенте. Нужно немедленно послать туда надежных людей. Напрасно вы Кобозова оставили в Москве.

С. Ш.».

Глава девятнадцатая

Степь. Высокое и белесое от зноя небо… Море созревшей пшеницы. И легкий ветерок, который гонит на этом зеленовато-золотом море трепетную рябь. И тишина, несмотря на стрекот бесчисленных кузнечиков. Ибо их звон — часть этой тишины…

Но где-то близко послышался другой звон. Мелодичное пение косы. Ритмичный выдох косаря и шуршание пшеницы, покорно ложащейся под его ноги.

Косарь-азербайджанец не молод. Голова его обвязана белым платком, одет он в рубаху и штаны из домотканого полотна. На ногах — поршни из сыромятной кожи. На почерневшем от солнца и ветра лице — мелкие морщинки, по которым, словно по канавкам, бегут струйки пота. Но в глазах под мохнатыми бровями — радость. Радость хлебороба, наконец пожинающего плоды тяжких трудов своих.

Звенит коса, шуршит пшеница…

И вдруг эту тишину нарушает далекий топот коней. Над колышащимся морем пшеницы появляется несколько черных точек. Барабанная дробь копыт бьет тревогу. Косарь, заслонившись рукой от слепящего солнца, смотрит на приближающихся всадников. И в глазах его страх, извечный спутник крестьянина…

Всадники все ближе и ближе: уже можно рассмотреть круглые папахи, карабины за плечами и нагайки в руках.

Они налетают как смерч, окружают косаря. Раздается громкая ругань, свист нагаек и крики избиваемого… А затем люди в круглых папахах разбегаются по полю.

И нет уже чистого белесого неба: оно запятнано десятками столбов дыма. Ветерок гонит по полю не зеленовато-золотистые, а желто-красные волны пламени. Вместо стрекота кузнечиков раздается беспорядочный треск. Он все более усиливается, переходя в грозный гул, в котором тонет топот удаляющихся коней…

Одной из важнейших целей бакинской Советской власти было обеспечить уборку хлеба. Теперь на это были направлены все усилия народных комиссаров. Да и не только народных комиссаров! Микоян, комиссар при штабе Амазаспа, был занят не только военными делами, но и организацией уборки урожая в освобожденных Шемахинском и Геокчайском уездах. По его предложению была объявлена всеобщая трудовая повинность населения. Из бакинских рабочих составлялись отряды по уборке хлеба. Федор Солнцев, назначенный комиссаром освобожденного Кюрдамирского уезда, собирал совещания депутатов из сел, коммунисты-азербайджанцы вели огромную разъяснительную работу среди крестьян: как важно скорее убрать урожай. Спасти голодающий Баку!

Работа с крестьянством продолжала оставаться самой важной заботой бакинских большевиков. А тут, как назло, из Баку уехал Нариман Нариманов: его здоровье все более расшатывалось от напряжения и множества забот, и Шаумян в конце концов вынужден был настоять, чтобы он выехал в Астрахань лечиться. Но как он был нужен порой! Нужны были его советы, его авторитет среди мусульманского населения, его спокойная, неторопливая и основательная рассудительность.

Между тем враг тоже понимал важность того, сумеют ли большевики обеспечить Баку хлебом. И шел на все, чтобы сорвать уборку урожая.

Когда после распада Закавказского сейма Азербайджанский национальный совет переехал из Тифлиса в Гянджу, там уже сидел Нури-паша и распоряжался, словно у себя дома. Буквально через несколько дней он лично составил и предъявил Национальному совету список членов Азербайджанского правительства. Совет безоговорочно принял этот список, а 17 июня по требованию Нури объявил себя распущенным.

И Нури в первую очередь решил отбить у крестьян охоту к захватам помещичьих земель и имущества. Выбить дух бунтарства, так ярко проявившийся в прошлую осень и зиму. Муллы и агалары разжигали страсти. Говорили в мечетях, кричали на площадях, шептали на ухо в чайханах: «Опомнитесь, правоверные, сюда идут две армии: гяура Шаумяна и Великого Султана, Халифа всех мусульман, Наместника Пророка, да прославится имя его в веках! Армяне будут мстить вам за Шамхор, за резню в Гяндже и Карабахе, а войска Султана очистят наш край от неверных раз и навсегда! Они воздадут по заслугам всем — и тем, кто остался верен законам Пророка, и тем, кто, поддавшись наущениям Иблиса, отступился от веры…»

И крестьяне, запутанные и запуганные этими речами, притихли. Когда 22 июня мусаватистское правительство постановило: «Учиненные до сего времени захваты земель отменить, земельные комитеты упразднить», — крестьянство даже не попыталось сопротивляться. Оно покорно давало Нури для «армии Ислама» пополнение, и тот безжалостно бросал солдат в кровопролитные контратаки против Красной Армии. Из районов, которые мусаватисты оставляли, Нури приказал угонять всех крестьян. А там, где это не удавалось, поджигали созревшие поля.

Это сводило на нет все старания большевиков убрать урожай в прифронтовой полосе и вновь освобожденных районах. Оставались «глубинные» — Ленкоранский и Кубинский уезды. Но, когда отряды бакинских рабочих прибыли в села этих уездов, выяснилось, что не хватает сельскохозяйственных орудий. Пришлось срочно организовать в Баку производство кос, серпов, вил и т. п. А затем встал вопрос о транспорте: мусаватисты угнали все арбы и фургоны, быков и коней.

И снова у Шаумяна и Джапаридзе, Азизбекова и Везирова собирались совещания и летучки. Перебрав несколько проектов, остановились на одном: надо строить узкоколейную железную дорогу из Ленкоранского и Кубинского уездов в Баку. Но для этого нужно мобилизовать рабочих и горожан, достать материалы и инструменты, найти специалистов и выделить руководителей.

Меньшевики и эсеры тоже развернули агитацию, целью которой было сорвать все эти усилия большевиков. Они твердили только одно: «Город обречен на голод, и нас спасут только англичане!..»

Одновременно с мероприятиями по уборке хлеба в ближайших районах Совнарком послал представителей для закупки его на Северном Кавказе и в Царицыне. Но Северный Кавказ с Баку не имел связи по суше: железная дорога севернее Петровска была захвачена белоказаками. Хлеб подвозили к Шендриковской пристани на северо-западном побережье Каспия, где море было настолько мелко, что пароходы не могли подойти к пристани. Они стояли на открытом рейде, а хлеб перевозили к ним на шаландах. Это было очень трудно и неудобно, а главное — занимало слишком много времени, так что хлеб поступал в Баку «через час по чайной ложке».

А из Царицына хлеб поступал первое время регулярно. Но в конце июня от представителя Баксовнаркома поступила телеграмма:

«На основании вашего письма Сталину тридцатого июня он распорядился в Баку хлеб не отправлять ввиду реализуемого в конце небывалого муганского урожая. Жду инструкций. Коновалов».

Шаумян действительно писал и Ленину в Москву, и Сталину в Царицын о том, что в Мугани ожидается небывалый урожай. Но тогда он не предполагал, с какими трудностями будет связана его уборка и, главное, доставка в Баку. А Сталин, присланный в Царицын главным образом для того, чтобы обеспечить Москву и Питер хлебом, имел все основания после этого письма дать такое распоряжение.

Пришлось Шаумяну написать Ленину и Сталину новое письмо, где, рассказав о предпринимаемых мерах для решения продовольственного вопроса, он указывал: «При благоприятных условиях, главное, если удастся наладить транспорт, можно надеяться, что население Баку будет обеспечено хлебом месяцев на шесть. В случае же неудачи в этом отношении положение уже через две недели может оказаться критическим…»

И как раз в эти дни на фронте разразились такие события, которые отодвинули на задний план даже важнейший вопрос о хлебе…

Письмо Ленину от 1 июля 1918 года.

«Дорогой Владимир Ильич!

Тер-Габриелян посылает к Вам товарища с поручениями. Он мало может Вам сообщить о наших делах, но добросовестно выполнит возложенные на него обязанности. Со своей стороны прошу Вас дать ему нужные бумажки за Вашей подписью. Об этом я уже писал Вам, кажется.

Сообщаю в этот раз неприятную весть. Вчера утром получил сообщение с фронта об отступлении наших войск. Копию с телеграммы начальника штаба Аветисова прилагаю. У противника сосредоточены в этом районе, по-видимому, крупные силы. Бичерахов задержался в Энзелях, будет, вероятно, дней через 5–6. Если бы он был уже здесь, никаких отступлений у нас не было бы. Извиняюсь, Владимир Ильич, что на серьезную тему пишу так кратко. В связи именно с этими затруднениями страшно занят. Меня непрерывно отвлекают от письма и, с другой стороны, звонят с пристани, торопят. Может быть, уделю время, вечером напишу подробнее, пошлю с другим.

Примите горячий привет.

Ваш С. Шаумян».

Отбив все контратаки противника под Карамарьямом, красные части продолжали продвигаться вперед. Правда, разгромить мусаватистов до появления турок на левом берегу Куры, как это планировали бакинцы, не удалось. Под Геокчой нашим пришлось встретиться с объединенной турецко-мусаватистской армией под командованием Назима-паши. Однако красные части продолжали наносить врагу чувствительные удары и продвигаться вперед. Но не только в боях с турками подтачивались силы Красной Армии.

Для солдата нет страшнее мысли, чем та, что он голодает, переносит неимоверную жару, изнывает от жажды, трясется от болотной лихорадки лишь из-за головотяпства и капризов командования. А как только началось наступление, солдатам бакинской советской армии только об этом и твердили и дашнаки, и меньшевики, и эсеры. О том, что победы можно было добиться без жертв и лишений, если бы большевики не были так упрямы и не отказались от помощи англичан. Шестнадцатитысячная армия англичан с броневиками и аэропланами, с неограниченными запасами продовольствия и медикаментов готова прийти на помощь бакинцам совершенно бескорыстно, не посягая ни на Советскую власть, ни на нефтяные богатства. Ее интересует лишь одно — чтобы Баку не попал в руки немцев и турок.

Эти разговоры подтачивали боевой дух армии гораздо больше, чем удары врага. В армии все чаще стали наблюдаться случаи дезертирства. А когда в Кюрдамире были захвачены склады Александра Агрияна с вином и коньяком, началось пьянство.

Но еще страшнее было то, что творили дашнаки. В Шемахе, Кюрдамире и во многих других селах они грабили азербайджанцев, резали скот, таскали из домов ковры и другое имущество и этим восстанавливали против Красной Армии крестьянство…

Перелом наступил после большого четырехдневного боя под Геокчой. 27 июня советские части предприняли крупную операцию по разгрому основных сил Назима-паши. Вначале все шло по плану. Обходный кавалерийский отряд Татевоса Амирова вышел в тыл противнику и начал обстреливать Геокчу. Одновременно наши части, действующие на фронтальном направлении, тоже теснили врага. Но между этими двумя группами войск образовался просвет, который мог быть использован противником для контробхода. Командование направило туда 7‑й батальон, чтобы закрыть эту щель. Когда батальон продвигался к месту назначения, противник внезапно открыл по нему огонь. Одна из рот батальона отказалась подчиниться приказу и, вместо того чтобы укрениться и отразить атаку врага, трусливо отступила назад. И тут выяснилось, что части, разложенные англофильской агитацией, не способны на обычную реакцию — быстро закрыть образовавшуюся во фронте брешь. В батальоне началась паника.

Враг вышел в тыл батальона и открыл по нему губительный огонь. В образовавшийся прорыв противник ввел свою конницу, которая вышла во фланг и тыл частей, действующих на фронтальном направлении. Тогда наши части, прекратив наступление по фронту, попытались отразить прорвавшиеся силы врага. Но их стали теснить турецкие подразделения. Наши войска начали отходить к Карамарьяму.

Так успешно начатый поход превратился в беспорядочное отступление. Весь правый фланг фронта полностью расстроился. Корганов приказал разоружить и арестовать в полном составе роту и направить ее на остров Нарген для предания суду военного трибунала и обратился к войскам с приказом:

«Впредь всякого, кто откажется выполнить боевой приказ, либо расстреливать на месте, либо силой оружия заставлять идти в передовой наступающей цепи… В Красной Армии должны быть уничтожены все жалкие трусы!»

Но этого, конечно, было мало. Для того чтобы восстановить положение, нужны были свежие резервы. 30 июня был объявлен приказ о мобилизации бывших офицеров и солдат, прошедших курс учебных команд всех родов оружия. Затем был объявлен призыв граждан 1893–1897 годов рождения. Но эти приказы выполнялись плохо. Дух пораженчества, охвативший фронт, в городе был еще сильнее.

Все взоры были обращены на юг, к Бичерахову. Он со своими свежими силами мог внести перелом в настроение на фронте и в тылу. Прибытия отряда ожидали со дня на день. Но раньше чем он погрузился на пароходы, в Баку прибыл представитель военревкома Энзели…

— Степан Георгиевич, разрешите представить вам секретаря Энзелийского военревкома товарища Коломийцева. Он недавно прибыл из Решта и может рассказать кое-что интересное о Бичерахове…

Шаумян по обыкновению внимательно и дружески посмотрел на вошедшего с Шеболдаевым высокого, стройного молодого человека в солдатской одежде, с тонкими чертами лица и большими задумчивыми глазами. Он знал, что Иван Коломийцев после Октября прошлого года был комиссаром Первого Кавказского конного корпуса в Персии, а после демобилизации армии стал секретарем Энзелийского военревкома.

Шаумян пригласил вошедших сесть и спросил у Коломийцева:

— Ну-с, что ж нового вы можете сообщить?

— Я ездил в Решт, чтобы известить Бичерахова о нашем нежелании пропустить англичан дальше и пригласить его в Баку для переговоров, — спокойно, обдумывая каждое слово, начал говорить Коломийцев. — Кроме того, я посылал туда одного из наших очень знающих товарищей — Сергея Буданцева. Поэтому то, что я сообщу вам, является суммой наших общих впечатлений, Степан Георгиевич.

«Вот, оказывается, кто тот «толковый человек», на письменные запросы которого я тогда обратил внимание!» — вдруг подумал Шаумян. И сказал вслух:

— Первое, что нас интересует, это — настроение отряда.

— Выяснить настроения и мысли более полутора тысяч человек на основании кратковременных и беглых бесед с десятками — задача, конечно, нелегкая… (Шаумян кивнул в знак одобрения.) Это тем более трудно, что разговоры солдат и офицеров сосредоточены вокруг «chemin de fer», «deux tableax»[8] и «двадцати одного», дам рештского полусвета и «арваток», вин, араки и венерических заболеваний… Отряд развращен высокими окладами, безделием, возможностью широко пользоваться услугами голодающих персов. Поэтому солдаты весь день шляются по улицам, стреляют и часто используют холодное оружие… Боевая дисциплина в отряде высока, но в повседневной жизни этого почти не чувствуется. Стремление поскорее попасть домой, довольно естественное после длительного нахождения на чужбине, в разговорах не фигурирует. Однако некоторые солдаты говорили мне, что если бы у рядовых была гарантия, что их свободно отпустят домой, то отряд распался бы. Стремление домой, вероятно, очень большое, но оно искусно усыплено. Таково мое общее впечатление, Степан Георгиевич…

— А как относятся солдаты и офицеры к начальнику отряда? — спросил Шаумян.

Коломийцев, прежде чем ответить, подумал и улыбнулся.

— Первое, что поражает в отряде, — это количество Бичераховых в миниатюре, — сказал он. — Подражание начальнику отряда в манере говорить, ходить с палкой, подавать левую руку при приветствии — все это распространено до смешного. Даже люди, иронизирующие над этим, палку все же носят…

— Это любопытно, — задумчиво произнес Шаумян. — Значит, в отряде преклоняются перед начальником?

— Да, Степан Георгиевич. Преданность, в особенности среди офицеров, граничит со своеобразным обожанием, вызванным личной храбростью Бичерахова, его несомненным дарованием в вопросах стратегии и политики. Многие явления офицеры отряда воспринимают только с точки зрения самого Бичерахова. Таково отношение, например, к признанию Советской власти, к службе в Красной Армии. Солдаты же относятся к Бичерахову, как к щедрому работодателю, и ни работы, ни работодателя менять не собираются. Меня уверяли, что своих соплеменников этот осетин за проступки «отечески» избивает, и те покорно это переносят… Во всяком случае, солдаты мне говорили, что к Бичерахову они всегда вернутся. Офицеры же намекали, что Бичерахов может сыграть роль кавказского Наполеона…

При этих словах Шеболдаев многозначительно посмотрел на Шаумяна.

— М-да… — Степан Георгиевич тряхнул головой, словно хотел отогнать невеселые мысли, и задал следующий вопрос:

— Ну, а каковы связи отряда с англичанами, в чем они заключаются и кем осуществляются?

— Связь отряда с англичанами организована отлично. У Бичерахова две радиостанции. Начальник одной из них — Орехов, бывший начальник радиостанции при штабе Первого конного корпуса, а второй — Соколов, если не ошибаюсь, бывший начальник дипломатической службы корпуса. Мне кажется, что он и является одним из лиц, ответственных за связь отряда с англичанами… Английскую сторону в отряде представляют Руландсон, состоящий при штабе Первого конного корпуса, и полковник Клоттербек. Но они в штабе отряда не бывают, Бичерахов встречается с ними на их квартире… Думаю, что связь заключается в согласовании военных действий и снабжении отряда материальными и денежными средствами. Детали — тайна, заключенная в шифрованных радиотелеграммах и известная лишь немногим в штабе.

— Кто является наиболее ярым англофилом в отряде? — спросил Шаумян.

— Видите ли, личного англофильства в отряде нет. Даже наоборот: англичане держатся так, что русские к продлению завязавшихся знакомств не стремятся… — И Коломийцев снова усмехнулся. — Был, например, случай, когда вечером один английский офицер явился в номер к русскому офицеру в одном нижнем белье… Да, да, не смейтесь, Степан Георгиевич, такие случаи шокируют и расхолаживают более, чем незнание языка! Солдаты же, зная отношение англичан к индусам, заявляют, что при случае англичане так же поступят с каждым отдельным русским…

— Почему отдельным? — не понял Шаумян.

— Солдаты просто избегают делать обобщения… Раненые и больные, бывшие в английских госпиталях и имевшие случай познакомиться с «союзниками», тоже их не хвалят. Как боевая сила англичане слабы, и это вызывает со стороны русских презрительные разговоры, в частности, о манере англичан «воевать» на автомобилях в тылу отряда… Но вот англофильство политическое среди офицеров — неискоренимо. Английское вмешательство в русские дела они считают панацеей от всех бед и уверены, что оно облагодетельствует родину… Вот вам важная деталь: когда стало известно, что вы, Степан Георгиевич, в одной из речей в Бакинском Совете огласили несколько резких фраз Бичерахова об английских намерениях, это произвело ошеломляющее впечатление на офицеров отряда, пока не было найдено объяснение, что Бичерахов получил от англичан «carte blanche» на произнесение каких угодно речей…

— Интересно! — усмехнулся Шаумян. — А я намеренно огласил эти высказывания Бичерахова, чтобы проверить реакцию англичан!

— А они встретили это спокойно и хранили глубокое молчание. Если бы они придавали заявлению Бичерахова значение, вероятно, реагировали бы весьма резко и ощутимо. Таково мнение офицерства.

— Теперь прошу охарактеризовать это офицерство, — попросил Шаумян.

— В отношении общекультурного уровня офицерство отряда не производит безотрадного впечатления, особенно офицерство Первого конного корпуса, из которого, за немногим исключением, и формировался отряд. Воспитанное на традициях «хороших» кавалерийских полков, имеющее высокий образовательный ценз, офицерство это, консервативное по существу, обладает достаточным тактом, чтобы не бряцать оружием перед солдатами и не сулить виселиц. В отношениях с солдатами усвоен довольно верный тон боевого товарищества и снисходительности, вынужденность которого тщательно скрывается. При частых столкновениях с пьяными солдатами офицеры терпеливо переносят обиды.

— Теперь об отрядном комитете, — сказал Шаумян. — Что он собой представляет?

— Комитет ведает только хозяйственными делами, да и то наиболее незначительными, вроде выбора помещений и места стоянок, порядка вывоза больных и так далее. Комитет вынес два постановления, огорчивших командный состав отряда: заявил Бичерахову, что в отряде много офицеров без определенных обязанностей и получающих при этом высокие оклады. Было предложено перевести их на положение солдат и обязать нести солдатскую службу с правом не согласиться с решением и покинуть отряд. Другое решение — удалить двух офицеров за грубое обращение с солдатами. Представьте, оба требования были удовлетворены…

— Даже так?! — удивился Шаумян.

— Да, Бичерахов умеет идти на компромиссы… Но политическими вопросами комитет совершенно не занимается. Он даже не пытался объяснить солдатам отряда политическое положение в России. Потому к Октябрьской революции они относятся безразлично. Советскую власть признают постольку, поскольку она принята Бичераховым. Офицеры говорят, что они будут честно служить Советской власти, раз того хочет начальник. Но, с их точки зрения, Россия погибла. Впрочем, ее еще могут спасти… англичане. В то, что англичане не будут пропущены в Баку, они не верят…

— Ого, вот как?!

— Да, Степан Георгиевич. Надеются, что Бичерахов, хотя бы ценой политического переворота, поможет англичанам.

— Понимаете, Степан Георгиевич? — возбужденно повернулся к Шаумяну Шеболдаев. — А мы собираемся принять его отряд в нашу армию!

Шаумян молча посмотрел на него и снова повернулся к Коломийцеву:

— Как относятся солдаты к нам, к Красной Армии?

— Довольно презрительно, должен признаться. Они называют красноармейцев «красными индусами», очевидно считая себя настолько выше красноармейцев, насколько англичане выше индусов… Выяснить более определенно их взгляды на Советскую власть мне не удалось. В большинстве своем солдаты отличаются темнотой и политическим невежеством, все их интересы сводятся к погоне за самыми грубыми наслаждениями… Все это достигнуто очень умелой политикой их начальника. Личные намерения его совершенно неизвестны, но уже сейчас ясно, что они будут проведены в жизнь без разбора средств.

Шаумян встал и по привычке начал задумчиво шагать по кабинету. Шеболдаев и Коломийцев внимательно следили за ним. Степан Георгиевич вдруг резко остановился и спросил неожиданно у Коломийцева:

— Скажите, почему председателем Энзелийского военревкома являетесь не вы, а Челяпин?

Тот с удивлением посмотрел на Шаумяна, но потом, поняв, чем вызван этот вопрос, ответил просто:

— Когда после демобилизации основных сил русских войск в Персии я прибыл в Энзели, там уже был сформирован военревком, и Челяпин являлся его признанным руководителем. Мы поговорили с ним и пришли к согласию, что я приму обязанности секретаря. Дума, что это правильное решение, Степан Георгиевич…

— Смещать Челяпина я не собираюсь, — улыбнулся Шаумян. — Он очень преданный товарищ и, говорят, в свое время доставил генералу Денстервилю много хлопот. Я таких люблю. Но вам я хочу сделать одно важное предложение.

— Какое, Степан Георгиевич?

Шаумян открыл ящик стола и достал какую-то бумагу.

— Это — радиотелеграмма заместителя наркоминдела товарища Карахана, в которой мне предлагается самому подобрать здесь нового посла, способного заменить Бравина в Персии. Признаюсь, до сих пор я не знал, кого же можно назначить на столь ответственный пост. Но сейчас я, кажется, нашел достойного кандидата…

— Да что вы, Степан Георгиевич, какой из меня дипломат?! — почти с испугом воскликнул Коломийцев.

— Бросьте! — резко прервал его Шаумян. И потом — мягче: — Вы отлично знаете Персию, а сегодняшний ваш доклад об отряде Бичерахова убедил меня, что вы умеете глубоко анализировать ситуацию, разбираться в психологии людей, понять главное и отбросить второстепенное. И вы просто не имеете права отказываться от этого предложения… Нам нужно срочно заменить Бравина, поймите! А, кроме вас, я не вижу подходящего человека.

— Вы меня неправильно поняли, Степан Георгиевич, — возразил Коломийцев. — Куда бы ни послала меня партия, я готов выполнить ее приказ… Но мне всего двадцать шесть лет, а в Персии, где преклоняются перед длинными бородами, это считается большим недостатком. Такого посла они просто не будут принимать всерьез!

Шаумян искренне рассмеялся.

— Ну, была бы голова, а борода вырастет, а потом придут и прочие качества дипломата!..

— Послушайте, Иван Осипович, — тоже улыбаясь, вмешался Шеболдаев. — Лучше и не пытайтесь сопротивляться, да еще с таким слабым доводом, как возраст. Вот и я в свои двадцать три года никак не предполагал стать заместителем военно-морского министра. А пришлось!

Коломийцев вздохнул огорченно:

— Да… Это называется, попал как кур во щи! Ну, ладно, Степан Георгиевич, раз надо, значит, надо. Но давайте условимся: я принимаю пост временно, пока вы не подберете более подходящего человека. После этого я согласен стать первым секретарем посольства, не больше!

— Вот видите, вы даже знаете, что в посольстве бывают первые и, наверное, вторые секретари. Это же такие ценные познания! — пошутил Шаумян. И продолжил уже серьезно: — Согласен, товарищ Коломийцев. Начинайте немедленно подбирать себе штат посольства из лиц, знающих страну, политически и культурно развитых и способных самостоятельно действовать на чужбине в интересах нашей социалистической Родины. И вот вам мой первый наказ: помните, что вы — один из первых советских послов при иностранном правительстве. Вы будете представителем демократии и должны работать и жить, избегая ненужного блеска, мишуры и роскоши…

— Понимаю, Степан Георгиевич, — кивнул Коломийцев.

— Ну, а теперь разрешите все-таки вернуться к вопросу — что будем делать с Бичераховым? — спросил Шеболдаев.

— Я понимаю вашу тревогу, — мягко сказал Шаумян. — Сведения, которые сообщил товарищ Коломийцев, еще более усиливают нашу уверенность, что этот полковник отнюдь не является другом Советской власти и будет проводить здесь политику исключительно в интересах своих английских хозяев. Но вот я думаю, — что он предпримет, если мы откажем ему?.. Несомненно, примкнет к нашим открытым врагам. А иметь еще одного врага сейчас, когда на фронте начались неудачи, нам просто ни к чему: их у нас и без того предостаточно!.. Мы уже много раз обсуждали вопрос и пришли к выводу — принять его отряд. Мы сразу направим его на фронт, где он, ввязавшись в бои с турками, будет вынужден вести политику сотрудничества с нами. Ведь и дашнаки тоже были и остались врагами Советской власти, но, поставленные перед выбором — мы или турки, предпочитают сотрудничать с нами. Мы уверены, что, пока над Баку висит опасность захвата его немцами и турками, Бичерахов не пойдет на открытую измену Советской власти.

Из письма Ленину в Москву и Сталину в Царицын, 9 июля 1918 г.

«Прибывшие из Москвы броневики и аэропланы отправлены в армию, где уже пущены в дело с большим успехом. 6 июля Бичерахов вступил в командование действующей армией, ввиду необходимости его непосредственного участия на правом, несколько дезорганизованном фланге. Командование левым флангом и центром оставил за собой Корганов. Отряд Бичерахова уже отправлен на фронт 7 июля. На Кюрдамирском фронте противник перешел в наступление, стараясь захватить Кюрдамир, но после 12‑часового боя был отброшен, причем понес большие потери. В бою участвовал бичераховский отряд, броневики. Наши потери невелики…

Шаумян».

Глава двадцатая

Назим-паша, командующий турецкой дивизией, держал в пухлой руке пакет с сургучной печатью и обмахивал им маленькую голову с коротко остриженными серебристыми волосами и толстую, всю в складках шею. Хотя и вечерело, но стояла удушливая жара. Воздух был неподвижен, и деревья словно окаменели: ни один листок не шелохнется. Паша расстегнул все пуговицы френча. Белая шелковая сорочка плотно облегала его жирный потный живот. В голове мутилось, мысли растекались, словно кисель. Хотелось выпить чашечку крепкого черного кофе, но его не было в этом богом забытом Евлахе. Да покарает аллах этих «единокровных братьев» за их привычку целый день пить чай, от которого весь исходишь по́том!..

Назим с отвращением оттолкнул круглый низенький столик, на котором стояли пузатый фарфоровый чайник с цветочным узором, чашка и сахарница, и хлопнул в ладоши.

— Полковника Рюштю ко мне! — крикнул он вошедшему денщику.

Пакет, полученный из Гянджи, был от Нури-паши. Нерадостные вести сообщил он: его сводный брат Энвер, «опора трона», гневается по поводу «столь недопустимого промедления с освобождением Баку»… Назим, конечно, понимает нетерпение Энвера: дела турок на всех фронтах — и в Месопотамии, и на египетском, и на европейском — шли более чем скверно, и всесильный Энвер надеялся, воспользовавшись хаосом на Кавказе, добиться хоть бы здесь успехов. Захватом Баку, самого богатого месторождения нефти в мире, важнейшего порта на Каспии, города, где больше промышленных предприятий, чем во всей Турции, он поднял бы упавший дух турецкого народа, возродил его веру в победу.

Но видит аллах, это не так просто, как кажется из далекого Стамбула. Большевики дерутся упорно.

Еще в середине июня Назим писал в Стамбул, что одних его сил для взятия Баку недостаточно, что нужно прислать еще одну-две дивизии. Иначе, писал он, престиж Турции упадет и местное население снова отвернется от турок… Ведь эти большевики в Баку объявили, что отдадут крестьянам безвозмездно все ханские и бекские земли! А кто не знает, на что способны крестьяне ради того, чтобы получить землю?! Пока лишь страх перед мощью Османской империи держит их в повиновении, но, упаси аллах, если они усомнятся в этой мощи!..

И вот Нури пишет, что хотя Энвер и распорядился прислать на помощь Назиму 38‑й пехотный полк — 2500 человек при четырех орудиях, но вместе с тем он напоминает, что в расчеты турок вовсе не входит захват Баку ценой истощения в кровопролитных боях и без того слабой турецкой армии. До сих пор, указывает Энвер, османская армия одерживала победы в Закавказье благодаря умелому использованию раздоров между различными народами и партиями. Так нужно продолжать и впредь. В частности, в Баку для этого есть прекрасные возможности. Взять хотя бы то, что 60–70 процентов солдат и офицеров бакинской армии состоят из армян, большинство которых находится под влиянием и руководством дашнаков. А с дашнакским правительством Армении 4 июня в Батуме заключен договор, статья 11 которого гласит:

«Правительство Армянской республики обязуется приложить все усилия, чтобы после подписания договора немедленно удалить из города Баку находящиеся там армянские силы и обеспечить, чтобы это удаление не привело ни к каким столкновениям».

Об этом и напоминает Энвер. Если войска дашнаков выйдут из подчинения большевиков, Баку можно будет взять и имеющимися силами. А Нури-паша в свою очередь сообщал, что во исполнение указания Энвера на днях из Тифлиса на фронт должна прибыть делегация Армянского национального совета с письмом к бакинским дашнакам о выполнении этой статьи Батумского договора…

Это было бы лучшим выходом из создавшегося положения! Назим, который считал, что силы его дивизии истощены до предела и скоро придется отступить на правый берег Куры (если не дальше!), теперь несколько воспрянул духом. Лишь бы бакинские дашнаки согласились выполнить этот пункт договора, — тогда Баку падет к ногам турок, как спелый абрикос от легкого дуновения ветерка…

В комнату вошел Рюштю, начальник штаба дивизии, худощавый и смуглый полковник. Прошедший выучку в германском генеральном штабе, он во всем старался подражать немцам и теперь, несмотря на жару, был застегнут на все пуговицы. Он громко щелкнул каблуками и вытянулся перед своим начальником.

— Почему так долго? — недовольно буркнул Назим. От одного взгляда на этого затянутого в мундир человека ему становилось дурно.

— Простите, ваше превосходительство, но я задержался по важному делу: только что в штаб прибыли два делегата Армянского национального совета в сопровождении одного турецкого, двух азербайджанских и одного армянского офицеров!

Назим вскочил на ноги.

— Уже? Где они, почему не привели ко мне?

— Они попросили разрешения почиститься и привести себя в порядок, прежде чем предстать перед вами, ваше превосходительство.

— По-европейски, значит? — усмехнулся Назим. — Что ж, садитесь, полковник, нам тоже надо подготовиться к этой встрече… Читали письмо нашего командующего?

— Разумеется, ваше превосходительство.

— Как вы считаете, согласятся дашнаки выполнить это требование договора?

Рюштю помялся, затем спросил:

— Позволено ли будет мне говорить начистоту, ваше превосходительство?.. — И когда Назим кивнул, он продолжил: — С точки зрения самой элементарной логики они не должны сделать этого. Во-первых, бакинские дашнаки не участвовали в подписании Батумского договора и, насколько мне известно, даже поносили своих тифлисских коллег как изменников. Во-вторых, они должны знать, что́ будет означать такой шаг и для всего армянского народа, и для них самих!

— Ну, если бы эта ваша «элементарная логика» действовала, мы никогда бы не дошли сюда! — Назим сердито отогнал зажужжавшего над ухом комара. — Но, по милости аллаха, мы еще дойдем до Баку!

— Да, но в Баку у власти стоят люди, которые поражают умением использовать ничтожные ошибки своих противников!

— Но ведь наши люди сообщают из Баку, что между большевиками и дашнаками страшные противоречия! — воскликнул с горячностью Назим. — Что они каждую минуту готовы вцепиться друг другу в горло!

— И тем не менее они должны прислушиваться к голосу армянского населения города, которое страшно боится нашего прихода в Баку.

Назим смотрел на своего начальника штаба почти с ненавистью. «Вот оно — тлетворное влияние проклятой Европы! «Элементарная логика»… Настоящий турок должен руководствоваться не такими рассуждениями, а непоколебимой верой во всемогущего и всеблагого аллаха, который никогда не оставит мусульман!»

— Так что же, по-вашему, нам придется отступить? — почти с угрозой спросил он.

— Что вы, ваше превосходительство? Баку должен быть взят во что бы то ни стало!

— Но как, ради аллаха?! Ведь вы отрицаете единственный выход, на который мы можем рассчитывать! — воскликнул пораженный Назим.

— Вы не совсем правильно поняли меня, ваше превосходительство. — На худом лице Рюштю наконец появилось подобие улыбки. — Великий Энвер совершенно прав, предписывая нам путь дальнейших действий. Дашнаки действительно заколебались и, вероятно, их можно будет оторвать от большевиков, но… только в одном случае — мы должны одержать хотя бы одну значительную победу на фронте!

— Легко сказать: одержать значительную победу! Наши силы совершенно истощены, аскеры обносились и изголодались, питьевую воду на фронт приходится везти отсюда, из Евлаха, в цистернах, а мазута для паровозов осталось на несколько дней!..

— Но у большевиков те же трудности, ваше превосходительство, — наклонился к нему начальник штаба. — И еще развал в дашнакских частях. Срыв их наступления на Геокчу — верное тому свидетельство! Теперь мы должны напрячь последние силы и во что бы то ни стало захватить Кюрдамир. Только после этого дашнакская делегация будет иметь успех у своих бакинских единомышленников.

Назим тяжело задумался. Рюштю был прав в одном: без такого успеха, хотя бы и не очень значительного, бакинские дашнаки не имели бы повода последовать совету тифлисских коллег и вывести войска из подчинения большевиков. Назим наконец решился:

— Готовьте последнее наступление на Кюрдамир. Передайте солдатам, что позади них будут поставлены пулеметы и отступающие будут расстреляны. А что касается этих делегатов, то сообщите им, что я занят подготовкой нового наступления и сегодня не смогу принять их. Будем делать вид, что в их помощи мы не очень нуждаемся!

Делегатами Армянского национального совета, прибывшими на фронт, были видные деятели дашнакской партии Микаел Арзуманян и Мартирос Арутюнян, а сопровождавшим их армянским офицером — Вартан.

После памятного разговора в лесу он в сопровождении Хачикяна и других солдат долго пробирался по лесным тропам до Джалалогли. Оттуда до Тифлиса шел один. Все дороги к Тифлису были перехвачены турками, которые немедленно расстреливали всех армян, спасшихся под Караклисом. И это путешествие, полное опасности и лишений, отняло у него последние силы. Попав опять к родственникам в Тифлисе, Вартан недели две отдыхал, приходил в себя, словно после тяжелой болезни. Но, едва окрепнув, стал искать способ, чтобы вернуться в Баку.

В Тифлисе знали о начавшемся походе бакинской Красной Армии на Гянджу и Тифлис. Этот поход и ожесточенные бои с турками на левобережье Куры делали совершенно невозможным возвращение Вартана в Баку через Елизаветполь. Оставалось повторить путешествие, которое он проделал в апреле. Но и этот путь стал значительно труднее, так как Северный Кавказ полыхал в огне восстаний и междоусобиц.

Как раз во время этих раздумий и поисков Вартану сообщили, что его вызывает к себе Хатисов, министр иностранных дел новоиспеченного правительства Армянской республики. Это правительство, образовавшееся после распада сейма, уже частично находилось в Эривани, но некоторые министры и члены Национального совета продолжали оставаться в Тифлисе для ведения переговоров с турками и немцами и ликвидации здесь дел. Но всем было очевидно, что главная причина этого крылась в нежелании оставить свои удобные квартиры и переселиться в захолустную столицу карликовой и голодной республики.

Каким образом Александр Хатисов, бывший городской голова Тифлиса, тучный человек лет пятидесяти, с породистым лицом и двойным подбородком, оказался лидером дашнакской Армении, для всех было загадкой. В довоенное время Хатисов не только не был членом этой партии, но даже слабо владел армянским языком. Только с началом войны, когда дашнаки начали организовывать добровольческие отряды в помощь Кавказской армии, в Хатисове вдруг проснулись «патриотические чувства» и он стал принимать участие в организации этих отрядов.

— Господин поручик, вы, кажется, бакинец? — спросил министр, пригласив Вартана сесть и изучая его большими, чуть навыкате глазами.

— Да, господин министр, — коротко подтвердил Вартан.

— По имеющимся у нас сведениям, вы до ранения генерала Багратуни были его адъютантом, — продолжал Хатисов. — Каким же образом вы оказались в Армянском корпусе?

— Во всяком случае, это произошло с ведома и разрешения моего шефа, господин министр, — не очень любезно ответил Вартан.

— Знаю, знаю, — помахал полной рукой министр. — Нам известно даже то, что ваша сестра — большевичка и личный секретарь Шаумяна и что небезызвестный большевик Григорий Корганов — ее жених, поручик Тер-Осипов!

Эта манера беседы, скорее напоминающая допрос провинциального Пинкертона, больше рассердила, чем испугала Вартана. Он ответил еще резче:

— Тогда вам должно быть известно и то, что я не разделял взглядов моей сестры и Корганова и ушел из Баку после ссоры с ними!

Хатисов откинулся в кресле и самодовольно улыбнулся.

— Да, милейший поручик, нам известно и это! Мы знаем, с какими приключениями вы добрались до Александрополя и какое доблестное участие принимали в Караклисском бою. Именно это и привело нас к мысли, что вы — тот самый человек, который сегодня нам нужен! Что вы скажете, если мы отправим вас обратно в Баку? — интригующе спросил Хатисов.

— В Баку? Каким образом?

— Вы будете сопровождать нашу делегацию, которая направляется туда с важным поручением армянского правительства и Национального совета!

— И турки пропустят ее через линию фронта?

— Турки-то пропустят, — уверенно сказал Хатисов, — но вот большевики… Мы боимся, что их командование, в частности ваш будущий зять, может воспрепятствовать проезду в Баку. Но мы надеемся, что вы, пользуясь, так сказать, родственными связями, сумеете передать письмо начальнику их штаба полковнику Аветисову или доставите его господину Гюльханданяну в Баку.

Вартан медлил с ответом, мысль его лихорадочно работала: «Так, значит, они направляют делегацию не к правительству, а к дашнакам… Готовится какое-то новое предательство. И в пользу турок, поэтому они и согласны пропустить делегацию».

— Скажите, господин министр, буду ли я знать содержание этого письма? — наконец спросил он.

— Нет! — коротко отрезал Хатисов.

— Почему?

— Странный вопрос… — Пожав плечами, Хатисов с апломбом произнес: — Пора вам, молодой человек, привыкнуть к мысли, что мы, армяне, приобрели свою государственность, что у нас есть своя дипломатия, свое министерство иностранных дел, которое может поручить вам, как офицеру армянской армии, важные задания, не посвящая в государственные тайны, являющиеся достоянием лишь нескольких человек, ответственных за судьбы нации!

«Плохо же вы начинаете свою дипломатию, — подумал Вартан, но тут же спохватился: ведь это — единственный шанс попасть в Баку! И если они задумали новую подлость, я должен помочь бакинцам разоблачить их».

— Разумеется, господин министр. — Вартан впервые любезно улыбнулся. — Я имею в виду тот случай, если мне придется уничтожить письмо и передать содержание устно.

— Нет, мы предпочли бы избежать этого. Потому вы и должны приложить все усилия, чтобы господин Корганов пропустил вас в Баку.

…Однако в тот же день Вартан узнал от знакомого офицера то, что министр иностранных дел хотел сохранить от него как величайшую дипломатическую тайну. Условия Батумского договора между Турцией и Арменией были общеизвестны, и дашнаки сами разболтали по всему городу, что скоро в Баку выедет их делегация, чтобы уговорить бакинских собратьев выполнить статью 11 этого договора.

Во время встречи с делегатами Назим-паша, конечно, в первую очередь поинтересовался: как они намереваются передать свое предложение Бакинскому национальному совету? Микаел Арзуманян объяснил, что они думают послать парламентера к красным и потребовать, чтобы их пропустили в Баку. Паша удивленно воскликнул:

— Вот как вы просто представляете себе это дело! — И насмешливо продолжал: — Должен сообщить, что мы, воюя с большевиками, несколько лучше узнали их, и можем заверить, что это очень серьезные люди, господа, поэтому с подобной миссией едва ли пропустят вас в Баку!

Вартан слушал эти слова с ликованием. Ага, наконец-то вы встретились на Кавказе с серьезными людьми! То-то вы топчетесь здесь со своей армией!

— Но дашнаки в Баку — вторая по значению партия, с которой большевики вынуждены считаться! — возразил Мартирос Арутюнян. — Впрочем, на крайний случай у нас есть и другой вариант.

— Какой? — Назим повернулся к нему всем телом.

Арзуманян рассказал о Вартане.

Назим на этот раз повернулся к Вартану:

— Значит, вы были адъютантом того генерала, который собирался возглавить борьбу с нами и чуть не был убит неизвестными злоумышленниками?

— Хотя злоумышленников и не арестовали, господин генерал, но ни для кого не секрет — кто были они! — невольно вырвалось у Вартана.

Назим резко подался вперед, задышал ему в лицо.

— Так, так… А затем, значит, вы вступили в Красную Армию и дрались против имама Гоцинского? — продолжал он.

Вартан побледнел, но решил не сдаваться.

— Так точно, господин генерал!

— Потом дезертировали из Красной Армии, — он подчеркнул слово «дезертировали», — пробрались в Армению и дрались против нас?

— Так точно, господин генерал! — Вартан был почти уверен, что наступил его последний час.

— А теперь вы опять хотите вернуться в Баку, где ваша сестра служит у Шаумяна, а ее жених является главнокомандующим армией и военным министром?.. — И, не дав Вартану ответить, Назим резко повернулся к Арзуманяну и Арутюняну: — Может быть, для вас, армян, в таком поведении ничего необычного нет, но мы, турки, никогда не стали бы доверять такому человеку!

Вартан мельком посмотрел на делегатов и по их лицам понял: они смертельно перепуганы и, если сейчас паша арестует и казнит его, пальцем не шевельнут в его защиту. Опыт военного, а еще больше инстинкт самосохранения подсказали Вартану, что его спасти сейчас может только решительная контратака, крайний риск.

— Если вы позволите, господин генерал, то я укажу в моих действиях на один мотив, который, быть может, убедит вас, что и среди армян есть люди с твердыми принципами. — И, не дожидаясь согласия, он продолжал, все более повышая голос: — Да, это правда, что моя сестра — член большевистской партии и невеста командующего красными войсками. Но я придерживался совершенно иных взглядов и осуждал их за то, что они распыляют в этот роковой час силы нашего народа, борются за Баку, вместо того чтобы сосредоточить их против вас — там, в Армении! Я намеревался направиться вместе с войсками генерала Багратуни туда, но, к сожалению, генерал был ранен, а армянские войска в Баку примкнули к большевикам. И тогда я решил добиться своей цели один: вступить в Красную Армию, пробиться с ней в Дагестан и оттуда кружным путем добраться до Армении. Так я и сделал, господин генерал. Я присоединился к нашим войскам и до последней минуты участвовал в сражении под Караклисом. Вы должны признать, что мы там неплохо дрались, господин генерал. И не наша вина — таких, как я и наши солдаты, — что это сражение было проиграно! А затем, уже в Тифлисе, наш министр иностранных дел сказал, что мне поручается важное задание, от которого зависит спасение армянского народа. Я сразу согласился, хотя, уверяю вас, в Баку меня вовсе не ждут с распростертыми объятиями!

Назим смотрел на Вартана сузившимися до едва заметных щелочек глазами. Но Вартан выдержал, не отвел взора. В комнате воцарилась мертвая тишина. Назим не дышал, а хрипел, как старые кузнечные мехи. Он бы с удовольствием предал этого наглого офицера самым страшным пыткам, если бы не приказ Энвера, невыполнение которого грозило ему самому серьезными последствиями. Он понимал, что делегация может выполнить свою миссию только благодаря этому офицеру. Нет, придется потерпеть, пока Баку будет взят… Тогда, даст аллах, он снова попадет ему в руки!..

— Что ж, поручик, я ценю вашу храбрость. И ту, которую вы проявляли на поле боя, и еще больше ту, которую продемонстрировали сейчас! Идите, идите в Баку и спасите ваш народ… — На его лице мелькнула едва уловимая усмешка, но он сейчас же погасил ее и повернулся к делегатам: — Но в наш план необходимо будет внести некоторые изменения, господа…

— Какие именно, господин генерал? — поспешно наклонился к нему Арзуманян.

— Нужно, чтобы вы и этот молодой герой действовали врозь. Вы пошлете к красным парламентера и потребуете пропустить вас в Баку для встречи с Армянским национальным советом (хотя я не сомневаюсь, что получите отказ!), а поручик должен попасть туда как перебежчик. — Назим снова повернулся к Вартану и вонзил в него свои острые глаза. — Вероятно, для большей убедительности вам придется заявить, что вы разочаровались в своих идеалах и стали большевиком, а?

Примерно так и собирался поступить Вартан: рассказать Григорию честно обо всем, что видел и понял за это время. Рассказать о позоре под Карсом, Александрополем и Караклисом. О Гургене, о солдатах, которые спасли его и ждут бакинцев… Но Назиму он ответил:

— Корганов достаточно хорошо знает меня, и ни за что не поверит в это «перерождение», господин генерал. Подобная ложь только насторожит его.

— Как же вы намерены объяснить ваше возвращение в Баку?

— Тем, что здесь против вас еще ведется война — и не только большевиками, но и дашнаками. В это он поверит, будьте спокойны!

Назиму пришлось перенести и эту дерзость.

— Ладно, вам лучше знать, как спасти свою шкуру, поручик!

К лету 1918 года положение немцев на решающем для них Западном фронте стало весьма тяжелым. Туда прибыли свежие и отлично вооруженные американские войска. Антанта готовила последнее грандиозное наступление против Германии. Немцы вынуждены были оттянуть часть войск с Украины, из Польши и Прибалтики на Западный фронт.

Пользуясь этим, Советское правительство снова поставило перед Германией вопрос о прекращении турецкой агрессии на Кавказе. В конце июня посол РСФСР в Берлине Иоффе имел встречу с руководителем германской делегации на Брестской мирной конференции Рихардом Кюльманом, который обещал принудить турок прекратить военные операции дальше границ, установленных Брестским договором, если Россия согласится продать немцам некоторое количество нефти.

Одновременно с этим Советское правительство перебросило часть войск с Украинского фронта под Царицын. Предполагалось некоторое количество войск направить и в Баку.

Все это пришлось не по душе туркам и тем более Антанте. Впервые за всю войну Турция, верный вассал германского империализма, восстала против своего сюзерена. В ответ на энергичное заявление Людендорфа о том, что он не потерпит, «чтобы из-за явно вероломного поведения турецких ответственных лиц возникла опасность новой войны с Россией», Энвер указал фельдмаршалу, что продвижение турецких войск в Закавказье вызвано угрозой распространения в этом крае большевизма и армянскими «жестокостями» в отношении мусульман. В турецких же газетах появились статьи с еще более решительными заявлениями о том, что «Турция, принесшая тяжелые жертвы общему делу, вправе, не считаясь на этот раз с интересами союзников, защищать свои собственные интересы на Кавказе». И наступление турецких войск на Баку продолжалось.

Страны же Антанты, стараясь сорвать улучшение отношений между Германией и Россией, предприняли другие меры. Орудием их политики на этот раз стали левые эсеры. 6 июля члены этой партии — Блюмкин и Андреев — по подложным документам пробрались в германское посольство якобы для ведения переговоров с послом Мирбахом и, бросив бомбу, убили его.

Поздно ночью с шестого на седьмое июля Ленин телеграфировал Сталину в Царицын:

«Сегодня около 3‑х часов дня левый эсер убил бомбой Мирбаха. Это убийство явно в интересах монархистов или англо-французских капиталистов. Левые эсеры, не желая выдать убийцу, арестовали Дзержинского и Лациса и начали восстание против нас. Мы ликвидируем сегодня же ночью беспощадно и скажем народу всю правду: мы на волосок от войны. У нас заложниками сотни левых эсеров. Повсюду необходимо подавить беспощадно этих жалких и истеричных авантюристов, ставших орудием в руках контрреволюционеров. Все, кто против войны, будут за нас.

Относительно Баку самое важное, чтобы Вы были непрерывно в сношениях с Шаумяном и чтобы Шаумян знал предложение германцев, сделанное послу Иоффе в Берлине, относительно того, что немцы согласились бы приостановить наступление турок на Баку, если бы мы гарантировали немцам часть нефти. Конечно, мы согласимся. Итак, будьте беспощадны против левых эсеров и извещайте чаще».

10 июля турецкие войска на Бакинском фронте, казавшиеся совершенно выдохшимися после предыдущих безуспешных атак, неожиданно перешли в наступление в районе Кюрдамира и Ахсу. На этот раз они рвались вперед с необычайным ожесточением, не считаясь ни с какими потерями. Кюрдамирская группа советских войск, дравшаяся без смены и отдыха в течение месяца, стойко отражала все попытки врага захватить эту важную станцию. И она, наверное, удержала бы свои позиции, если бы вдруг не пришло известие об ухудшении положения на правом фланге. Обороняющиеся там части бригады Амазаспа, хотя турки наносили по ним лишь отвлекающий удар, начали отходить на Шемаху, обнажив фланг кюрдамирской группировки. Тогда она тоже вынуждена была начать 11 июля отход на Керар, находящийся в двенадцати верстах восточнее.

Узнав об этом, Шаумян помчался на фронт, чтобы лично ознакомиться с положением дел на месте.

На станции Аджикабул его ждал Григорий Корганов. Шаумян ужаснулся при виде своего друга: выгоревшая пыльная гимнастерка висела мешком на его исхудавшем теле, на скуластых щеках под густой щетиной засохла грязь. В ввалившихся глазах застыло какое-то упорство, губы плотно сжаты. Видимо, в последнее время он не только не спал, но и не умывался и не брился.

— Зайдем в вагон, поговорим, Григорий, — предложил Шаумян.

В салоне он положил руки на плечи Корганова, спросил тихо:

— Ну что, Гришенька, тяжело тебе тут?

Корганов посмотрел ему в глаза и, видимо, впервые за эти дни ослабил в себе какие-то до предела натянутые пружины.

— Плохо дело, Степан Георгиевич, — глухо произнес он, — очень плохо… Они потеряли веру в победу, когда она была почти в наших руках!

Он не сказал, кто «они», но Шаумян и так понимал, о ком идет речь. А Корганова словно прорвало: он слишком долго молчал, и теперь ему нужно было выговориться перед единственным человеком, которому он мог доверить всю правду.

— Да, да, я понимаю, наши люди очень устали, — почти кричал он, бегая по салону. — Целый месяц в боях, без смены, без отдыха, всегда под огнем. И часто без воды, без горячей пищи… Комары, малярия, раненые не получают медицинской помощи, не хватает врачей, нет медикаментов! И все же я знаю, что мы сильнее турок… Я еще не могу понять, почему Назим-паша предпринял это новое наступление, но уверен, что оно — из последних сил! Пленные турки рассказывают: у них в тылу были поставлены пулеметы, и Назим приказал расстреливать всех, кто посмеет отступить. И турки шли вперед с каким-то звериным ревом. Это была не храбрость, а бешенство отчаяния. Но ведь на этом долго не продержишься! Да, Степан Георгиевич, уже второй раз нам для победы не хватает выдержки еще на какие-нибудь сутки, может быть, даже на часы!.. И все потому, что кто-то шепчет солдатам о несметных силах противника, о наличии у него газов, аэропланов и даже танков!.. И еще — об англичанах, которые-де только и спасут нас!

— Ты бы сел, Гриша, — мягко прервал его Шаумян. — Качаешься на ногах, страшно смотреть.

Корганов остановился, посмотрел на него и вдруг признался очень усталым, глухим голосом:

— Не могу, Степан Георгиевич. Боюсь: сяду и сразу свалюсь. Не помню, которые сутки не сплю. И, кажется, не ем тоже…

Шаумян решил уложить его спать. Но прежде надо было выяснить еще кое-что.

— А как Бичерахов? — спросил он.

— Эх, навязали вы его на мою голову! — сквозь зубы произнес Григорий Николаевич. И провел пальцем по горлу. — Вот где он сидит у меня, этот ваш Бичерахов!

Степана Георгиевича не возмутил тон Корганова; в эту минуту он был готов простить ему все. В конце концов ему труднее всех. Он здесь почти один, в окружении этих аветисовых, бичераховых, казаровых и амазаспов. Тут взбеленишься!

— Рассказывай, Гриша, — попросил Шаумян.

Корганов снова начал ходить, видимо, чтобы овладеть собой.

— В первый же день я предложил ему план действий… Правда, рискованный, но верный. Он со своей конницей — сытой, свежей, отлично организованной и, наконец, храброй — совершает стремительный рейд в тыл турок и ударяет по Евлаху, где находится штаб Назима… У противника нет сплошного фронта, и выход в его тылы для такого отряда, как бичераховский, не представляет большой трудности. Кроме того, его прикрыли бы наши аэропланы, все время держали бы в курсе передвижений врага и предупредили бы, если турки предпримут попытку ударить ему в тыл или фланг… Словом, я уверен, что такой рейд если бы и не привел к захвату Евлаха, то вызвал бы там страшную панику. Это заставило бы турок прекратить наступление, оттянуть часть сил с фронта назад. И мы получили бы возможность перегруппировать войска, навести порядок, поднять дух людей…

— И что же он?

— А он ответил: «Господин штабс-капитан, ваш план противоречит всем законам стратегии и тактики! Такие рейды можно предпринимать лишь тогда, когда есть устойчивая оборона и рейдовый отряд может в случае неуспеха вернуться под прикрытие своих войск. А у вас на фронте творится такое, что у меня нет никакой надежды после возвращения вообще найти здесь какие-то части!»

— А может, с точки зрения тактики и стратегии он не так уж не прав, Гриша? — мягко заметил Шаумян.

— А разве с точки зрения стратегии и тактики допустимо, чтобы командир соединения один пошел с палкой на важнейшую точку обороны противника и решил успех операции? — сердито возразил Корганов. — А Бичерахов именно так и поступил под Менджилем, когда это нужно было ему!..

— И все же под Менджилем инициатива наступления была в его руках, а здесь мы упустили ее.

— Ладно, хотя я с этим не согласен, но не стал настаивать на этом предложении, — махнул рукой Корганов. — Я попросил его провести ряд энергичных конных атак по флангам турок, чтобы сбить темп их наступления. Но он и этого не хочет делать. И все с той же оговоркой: «Наша пехота отступает, я рискую потерять контакт с ней, попасть в окружение. Надо сначала стабилизировать фронт!» Поймите, Степан Георгиевич, этот казак воевать не желает, он намеренно бережет силы!

Шаумян мрачно хмыкнул. А Корганов снова, остановившись перед ним, спросил в упор:

— Скажите, когда придет помощь из России?

— Скоро, дорогой мой, скоро! Мы получили сообщение, что по распоряжению Владимира Ильича с Украинского фронта сняты значительные силы и направлены сюда.

— Правда? — Корганов сразу оживился. — Неужели это правда, Степан Георгиевич?

— Да, дружище, да!

— Ух, тогда мы им дадим! — мстительно потряс кулаком Корганов.

— Конечно, — согласился Шаумян. — Думаешь, нам в Баку не тошно? Народ, видя нашу слабость, склоняется на сторону предателей революции. А вот когда наших сил станет больше, когда все увидят, что Советская Россия способна оказать нам реальную и значительную помощь, тогда все изменится. Они больше не смогут вести агитацию за приглашение англичан, исчезнет страх и перед турками, массы снова поверят в нашу победу…

— А на фронте? — подхватил с воодушевлением Корганов. — Ведь, повторяю, турки ведут наступление из последних сил, и, если у нас будет подкрепление, мы прогоним их до самой границы!

— Да, да, Гришенька, — кивнул Шаумян. — Закавказье в случае нашей победы может сыграть значительную роль в изменении политического климата во всей России…

Корганов вопросительно посмотрел на него, и Шаумян разъяснил свою мысль:

— Главной опорой русской контрреволюции является Дон и Северный Кавказ. Недаром сразу после Октября и Корнилов, и Деникин, и Краснов кинулись сюда собирать силы для борьбы с революцией. И Закавказье пока является для них спокойным тылом, позволяющим направлять все силы на север и восток. Но как только мы разгромим турок, в Армении и Грузии вспыхнет восстание… Впрочем, восстания там возникают почти ежедневно. В Армении против турок действует много партизанских групп, а самая сильная из них — пятитысячный отряд Андраника, не признавшего Батумского договора дашнаков, — держит под своим контролем целые районы в Зангезуре и Нахичевани. В Грузии тоже за последние дни вспыхнули восстания против меньшевиков в Тионетах, в Душете, Шорапани, в Абхазии и в Горийском уезде… Наш успешный поход превратит эти разрозненные выступления во всеобщее восстание. Да и азербайджанское крестьянство, отданное турками во власть ханов и беков, я уверен, ждет первой возможности, чтобы свергнуть ненавистное иго… Таким образом Закавказье может быстро стать советским, и тогда у белых в тылу появится второй фронт, что заставит их разделить силы. Так что нам надо продержаться до прихода наших, во что бы то ни стало продержаться.

— А как идет мобилизация в Баку? — озабоченно спросил Корганов.

— Плохо, — честно признался Шаумян. — Из десяти тысяч, взятых на учет, удалось собрать едва две тысячи, да и то… — Он сделал паузу, потом сообщил: — Ты знаешь, на что мы были вынуждены пойти? Позавчера начали создавать Морской батальон. А туда, как ты понимаешь, в основном пошли большевики из флотилии и сочувствующие беспартийные матросы. Я отпустил туда и моего Илью, из охраны…

— Но ведь это же очень опасно, Степан Георгиевич! — воскликнул Корганов. — У нас во флотилии и без того не очень крепкие позиции!

— Еще бы! Ты бы слышал, сколько у нас было споров, пока мы приняли это решение! Но что поделаешь: мы давно уже стали «самоедами». Пожираем сами себя, чтобы продержаться до прихода подмоги, ведь тогда оправдаются все наши жертвы!.. — Шаумян снова сделал паузу: — Скажу еще: мы издали приказ о мобилизации кадровых рабочих с промыслов. Теперь в Баку у нас почти не остается верных сил, Гриша, и тем даже заговора не нужно устраивать, чтобы захватить власть: достаточно провести голосование в Совете!..

— Ну, а если помощь опоздает или окажется недостаточной?

— Ну, тогда… — Шаумян развел руками. — Мы ведь и это предвидим… Но я сказал, что наши уже идут на помощь!

Шаумян вдруг направился к двери и вызвал из тамбура Анвара.

Тот дружески улыбнулся Корганову.

— Здравствуйте, товарищ Гриша!

— Наш товарищ Гриша скоро попадет на небо, если мы не примем меры, Анвар, — сказал Шаумян. — Надо уложить его спать, сейчас же, здесь, на моей койке!

— Степан Георгиевич!.. — протестующе воскликнул Корганов.

— Это я поручаю тебе, Анвар, — не обращая внимания на протест, продолжал Шаумян. — У нас впереди еще много серьезных дел, Григорий Николаевич, и я не могу допустить, чтобы ты свалился с ног. Спи, а я пойду в штаб, к Аветисову.

Шаумян вызвал к себе Бичерахова. И убедился, что выводы Корганова были совершенно правильные: Бичерахов избрал очень тонкую линию поведения — не отказывался от активных действий, но считал, что раньше нужно стабилизировать фронт, подкрепив его новыми резервами, то есть тем, чего (он отлично знал это) сейчас не было у большевиков…

Как раз в этот день на передовых позициях у Керара заметили человека, идущего с белым флагом со стороны противника. Стрельбу прекратили. Парламентер, немолодой азербайджанец в замасленной одежде, подошел к позициям красных и заявил, что принес пакет от турецкого штаба начальнику штаба красных войск Аветисову.

Парламентера доставили в штаб армии, где еще находился Шаумян. Это был железнодорожник из Баладжар, прибывший недавно с эшелоном в Кюрдамир. В ночь, когда турки предприняли наступление, он спал в саду у своих знакомых, да так крепко, что не слышал стрельбы. А когда проснулся, увидел, что станция занята турками. Он был схвачен и ожидал всяких неприятностей для себя, но вдруг его позвали в турецкий штаб, где и предложили переправиться через линию фронта в Керар и доставить письмо Аветисову…

Аветисов, слушая парламентера, насупил брови и старался не смотреть в сторону Шаумяна. Потом вскрыл пакет, быстро пробежал глазами небольшое письмо и, бросив его на стол, сердито пробурчал:

— Черт знает что такое!..

— Можно узнать — в чем дело? — спросил Шаумян.

— Это пишут представители Тифлисского национального совета Арзуманян и Арутюнян. — Аветисов протянул письмо. — Оказывается, они прибыли на фронт и просят меня, чтобы я пропустил их в Баку для встречи с членами нашего национального совета… Но почему они обращаются именно ко мне?! В конце концов, здесь есть командующий.

Шаумян быстро просмотрел письмо и обратился к парламентеру:

— Значит, вам не нужно возвращаться с ответным письмом туда?

— Да нет, джанум, кто туда вернется! — воскликнул тот. — И они мне ничего об этом не говорили. Сказали только: «Отнесешь Аветисову».

— Ну, а как у них там дела? — спросил Шаумян. — Сколько войск, как вооружены, как с водой?..

Выяснилось, что железнодорожник — довольно наблюдательный человек. Он рассказал, что у турок в Кюрдамире примерно тысячи две войск, не больше, причем конников человек двести. Вооружены и одеты они плохо С водой тоже плохо: ее привозят в цистернах из Евлаха. Один знакомый машинист из Елизаветполя ему рассказал, что у турок мазута осталось дней на пять. И аскеры едят вместо хлеба какие-то жесткие лепешки, прямо рот раздерешь…

В это время вдруг вошел Федор Солнцев, бывший комендант Кюрдамира, и передал Шаумяну записку:

«Степан Георгиевич! Прошу на минуту вернуться в Ваш вагон по весьма важному делу! Корганов».

Шаумян вышел.

— Что случилось? — спросил он по дороге у Солнцева. — Почему Григорий Николаевич не спит?

— Час тому назад на стыке нашей группы и бригады Амазаспа фронт перешел поручик Тер-Осипов, брат вашего секретаря, Степан Георгиевич! — взволнованно сообщил Солнцев. — Он принес с собой письмо и заявил, что должен вручить его немедленно Григорию Николаевичу. Сказал, что письмо имеет весьма важное значение для нас. И я решился разбудить Григория Николаевича, несмотря на все протесты вашего Анвара…

Когда они вошли в салон, Григорий Николаевич схватил со столика письмо и бросился к Шаумяну:

— Посмотрите!.. Посмотрите, Степан Георгиевич, какую подлость приготовили для нас дашнаки!

Шаумян быстро пробежал глазами письмо.

— Так вот зачем хотят Арзуманян и Арутюнян попасть сюда! — воскликнул он.

— Значит, другое письмо тоже дошло до вас? — спросил Вартан, сидевший за столиком.

Только теперь Шаумян взглянул на него и поразился сходству Вартана с сестрой.

— Здравствуйте, поручик, — приветствовал он. — А вы очень похожи на Анну. Значит, ее предположение, что вы бежали от нас в Армению, было справедливо?.. Или дело было иначе?

— К сожалению, все было именно так, Степан Георгиевич. Я дезертировал из Красной Армии! — Вартан был бледен, но смотрел Шаумяну прямо в глаза. — А теперь вернулся и готов понести наказание.

Шаумян внимательно изучал его, стараясь понять, насколько искренен этот офицер в своем раскаянии.

— Мы должны еще разобраться, сколь серьезна ваша вина, — сказал он. — Но откуда вам известно, что сюда должны были направить еще одно письмо?

— Так ведь они это решили при мне — Назим-паша и эти…

— Вот как!.. Ну-ка, ну-ка, расскажите, как все это произошло. И вообще, как вы очутились снова здесь? Все расскажите.

И Вартан рассказал все. О том, как очутился в Армении. И о своих спорах с Гургеном. И о позоре под Александрополем и Караклисом. О Хачикяне в других солдатах, которые остались там, чтобы драться с захватчиками. И о своем решении вернуться в Баку. И о встречах с Хатисовым и Назим-пашой… Обо всем.

— Так, так… — задумчиво произнес Шаумян. — Значит, нас там ждут?

— Ждут, Степан Георгиевич, — ответил Вартан. — Теперь там наступила черная ночь, и все надежды только на вас!

— Я в этом не сомневался, — кивнул Шаумян. — Ну, а вы что намерены делать дальше?

— Я пришел сюда, чтобы драться. И прошу, если вы сочтете возможным, зачислить меня в вашу армию, на любую должность, хоть рядовым.

Шаумян вопросительно посмотрел на Корганова.

— Вартан — хороший артиллерист, Степан Георгиевич. А у нас, сами знаете, не хватает дельных командиров. Я предлагаю назначить его командиром батареи, — сказал тот.

— Согласен, — кивнул Шаумян. И обернулся к Вартану. — Но прежде поедете на два дня в Баку и повидаетесь с вашей сестрой. Она до сих пор не знает, что с вами.

Глава двадцать первая

13 июля к полудню в штаб пришла телеграмма из Баку. Джапаридзе сообщал, что утром прибыл некий комиссар Петров со штабом из 39 человек и что требуется срочное возвращение Шаумяна в город. Шаумян быстро закончил дела и через час выехал.

На вокзале его встретили Джапаридзе и Азизбеков. Они были озабоченные и немного растерянные. Молча пожав руки, все трое направились к машине. И Джапаридзе, и Азизбеков втиснулись на заднее сиденье рядом со Степаном Георгиевичем. Теперь у Шаумяна не осталось сомнений: они хотят сообщить что-то тревожное.

— Ну? — не выдержал он, когда машина тронулась.

— Он прибыл без войск, Степан, — сказал Джапаридзе. — Уверяет, что добрался до Царицына с шестью полками, но Коба задержал эти полки, а его отправил только со штабом…

— Нет, дал ему немного моряков и кавалеристов, которые сейчас находятся в Астрахани и прибудут сюда через несколько дней, — поправил его Азизбеков.

— Понимаешь, этот Петров — бывший полковник и левый эсер! — вдруг со злостью сказал Джапаридзе.

— Ну и что из того? — спросил Шаумян.

— Как что! Левые эсеры сейчас там подняли восстание!

— Да что мы ходим вокруг да около… Видишь ли, Степан, у него имеется мандат, по которому выходит, что не он подчиняется тебе, а вроде ты должен подчиняться ему… — сказал устало Азизбеков.

— Не понимаю, братцы, что это означает: отстранен я, что ли?

— Официально нет, — ответил Азизбеков. — Просто он назначается командующим советскими силами на Кавказе, а нам, «гражданским властям», вменяется в обязанность во всем слушаться его.

— Понимаешь? — снова загремел Джапаридзе. — Ждали войск, а вместо них получили какого-то полковника, левого эсера, да еще с такими полномочиями, которыми он, видимо, намерен воспользоваться!

— А, черт!.. Ну как мог Владимир Ильич допустить такое — два человека с чрезвычайными полномочиями! — воскликнул Шаумян.

— Ленин? Да ты что!.. — перебил его Джапаридзе. — Мандат подписан Троцким.

— Троцким?

— Ага. Как главковерхом.

Шаумян, шумно вздохнув, откинулся на спину. Теперь ему все стало понятно. «Ну, конечно, Троцкий!.. Посылая по приказу Ленина сюда войска, Троцкий снабдил командующего такими полномочиями, которые означают если не мое отстранение (на это он, конечно, не решится), то крайнее ограничение моих прав».

И тем не менее ему стало легче от мысли, что Ленин тут ни при чем, что все это — интриги Троцкого. Уже повеселевшими глазами он посмотрел на друзей и вдруг улыбнулся, только теперь понимая, почему они так удручены и злы. «Это из-за меня». Он повернулся к Джапаридзе.

— Ты уже поцапался с ним?

Тот усмехнулся в усы. Вместо него ответил Азизбеков.

— Петров этот очень молод и тоже из горячих… Вот и нашла коса на камень!

— По-моему, его надо посадить на пароход и отправить вместе с этим мандатом к его хозяину! — решительно заявил Джапаридзе.

— Воображаю, какое тогда ликование будет у всех айолло, саакянов, и гюльханданянов: большевики выгнали представителя Москвы, присланного им на помощь! — возразил Азизбеков.

Шаумян тоже понимал, что надо искать другие пути, совсем другие.

— Где он сейчас? — спросил он.

— У Шеболдаева… Знакомится с обстановкой.

— Поехали туда.

— Как, ты даже не хочешь заехать домой?

— Успеется. Надо сначала разобраться с этим… И не обижайтесь, но мне хочется поговорить с ним с глазу на глаз. Ведь это касается первым долгом меня!

Григорий Петров был даже моложе, чем представлял себе Шаумян, — лет двадцати шести. Высокий и плечистый, с такими же синими глазами, как у Шаумяна, с тонкими русыми усами над четким ртом и коротко остриженной бородкой от уха до уха… Видно, он был очень храбрым человеком и чем-то отличился. Этим можно было объяснить высокий для его возраста чин полковника царской армии. И, вероятно, по молодости и избалованности успехами был честолюбив и заносчив: это чувствовалось и по его позе, и по манерам. И тем не менее Степан Георгиевич, разглядывая его ладную фигуру, обтянутую черкесской с газырями, не испытывал к нему никакой неприязни. Было в этом человеке что-то от детской наивности и чистоты, невольно вызывавшее симпатию.

Петров сел к столу молча, не проронив ни слова.

Шаумян устроился напротив него и спросил:

— Скажите, это правда, что с вами было шесть полков и что Сталин задержал их в Царицыне?

В глазах Петрова вспыхнули злые огоньки, и он мрачно кивнул.

— И это диктовалось серьезной военной необходимостью?

— Мало ли что?! — наконец выпалил Петров. — У меня был приказ главковерха. И если каждый будет самовольничать! Где же революционная дисциплина? А еще обвиняют нас, левых эсеров… Но я такого отношения к себе больше не потерплю!

Уже из этих не очень связных выкриков Шаумян понял, что произошло там, в Царицыне. Он представил себе столкновение горячего северянина с холодным южанином. И подумал: вот, наверное, было треску и шуму! Как от соприкосновения куска раскаленного металла с ледяной горой! Но, конечно, не этому парню было тягаться со Сталиным, который, преспокойно отобрав у него войска, выпроводил его сюда, на мою голову! А Петров, одумавшись по дороге, конечно, решил, что здесь-то он не даст себя в обиду!

— Насколько понимаю, речь идет о ваших полномочиях, полученных от Троцкого? — спросил Шаумян.

— Да. От верховного главнокомандующего вооруженными силами республики! — Петров поспешно вытащил из кармана документ и положил перед Степаном Георгиевичем. — Вот, прочтите!

Шаумян отстранил рукой бумагу и сказал спокойно:

— Не нужно, товарищ Петров. Хотя я и не ношу в кармане мандата, выданного мне товарищем Лениным, но, поверьте, он у меня есть… Следовательно, дело здесь не в бумажках, которые мы можем предъявить друг другу.

— А в чем же? — почти враждебно спросил Петров.

— Допустим, что Троцкий, прежде чем выдать вам этот мандат, получил согласие товарища Ленина. Допустим также, что Ленин дал это согласие, исходя из следующих соображений: советские войска, направляемые под командованием полковника Петрова в Баку, становятся костяком Кавказской Красной Армии; их появление сплачивает вокруг Советской власти все революционные силы и превращает эту армию в самую могучую военную силу в крае; в таком случае становится возможным быстрое изгнание интервентов и их местных пособников военной силой, в связи с чем, хотя бы на первое время, делами там должен вершить назначенный нами командующий, а именно — товарищ Петров…

Петров невольно кивнул в знак согласия.

— Правда, зная Ленина, я уверен, что в таком случае он письменно известил бы меня о возложении всей ответственности за здешние дела на вас… Но допустим, что такое письмо было написано и лишь из-за превратностей военного времени не дошло сюда. — Шаумян вдруг печально улыбнулся. — Видите, товарищ Петров, сколько разных «допустим» я готов изыскать, чтобы свалить ответственность за наши дела на вас?

В глазах Петрова появилось выражение настороженности.

— Да, дорогой Григорий Константинович. Явись вы сюда с войсками, мы могли бы прийти к вышеприведенному выводу даже и в том случае, если бы у вас не было никакого мандата. Но вы прибыли без войск, и, следовательно, ожидать всех этих приятных перемен нет оснований. А дела здесь приняли скверный оборот. В армии начался развал, она отступает. Вчера мы перехватили письмо, посланное тифлисскими дашнаками их бакинским коллегам, с предложением вывести свои войска из-под нашего подчинения, то есть открыть фронт туркам. И у меня нет уверенности, что они не послушаются этого совета. Далее: англичане продвигаются к Энзели, а правые партии требуют пригласить их в Баку. Ну, понимаете теперь, каким ангелом-спасителем являетесь вы для меня?.. Ведь я в случае неудачи буду иметь вполне законное оправдание: в решительную минуту меня лишили полномочий и передали их другому, с него и спрашивайте!..

В глазах Петрова уже не было прежней самоуверенности.

— Что же, давайте обратимся с письмом к Ленину и спросим, как нам быть.

Шаумян покачал головой.

— Нет, товарищ Петров, я не намерен ввергать Владимира Ильича в изумление таким письмом. Видите ли, он всегда доверял мне самостоятельно решать самые коренные вопросы, сообразуясь с положением дел на месте. Например, после победы над мусаватистами мы самостоятельно организовали местное правительство, потом провели национализацию нефтяной промышленности, флота и банков при довольно сильном сопротивлении некоторых товарищей из Москвы. Тогда я писал Ленину: «Нам здесь лучше видно положение: полагайтесь на нас». Да и наступление наше на фронте мы начали вопреки совету Ленина — укрепляться в Баку и ждать лучших времен… Поэтому данный вопрос я должен решить сам, а я, в свою очередь, возлагаю решение на вас. Подумайте: считаете ли вы в создавшихся условиях возможным взять на себя ответственность если не за все, то хотя бы за военные дела?

Шаумян подождал ответа, но Петров молчал, потупив взор. Тогда Степан Георгиевич поднялся с места.

— Уверяю вас, Григорий Константинович, что вы очень поднялись в моих глазах, воздержавшись от немедленного ответа на этот вопрос. Вы были бы просто несерьезным человеком, если бы с ходу, не разобравшись в местной политической обстановке, решились расхлебывать ту кашу, которую заварили другие. Поэтому давайте условимся: вы поживите здесь недельку, осмотритесь, и, если после этого у вас еще останется желание воспользоваться вашим мандатом, мы снова вернемся к этому вопросу…

А потом он сидел в одиночестве, откинувшись на спинку стула, в полном изнеможении. Он был готов ко многому, но такого удара, такого краха он не ожидал… Он ни минуты не сомневался, что Сталин задержал войска в Царицыне потому, что там обстановка еще тяжелее. «Вся наша беда в том, — думал он, — что мы находимся на отшибе, на самом краю света, и войска, направленные к нам, по дороге неизбежно оказываются втянутыми в боевые действия. Но правильно ли они там определяют — что важнее для революции?.» Шаумян вспомнил свой разговор с Коргановым о том, какие важные изменения в судьбах революции могут вызвать войска, присланные из России, победа в Закавказье… Но если даже оставить вопросы стратегии, то разве для революции наша нефть, наш мазут и бензин менее важны, чем хлеб? В особенности сейчас, когда донецкие шахты заняты врагом! Без горючего остановится и промышленность, и транспорт, да и тот же царицынский хлеб не попадет в Москву и Питер. Шесть полков?.. Господи, хотя бы два, пусть даже один полнокровный советский полк с верным командным составом!..

У Шаумяна впервые вкралось сомнение: быть может, во всем виноват он сам. Не требовал настойчиво помощи, успокаивал, что справится собственными силами. Вот там и решили: Шаумян сидит в Баку крепко, сам выкрутится из тяжелого положения.

Он взял со стола несколько листков бумаги и начал писать текст телеграмм: в Астрахань — Совдепу, в Царицын — Сталину и в Москву — Ленину:

«Положение на фронте ухудшается. Одних наших сил недостаточно. Необходима солидная помощь из России. Я телеграфировал в Астрахань и Царицын Сталину. Распорядитесь Вы. Положение слишком запутанное. Так называемые ориентации быстро меняются. Англичане продвигаются к Энзели. Неопределенное политическое положение в новой связи с убийством Мирбаха, а также события на Северном Кавказе еще более затрудняют положение. Жду срочной военной помощи и Ваших руководящих указаний, вышлите немедленно».

Но он понимал, что помощь не может прийти завтра. А схватка в Баку предстоит завтра же. Джапаридзе и Азизбеков рассказали, что вопрос о приглашении англичан начали ставить даже в самых верных воинских частях, на кораблях и промыслах. Правые партии требуют обсуждения этого вопроса в Совете. Теперь, после неудачи на фронте, после того как ожидаемая помощь не пришла, этого уже нельзя избежать.

Обсуждение вопроса о приглашении англичан было назначено на 16 июля. Зал Бакинского Совета опять был переполнен, как в тот памятный день, когда большевики, одержав победу над Мусаватом, готовились изложить свою декларацию. Но какая разница между том и этим днем в настроении аудитории! Депутаты от изголодавшихся, уставших рабочих и разуверившихся после недавних поражений солдат встретили Шаумяна сдержанно, без аплодисментов. Зато те, кто тогда прятали глаза и хранили молчание, сейчас смотрели на Шаумяна с неприкрытой ненавистью.

Шаумян чувствовал оттенки этих настроений и думал: «Да, сегодня трудно будет расшевелить своих. Вот уже почти полтора года, как выступаю я в этом зале, с этой трибуны, вечно разъясняю и уговариваю одних, спорю с другими. Ну когда же кончится это? Когда мы сможем хотя бы здесь, в Совете рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, чувствовать себя хозяевами положения?!»

И, невольно поддавшись этому настроению, он начал свой доклад словами:

— Я сожалею, что, выступая с докладом по столь важному вопросу, чувствую себя настолько утомленным, что едва надеюсь довести свой доклад до конца. Но ввиду важности вопроса, ввиду того, что у меня имеются некоторые материалы, которые я хотел бы сообщить вам, я все-таки решил выступить сам…

По залу прошел какой-то шорох, заставивший его насторожиться. Он скользнул взглядом по лицам, увидел глаза, то насмешливо-ликующие, то сочувственно-одобряющие. И понял: так нельзя! Нельзя показывать, что устал, заколебался. Это окрылит врагов, придаст им новые силы!

Расправив плечи и подняв голову, Шаумян продолжал твердым, решительным голосом:

— Я полагаю, что борьба, которую мы ведем здесь, тесно связана с борьбой, происходящей во всей России, и вопрос этот нельзя решить независимо от общероссийского… Быть может, в Баку имеется национальность, которая заинтересована в том, чтобы решить этот вопрос независимо от России, но на данном заседании, где нет представителей национальностей, где представлен весь пролетариат, вопрос о Баку не может быть разрешен иначе, чем в общероссийском масштабе.

Вот на что решил он сделать упор. Эсеры, меньшевики и дашнаки еще не смеют открыто порывать с Россией, говорят о своей «советской ориентации», предлагают пригласить англичан якобы ради спасения Баку для России. Значит, надо доказать, что это не соответствует интересам России, что это будет изменой по отношению к ней.

— Перед нами теперь стоит вопрос: быть ли России униженной, разделенной, урезанной, но все-таки независимой или превратиться в колонию англичан, французов и воюющих с ними на нашей территории германцев? — Шаумян повысил голос, чтобы его услышали даже собравшиеся в коридорах и на лестницах рабочие и служащие: — Наша партия и наше правительство ведут борьбу за независимость и свободу России в самых адских, тяжелых условиях. Политика же приглашения союзников ставит крест над независимой Россией. Она означает раздел России между германскими империалистами, с одной стороны, и английскими, французскими — с другой!

Объяснив, почему страны Антанты стремятся во что бы то ни стало втянуть Советскую Россию в войну на своей стороне, Шаумян продолжал:

— Сторонники англичан и французов утешают себя тем, что союзники будут умирать за нас, а нам оставят нашу независимость. Это же невероятная близорукость, детская наивность! Достаточно хоть чуточку вдуматься в положение вещей, чтобы было ясно, что это будет означать воцарение англичан у нас, это будет началом войны империалистов за дележ России…

По залу прошел тяжелый вздох. И только теперь Шаумян вспомнил, с каким воодушевлением раньше встречали мужественную и суровую правду его речей, выражая одобрение аплодисментами и криками. А теперь присутствующие, чувствуя правду его слов, только сгибались под ее тяжестью. Но надо было продолжать обнажать перед ними до конца действительность, как бы ни была она неприглядна.

— Независимо от партийных соображений у нас в Баку идет выравнивание всего фронта. Даже меньшевики поддерживают нашу политику, политику большевиков. Мы пригласили в ряды наших войск отряд Бичерахова, о политических взглядах которого нам или ничего не известно, или известно, что он непосредственно к советским партиям отношения не имеет. Во имя отстаивания Баку и Закавказья для Российской революции мы выравниваем фронт до казацкого отряда Бичерахова!.. Я обращаюсь к вам, чтобы подчеркнуть необходимость сохранения единого фронта во имя независимости России, Баку и Закавказья!..

Далее Шаумян описал ход боев под Баку. Рассказал, как успешно двигались вначале наши войска и как затем, почти на пороге победы, вдруг начались неудачи. Он не хотел обострять отношений, поэтому не стал указывать подлинных виновников неудач. «У солдат не хватило сил, и крайняя усталость заставила их, несмотря на победу, все-таки отступить вместо того, чтобы закрепить победу», — сказал он. Потом рассказал о своей поездке на фронт, о парламентере, доставившем пакет со стороны турок. И снова он не сказал ничего о содержании этого пакета: о предложении тифлисских дашнаков бакинским — отвести свои войска с фронта и, по существу, сдать Баку туркам. Он только обрисовал положение на фронте и постарался доказать, что турки тоже находятся в не менее тяжелых условиях, без воды и продовольствия, и, чтобы сломить их сопротивление, нужно совсем немного усилий.

— В настоящее время необходимо перебросить около двух тысяч войск, чтобы сохранить наши позиции, — продолжал он. — Выяснив соотношение сил, я пришел к заключению, что средства наши еще далеко не исчерпаны. Бакинский пролетариат очень легко дал добровольческие отряды, которые мы двинули на фронт… Если мы, как до сих пор, будем сохранять единый фронт в вопросе о защите независимости, то бакинский пролетариат найдет в себе силы, чтобы выделить несколько тысяч человек для войска, которое двинется на подмогу нашим товарищам, находящимся на фронте. Этого убеждения у меня отнять никто не может!..

И снова по залу прошел тяжкий вздох, вызванный справедливостью этих слов и одновременно чувством протеста, нежеланием слушать эту горькую правду. Это наконец вывело Шаумяна из себя, и он крикнул:

— Мы не исчерпали все наши революционные силы, а сразу, как обыватели, завопили об англичанах. Я считаю это позором!

И, понизив голос, продолжал уже более спокойно:

— Но даже если говорить просто об обороне, то и тех сил, которые имеются, достаточно, чтобы защищать Апшеронский полуостров. Кроме наших местных сил, мы должны рассчитывать также на российские силы… Россия предоставила в наше распоряжение громадное количество технических средств. Сюда направляется решительно все, что могут уделить нам. Еще вчера получены в большом количестве орудия для фронта. В Саратове погружены 300 вагонов военного снаряжения для Баку. Мы должны получить орудия, броневые автомобили, винтовки, 20 миллионов патронов. И это громадное вооружение наши товарищи из России предоставляют в наше распоряжение, чтобы мы защищались. Мало того, несмотря на тяжелые условия, несмотря на отсутствие войск для защиты России, для нас уделяются из России некоторые воинские части. На днях сюда прибыл штаб бывшего полковника товарища Петрова из 39 человек. За ним идет кавалерия, которая находится в Астрахани и должна прийти сюда… Я сообщаю это для того, чтобы подчеркнуть, что великое значение Баку для России сознается всеми, все стараются оказать нам всяческое содействие, но, вместо того чтобы направить наши взгляды к России, мы по-обывательски кричим об англичанах!..

Шаумян снова сделал паузу, так как почувствовал, что по залу прошел гул одобрения. Теперь надо было раздуть эту слабую искру в пламя веры в собственные силы. Он вытащил из кармана бумагу.

— Письмо, которое я прочту вам сейчас, показывает, что общее положение несколько облегчается: «Общая наша политика по вопросу о Закавказье состоит в том, чтобы заставить немцев официально признать грузинский, армянский и азербайджанский вопросы внутренними вопросами для России, в разрешении которых немцы не должны участвовать. Именно поэтому мы не признаем независимости Грузии, явно продиктованной Германией. Возможно, нам придется уступить немцам по вопросу о Грузии, но уступку эту мы сделаем лишь при условии признания немцами невмешательства в дела Армении и Азербайджана… Немцы согласны оставить за нами Баку и просят уделить им некоторое количество нефти за «эквивалент»…

В зале раздался смешок, и Шаумян, подождав, пока оживление утихнет, снова начал разъяснять смысл этого письма.

— Я обращаю ваше внимание на это письмо, в особенности на следующие пункты: первое — наше правительство старается всеми силами отстоять независимость Закавказья, второе, что немцы готовы согласиться на оставление Баку за Россией… Повторяю, мы еще не исчерпали революционных средств, мы можем оказать еще сопротивление, и при этих условиях преступно говорить о приглашения иноземных сил.

В зале многие уже улыбались, настроение делегатов менялось, и Шаумян еще настойчивее продолжал развивать свою мысль:

— Кроме того, о крупной военной силе англичан в Персии даже говорить не приходится. Когда бичераховский отряд прибыл сюда, в Реште у англичан было менее тысячи человек. За это время, может быть, это количество увеличилось, но надеяться на крупные силы, которые они смогли бы перебросить к нам, просто нельзя… Но даже если они перебросят свои силы, то вы думаете, они пойдут на передовые позиции, чтобы продвигаться вперед, имея целью создание Советской власти в Закавказье? Или по крайней мере организуют широкую оборону Баку? Ничего подобного!.. Им нужна лишь оборонительная линия Керманшах — Энзели — Баку, которая закрывает Каспийское море и Туркестан от германцев… Это во-первых. А во-вторых, пусть кто-нибудь из вас, кто считает себя серьезным человеком, ответит на вопрос: не пожелают ли англичане, укрепившись здесь, при помощи некоторых несоветских сил похоронить Советскую и пролетарскую власть и устроить здесь английскую колонию?.. Я категорически заявляю, что приглашение англичан, не давая нам значительных сил для ведения борьбы, может только превратить Баку в собственность Англии, и для России Баку будет потерян навсегда!.. Передавая добровольно источники нефти в руки англичан, мы совершаем величайшее преступление перед российской революцией. Такова точка зрения нашей партии и нашего Российского правительства!.. Я обращаюсь к вам с товарищеским призывом взвесить всю серьезность нашего положения. Во имя нашей независимости, во имя нашей революции я призываю сохранить Баку для России!

Впервые в этот день в зале раздались аплодисменты; правда, не такие дружные, как прежде, но подающие надежду, что лед сломан и Совет найдет правильное решение.

Глава двадцать вторая

После долгих споров и прений резолюция большевиков об отказе от приглашения англичан получила такое незначительное большинство, что правые фракции потребовали переголосования. Им удалось добиться, что голоса разделились поровну. Тогда Совет предложил перенести решение вопроса на 25 июля, а пока создать комиссию для ознакомления с положением на фронте.

Это был первый случай, начиная с марта, когда большевики не смогли одолеть своих противников в Совете. Они понимали: если за оставшиеся девять дней положение коренным образом не изменится, значит, борьба проиграна!

На следующий день, 17 июля, собрался Совнарком, чтобы обсудить меры по предотвращению назревающей катастрофы. На заседании Шаумян подробно рассказал о перехваченном письме Тифлисского национального совета и о требовании дашнакской делегации пропустить ее в Баку.

— Простите, друзья, но я не понимаю! — воскликнул Григорий Петров. — Ну, предположим, что им не дорога Советская власть в Баку, что им наплевать на русских и азербайджанцев… На то они и дашнаки, националисты… Но неужели они не понимают, что́ будет с бакинскими армянами, если турки придут сюда?!

Шаумян предвидел, что по мере знакомства с обстановкой в Баку Петров все чаще будет произносить слова: «я не понимаю…».

— Григорий Константинович, вы еще многого не знаете, — с досадой произнес Корганов. Он прибыл с фронта, узнав о вчерашнем решении Совета. — Нужны не дни, а недели, чтобы рассказать вам о всех предательствах дашнаков в отношении своего народа. О том, как они почти два десятилетия кричали об освобождении «турецкой» Армении, посылали туда ораторов, отряды «федаев», оружие, толкали народ на восстание, а затем неожиданно заключили «союз» с младотурками. Как затем, когда Энвер, Талаат и Джемаль организовали резню армян в Турции, они бросили народ на произвол судьбы. Как после Октября, получив от Советской России помощь и разрешение на создание Армянской демократической республики и ее вооруженных сил, заключили союз с грузинскими меньшевиками и мусаватистами, которые на каждом шагу обманывали их и постепенно привели к разгрому армянских войск — единственной силы на Кавказе, способной противостоять нашествию турок. И как теперь стали причиной того, что успешно начатый поход Кавказской Красной Армии вдруг превратился в позорное отступление…

— Чего же вы хотите? — добавил Шаумян. — На примере дашнаков еще раз подтверждается, что буржуазия готова принести самые насущные интересы, даже само существование нации в жертву своим классовым целям. В начале войны, когда мы выступали против нее, дашнаки чуть ли не оружием угрожали нам, называли «предателями нации» и утверждали, что Россия ведет войну ради спасения Армении из-под турецкого ига. Но стоило в России прийти к власти партии пролетариата, как дашнаки сразу изменили свою «русскую» ориентацию и бросились в объятия турок, нисколько не считаясь с тем, каких неисчислимых жертв это будет стоить армянскому народу…

— Недаром же такой человек, как Андраник, еще в 1908 году отвернулся от дашнаков. И я начинаю понимать, почему во время Караклисского боя он занял столь пассивную позицию: после всех предательств дашнаков он стал рассматривать их как главных врагов армянского народа! — горячо сказал Корганов.

Шаумян взглянул на него и улыбнулся.

— Ты о его радио?.. А я как раз собирался доложить об этом.

— О каком радио? — не понял Корганов.

— Значит, не знаешь?.. — И Шаумян обернулся к остальным: — Друзья, на днях я получил от Андраника радио из Нахичевани, но так как все эти дни мы были заняты другими делами, то не имел возможности познакомить вас с содержанием его.

Шаумян достал из папки листок и громко прочитал:

— «Безусловно подчиняясь Брест-Литовскому договору, Нахичеванский уезд, где в настоящее время нахожусь я со своим отрядом, объявил себя неотделимой частью Российской республики. Прошу передать кому следует, что я со своим отрядом с сего дня нахожусь в распоряжении и подчинении Центрального Российского правительства. Вступлению турецких войск в пределы Нахичеванского уезда постараюсь воспрепятствовать. Жду ответа и распоряжения.

Генерал-майор Андраник.

Село Абракунис, Нахичевань, 14 июля».

— Вот это здорово! — вскочил с места Корганов. Он весь сиял, покрасневшие от бессонницы глаза его смеялись. — У него ведь, говорят, пять тысяч бойцов!

Пять тысяч! Эта цифра, после того что случилось на Волге, после мечты собрать здесь хотя бы две тысячи штыков, чтобы укрепить фронт, показалась присутствующим фантастической, невероятной. У всех глаза светились надеждой, все взоры обратились к Шаумяну и Корганову.

— Думаешь, они смогут прийти нам на помощь? — спросил Фиолетов.

Корганов подошел к стене и отвернул занавес.

Достаточно было даже беглого взгляда на карту, чтобы луч надежды снова померк… Присутствующие не знали еще, что Энвер разослал приказ всем турецким военачальникам на Кавказе, предписывая «закрыть все пути перед Андраником, чтобы он не мог пробиться со своим отрядом на помощь Шаумяну… Ибо если эти две силы объединятся, то занять Баку станет невозможным». Не знали они и того, что задолго до этого правительство Армении тоже направило бакинским дашнакам письмо с советом «со всей осторожностью постараться помешать Андранику проникнуть в Карабах и совместно с карабахскими армянами объединиться с красными чертями, во главе которых стоит Шаумян». Но комиссары видели, что Андраник слишком далеко, в самом юго-западном уголке Закавказья, и между ним и Баку пятьсот верст — целые области, занятые турецкими и мусаватистскими войсками.

— Трудновато, конечно, — неуверенно сказал Корганов. — Если бы мы сразу после Караклисского боя предложили ему двинуться из Лори сюда, он еще мог бы пробиться.

— Но все же вы подумайте, подумайте, как с ним связаться! — настойчиво повторял Азизбеков. — Представьте только — пять тысяч…

Но трезвая оценка обстановки убеждала, что на быстрый подход отряда Андраника рассчитывать нельзя. Единственная помощь его могла заключаться в том, чтобы он отвлек на себя часть сил турок.

Здесь же, на заседании Совнаркома, Шаумян набросал ответную телеграмму:

«Народному вождю Андранику.

Вашу телеграмму получил. Полный текст сообщил в Москву, Центральному правительству. Со своей стороны в Вашем лице приветствую подлинного народного героя. Если бы господа Качазнуни и прочие были похожи на Вас, то армянское крестьянство не переживало бы теперь такой трагедии. Передайте привет всем храбрым солдатам, сражающимся под Вашим знаменем, и всему трудовому населению, которое вдвойне страдает и от турецкого штыка, и от предательства национальных вождей. Несмотря ни на какие трудности, призываю Вас ни в коем случае не опускать революционного знамени. Бакинский пролетариат при сильнейшем содействии Российских властей ведет героическую войну против турецко-бекских банд в направлении Кюрдамир и Ахсу. Когда мы победим турок, ханов и беков, грузинских князей и армянскую буржуазию, тогда объединенные крестьяне и рабочие всего Закавказья на своем общем съезде утвердят Советскую власть и снова свяжутся с Великой Российской республикой. Был бы рад оказать Вам необходимое содействие. Быть может, Вы найдете пути связи.

Чрезвычайный комиссар Кавказа и Председатель Совета Народных Комиссаров Баку

С. Шаумян».

Сообщение это тем не менее несколько подняло настроение присутствующих. Поэтому, когда снова вернулись к тому, как поступить с делегацией Тифлисского национального совета, сразу послышались восклицания:

— Конечно, не пропускать!

— Тоже мне «дипломаты»!

Было решено: делегацию в Баку не пропускать и при первой же возможности распустить Бакинский армянский национальный совет.

19 июля по городу пронесся слух, что к пристани подходит пароход «Электерия» с советскими войсками, и тысячи людей бросились туда. И каково было разочарование всех, когда они увидели, что с корабля спускается только горстка людей…

Через царицынское «сито» прошел один конный эскадрон в составе 120 сабель под командованием Ильи Тамаркнна, батарея 6‑орудийного состава, одна рота матросов Черноморского и Балтийского флотов и команда конных разведчиков в составе 30 сабель. Вместе с ранее прибывшим штабом Петрова общая численность войск составляла около 500 человек.

Шаумян и Петров, приехавшие в порт, чтобы встретить войска, избегали смотреть в глаза друг друту. С горечью думал Шаумян о том, что теперь его заявления о подходе значительных сил из России могут обернуться против него самого. Сейчас по городу поползут зловещие слухи о бессилии или нежелании России помочь Баку. Снова начнутся разговоры о неизбежности приглашения англичан.

— Пожалуй, я завтра же двинусь с этим отрядом на фронт, Степан Георгиевич, — сказал Петров.

Шаумян посмотрел на него и подумал: «Видимо, угадывает мои мысли и почему-то считает себя виноватым, что не сумел доставить сюда более значительную подмогу…

— Что ж, Григорий Константинович, пожалуй, вы правы. Может быть, нам удастся хоть немного поднять настроение бойцов там, на фронте…

Он оставил Петрова в порту распоряжаться выгрузкой и отправкой войск в отведенные казармы, а сам вернулся к себе, чтобы срочно направить Ленину новую телеграмму:

«Положение становится серьезным. Отправка воинских сил для Баку должна быть усилена и ускорена. Отправляйте скорей, сделайте распоряжение, чтобы местные Советы по дороге не останавливали частей, направляющихся в Баку. Сообщите, можем ли ждать помощи и в какой срок. Повторяю, помощь войсками необходима срочная и солидная».

А положение на фронте становилось все тяжелее. Развал в армянских частях усиливался с каждым днем. Дезертирство становилось массовым. 20 июля комиссар 3‑й бригады Микоян сообщил, что бригада без боя оставила Шемаху. «Вопреки моим усилиям, — писал он в рапорте, — по приказу Амазаспа отошел обоз, а за ним постепенно двинулась пехота. Виновники должны быть преданы суду».

В это время начальник связи армии Эйжен Берг с отрядом связистов прокладывал телеграфную линию между Шемахой и селением Маразы. Он уже почти заканчивал работы, когда началось отступление бригады Амазаспа. Жители села Маразы и Воронцовки организовали отряды и выступили навстречу туркам. Они послали Амазаспу сообщение, что им удалось остановить турок, и попросили прислать подкрепление. Но Амазасп, оставив их просьбу без ответа, продолжал отступать. Берг, узнав об этом, сам бросился с кучкой связистов к крестьянам Маразы и стал пулеметным огнем рассеивать наступающие цепи турок…

В конце этого дня в Баку поступило еще два тревожных сообщения. В первом из них Бичерахов извещал, что деморализация армии и отсутствие помощи заставляют его снять с себя ответственность, он временно передает командование армией Аветисову и просит назначить нового командующего. Одновременно Бичерахов требовал прекратить выступления против приглашения англичан, ибо это «дезорганизует фронтовые части».

— Ну и черт с ним! — кричал Фиолетов. — Теперь у нас есть свой полковник! Назначим командующим Григория Константиновича!..

Шаумян вопросительно посмотрел на Петрова.

— Я не боюсь ответственности, но… Уж если Григорий Николаевич, зная этих амазаспов и бичераховых как облупленных, не сумел заставить их воевать…

А Корганов сказал:

— Я думаю, что дашнакские части так стремительно отступают сюда не только потому, что устали. Их командиры хотят быть поближе к Баку, где в эти дни решается вопрос о власти. Поэтому, если менять, то уж весь командный состав…

— Правильно! — согласился Шаумян. — Как это ни печально, но придется оставить Аветисова командующим. Григория же Константиновича лучше назначить военным комиссаром Бакинского района, чтобы он организовал вместе с вами оборону Апшерона.

— А насчет командного состава все же надо еще раз напомнить Москве, — сказал Петров. — Раз нет войск, пусть хоть пришлют командиров, которыми можно заменить здешних сволочей!

— Что ж, попробуем, хотя я не верю, что это поможет, — сказал Шаумян и тут же набросал новую телеграмму:

«Обещанный оперативным отделом дивизионный комсостав прошу направить незамедлительно. Кроме того, необходимы войска. Главный контингент наших войск — вначале храбро сражающиеся армянские части — деморализован в результате трусости командного состава и английской агитации. Необходимы свежие силы из России и политически надежный комсостав. Особо прошу поторопиться! Шаумян».

Второе же сообщение было частное: в бою с турками убит Илья Игнатов, кинувшийся первым в штыковую атаку. В приемной Шаумяна трое — Анна, Ваган и Анвар — сидели, сраженные горем, не тая слез…

В то время как фронт разваливался в результате предательских действий дашнаков и Бичерахова, правые партии усилили агитацию за приглашение английских войск. Они распускали слухи, что у Денстервиля в Персии 16 тысяч войск, тысячи автомашин и огромное количество продовольствия, уверяли обывателей, будто в индийских частях есть обезьяны, обученные стрельбе из пулеметов…

Григорий Петров на фронте, пытаясь поднять боевой дух деморализованных частей, провел несколько отчаянно храбрых атак против турок. Но сил у него было слишком мало, и изменить положение к лучшему, конечно, не удалось.

А в Баку военревком готовился провести чистку флотилии. Открыто сделать это сейчас было невозможно: большевики-каспийцы были все на фронте, хозяевами положения на флотилии остались эсеры, которые опирались на мародеров, мешочников и прочую шваль.

Эсеры внимательно следили за каждым шагом военревкома и решили сами перейти в наступление. 23 июля перед гостиницей «Астория» завизжали тормоза автомашины, из нее вышли эсеры: лейтенант Ермаков с канонерской лодки «Астрабад», мичман Лямлин из штаба флотилии и матрос Тюшков из береговой радиостанции флотилии. Они ворвались к Шеболдаеву.

— Почему прибывшую морскую роту не отправляете на фронт? — без всякого предисловия начал Тюшков.

Шеболдаев ответил спокойно:

— Вы, братцы, не бузите тут: кого и куда направлять — это наше дело!

— Вот как?.. — орал Тюшков. — Наши братишки, цвет Каспийской флотилии, погибают за дело революции, а ваши балтийцы будут прохлаждаться здесь?

Шеболдаев медленно встал и, опираясь на сжатые кулаки так, что захрустели кости, задышал ему в лицо:

— Слушай, браток! Ты не на корабельном митинге и демагогию не разводи. «Наши… ваши»!.. Почему же ты и твои дружки не на фронте, где «братишки» проливают кровь за дело революции?..

— А-а… Вот чего вы хотите! — истерически завизжал Тюшков. — Мы на фронт, а вы тут захватите корабли — и делай с нами, что хочешь?! Не выйдет, господа большевики! Не выйдет, говорю я вам! Не выйдет!..

Шеболдаев, все еще сдерживая себя, обернулся к молчавшим Ермакову и Лямлину:

— Послушайте, товарищи, если вы пришли сюда за делом, зачем было брать с собой этого припадочного! Выкладывайте, что у вас, да только спокойно, по-деловому.

Лямлин положил руку на плечо Тюшкову, и тот сразу остыл.

— Дело у нас вот какое: ввиду тяжелого положения на фронте мы требуем, чтобы прибывший отряд моряков Полухина немедленно был направлен на передовые позиции. Предупреждаем, что в противном случае мы будем рассматривать пребывание этого отряда в Баку как заговор против Каспийской флотилии!

— Требуете? — спросил Шеболдаев.

— Именно! — подтвердил Ермаков.

— В самой ультимативной форме! — прибавил Лямлин.

И тут Шеболдаев не выдержал.

— Убирайтесь к черту! — закричал он и хватил кулаком по столу. — Вон отсюда, пока я вас не арестовал!

Казалось, эсеры только этого и ждали. Они пулей вылетели из кабинета Шеболдаева. Вскоре на кораблях флотилии засвистели боцманские дудки, созывая всех наверх.

Представители эсеровской партии, разъехавшись по экипажам, надрывали глотки, рассказывая о кознях большевиков против флотилии. Вспоминали все обиды, в мрачных красках описывали неудачи на фронте, обвиняя во всем шаумяновское руководство.

На кораблях были приняты резолюции, требующие приглашения англичан. Кроме того, было решено: пока морская рота не уйдет на фронт, никого с кораблей на берег не отпускать, поставить везде усиленную охрану и не спускать глаз с «гадов из военревкома».

Эти резолюции поступили в Бакинский Совет 24 июля. И в тот же день английский консул попросил у Шаумяна аудиенции.

Эта просьба не удивила Шаумяна: он давно понял, что выступление правых партий на заседании Совета 16 июля было артиллерийской подготовкой Мак-Донелла перед атакой.

Первой реакцией комиссаров было: к черту англичан, теперь с ними не о чем разговаривать!.. Но потом, поразмыслив, они решили: а почему, собственно? Ведь все нити дергают они, англичане, и если выложить перед ними главные козыри, то, — кто знает? — может быть, те сами дадут отбой своим подручным в Баку. А нет — так все равно, хуже не станет!

Было решено, что на этот раз переговоры поведут Шаумян и Джапаридзе.

В назначенный час Мак-Донелл и вице-консул Бойль вошли в кабинет Шаумяна.

Шаумян и Джапаридзе поздоровались с гостями вежливо, но сдержанно.

Консул начал радушным тоном:

— Вот снова мы встретились! Кажется, прошло немного времени с тех пор, а сколько воды утекло…

— Да, времена нынче бурные, — согласился Шаумян.

— Именно в такие времена проверяется жизнестойкость теорий, правильность взглядов и способность руководителей предвидеть. Не так ли, мистер премьер?

— С вами нельзя не согласиться, господин консул, — кивнул Шаумян.

— Прежде всего я хотел бы знать, остается ли в силе наш старый уговор?

— Какой, господин консул?

— Говорить прямо и открыто.

— Я пока не вижу оснований изменять этому принципу.

— Вот и отлично. А теперь я хочу задать вам один вопрос, мистер премьер. Разве вас не удивляет, что в самые критические минуты вы совершенно неожиданно получали помощь от своих ярых противников?

— Вы имеете в виду дашнаков? — поднял брови Шаумян.

— И эсеров, и Бичерахова, о котором вы сами говорили, что он едва ли симпатизирует Советам.

— Вы хотите сказать…

— Вот именно, мистер премьер… Вы отвергли нашу помощь, но мы тем не менее постоянно предлагали ее, направляли в ваше распоряжение силы, которые в иных условиях, безусловно, стояли бы против вас!

Теперь уже не осталось никакого сомнения: консул шел в открытое наступление. Шаумян бросил взгляд в сторону Джапаридзе, потом спросил:

— Допустим. Но тогда прошу объяснить, господин консул, почему именно теперь вы решили напомнить об этих ваших «услугах»?

— Нам хочется, чтобы вы наконец оценили по достоинству нашу искреннюю дружбу, мистер премьер, — любезно улыбнулся Мак-Донелл.

Не тая усмешки, Джапаридзе спросил:

— И на этом основании пригласили генерала Денстервиля в Баку?

— Мы бы не настаивали на этом, мистер Джапаридзе, — обернулся к нему консул, — если бы союзники, которых мы вам одолжили, не проявляли признаков крайней усталости… Поверьте, они совершенно выдохлись. Прибытие же англичан вселит в них необходимую стойкость и мужество.

Шаумян и Джапаридзе снова обменялись взглядами. Делая вид, что весьма озабочен заявлением консула, Шаумян произнес:

— Да, да, их представители в Бакинском Совете тоже все время твердят, что дашнакские войска очень устали.

— Вот видите, мистер премьер! — подхватил обрадованно Мак-Донелл.

— Ну, а если мы вдруг не пожелаем считаться с этим? — так же задумчиво спросил Шаумян.

— Это было бы совершенно напрасно и — простите уж за резкое слово! — неумно, мистер премьер! — внушительно заявил консул. — Вы просто доказали бы, что являетесь не только плохим дипломатом, но и неважным химиком.

— И химиком тоже? — усмехнулся Шаумян. — Понимаю… Вы хотите сказать, что все же примешали вашу серу к пашей стали?

— Если вы продолжаете считать нас недругами, то это так!.. — Мак-Донелл уже не улыбался. — Другое дело, если вы признаете нас друзьями. Тогда эта примесь не вредна.

— Иначе говоря, у нас другого выхода нет, и мы должны подчиниться вашему диктату?

— Мы лишь предлагаем стать союзниками, мистер премьер! — развел руками Мак-Донелл и добавил вкрадчиво: — А какое это емкое слово — «премьер»!..

От этого грубого намека передернуло даже Бойля. Он отлично понимал, что можно подкупить многих, играя на их честолюбии, на желании быть важной персоной. Но думать так об этом человеке?! Он ожидал, что Шаумян сейчас взорвется, но тот лишь с усмешкой произнес:

— Ценное напоминание!

Потом снова вопросительно посмотрел на Джапаридзе. Тот незаметно кивнул. Тогда Шаумян повернулся к Мак-Донеллу.

— Что ж, господин консул, мы очень обязаны вам за столь откровенное освещение вопроса.

— Это ведь в вашем стиле, мистер премьер! — откликнулся тот.

— Вполне, господин консул. Так вот, разрешите с такой же откровенностью высказать и наши взгляды… Нам кажется, что вы и ваши шефы, задумавшие эту сложную дипломатическую игру, мягко выражаясь, недальновидные люди!

— Неужели?! — насмешливо воскликнул Мак-Донелл.

— Представьте себе, господин консул! Вы не разобрались, что происходит на нашей маленькой планете. Признайтесь, ведь вы думаете, что революция в России — это какой-то стихийный бунт уставшей от войны черни?.. И, будучи уверены в неизбежной гибели революции, вы бросились поскорей урвать куски пожирнее? В частности, вы, господин консул, загипнотизированный запахом нефти, не хотите видеть происходящего за пределами нашего тесного уголка. Вы ликуете, что примешали вашу серу к стали, которая будто бы варится здесь. Но варится-то она в другом месте! В Москве, Петрограде — в России… Именно там решаются вопросы нашего окончательного торжества! А Баку, как бы важно ни было его политическое и экономическое значение, всего лишь форпост, боевое охранение, которое на дальних подступах прикрывает развертывание основных сил для решающего сражения! Да, господа, сталь революции варилась не здесь, и мы не позволили примешать к ней вашу серу. Не позволили, господа «опытные дипломаты»!

Минуту Мак-Донелл сидел неподвижно, устремив взор на Шаумяна. Потом медленно встал и, пытаясь скрыть растерянность, произнес:

— Это весьма любопытные рассуждения, мистер премьер… Но вы же не можете без нас защитить город от турок, не забывайте этого!

— Ну, а вы, господа англичане, разве можете без нас удержать Баку? Мы же отлично понимаем, почему вы так упорно добиваетесь, чтобы именно мы, большевики, пригласили вас в Баку! Почему вы так любезно «соглашаетесь» оставить меня на посту премьера! Потому что вы понимаете, что любая политическая комбинация здесь без большевиков равна нулю. А я уже заявлял на Бакинском Совете и повторяю здесь, что большевики никогда не согласятся стать для вас ширмой и прикрывать своим именем и авторитетом английскую колонизацию Баку. Без нас город попадет в руки немцев и турок, господин консул. А вам, вероятно, известно, как им нужна бакинская нефть!

Мак-Донелл молчал, во взгляде его было изумление. И еще — страх. Шаумян продолжал:

— Так что подумайте, господа… Может быть, у ваших подопечных еще хватит мужества и стойкости продержаться до прихода сюда советских войск?

Все поднялись. Шаумян выжидательно смотрел на консула. Джапаридзе не сводил с Шаумяна восхищенного взгляда.

Мак-Донелл повернулся и, не прощаясь, зашагал к выходу.

По дороге в консульство они не проронили ни слова. Войдя в кабинет, Мак-Донелл молча направился было к карте Баку, потом спохватился и подошел к карте России. Бойль холодно следил за ним. Консул долго рассматривал карту, пока Бойлю это не надоело. Он посмотрел на часы и спросил:

— На который час вы назначили этим джентльменам явиться сюда, сэр?

Мак-Донелл продолжал изучать карту. Не оборачиваясь, прошипел:

— Проклятие!..

— Когда они придут, чтобы узнать о результатах ваших переговоров с мистером Шаумяном, я расскажу им маленькую сказку, которую слышал от одного мудреца, — зло начал Бойль. — Сказку о пальме и о том, кто был ее настоящим хозяином…

— Что это значит, Бойль? — резко повернулся к нему Мак-Донелл.

— Ничего, сэр. Просто я вспомнил, как глубокомысленно подавалась эта история.

— Послушайте, молодой человек, это уже…

— Слишком, хотите сказать? Но ведь я представляю нашу славную оппозицию, которая имеет право ругать правительство его величества, когда оно дает для этого достаточно оснований. А в более идиотском положении, чем теперь, правительство Англии не было за всю свою историю, сэр. Какой жалкий вид имеем мы перед Шаумяном! В его распоряжении было всего несколько тысяч плохо обученных войск, а он начал смелую игру с Англией, Германией, Турцией и вот уже несколько месяцев удерживает Баку, снабжает большевистскую Россию нефтью и хлопком, оттягивает на себя силы противников от центра революции!

— Игра еще не окончена! — крикнул Мак-Донелл.

— Здесь игра окончена, — презрительно отпарировал Бойль. — Если вашей целью является не допустить немцев и турок в Баку, вы должны плясать под дудку Шаумяна!

Это была страшная правда. Мак-Донелл опустился в кресло. А Бойль, шагая по кабинету, остановился перед картой России.

— Ленин… Вот кто воспитал этих дальновидных и трезвых политиков! И они в Петрограде, Баку, Царицыне, Астрахани и в других форпостах водят за нос ослов с толстыми челюстями и длинными ушами, пока он укрепляет свое молодое и страшное государство! И он достиг своей цели: в Красной Армии в начале этого года было 150 тысяч штыков, а теперь 800 тысяч! Она остановила наступление немцев на западе, продвижение англичан на севере и чехословаков на востоке, поход Краснова на юге. Она стала почти несокрушимой силой! — Бойль обернулся к консулу: — Да понимаете ли вы, какой страшный зверь появился в мире?! Такого еще не было в ваших колониальных джунглях, сэр. А вы идете на него со своими старомодными и примитивными капканами и ловушками! Вместо того чтобы сразу прыгнуть на грудь и разорвать сердце, вы хватаете вашими старыми клыками за ноги! Обидно, сэр, обидно и страшно сознавать, сколько было допущено ошибок!

Мак-Донелл подавленно спросил:

— Что же делать, Патрик? Скажите, что нам делать?

— Если речь идет о дальнейших действиях здесь, сэр, то предоставьте вести игру мне.

— Вы… Вы хотите взять на себя полномочия? — вытаращил глаза консул.

— Сейчас важно действовать, сэр, действовать решительно и быстро. И неважно, кто при этом будет командовать. Ведь на нашем старом и добром корабле давно существует традиция: забывать все ссоры, как только на горизонте появляется судно, которое можно ограбить! — Он ждал ответа, но консул молчал. — С вашего позволения, я сегодня же отправлюсь к генералу, чтобы рассказать ему об истинном положении вещей и согласовать новую политику, которую мы должны вести здесь!

После долго паузы Мак-Донелл слабо махнул рукой:

— Езжайте, Патрик. Делайте, что хотите.

Глава двадцать третья

Генерал Денстервиль со своим штабом все еще находился в Казвине. В Энзели оставался небольшой отряд Красной Армии во главе с Челяпиным, Лазаревым и Бабухом, н англичане могли бы без труда захватить этот порт. Однако Денстервиль продолжал придерживаться старого плана, по которому большевики сами должны были пригласить их в Энзели и в Баку и выполнения которого с поразительной настойчивостью добивался консул Мак-Донелл. 17 июля тот сообщил генералу о важном заседании Бакинского Совета, где обсуждался вопрос о приглашении англичан. «А 25‑го они будут поставлены на колени, ибо накануне я собираюсь открыть перед ними мои карты…» — высокопарно сообщал консул.

В ожидании этого Денстервиль укреплял свои позиции в северной Персии, а для Баку готовил лишь небольшой экспедиционный отряд. По его требованию из Багдада в Казвин на автомобилях срочно была переброшена 39‑я бригада под командованием полковника Фавнеля в составе 7‑го сводного батальона из Глочестерского и Северо-Стаффордского полков и 9‑го сводного батальона из Уорчестерского и Варвикского полков. Затем прибыл отряд королевской морской пехоты под командованием коммодора Норриса, вооруженный несколькими четырехдюймовыми орудиями. Этот отряд должен был дать англичанам возможность «господствовать над водами», как только они сумеют завладеть несколькими торговыми судами и вооружить их.

С Норрисом прибыл полковник Баттин, назначенный командовать английским отрядом в Красноводске. Но этот отряд подчинялся не Денстервилю, а генералу Малессону, начальнику военной миссии в Туркестане и руководителю борьбы против Советской власти в этом крае. В Красноводске было организовано местное эсеровское «правительство» во главе с инженером Куном, яро ненавидевшим большевиков и придерживавшимся твердой англофильской позиции. Куну и должен был помогать Баттин.

И вот, когда Денстервиль ожидал приглашения в Баку, оттуда неожиданно прибыл белобрысый молодой человек, вице-консул Бойль, о существовании которого генерал до сих пор и не знал, и поставил все старые представления о вещах, творящихся в этом крае, вверх ногами. Он начал с того, что план своего шефа по захвату Баку англичанами назвал бездарным, хотя отлично знал, что генерал полностью поддерживал этот план. Денстервиль был взбешен, пригрозил, что немедленно напишет в Форин-оффис об отзыве бакинского вице-консула и отстранении его от дальнейшей дипломатической работы. Но Бойль, смело глядя ему в глаза, только пожал плечами:

— Генерал, я ничего иного не ожидал услышать, направляясь сюда… Я и без вас решил отказаться от той позорной деятельности, которую вы называете «дипломатической работой» и которая губит Англию! Но прежде чем уйти, я должен рассказать то, о чем сэр Мак-Донелл пока не решается вам поведать.

И Бойль рассказал о последней встрече с Шаумяном. Об отказе комиссаров подчиняться англичанам. Об их оценке английской политики в Баку. О том, что они использовали позицию, занятую англичанами, чтобы удержать Баку для Советской России. И о требовании либо дать команду дашнакам, Бичерахову и эсерам начать настоящую войну с турками, либо примириться с тем, что придется бороться за Баку без большевиков.

— И нам придется выполнить это требование, сэр! — с горечью сказал Бойль. — Мы сами подготовили это всей нашей предыдущей политикой. Мы дали возможность Шаумяну разобщить силы своих противников и руками одних бить других! Где должны находиться сейчас офицеры, которые сегодня служат Шаумяну? Конечно, в армиях Деникина, Краснова, Алексеева и других врагов Ленина. Где должен был находиться отряд Бичерахова? Конечно, рядом со своим братом Георгием Бичераховым, который поднял восстание на Тереке, но не может взять Моздока, ибо его брат Лазарь в это время помогает Шаумяну удерживать Баку.

— Ну, не так уж он помогает! — проворчал Денстервиль.

— Нет, он очень помогает, сэр! Помогает хотя бы тем, что не дерется против него. Помогает тем, что своим присутствием на фронте отпугивает турок. Вы должны были слышать рассуждения Шаумяна насчет того, где «варится сталь революции» и как он «не позволил нам примешать к этой стали нашу серу».

И тут до сознания Денстервиля вдруг дошел весь ужас назревшей катастрофы. «Кажется, мы допустили страшный, непоправимый просчет, — думал он. — Увлеклись идеей захватить Баку и забыли о главной опасности там, в России! Хотя там было сделано очень много: и интервенция на севере, и восстание чехословаков, и мятеж левых эсеров, и поддержка Деникина, Алексеева, Бичерахова… И все же этого оказалось недостаточно! Выяснилось, что нельзя было одновременно преследовать две цели — большевики использовали это обстоятельство. Они оказались способными видеть события шире и дальше, чем мы!.. Но откуда у них эта прозорливость? Ну, предположим, на это способен их вождь в Москве: в последнее время о нем все больше говорят как о гении. Но этот — в Баку? Сидел в окружении, не имел ни собственных сил, ни помощи извне, глотал все наши наживки и, когда, казалось, уже должен был беспомощно биться на нашем крючке, вдруг обернулся зубастой щукой, откусил леску и увильнул в сторону!..»

Денстервиль почувствовал, как его охватывает бешенство от бессилия что-либо изменить сейчас.

— Что же нам теперь делать? — вырвалось у него.

И тут выяснилось, что этот Бойль знает, что надо делать. Он рассказал о первом совещании в консульстве после приезда в Баку Голдсмита. О простой и ясной постановке вопроса Гукасовым: если главный враг — большевики и если англичане не имеют сил, чтобы справиться с ними, то нужно обратиться к тем, у кого есть такая сила!

— Это были единственно разумные слова, которые мне довелось слышать за эти месяцы, сэр, — сказал Бойль. — Но мы не послушались этого мудрого и многоопытного бизнесмена, высмеяли и запугали его. Теперь же у нас нет другого выхода, генерал.

— И что же это даст нам?

— Ликвидацию Советской власти в Баку, сэр! Концентрацию сил на севере, сэр! Спокойный тыл для Деникина, Алексеева, Краснова и прочих, сэр! Быстрое и мощное наступление всеми силами на Москву!

— А Баку останется у турок?

— Вы не верите в нашу победу, генерал? Если верите, то какая разница, когда мы отберем у турок этот город?

Денстервиль с удивлением и восхищением смотрел на Бойля и думал: «Еще один тигр-людоед, неожиданно выскочивший из тайного логова. Сколько ненависти должно было накопиться в его кровожадном сердце, чтобы он мог додуматься до такого хода — уступить вожделенную добычу другому хищнику! Слава богу, что в Англии всегда находится достаточно таких людей, когда в них ощущается нужда! Хотя, конечно, его план ломает все, что делали мы до сих пор. Во всяком случае, он означает конец моей личной карьеры. В Лондоне не простят ошибок, допущенных здесь».

— Но мы не можем пойти на такой шаг открыто, — попытался выдвинуть он последнее возражение. — Вы понимаете, как это будет выглядеть в глазах всего мира? Мы же обещали населению этого города, что защитим его от турок. Увидев такое вероломство, оно снова может кинуться в объятья большевиков.

— А кто же предлагает делать это открыто, сэр? — спокойно возразил Бойль. — Речь идет о принципиальном решении, сэр. О том, чтобы там было покончено с властью Шаумяна, и какой бы то ни было ценой!

И Денстервиль наконец сдался.

— Хорошо, мистер Бойль, идите отдыхайте. А вечером мы снова все обдумаем, и вы поможете мне написать доклад в Лондон об изменении ситуации в Баку и необходимости проведения новой политики.

Девять дней, отпущенные историей большевикам для того, чтобы повернуть ход событий в свою пользу, прошли, так и не принеся изменений.

Во время последней встречи с Мак-Донеллом обе стороны выстрелили друг в друга из самых своих больших пушек. И так как Шаумян знал, что его выстрел был страшнее, то надеялся, что теперь англичане отступят. Или хотя бы поколеблются и тем самым дадут время собраться с силами… Но так это или нет — должно было выясниться уже на заседании 25 июля. Только там станет ясно, получили ли правые партии от своих хозяев сигнал отбоя… Впрочем, что бы там ни было, комиссары решили бороться до конца, испробовать все средства.

В этот день на заседаний Совета присутствовали также и депутаты районных советов, судовые комитеты флота и Военревком Красной Армин — больше пятисот человек. Несмотря на открытые настежь окна, в зале было не продохнуть от жары, табачного дыма и мазутно-потного духа. Все сидели с расстегнутыми воротами, обмахиваясь газетами и платками, но с твердым намерением высидеть до конца, если даже здесь станет жарче, чем в преисподней.

Наконец Джапаридзе открыл заседание и сразу дал слово Шаумяну для важного сообщения. Шаумян твердым шагом прошел к трибуне и поднял над головой лист бумаги так, чтобы все его видели.

— Я получил от Центрального правительства телеграмму, которую должен огласить на этом заседании, — сказал он и начал читать: — «По последним сведениям, народнические фракции Бакинского Совдепа добиваются призвания варягов-англичан якобы на помощь против турецких захватчиков. Принимая во внимание опыт такой помощи со стороны англо-французов на Мурмане и Дальнем Востоке, можно с уверенностью сказать, что народнические фракции, сами того не сознавая, подготовляют почву для оккупации Баку и его районов. Вместе с тем несомненно, что попытка народнических партий кустарным образом разрешить вопрос международной политики (в то время как V Всероссийский съезд Советов определенно высказался за независимую политику Российской Советской республики — независимую как от немцев, так и от англичан) является грубым нарушением организованной воли России в угоду кучке англо-французских империалистов. Именем Всероссийского ЦИК и Совета Народных Комиссаров я требую от всего Бакинского Совета, от армии и Флота полного подчинения воле рабочих и крестьян всей России. Во исполнение решения V съезда Советов я требую от Бакинского Совнаркома безоговорочного проведения в жизнь независимой международной политики и решительной борьбы с агентами иноземного капитала, вплоть до ареста членов соответствующих комиссий. По поручению Совета Народных Комисаров

Народный комиссар И. Сталин».

Далее Шаумян продолжал:

— В этой телеграмме имеется ссылка на решения V Всероссийского съезда Советов, в котором принимали участие и представители Бакинского Совета. На этом съезде принята следующая резолюция: «Пятый Всероссийский съезд Советов одобрил подавляющим большинством политику ВЦИК и Совнаркома. Резко осудил попытки каких-либо групп сорвать насильственно волю трудящихся России к миру. Всякое выступление, расходящееся с решением верховного органа Советской Республики, будет в интересах только империалистов и контрреволюционеров. Подтверждаем телеграмму Сталина, категорически требуем безусловного подчинения Бакинского Совета, всех рабочих, армии, флота решениям съезда и указаниям ВЦИК и Совнаркома». — Шаумян спрятал оба документа и обратился к залу: — Сообщая об этом категорическом постановлении съезда Советов и заявлении нашего Центрального правительства, которое мы до сих пор признавали, я заявляю, что если мы признаем Советскую власть на местах и в центре, если мы признаем обязательным решение V съезда Советов и заявление нашего Центрального правительства, то этот вопрос мы должны считать для себя решенным, снять с обсуждения Совета и обсудить меры по защите фронта общими Усилиями вместе с Советской Россией!

Эти слова были встречены бурей протеста справа: кричали, что Баку находится в исключительных условиях, что должно быть учтено Центральным правительством. Недаром же здесь создано свое правительство и наркоминдел, чтобы самим решать местные проблемы!

Предложение Шаумяна было поставлено на голосование и… отклонено 257 голосами против 208. После этого Совет перешел к обсуждению доклада комиссии, побывавшей на фронте. Она доложила, что, по мнению Аветисова и Бичерахова, имеющимися силами фронт не удержать, так как армия деморализована. И тогда снова встал вопрос о приглашении англичан.

— В чем дело, друзья? — гудел с трибуны Мелик-Еолчян. — Почему товарищ Шаумян выставляет нас врагами Советской власти и Центрального правительства? Это правительство, вместо того чтобы давать нам категорические указания, должно было прислать войска. Войска, способные защищать город! А оно не делает этого и возражает против приглашения англичан. Англичане же торжественно заявляют, что ничего против Советской власти в Баку не имеют и захватывать город не намерены.

И напрасно Шаумян заявлял протест от имени центральной власти. Напрасно Джапаридзе, Зевин, Азизбеков и другие вновь и вновь убеждали, разъясняли. Было ясно: агенты англичан твердо решили добиться своего. Выступая напоследок, Мешади-бек с горечью сказал:

— Мы не понимаем друг друга, так как говорим на разных языках: на языке Федеративной Советской Республики и на языке учредительного собрания!

После споров до хрипоты на голосование были представлены две резолюции. Большевики предлагали поручить исполкому Совета и Совнаркому принять меры к восстановлению боеспособности вернувшихся с фронта частей, объявить новую мобилизацию и, отказавшись от приглашения англичан, продолжать своими силами войну против приблизившегося к городу врага. Правые эсеры предложили резолюцию о приглашении англичан и передаче власти в Баку новому коалиционному правительству.

Поздно ночью Алеша Джапаридзе огласил результаты голосования. За резолюцию эсеров было подано 259 голосов, большевиков — 236.

Около часу ночи заседание Совета возобновилось. На улице у подъезда собралась огромная молчаливая толпа, ожидавшая, чем все кончится. А в зале стоял негромкий, но безумолчный гул. А потом наступила тишина. На трибуну снова вышел Шаумян. От имени фракции большевиков и примкнувших к ней левых эсеров и левых дашнаков он заявил:

— В принятой резолюции три пункта. Один пункт о приглашении англичан, другой пункт о составлении коалиционного правительства и третий — об отказе Бакинского Совета от признания Центральной Советской власти. По этому поводу я от имени трех фракций заявляю:

Во-первых, приглашение англичан мы считаем предательством по отношению к революционной России. В этом предательстве нам с вами не по пути, мы поддерживать вашу политику не можем! Во-вторых, нам предлагают коалиционное правительство из всех партий, входящих в Совет. Мы говорим: правительство — это есть технический орган, который может работать только тогда, когда он однородный… Имея однородное правительство как технический аппарат, мы призываем к работе все партии во имя защиты фронта и объединения пролетариата… В‑третьих, поскольку большинство Совета высказалось за признание Советской власти только на месте и отказывается от признания Советской власти в России, мы считаем, что если товарищи из флота голосовали за это, то они не понимали, за что голосовали. Я говорю это потому, что флот всегда высказывался единодушно за признание Российской Советской власти… Что касается правых эсеров и меньшевиков, то они всегда были врагами Советской власти! Воспользовавшись неудачей на фронте, враги наши сделали свое преступное дело. Ввиду всего указанного… мы снимаем ответственность за преступную политику, которую вы начинаете, и отказываемся от постов народных комиссаров!..

Но на следующий день выяснилось, что и эта угроза — уйти от власти — не возымела действия. Ни дашнаки, ни другие правые партии не хотели отказаться от решения пригласить в Баку англичан. Англичане решили любой ценой прорваться в Баку, если бы даже это означало сдачу города туркам и немцам.

Большевики в свою очередь решили, что в таком случае они будут продолжать бороться за власть. Но теперь они не могли опираться на Бакинский Совет, где их оказалось меньшинство. Оставались исполком Совета, Совет Народных Комиссаров и военревком. Нужно было попытаться через эти органы сорвать планы англичан и их агентов в Баку.

27 июля была созвана общебакинская партийная конференция, которая постановила: власти без борьбы не сдавать, спешно организовать оборону Баку под руководством Совнаркома, объявить мобилизацию и призвать рабочих на защиту Советской власти.

Совет Народных Комиссаров начал мобилизацию граждан десяти возрастов и объявил в городе военное положение.

Чтобы воодушевить народ и обеспечить мобилизацию, Шаумян предложил провести в городе демонстрацию и военный парад.

— Надо показать бакинскому пролетариату, что у Красной Армии есть еще сила, что она не только существует, но и способна драться…

28 июля с утра с фронта в город были подтянуты отряд Петрова, некоторые пехотные подразделения и курсанты инструкторской школы, а из флотилии пришли моряки с «Карса» — все, кто поддерживал большевиков.

Корганов, обращаясь к воинам с короткой речью, снова указал, что силы турок настолько незначительны, что не представляло никакой трудности разбить их и прогнать, если бы бакинцы решительно поднялись на защиту своего города. И призывал всех, кто может держать винтовку, немедленно идти на фронт.

Войска и демонстранты прошли по улицам города, неся плакаты и лозунги: «Позор трусам, уклоняющимся от мобилизации!», «Все для фронта!», «Баку только для Советской Росси и!», «Долой предателей, которые хотят отдать Баку англичанам!», «Долой германо-турецких и англо-французских империалистов!»

А вечером в Маиловском театре состоялось собрание частей бакинского гарнизона.

— Я приветствую солдат Кавказской Красной Армии, борющихся за спасение Баку, — обращаясь к собравшимся, говорил Шаумян. — Бакинские рабочие дерутся не только за свой город и дом, но и за всю Россию. Эта историческая миссия должна наполнять гордостью бакинских рабочих и призвать их к славной борьбе до конца — победить или умереть с честью!

Затем на трибуну поднялся Григорий Петров.

— Сейчас перед вами выступил один из крупнейших большевиков России, соратник великого вождя революции Ленина, человек, который вот уже полтора года каждый час, каждую минуту делом доказывает свою преданность революции, который возглавлял борьбу бакинских рабочих и вел их от победы к победе! — говорил он. — Вы все отлично знаете, что он поставил на службу революции не только свою жизнь, но отдал ей и жизнь своих детей… Вот они стоят здесь, шестнадцатилетний Сурен и четырнадцатилетний Левон. С первого дня гражданской войны они с оружием в руках участвуют в боях за Советскую власть рядом с отцом, рядом с вами, товарищи, участвуют в борьбе за победу революции в пролетарском Баку. Я благодарю товарища Шаумяна от имени всей революционной России за то, что он воспитал таких сыновей, и призываю всех последовать примеру этих юношей, примеру их отца, отдающего за наше дело все самое дорогое!

В этот день Бойль из Казвина вернулся в Баку. Вид у него был усталый, одежда запыленная, но на лице играла довольная улыбка.

От порта он добирался пешком и, когда вышел в центр, остановился пораженный: по улице с музыкой и песнями шли толпы демонстрантов. Они несли плакаты с антианглийскими лозунгами и кричали стоящим на тротуарах горожанам:

— Давайте с нами, люди!

— Ведь турки же идут, турки!

Довольная улыбка исчезла с лица Бойля.

Он поспешил в консульство к Мак-Донеллу. Ему показалось, что бравый шотландец постарел за эти дни лет на десять.

— Как там у вас с генералом, Патрик? — спросил тот, едва кивнув в ответ на приветствие своего помощника.

— Все в порядке, сэр. — Бойлю даже не хотелось говорить о подробностях, так как он считал консула политическим трупом. — Но что здесь происходит? Мне в Энзели сообщили, что большевики подали в отставку. Что же означают эти парады и демонстрации?

— Они раздумали, Патрик, и намерены продолжать войну, несмотря ни на что…

— Надеюсь, никто не уговаривал их оставаться у власти? — подозрительно глядя на своего шефа, спросил Бойль.

— Н-нет… — нерешительно ответил Мак-Донелл. Но затем признался: — Кажется, дашнаки вели переговоры с ними о вхождении в коалиционное правительство. Однако Шаумян снова категорически отверг это предложение. А я тут ни при чем, Патрик!

Бойль задумался. Ну и упорство же у них, ну и живучесть! Никакая неудача не способна сломить их волю!

— Будьте добры, Джеральд, вызовите сюда представителей Бичерахова, — повернулся он к молча стоящему юноше. — А я должен пойти в город и повидать кое-кого.

Он переоделся в костюм приказчика бакалейного магазина и ушел. А вернулся еще более встревоженным. Настроение горожан изменилось, нужно было идти на крайние меры.

В это время Джеральд доложил:

— Пришел тот араб, сэр!

— Пригласите его сюда, Джеральд, — сказал Бойль.

Через минуту в кабинет Мак-Донелла вошел Альхави.

— Здравствуйте, господин консул, — поздоровался он, затем кивнул Бойлю.

Мак-Донелл продолжал безучастно сидеть в кресле, а вместо него ответил вице-консул:

— Здравствуйте, есаул. Как поживает мистер Бичерахов?

— Благодарю вас, мистер Бойль. — Альхави вновь повернулся к консулу. — Полковнику стало известно о новой мобилизации в армию, которую проводят большевики, господин консул. И он хотел бы знать…

— Когда должна переполниться чаша его собственного терпения? — насмешливо прервал его Бойль. — Не так ли, есаул? А нам казалось, что полковник, как человек, обладающий чувством благодарности, должен был давно сам, не дожидаясь наших указаний, ударить рукой по столу и крикнуть: «Довольно оскорблять наших друзей!»

В печальных глазах Альхави появилась растерянность. Он сделал последнюю попытку втянуть консула в разговор:

— Но, господин консул, ведь полковник уже делал подобные заявления…

— И каковы их результаты? Эти демонстрации и антибританские плакаты, которые выставляются на обозрение всего города? Нет, нет, пусть ваш полковник не пытается убеждать нас, что по-прежнему является союзником Англии, на деньги которой его отряд существовал столько времени! — вместо консула ответил опять Бойль. — Однако, если мистер Бичерахов так быстро забыл союзные обязательства, то хотя бы оставался настоящим казаком и патриотом! Сейчас, когда мы с вами мило беседуем, большевики убивают казаков, восставших на Тереке под руководством его родного брата. Неужели Бичерахов не понимает, что пора идти на помощь ему? До каких пор он намерен таскать здесь каштаны из огня для Шаумяна?!

— Я понимаю вас, мистер Бойль, — почтительно сказал Альхави. — Я передам все это господину Бичерахову.

— Идите, есаул. Идите и скажите мистеру Бичерахову, что мы освобождаем его от всех обязательств перед нами!

— Слушаюсь, мистер Бойль. — Еще раз с недоумением взглянув на молчавшего Мак-Донелла, Альхави отдал честь. — До свидания, господа!

После его ухода Мак-Донелл сидел, откинувшись на спинку кресла. Его бледное лицо выделялось на темной коже обшивки, словно вылепленное из воска.

— Ответьте мне на один вопрос, Патрик, — тихо проговорил он.

— Я слушаю вас, сэр.

— Вы приказали открыть фронт. Да, вы сделали именно это… Но ведь от этого выиграют только турки и немцы, Патрик!

Бойль посмотрел на консула с безнадежностью и ответил со вздохом:

— Вы все еще ничего не поняли, сэр? Да какое это имеет значение теперь?! Сейчас главное, чтобы у бакинцев не осталось никаких надежд, что большевики смогут спасти город.

— Возможно, вы и правы, — расслабленным голосом произнес Мак-Донелл. — Но отдать другим Баку, жемчужину Востока! Если в этом заключается смысл новой политики… Бедная Англия!..

Мак-Донелл снова откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

29 июля в Москве состоялось объединенное заседание ВЦИК, Московского Совета, фабрично-заводских комитетов и профессиональных союзов Москвы в связи с тяжелым военным и экономическим положением Советской республики, вследствие иностранной интервенции и белогвардейских мятежей отрезанной от продовольственных, сырьевых и топливных баз.

В зале заседания, где собралось более двух тысяч человек, царило напряженное ожидание. Ждали Ленина, который должен был делать доклад.

В его приемной в Кремле то и дело раздавались звонки, и Лидия Александровна Фотиева, секретарь Владимира Ильича, осторожно подходя к двери кабинета, видела, что Владимир Ильич погружен в чтение какой-то бумаги. Лидия Александровна знала, что это сообщение о положении дел в Баку…

Все эти недели, полные всевозможных забот, Ленин ни на минуту не забывал о Баку, о положении, в котором находился Шаумян, о том, что ему необходима помощь. Они были сдержанные, деловые, без паники, эти письма Шаумяна, но Ленин, зная Шаумяна, понимал, что ему там действительно очень трудно, если он просит помощи. И его сердце сдавливало чувство досады от сознания того, что он не смог оказать помощи Шаумяну в трудный час…

И вот теперь пришло сообщение, что правые партии в Бакинском Совете провели решение о приглашении англичан и что в связи с этим большевистское правительство подало в отставку. Значит, Советская власть в Баку пала. Там тоже! Никто не мог до такой степени полно представить все значение этой потери, как Ленин, хотя даже он, Ленин, порой удивлялся, как удается Шаумяну н его товарищам так долго держаться там в столь тяжелых условиях.

Он снова подвинул к себе сообщение пресс-бюро Бакинского Совдепа. Это поражение имело место, так как в последнюю минуту дашнаки перешли на сторону меньшевиков и эсеров, вопреки интересам армянского народа, вопреки своим же недавним решениям оставаться лояльными по отношению к России. И это уже не первый случай, когда решения этой партии грозят самыми страшными последствиями для армянского народа.

Ленин взял бумагу и быстро набросал текст телеграммы в Баку:

29. VII.

Астрахань.

Для Шаумяна в Баку

Всякие действия дашнаков против решения V съезда Советов и центральной Советской власти будут рассматриваться как восстание и как измена. Насчет посылки войск примем меры, но обещать наверное не можем.

Ленин».

Это было все, что он мог написать Шаумяну, хотя отлично понимал, что только реальная военная сила могла привести там к коренному изменению положения. Он как раз сегодня собирался рассказать на заседании, как трудно сейчас приходится Советской власти в России и какое напряжение нужно, чтобы спасти ее.

Ленин взял другой лист бумаги, на котором были набросаны тезисы его доклада на сегодняшнем заседаний ВЦИК, и прибавил:

«Военное положение» определилось:

чехословаки (15 миллионов) + белогвардейцы

помещики

капиталисты

Мурман

Алексеев в Тихорецкой.

Баку (дашнаки + англичане).

Туркестан (англичане)».

Затем торопливо собрал бумаги и вышел в приемную.

— Лидия Александровна, попрошу немедленно передать эту телеграмму в Астрахань, Совдепу, для дальнейшей передачи в Баку, Шаумяну. И затем закажите разговор по прямому проводу с кем-нибудь из Астрахани, знающим военное положение в Баку. Буду говорить после заседания.

— Хорошо, Владимир Ильич. Полагаю, что лучше всего вызвать к прямому проводу кого-либо из Военного совета.

— Правильно, Лидия Александровна. — Ленин посмотрел на часы. — Батюшки, да я же опаздываю!

…Когда он вошел в зал заседания, его встретил шквал оваций. Аплодисменты не утихали до тех пор, пока он не поднялся на трибуну и движением руки не попросил тишины.

— Товарищи! — начал он, по обыкновению чуть картавя. — Не раз нам приходилось указывать и в партийной печати, и в советских учреждениях, и в агитации перед массами, что время перед новым урожаем является самой трудной, тяжелой и критической полосой для начавшейся в России социалистической революции. Теперь, я думаю, мы должны сказать, что высший пункт этого критического положения достигнут. Так произошло в силу того, что сторонники империалистического мира, империалистических стран, с одной стороны, и сторонники Советской Социалистической Республики — с другой, теперь определились полностью и окончательно. Прежде всего надо сказать, что в военном отношении только теперь положение Советской республики окончательно определилось. На чехословацкое восстание многие сначала смотрели, как на один из эпизодов контрреволюционных бунтов. Мы недостаточно оценивали сведения из газет об участии англо-французского капитала, об участии англо-французских империалистов в этом восстании. Теперь следует припомнить, как развернулись события на Мурмане, в сибирских войсках, на Кубани, как англо-французы в союзе с чехословаками, при ближайшем участии английской буржуазии, стремились свергнуть Советы. Все эти факты показывают теперь, что чехословацкое движение было одним из звеньев, давно рассчитанных на удушение Советской России систематической политикой англо-французских империалистов, с целью втягивания России снова в кольцо империалистических войн. Теперь этот кризис должен быть разрешен широкими массами Советской России, так как он встал перед нами теперь как борьба за сохранение Советской Социалистической Республики не только от чехословаков, как от контрреволюционного покушения, не только от контрреволюционных покушений вообще, но как борьба против натиска всего империалистического мира…

…конечно, мы не сомневались никогда, что империалисты и финансовые дельцы Англии и Франции постараются сделать все возможное и невозможное для свержения Советской власти, для причинения ей всяческого рода трудностей. Но тогда еще не развернулась вся цепь событий, показывающих, что мы имеем здесь дело с систематическим, неуклонным, очевидно, давно обдуманным, месяцами подготовлявшимся всеми представителями англо-французского империализма, военным и финансовым контрреволюционным походом на Советскую республику. Теперь, когда мы берем события в целом, сопоставляем чехословацкое контрреволюционное движение с мурманским десантом, знаем, что англичане высадили там свыше 10 000 солдат, что они, под предлогом защиты Мурмана, на самом деле стали продвигаться вперед и заняли Кемь и Сороки и пошли к востоку от Сорок, перешли к расстрелам наших советских деятелей; читаем в газетах, что многие тысячи железнодорожных рабочих и вообще рабочих дальнего Севера бегут от этих спасителей и избавителей, то есть, говоря правду, от этих новых империалистических насильников, рвущих Россию с другого конца, — когда мы сопоставляем все эти факты, нам становится ясной общая связь событий. А между тем в последнее время получились новые подтверждения, показывающие характер англо-французского наступления на Россию.

Уже по причинам географическим понятно, что форма этого наступления империализма на Россию не может быть такая, как в Германии. Границы, смежной с Россией, такой, как у Германии, нет; такого количества войск нет. Преимущественно колониальный и морской характер военной силы Англии давно уже, в течение многих десятилетий, заставлял англичан в их завоевательных походах наступать иначе, стараться главным образом отрезывать источники снабжения от страны, на которую они нападали, и предпочитать метод удушения, под предлогом помощи, методу прямого, непосредственного, крутого, резкого военного насилия. В последнее время из сообщений, которые мы имеем, выяснилось, что несомненно помощью англо-французского империализма воспользовался Алексеев, давно известный русским солдатам и рабочим, захвативший в последнее время станицу Тихорецкую. Там восстание приняло более определенные формы, и опять-таки, очевидно, потому, что англо-французский империализм наложил свою руку.

Наконец, вчера получены известия, что в Баку англо-французскому империализму удался очень эффектный ход. Им удалось получить в Бакинском Совете большинство, около 30 голосов, против нашей партии, против большевиков, и тех левых эсеров, к сожалению, очень немногих, которые не пошли за гнусной авантюрой и предательской изменой московских левых эсеров, а остались с Советской властью против империализма и войны. Вот против этого, верного Советской власти, до сих пор бывшего большинством в Бакинском Совете ядра англо-французский империализм получил на этот раз перевес в 30 голосов, благодаря перешедшей против нас на их сторону громадной части партии Дашнакцутюн, армян-полусоциалистов…

Затем Ленин зачитал телеграмму о заседании Бакинского Совдепа по вопросу о политическом и военном положении, состоявшемся 25 июля, о результатах голосования и о заявлении Совнаркома об отставке.

— Как это вы постоянно наблюдаете и в наших фракциях, которые, называя себя социалистами, никогда не порывали связи с буржуазией, и там на этот раз высказались за приглашение английских войск для защиты Баку, — продолжал Ленин. — Мы уже знаем слишком хорошо, что значит такое приглашение на защиту Советской республики империалистических войск. Мы знаем, каково было это приглашение, произведенное буржуазией, частью эсеров и меньшевиками. Мы знаем, каково было это приглашение, произведенное вождями меньшевиков в Тифлисе, в Грузии.

Мы можем теперь сказать, что единственной партией, которая империалистов не приглашала и в грабительский союз с ними не вступала, а лишь отступала от них тогда, когда насильники наступали, единственной партией была партия большевиков-коммунистов. Мы знаем, что на Кавказе положение наших товарищей-коммунистов было особенно трудное, потому что кругом их предавали меньшевики, вступавшие в прямой союз с германскими империалистами под предлогом, конечно, защиты независимости Грузии.

Вы все хорошо знаете, что эта независимость Грузии превратилась в чистейший обман, — на самом деле есть оккупация и полный захват Грузии германскими империалистами, союз немецких штыков с меньшевистским правительством против большевистских рабочих и крестьян, и поэтому тысячу раз правы были наши бакинские товарищи, которые, нисколько не закрывая глаз на опасность положения, сказали себе: мы никогда не были бы против мира с империалистической державой на условиях уступки им части нашей территории, если бы это не наносило удара нам, не связывало бы наши войска союзом со штыками насильников и не лишало бы нас возможности продолжать нашу преобразовательную социалистическую деятельность.

Если же вопрос стоит так, что, приглашая англичан якобы для защиты Баку, пригласить державу, которая теперь скушала всю Персию и давно подбирается своими военными силами для захвата юга Кавказа, т. е. отдаться англо-французскому империализму, то в этом случае у нас не может быть ни минуты сомнения и колебания, что, как ни трудно положение наших бакинских товарищей, они, отказываясь от такого заключения мира, сделали шаг, единственно достойный социалистов не на словах, а на деле. Решительный отказ от какого бы то ни было соглашения с англо-французскими империалистами — единственно правильный шаг бакинских товарищей, так как нельзя приглашать их, не превращая самостоятельной социалистической власти, будь то на отрезанной территории, в раба империалистической войны…

Вернувшись в Кремль, Владимир Ильич узнал, что на прямом проводе его ждет представитель Астраханского Военного совета Элиович. Аппарат начал выстукивать текст, и Ленин прямо с ленты прочитал:

«У аппарата Элиович. Баку просит ответа на вчерашнюю телеграмму, переданную мною вам сегодня. Буду говорить по беспроволочному телеграфу с Шаумяном лично».

— Передайте, что я считаю своим ответом ту телеграмму, которая сегодня передана мной в Астрахань для Шаумяна. Есть ли у товарища Элиовича вопросы, на которые я не ответил? — продиктовал Ленин.

Он подождал, пока был передан его ответ, затем снова начал читать с ленты:

«Сегодня в двенадцать часов по Питеру по радиотелеграфу с Баку будут переговоры лично с Шаумяном, — порторил Элиович. — Есть ли что передать ему у Вас, кроме телеграммы?»

— Сообщите: нет, больше ничего нет, — сказал Ленин. Затем прибавил: — Прошу только сообщить, верно ли, что в Баку Совнарком подал в отставку? Еще вопрос: если это не верно, то сколько времени рассчитывает продержаться власть большевиков в Баку?

Из Астрахани Элиович продолжал спрашивать:

«Когда ожидать Астрахани помощи для Баку, в каком размере, чтобы заготовить шхуны и продовольствие?»

Минуту Ленин молчал. Как ему хотелось бы сейчас сказать: «Передайте Шаумяну, чтобы держался. Передайте, что сегодня же я отправлю в Баку столько-то войск и они прибудут туда не позднее такого-то числа!» Он знал, что именно этого ждут там от него, в это верят… Но он не считал себя вправе давать такие обещания в столь тяжелый для бакинцев час, так как знал, что не сможет выполнить их.

— Не можем обещать наверное, — продиктовал он телеграфисту, — ибо здесь тоже недостаток в войске.

Он подождал еще минуту, но Астрахань больше не спрашивала ничего. В комнате царила тишина. Телеграфист смотрел на Ленина, но он не замечал этого. Он думал о России, о революции, о том, как же ее спасти. И о заседании Совнаркома, куда он должен был пойти сейчас. Надо было рассмотреть вопрос о борьбе с мятежом бело-чехов и англо-французской интервенцией и много других вопросов.

Начинался новый, несравненно более трудный и тяжелый этап борьбы за спасение революции.

Глава двадцать четвертая

Элиович сообщил о разговоре с Лениным Шаумяну. Но Степан Георгиевич и сам понимал, что при сложившейся обстановке помощь из России прибудет не скоро.

Бакинские войска в это утро отступили из Алята в район Баладжары, неподалеку от Баку, но он еще надеялся, что положение изменится, что сейчас, когда враг угрожает захватить город, дашнаки одумаются. Хотя бы ради спасения своих семей, своих собственных жизней!

После вчерашней вооруженной демонстрации в городе чувствовалось оживление. Увеличился приток добровольцев на призывные пункты. И Шаумян думал: в ближайшие дни можно будет направить на фронт пополнение. А затем, видимо, придется пойти на крайнюю меру: оттянуть войска с севера. Добровольно отдать врагу Петровск и Дербент, даже Кубинский уезд, перебросить обороняющиеся там красные войска на Апшеронский полуостров, заменить разложившиеся, расстроенные части, привести их в порядок, организовать оборону — и снова начать наступление…

Но ночь на 30 июля опрокинула все его расчеты.

Шаумян в эти дни совсем не уходил домой. Ел, пил и спал в своем кабинете. Он был один, когда раздался телефонный звонок.

Звонил Аветисов из Баладжар.

— Фронт оголен! — кричал он. — Бичерахов, открыв фронт, ушел со своим отрядом в Сумгаит и держит путь на север.

— Что?! Что такое?! — закричал Шаумян так громко, что дежуривший в приемной Анвар испуганно приоткрыл дверь.

Но Шаумян, не обращая на него внимания, спросил:

— Повторите, что вы сказали?!

— Бичерахов без предупреждения снял свои войска с фронта и двинулся на север, — повторил Аветисов. — Находящаяся на его участке пехота тоже разбежалась. Из 1600 штыков там осталось всего человек двести от отряда Себастаци Мурада! А сейчас в город ушла и бригада Амазаспа!

— Как?! Почему?! — спросил Шаумян, все еще не веря в происшедшее.

— Говорят, из-за отсутствия обмундирования… — ответил Аветисов. И сразу же добавил: — А какое теперь это имеет значение, почему? Поймите, на фронте длиной в 32 версты осталось двести человек из отряда Петрова да люди Себастаци Мурада! Если турки еще не ворвались в город, то лишь потому, что не знают, что у нас творится. Участь Баку решена, и я требую немедленно выкинуть белый флаг и начать мирные переговоры! В противном случае вы станете виновником того, что 160‑тысячное христианское население города будет уничтожено.

В это время с шумом открылась дверь и на пороге появился Корганов. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: он прибыл с теми же вестями. Шаумян сказал в трубку:

— Успокойтесь, полковник. Сейчас сюда прибыл товарищ Корганов, мы постараемся принять меры и позвоним вам.

— Это правда, Гриша? — тихо спросил Шаумян, положив трубку. — Почему мы узнали об этом так поздно?

— Все, видимо, было подготовлено заранее. Наверное, были разработаны даже маршруты движения каждого подразделения. Ведь Мартынов, их начальник штаба, очень дельный работник. И, как только Бичерахов дал сигнал, весь отряд как один человек снялся и ушел. — И вдруг он вскрикнул: — Поймите, Степан Георгиевич, мы никогда не можем предугадать, на какое преступление они способны! — Голос у Корганова сорвался, и он продолжал уже хрипло: — Бичерахов, уходя, захватил и наш бронепоезд, Степан Георгиевич.

Шаумян резко подался вперед:

— Да?!

— И подумать только, русский полковник, клялся, что примыкает к нам, так как мы не хотим отдать Баку туркам!.. — Корганов говорил уже тихо, все время покачиваясь взад и вперед. — Как же они ненавидят нас, а?..

— Да никакой он не русский, а просто английский холуй!

Шаумян некоторое время молчал.

— Теперь я понимаю их план. Бичерахов не просто открыл фронт туркам, не просто лишил нас бронепоезда. Он пошел громить последние наши верные войска на севере, чтобы они не пришли нам на помощь. Чтобы нам больше не на что было надеяться.

— Теперь и мобилизация в городе сорвется, — подтвердил Корганов. — Все, кто вчера хотели идти в армию, потеряют последнюю веру!

— Ну, ладно, то англичане и Бичерахов! А дашнаки? Бригада Амазаспа ушла с фронта, потому что, видите ли, нет обмундирования! Аветисов, — Шаумян кивнул на телефон, — кричит, что надо выкинуть белый флаг, сдаться на милость туркам!

— Ох, не знаю, не знаю… — застонал Корганов. — А как теперь мне быть с Аней? Как сказать ей об этом?

— О чем?

— А, вы ведь тоже не знаете. Они же убили Вартана, Степан Георгиевич?

— Убили?.. Кто?!

— Кто-то из взводных. Бедный парень. Мечтал воевать с турками. Из-за этого и пришел к нам… Я несколько раз видел его в последние дни. Он хватался за голову, кричал: «Что они делают, Гриша, что они делают?» А когда его батарейцы вместе с другими бросили позиции и начали отходить, он выхватил револьвер, начал угрожать. Ну его и… Мне рассказали очевидцы. Он мне говорил о последнем свидании с Багратуни, своим шефом, — продолжал Корганов. — Тот благословил Вартана идти в бой с врагами Родины. Рассказать бы этому генералу, от чьей пули пал Вартан.

— Багратуни? — Шаумян резко повернулся в сторону Корганова. — Как я забыл о нем? Ведь он до сих пор находится в Баку. Ему ампутировали ногу, он отошел от дел, но еще является авторитетом для дашнаков.

Шаумян быстро подошел к двери приемной и, открыв ее, приказал Анвару и Вагану:

— Вызовите Анну! Нет, сначала позовите сюда Джапаридзе, Петрова, Азизбекова, Фиолетова, Зевина, Везирова, Шеболдаева, Амиряна…

Потом вернулся в кабинет и начал крутить ручку телефона.

— Что вы хотите делать, Степан Георгиевич?

— Хочу устроить с дашнаками встречу у этого генерала.

Корганов недоверчиво покосился, но Шаумян возразил:

— Мы должны испробовать все средства, Гриша. Все до конца!

— Бедный Вартан, он был честный офицер и настоящий патриот. — Генерал казался искренне огорченным. И тут же, не меняя позы, сказал другим тоном: — К сожалению, манеру убивать своих офицеров ввели в нашей армии не мы…

Джапаридзе хмуро заметил:

— В тех случаях убивали изменников-офицеров, а здесь изменники убили своего командира. Надо все-таки разбираться в этом!

Багратуни хотел подняться, но, видимо, вспомнил, что придется пользоваться костылем при этих людях, и снова притих.

— Я сообщил об этом не для того, чтобы начать новые споры на политическую тему, генерал, — спокойно сказал Шаумян. — Просто я знал, что вы его любили так же, как и мы.

Багратуни вздохнул.

В его кабинете кроме Шаумяна и Джапаридзе сидели Гюльханданян, Аракелян, Амазасп и полковник Тер-Казаров.

Шаумян ознакомил их с положением на фронте после измены Бичерахова и ухода бригады Амазаспа. Сказал о нависшей над городом опасности и потребовал, чтобы бригада вернулась на фронт. Учитывая, что всего 400 человек из отрядов Петрова и Себастаци Мурада при поддержке нескольких батарей и аэропланов с самого утра удерживают фронт протяженностью в 32 версты, он выразил уверенность, что возвращение на позиции 3000 штыков, имеющихся в бригаде, даст возможность приостановить продвижение противника и спасти город от необходимости «выкинуть белый флаг».

Амазасп и Тер-Казаров доказывали, что этих сил недостаточно, к тому же солдаты очень устали и действительно нуждаются в обмундировании.

— Скажите, господа, — обратился Багратуни к Шаумяну и Джапаридзе, — неужели вы не сумеете добиться из Астрахани подкрепления?

После вчерашнего разговора с Элиовичем, после того как Бичерахов отрезал пути подхода советских войск из Петровска и Дербента, Шаумян не мог дать на этот вопрос положительного ответа.

— Я надеюсь на это, генерал, но твердо обещать не могу, — заявил он. — Весь вопрос в том, что нужные силы можно почерпнуть и в городе… В Баку около десяти тысяч готовых войск и сколько угодно оружия, и он в состоянии своими силами разгромить врага, но для этого нужно вдохнуть в население веру в победу, а не кричать о непобедимости турок и необходимости приглашать англичан…

— Э, вы опять за старое, Степан Георгиевич! — недовольно возразил Гюльханданян. — Ведь уже сколько раз говорили вам: войска устали и не могут больше драться, поэтому мы вынуждены поднимать вопрос о приглашении англичан!

— Ну, ладно, — вмешался в разговор Джапаридзе. — Предположим, что у нас нет другого выхода и нужно выкинуть белый флаг. Но как вы это представляете себе? Ведь даже для того, чтобы предложить туркам какие-то условия капитуляции, хотя бы взять обещание воздержаться от резни, нужно иметь на фронте какие-то силы. Иначе, войдя в никем не защищенный город, они будут вольны творить все, что им вздумается!

Это был настолько убедительный довод, что даже Багратуни вынужден был заявить Амазаспу и Тер-Казарову:

— Нельзя не согласиться с этим, господа. Наши войска должны возвратиться на позиции.

Амазасп, не поднимая мохнатых насупленных бровей, через силу признался:

— Да что я могу поделать, если солдаты моей бригады больше не слушаются меня?

Вернувшись к себе, Шаумян и Джапаридзе начали звонить во все партийные организации и тыловые красногвардейские отряды, занятые на охране военных объектов, складов, судов и банков, и потребовали, чтобы все годные к строевой службе мужчины были направлены на подкрепление отряда Петрова.

Дашнаки, в свою очередь, созвали совещание с представителями армянской буржуазии. И вынесли решение капитулировать. Была намечена мирная делегация, в которую вошел также шведский консул: как представитель невоюющей страны, он взялся убедить турок, чтобы после сдачи города без боя они не устраивали резни.

Не дремали и эсеры с меньшевиками. В отличие от дашнаков, решивших капитулировать, эти держали курс на приглашение англичан. Весь день на судах флотилии шли митинги и собрания, на которых выбирался новый состав Центрокаспия. К концу дня был создан новый исполком, состоящий из пяти эсеров: председателем стал матрос с береговой радиостанции Тюшков, секретарем — матрос с посыльного судна «Красноводск» Бушев, а членами — шестнадцатилетний трубач из флотской музкоманды Печенкин, командир «Астрабада» лейтенант Ермаков и мичман из штаба Лямлин. Но ни для кого не было секретом, что фактическими заправилами стали Ермаков и Лямлин, полностью подчинявшиеся руководству эсеровской партии.

Поздно вечером к Шаумяну зашел Арсен Амирян — показать воззвание Совнаркома в очередном номере «Бакинского рабочего».

«Пробил час, когда дело спасения Баку не может уже терпеть промедления, — говорилось в воззвании. — Пробил час, когда все честные революционеры должны немедленно стать под ружье, чтобы отстоять революционную честь бакинского пролетариата… Товарищи! Перед кем хотите капитулировать? Тяжело это сказать. Под ружье, все честные пролетарии!..»

— Хорошо, — сказал Шаумян. — Постарайтесь, чтобы номер вышел пораньше и попал на все заводы и промыслы!

И тут вдруг позвонил Гюльханданян.

— Господин Шаумян, — сказал он официально. — Ставлю вас в известность, что Армянский национальный совет, всесторонне обсудив положение города, принял решение направить к противнику мирную делегацию для согласования условий капитуляции.

— Как, через нашу голову?! — закричал в трубку Шаумян. — Вы забываете, что в городе имеется официальная власть — Совет Народных Комиссаров! И я как председатель Совнаркома запрещаю вам вести какие-либо переговоры с врагом!

Гюльханданян положил трубку. Но через полчаса он снова позвонил и уже совсем иным тоном сообщил:

— Знаете, Степан Георгиевич, мы тут обсудили ваше утреннее предложение и согласились, что при всех случаях на фронте нужно иметь войска. Поэтому мы постараемся этой ночью направить на фронт шестнадцатый и восемнадцатый батальоны.

— Сколько штыков это составит? — спросил Шаумян.

— Около тысячи триста.

— Постарайтесь, чтобы они скорее оказались на передовой, там ведь дерется всего четыреста человек!

Но каково было изумление Шаумяна, когда в три часа ночи снова раздался звонок и все тот же Гюльханданян радостным тоном сообщил:

— Шестнадцатый и восемнадцатый батальоны уже направились на фронт, Степан Георгиевич!

— Очень хорошо…

— И я хочу сообщить одну приятную новость, — продолжал Гюльханданян. — Кажется, мы завтра сможем направить на фронт все три тысячи солдат бригады Амазаспа!

Это был действительно подарок! И, судя по тому, как выжидательно дышал в трубку Гюльханданян, там ждали выражения благодарности.

— Спасибо, Абрам Саакович, — сказал Шаумян. — Теперь я уверен, что Баку можно спасти.

Он сообщил об этом Джапаридзе, Корганову и другим товарищам и лишь к пяти часам утра наконец прилег, не раздеваясь, на диван.

…Его разбудил голос Джапаридзе:

— Степан, вставай!

В кабинете собрались все комиссары. И по тревожному голосу Алеши, и по взглядам собравшихся Шаумян понял: стряслась беда.

— К телефону… Аветисов звонит, — отрывисто сказал Алеша.

— Несмотря на ваше обещание, сил на фронте не прибавляется! — истерически кричал Аветисов. — А противник напирает. Сообщаю, что через несколько часов сдача города неминуема!

— Разве шестнадцатый и восемнадцатый батальоны не прибыли на фронт?

— Прибыли только 320 штыков из шестнадцатого батальона, но не хотят принимать участия в бою!

— Почему?

— Потому, что другие не вышли! Если вы не разрешите мне немедленно выкинуть белый флаг, кровь сотен тысяч жертв будет на вашей совести!

— Да перестаньте вы наконец! — прикрикнул Шаумян. — Я и без вас знаю, за что мне отвечать!

Он бросил трубку и повернулся к остальным.

— Звонили Гюльханданяну? Еще нет? Ну, тогда я сам!

По тому, как быстро Гюльханданян взял трубку, Шаумян понял, что там ждали его звонка.

— В чем дело, господин Гюльханданян? Почему обещанные войска не вышли на передовые?

И снова сухой, официальный тон:

— Только что у нас состоялось совещание Армянского национального совета, господин Шаумян. И мы снова пришли к окончательному выводу, что защищать город невозможно, нужно поднять белый флаг.

— Как, опять?! Да вы что, в бирюльки играете? Я требую немедленно явиться в Совнарком и дать объяснение — что происходит?

— Что ж, я скоро прибуду! — почти с угрозой ответил Гюльханданян.

— Новый состав Центрокаспия постановил направить пароходы в Энзели за англичанами, Степан Георгиевич, — доложил Корганов.

— И они требуют сегодня же созвать экстренное заседание Совета «для решения вопроса о власти», — прибавил Джапаридзе. — То есть для свержения Советской власти.

— А Центрокаспий знает о решении дашнаков поднять белый флаг? — спросил Шаумян.

— Я им сообщил, — ответил Корганов. — Ермаков прорычал: «Я им покажу белый флаг!» Ведь эсеры-то за приглашение англичан!

— Противник занял станцию Насосную, Степан Георгиевич, — сообщил Везиров. — Поступление питьевой воды в город прекратилось…

Едва собравшиеся вышли, как прибыли Гюльханданян и полковник Тер-Казаров.

— Что случилось, господа? — стараясь сдерживаться, спросил Шаумян. — Еще ночью вы обещали послать на фронт войска и вдруг утром изменили решение.

— Войска не верят в победу, господин Шаумян. Они не хотят больше проливать напрасно свою кровь, — ответил Тер-Казаров.

— Войска или их руководство? — спросил Шаумян.

— Ну и руководство тоже! — с вызовом ответил Гюльханданян. — Вам не кажется, что руководству тоже может надоесть создавшееся положение?

— Какое именно?

Гюльханданян, придвинувшись к нему, сказал раздельно:

— Если речь идет о защите города нашими войсками, то и командовать ими должны мы!..

— Ах, вот в чем дело! — усмехнулся Шаумян. — Вот, оказывается, почему разыгрывается эта страшная трагикомедия. А Аветисов, — он кивнул на телефон, — еще полчаса тому назад хотел возложить на меня ответственность за кровь сотен тысяч жертв, если турки ворвутся в город!

Шаумян окончательно убедился сейчас, что все переговоры и увещевания напрасны, что для этих людей нет таких преступлений, на которые они не пошли бы, лишь бы захватить в свои руки власть!

Едва он выпроводил их, раздался звонок из Баладжар. Говорил Микоян. Задыхаясь от возмущения, он рассказал о том, как Аветисов только что вызвал к себе его, Габышева и Ганина и потребовал, чтобы они вышли с белым флагом к противнику и предложили ему заключить мир. При этом Аветисов угрожал, что если это требование не будет выполнено, то прикажет расстрелять всех трех комиссаров.

— Что же вы ответили ему?

— Сказал, что никакая угроза расстрела не заставит нас пойти на такой позорный шаг! — ответил Микоян.

— Молодцы, ребята, я от вас иного и не ожидал!

— Но я боюсь, что он найдет других парламентеров и начнет эти переговоры! — сказал Микоян. — Что нам делать в таком случае?

— Постарайтесь всячески воспрепятствовать этому, пока мы здесь решим вопрос в целом.

И наконец раздался еще один звонок, последний и решающий. Звонил Степанов, начальник штаба отряда Петрова.

— Степан Георгиевич, дело плохо. Мы отступили на самую окраину города, так как потеряли две трети состава отряда. Больше держаться не в состоянии, дело проиграно! Часа через три-четыре враг будет в городе!

Шаумян сказал ему то же самое:

— Продержитесь еще немного, товарищ Степанов… Держитесь, сколько возможно! Мы сообщим вам, как быть дальше.

Он быстро направился в приемную.

— Анна, разыщите членов Совнаркома и Бакинского комитета и срочно вызовите сюда!

Через несколько часов на экстренном заседании Бакинского Совета Совнарком огласил следующую декларацию:

«Имея категорическое заявление командующего армией Аветисова и начальника штаба отряда Петрова о том, что сдача города неизбежна и является вопросом нескольких часов, Бакинский Совет Народных Комиссаров поставлен перед выбором: или пойти на соглашение с английскими империалистами, или на мирные переговоры с германо-турецкими империалистами. Ни на то, ни на другое Совнарком пойти не может… Не желая мешать населению в испробовании последнего средства — желания сдаться на милость победителя, — Совнарком решил сложить полномочия и эвакуировать военные силы и государственное имущество Советской России на пароходы. Совнарком не хочет открывать гражданскую войну в минуту вторжения врага в город, а прибегает к парламентскому приему отказа от власти, чтобы те, которые могут мириться с турками или хотят пригласить англичан, взяли на себя ответственность за дальнейшее. Бакинский Совнарком решил спасти имеющиеся революционные войска, верные Советской власти, чтобы, дождавшись идущих из Астрахани войск, вместе с ними объявить войну на два фронта — турецкому и английскому империализму — и отстоять Баку для революционной Советской России.

Да, мы не теряем еще надежды, что бакинские рабочие и матросы отрезвятся. Мы не теряем надежды, что революционная Советская Россия если и вынуждена временно уйти, то еще придет в Баку! Придет не для того, чтобы признать хозяевами Баку германо-турок или англичан, а для того, чтобы изгнать отсюда и тех и других, чтобы восстановить единство Баку с Россией и утвердить вновь и здесь и, быть может, во всем Закавказье Советскую рабоче-крестьянскую власть. Мы не теряем надежды, что это еще будет!»

Глава двадцать пятая

Как только большевики покинули зал Совета, лидеры правых партий принялись сколачивать новое правительство. Основную силу в нем составляли эсеры, ибо кроме пятерых членов Центрокаспия — Ермакова, Лямлина, Тюшкова, Бушева и Печенкина — туда вошли Уманский и Велунц. От меньшевиков в правительство вошли Садовский и Айолло, а от дашнаков Аракелян и Мелик-Еолчян.

В качестве военного министра в правительство вошел… генерал Багратуни, командующим войсками был назначен генерал Докучаев, некогда командовавший русской армией в Трапезунде. Оказалось, что все это время в городе находился и такой человек. Сидел тихо, скромно в тени, по стоило большевикам уйти, как тотчас выполз на свет, и — «вот он, я, — не нуждаетесь ли вы в моей помощи?».

Эта мешанина приняла несколько пышное название: «Диктатура Центрокаспия и Президиума Временного исполнительного комитета Бакинского Совета рабочих, матросских, солдатских и крестьянских депутатов»! Да, бакинские рабочие, матросы и солдаты могли быть «спокойны» — Советская власть отнюдь не ликвидировалась. Просто из нее удалялись «упрямые» большевики, а на помощь приглашались «товарищи англичане», которые, бескорыстно отстояв Баку от турок, потом должны будут передать его в целости и сохранности России!

За англичанами были посланы «Крюгер» и еще несколько пароходов. А до их прихода все дашнакские части были направлены на фронт: правда, они все еще не были обмундированы, но теперь об этом как-то забыли.

Большевики же готовились к эвакуации своих сил и техники из Баку. К набережной возле Петровской площади были подогнаны девятнадцать пароходов и нефтеналивных судов, на которые грузились орудия и боеприпасы, бронеавтомобили и прочее имущество. Сама площадь, оцепленная отрядом Петрова, моряками Полухина и другими красными подразделениями, напоминала огромный цыганский табор. Здесь собралось до трех тысяч человек — военнослужащие и их семьи, которые не хотели, да и не могли оставаться в Баку. Женщины и дети сидели на узлах и чемоданах, кормились из походных кухонь, спали на голой земле и ждали погрузки на суда.

А руководители большевиков обсуждали порядок эвакуации. Их тревожило, не помешает ли «Диктатура» эвакуации? Она уже потребовала у Шаумяна передать в ее распоряжение вооружение и боеприпасы, а также несколько десятков миллионов рублей, присланных в свое время из Москвы. Но Шаумян категорически отказался.

Примирилась ли «Диктатура» с этим? Пока большевики были на суше, на ощетинившейся пушками и пулеметами Петровской площади, она не решалась применять силу. Но что будет, когда корабли выйдут в море?

— По-моему, надо провести эвакуацию в два приема, — предложил Петров. — Сначала отправим пароходы с женщинами и детьми: нахождение здесь, на открытом воздухе, в антисанитарных условиях такой массы народа грозит вызвать эпидемии. Думаю, что и «Диктатура» не будет возражать против их отъезда. А с ними вместе на разных пароходах отправим и наркомов. Я же со своим отрядом пока буду отвлекать внимание на себя.

— А дальше? — спросил Шаумян. — Как же выберетесь вы отсюда?

— Мое дело проще! — И Петров начал излагать свои доводы воображаемым оппонентам: — «Я прибыл с отрядом на помощь Баку, когда вы просили об этом, господа? Прибыл! Дрался до последней минуты, когда ваши войска покинули фронт и вы намеревались выкинуть белый флаг? Дрался! А после того как я потерял две трети своих людей, вы заявили, что в моей помощи больше не нуждаетесь. В таком случае прощайте, господа! Я возвращаюсь туда, откуда приехал». Кто посмеет задержать меня?

«Ты еще не знаешь их, дружок, все еще не знаешь!» — хотелось возразить ему. Однако у большевиков не было другого выхода, потому Шаумян со вздохом произнес:

— Да, видимо, придется остановиться на этом варианте. К сожалению, ничего лучшего предложить я не могу. Но одновременно нужно сделать так, чтобы они узнали о нашем решении: первым долгом эвакуировать женщин и детей во избежание эпидемий, опасных для населения города.

— А о том, что на этих пароходах будут и наркомы, — никому ни слова! — предупредил Петров.

Корабли вышли в море средь бела дня, на виду у всех, словно большевикам и в голову не приходило, что их могут задержать.

В залитой солнцем бухте ровный и несильный ветер гнал цепи волн на берег. Шаумян, стоя на борту «Ивана Колесникова», смотрел на город, узнавал знакомые улицы и дома и чувствовал, что сердце сжимается от нарастающей боли: он оставляет Баку, город, которому отдал часть своей жизни, столько энергии, мыслей, планов!

Пароходы, выйдя из бухты, прошли между островами Нарген и Песчаный, направляясь к Шаховой косе, откуда должны были повернуть на север и взять курс на Астрахань.

Степан Георгиевич вдруг очнулся от дум, почувствовав, что кто-то тронул его за плечо. Обернулся и увидел Алешу и Григория, стоявших рядом. На его вопросительный взгляд Джапаридзе молча кивнул в сторону.

Из-за низкой и длинной Шаховой косы, дымя трубами, наперерез пароходам шли две канонерки.

— Это «Ардаган» и «Астрабад», — тихо сказал Корганов.

— Думаете, они хотят помешать нашему отъезду? — спросил Шаумян.

— Сейчас станет ясно, чего они хотят, — ответил Корганов, не отрывая взгляда от приближающихся канонерок. Когда военные корабли подошли достаточно близко, с «Астрабада» крикнули в рупор:

— Почему пароходы уходят без разрешения «Диктатуры Центрокаспия»? Предлагаем немедленно вернуться в порт!

Шаумян, Джапаридзе и Корганов переглянулись.

— Будут требовать деньги, вот увидите! — сказал со злой усмешкой Джапаридзе.

К ним подошел капитан «Колесникова», спросил тихо:

— Что отвечать?

— Передайте, что об эвакуации мы заявляли на Бакинском Совете, — сказал Шаумян, — и что на пароходах едут женщины и дети!

На это с «Астрабада» ответили:

— Нужно было получить разрешение! Возвращайтесь обратно!

Капитан «Колесникова» начал убеждать военных моряков, что среди женщин и детей есть случаи заболевания дизентерией и что возвращение их грозит распространением эпидемии в городе.

— В случае неподчинения вынуждены будем открыть огонь! — ответили с лодки.

Капитан снова подошел к Шаумяну.

— Что делать, Степан Георгиевич? Вы слышали, они грозятся открыть огонь!

— Мы сможем прорваться, если не подчинимся? — спросил он капитана.

Тот покачал головой:

— У них ход не больше нашего, но мы безоружны… Если они решатся открыть огонь — вмиг потопят наши корабли!

— Они решатся, не сомневайтесь, — сказал Шаумян. — Дайте сигнал всем повернуть назад.

Джапаридзе и Корганов напряженно смотрели на него, но ничего не говорили.

— Вернемся в город, — сказал им Шаумян. — А потом поговорим!

Когда пароходы снова вошли в бухту, к «Ивану Колесникову» подошел «Астрабад» и потребовал выдачи Степана Шаумяна.

Корганов, выхватив у капитана рупор, крикнул на всю бухту:

— Убирайтесь вы к…!

На канонерках началась какая-то возня, и вскоре орудия обоих судов стали поворачиваться на «Колесникова».

Шаумян, прищурив глаза, следил за всем этим, а в голове проносились обрывки мыслей: «Вон, оказывается, в чем дело!.. Не оружие и даже не деньги их интересовали, а я… За моей головой они погнались..» Он вспомнил тот день на вокзале в Гяндже, когда его хотели убить мусаватисты… Потом — в Тифлисе, когда по городу рыскали вооруженные меньшевики, чтобы расправиться с ним… А теперь — эти!

— В последний раз предлагаем Степану Шаумяну перейти на «Астрабад», иначе пароход будет пущен ко дну! — крикнули с «Астрабада».

Корганов нагнулся под поручнями, стараясь получше рассмотреть кричавшего, проговорил сквозь зубы:

— Ермаков, сволочь!

Шаумян оглянулся и увидел, что вокруг собрались женщины. У многих на руках были дети.

— Я иду! — обернулся он к своим.

— Вы с ума сошли, Степан Георгиевич! — крикнул возмущенно Корганов.

Но тут вмешался самый горячий из всех — Джапаридзе, который в эту минуту оказался самым спокойным.

— Пусть идет, — сказал он. — Нам бы только добраться до города, до своих!

Шаумян посмотрел на него и улыбнулся, Оказывается, он думал о том же.

— Спустите трап! — распорядился он.

Матросы молча спустили трап к подошедшему катеру. Все находящиеся на палубе затаили дыхание, следя за тем, как Шаумян спускается по трапу. На катере он повернулся, помахал рукой.

Джапаридзе, провожая глазами катер, скомандовал капитану:

— Полный к берегу!

Как только «Колесников» причалил к пристани, Джапаридзе без охраны, без сопровождающих побежал в город. Не прошло и получаса, как низко и тревожно заревели гудки ближайших от порта заводов. Их зов подхватили сирены нефтеочистительных заводов Черного города, Балахан и Биби-Эйбата, порта и железнодорожной станции. Это рабочий Баку поднимал голос против ареста своего вождя. А некоторое время спустя к новому правительству явился делегат от комиссара Петрова с ультиматумом: немедленно освободить Шаумяна, иначе отряд откроет боевые действия.

«Диктатура» забила отбой. Она в городе не имела достаточно сил, чтобы противостоять хотя и малочисленному, но отлично вооруженному отряду Петрова.

И на Петровской площади грянуло громкое и ликующее «ура» — рабочие приветствовали своего вождя.

Тысячи рук тянулись к нему, чтобы пожать ему руку. Отовсюду неслись возгласы: «Да здравствует наш Степан, да здравствуют комиссары-большевики!»

— Что они говорили тебе? — спрашивал Степана Джапаридзе. — Требовали деньги и оружие?

— Да… А еще, оказывается, мы с вами хотели предать туркам и немцам Баку!

— Что?.. Это мы-то?.. — не веря своим ушам, спрашивали вокруг.

— Да. Их новая газетенка «Бюллетени Диктатуры», эсеровские и дашнакские газеты сегодня вышли с обвинениями против нас: якобы сюда приезжал германский штаб, который искал в Баку… турецкий штаб. Что с этим германским штабом приехал официальный представитель Ленина с письмом на мое имя о сдаче Баку немцам!.. И представьте, там уже сидела следственная комиссия, которая хотела доказать мне все это!.. И лишь после ваших энергичных действий они извинились, заявив, что все напутали их редакции!

Четвертого августа к пристани «Кавказ и Меркурий» подошел пароход с английскими войсками во главе с полковником Стоксом. Замороченное дашнакской пропагандой население города, которому заранее сообщили, что прибывает отряд из «знаменитого Гентского полка», бросилось на пристань встречать «друзей и освободителей».

По трапу спустились полковник Стокс и четверо офицеров, за ними небольшая группа солдат. К ним поспешили члены «Диктатуры» с рукопожатиями и радостными восклицаниями. Из толпы, наблюдавшей эту сцену, неслись то восторженные, то критические замечания:

— Господа, господа, а где же остальные солдаты, почему не спускаются? — вдруг спросил кто‑то.

— Наверное, ждут команды, ведь у них — дисциплина!

— Посмотрите, господа, они пошли к машинам!.. А команды так и не было.

И вдруг чей-то громкий и насмешливый голос крикнул на всю пристань:

— Фу-ты, заладили, чисто попугаи: «Команда, команда!..» Да не будет никакой команды: сколько прибыло, столько и слезло!

Какая-то дамочка пискнула возмущенно:

— Неправда! У них шестнадцать тысяч человек, и все они должны прибыть сюда!

И тут вдруг всем стало ясно, что «на помощь» Баку прибыли не шестнадцать тысяч солдат и офицеров, не тысяча и даже не сотня, а вот эта кучка людей.

Это было не просто разочарованием. Когда весть об этом достигла фронта, она вызвала среди солдат панику. Ведь им перед отправкой на фронт сулили: «Держитесь, скоро прибудут англичане с отличной техникой, и тогда турки вмиг будут отогнаны от Баку!»

В тот же день многочисленные агенты турок в Баку доложили Назиму-паше о настроениях в Баку в связи с прибытием англичан. И Назим решил, что наступил самый подходящий момент захватить город.

На следующее утро турки начали атаку со стороны Волчьих Ворот. Дашнакские войска в панике отступили. «Диктаторы», растерявшись, опустили руки. И турки в тот же день захватили бы город, если бы в дело не вмешались большевики…

Комиссары стояли на площади, с тревогой прислушиваясь к грохоту, все более отчетливо доносящемуся с запада. Было ясно, что там разгорелся бой. Но почему так близко?..

Петровская площадь, к этому времени получившая название «Шаумяновский лагерь», была освобождена от толпы: женщины и дети переведены на корабли, лишнее оружие и боеприпасы, бронеавтомобили и прочая техника погружены в трюмы или крепко принайтованы на палубах судов. На площади оставались дежурные подразделения, охраняющие баррикады, да женщины и девушки, добровольные медицинские сестры и подносчицы пищи для дежурных отрядов.

Вдруг от одной из баррикад к комиссарам кинулись несколько человек и послышался звонкий крик:

— Папа! Турки в городе!

Это были Сурен и Левон, прибежавшие сюда в сопровождении Николая Полухина, командира морской роты, несущей дежурство на баррикадах.

У мальчиков были черные от загара лица, облупленные носы: видно, они успевали за день несколько раз окунуться в воду, покрытую радужными нефтяными кругами. Но вместе с тем они наравне со взрослыми несли дежурство на баррикадах, выполняли поручения, а сегодня с утра, переодевшись в форму гимназистов, ходили в город разузнать, что там происходит.

Полухин торопливо сказал:

— Самое время нам уходить отсюда, товарищи. Теперь им не до нас, и никто не помешает эвакуации!..

Шаумян повернулся в его сторону, еле сдерживая возмущение. Бросить в такую минуту бакинцев — рабочих, женщин и детей — на произвол судьбы? Отдать их на растерзание турецким янычарам, лишь бы спасти свою шкуру?

Поймав на себе вопросительные, выжидающие взгляды Корганова и Петрова, он крикнул:

— Ну конечно же надо помочь отстоять город!

Петров зычно скомандовал:

— Отряду — приготовиться к бою!

И оба военачальника кинулись к людям. В то время как артиллеристы выгружали с кораблей гаубицы и ящики со снарядами, Петров давал эскадрону Ильи Тамаркина и конным разведчикам задание на марш в район Волчьих Ворот. Еще через несколько минут на автомашину Вагана, оказавшуюся рядом, были погружены катушки с телефонными проводами, и Корганов, сев в нее вместе с комбатом и двумя телефонистами, скомандовал:

— Скорей на Баиловские высоты, Ваган!

Машина, разматывая за собой провод, поехала в сторону Баиловских высот, откуда можно было наблюдать за полем боя. Вслед за ней, разобрав баррикаду, через весь город к Вольчим Воротам помчались конники и два броневика.

А в это время в городе царила такая паника, что на большевиков действительно никто не обращал внимания. Блокирующие площадь отряды разбежались. Всюду метались в замешательстве люди: бежали с узлами к пристани, кричали, переругивались, звали близких…

Центрокаспий, на кораблях которого были более мощные орудия, чем у большевиков, не предпринимал никаких попыток прийти на помощь отступающим войскам. Видно, в штабе Докучаева и у моряков все до того растерялись, что не думали ни о каком взаимодействии.

Наконец с Баиловских высот на площадь начали поступать по телефону данные для открытия огня. Шесть гаубиц с грохотом выплюнули в небо тяжелые снаряды в сторону противника. А потом батарея открыла шквальный беспрерывный огонь.

Матросы, красноармейцы, рабочие, составив цепочку, передавали снаряды с парохода, стоявшего у пристани, к батарее. Последними в этой цепи были комиссары, в том числе и Шаумян.

Огонь артиллерии, обрушившийся на турок, был настолько внезапным, что они заметались. Цепи наступающих, теряя десятки людей, рассыпались, поредели. Отходящие в панике дашнакские подразделения остановились, с удивлением взирая на происходящее. И вдруг увидели скачущих со стороны города конников с саблями наголо, затем броневики… С криками «За нами, вперед!» конники врезались в ряды турок, рубя направо и палево.

Туркам было известно, что большевики ушли от власти и не только не участвуют в боях, но и сами блокированы. И вдруг откуда ни возьмись появляется эта конница. По свисту и гику кавалеристов, по форме одежды и, главное, по манере неудержимой лавой мчаться в атаку они сразу узнали своего старинного противника — русскую конницу, которой боялись больше всего на свете.

Турецкие части, и без того расстроенные внезапным артиллерийским огнем, повернули и бросились назад.

Отступающая пехота дашнаков, увлеченная примером конников, начала преследовать противника. К вечеру дивизия Назима-паши оказалась отброшенной от Баку гораздо дальше, чем была накануне…

Много лет спустя генерал Денстервиль в своих мемуарах так рассказывал о событиях этого дня:

«Стокс прибыл в Баку 4 августа, накануне турецкой атаки. Хотя горожане были горько разочарованы при виде двух-трех офицеров и горсточки английских солдат, тогда как их необузданная фантазия рисовала им картину бесчисленного множества кораблей, прибывающих в гавань и высаживающих целые армии англичан, но все же вид бодрых и веселых солдат настолько воодушевил их, что, когда на следующий день турки перешли в наступление, каждый обыватель, схватив винтовку, бросился на передовые позиции, и в результате атака была успешно отбита.

Подобный пример воодушевления обывателей города дал нам основание возлагать большие надежды на будущее. Но, к сожалению, этот случай был лишь единичным исключением. Все наши надежды, базировавшиеся на этом единичном эпизоде, оказались обреченными на горькое разочарование».

Но тогда — 5 августа 1918 года — Денстервилю было не до подобных шуток. Поздно вечером он получил от Стокса шифрованную телеграмму, в которой действительно сообщалось о разочаровании бакинцев в связи с английской «помощью» и об атаке турок. А дальше шли тревожные сведения о том, кто на самом деле и при каких обстоятельствах побил турок; о том, что турки понесли такие серьезные потери и настолько ошеломлены, что еще не скоро осмелятся возобновить свое наступление; город охвачен ликованием, так как противник побит именно шаумяновцами, и теперь многие видят в этом факте возможность примирения старых союзников: один из дашнакских лидеров, Аракелян, даже сгоряча отправился к Шаумяну и Петрову и благодарил их; в городе снова возобновились разговоры о том, что Шаумян был прав, когда утверждал, что Баку можно отстоять и своими силами, а помощь англичан весьма сомнительна.

От всего этого у генерала голова шла кругом. А он-то полагал, что с большевиками в Баку покончено и что Шаумян и его коллеги больше никогда не выплывут на поверхность политической жизни Баку. По-видимому, прав был Бойль, когда утверждал, что их недостаточно только свергнуть, — их надо уничтожать физически.

Действительно, после событий 5 августа «Диктатура» в лице Аракеляна выразила благодарность большевикам за спасение города. Более того, когда на следующий день пароход «Африка», на борту которого находились женщины и дети, в том числе Екатерина Сергеевна с Маней и Сережей, средь бела дня поднял якорь и направился в Астрахань, Центрокаспий не посмел задержать его.

Но через день кампания клеветы и разжигания ненависти к большевикам и лично к Шаумяну возобновилась с еще большей силой. Была вновь пущена басня о намерении большевиков сдать Баку туркам, о письме Ленина Шаумяну и т. д.

8 августа в здании исполкома «Диктатуры» была устроена торжественная встреча с английскими представителями, и новые вершители судеб города окончательно раскрыли свою политику.

Приветствуя «высокочтимых» гостей, Садовский и Айолло от имени меньшевиков заявили, что отныне задача новой власти в Баку отнюдь не ограничивается стремлением спасти город от турецкой опасности и сохранить Баку для России.

— Мы понимаем нашу задачу гораздо шире! — говорил Садовский. — Наступило время, когда Россия должна драться против Брест-Литовского мира, наступил момент, когда мы должны координировать наши усилия с нашими союзниками на западном и итальянском фронтах. Для нас война, происходящая на Апшеронском полуострове, стала вопросом международного масштаба…

Ему вторили Мелик-Еолчян и другие.

Шаумян, читая на следующий день на страницах «Бюллетеней Диктатуры» эти речи, с возмущением думал: как рассказать рабочим об этом открытом обмане и предательстве?

Словно угадав его мысли, в это время к нему явились Анастас Микоян, Сурен Осепян и Арсен Амирян.

— Читали, Степан Георгиевич? — Обычно очень спокойный, Арсен теперь был страшно возбужден. — Какой цинизм, а? До чего откровенно, прямо и бесстыдно выложено!.. Неужели мы не разоблачим их предательство, не расскажем рабочим, что за всем этим кроется?

— Конечно, друзья, — согласился Шаумян. — Нужно будет сегодня же послать товарищей в рабочие районы, чтобы провели разъяснительную работу.

— Ну, это разговор с десятками, Степан Георгиевич, — сказал Осепян, бывший редактор «Известий Баксовета». — А нужно говорить с тысячами!

Шаумян уже догадался, куда они клонят, поэтому спросил напрямик:

— Ну-ка, выкладывайте, друзья, каким образом вы думаете выпустить газету, когда у нас нет ни типографии, ни бумаги?

— Ага, угадали? — воскликнул Арсен. — У нашего Анастаса есть предложение. Немного рискованное, правда, но можно попробовать.

— Нужно, нужно! — подтвердил Микоян.

А предложение было на первый взгляд не только рискованным, но прямо фантастическим: захватить ближайшую типографию «Кооперация» и отпечатать там газету. Он, Микоян, уже провел рекогносцировку и знает, что типография по ночам не охраняется.

— Что-то легко у тебя получается, Анастас! — покачал головой Шаумян. — Если бы речь шла о внезапном налете и быстром отходе, еще куда ни шло. Но ведь нужно набрать целую газету, напечатать тираж. Работы на целую ночь, а за это время налетят, арестуют…

— Пусть попробуют!.. Мы направимся туда с броневиком и, если нужно, будем вести всю ночь бой, но не позволим подойти к типографии, пока газета не будет отпечатана! — горячо возразил Микоян.

— А вообще можно организовать дело так, чтобы не затягивать выпуска газеты на всю ночь, — вставил Осепян.

— Нет, в самом деле, Степан Георгиевич, — убеждал рассудительный Амирян. — Наборщики у нас есть, статьи напишем заранее, перепишем начисто, раздадим каждому наборщику для ознакомления. А когда захватим типографию, быстро наберем, сверстаем и — в машину.

Шаумян ознакомил и других руководителей с этим планом, и оказалось, что все загорелись этой идеей. Сам Шаумян взялся написать две статьи. В первой из них, озаглавленной «Физиономия новой власти», он, описав встречу «Диктатуры» с англичанами, говорил:

«Итак, товарищи рабочие, наша «новая власть» в лице меньшевика Садовского и дашнака Мелик-Еолчяна открыто заявляет, что пригласила англичан не для того, чтобы спасти население от дикой расправы со стороны турок, и не для того, чтобы спасти Баку для России, о чем и только о чем наивно думали вы на ваших митингах и в Совете рабочих депутатов, а для того, чтобы втянуть всю Россию в новую войну, вместе с Англией и Францией против Германии и Австрии… Мы спрашиваем товарищей рабочих — этого ли они добивались? Берут ли бакинские рабочие ответственность за шаги господ садовских, еолчянов, желающих во что бы то ни стало втянуть Россию в новую войну?.. Бакинские рабочие вот уже почти 10 месяцев как в своем громадном большинстве, вместе с флотилией, стоят за рабоче-крестьянскую революцию, за Советскую власть. Что же, товарищи рабочие, товарищи матросы, вы теперь открыто идете против рабоче-крестьянской России?..»

Во второй статье под заглавием «Бесчестные клеветники» он давал отповедь правым партиям, пытающимся приписать большевикам свои собственные изменнические действия. Рассказав о том, какие обвинения предъявлялись ему несколько дней назад, после ареста на «Колесникове», он писал:

«Сколько нужно иметь личной подлости руководителям новой политики, чтобы сделать такие выводы! Бакинский Совнарком направился в сторону Кюрдамира в тот момент, когда нам сообщили, что немецкие войска через Тифлис идут против Баку. Мы объявили войну именно гермнпо-туркам. Ленин требовал от нас принять все меры, чтобы в случае занятия немцами Баку они не могли получить здесь нефтяных запасов. Бакинский Совет на одном из своих заседаний вынес по моему предложению резолюцию: уничтожить всю нефтяную промышленность, но не сдавать ее немцам. В связи с этим распространили во флоте слух, будто мы качали по керосинопроводу нефть для немцев. Это в то время, когда именно по моему распоряжению за месяц, если не больше, до событий разобрана керосинопроводная линия, убраны дизеля и сложены уже на пароходы, так что, если противник возьмет город, он в течение шести месяцев (по заявлению специалистов) не сможет пользоваться керосинопроводом и перекачивать себе нефть.

Это все прекрасно известно лидерам правящих сейчас партий, которым я читал собственноручные письма Ленина и Сталина по этому вопросу и которым были поручены ответственные работы по подготовке и проведению в жизнь этих мероприятий. И эти люди теперь бесстыдно клевещут или бесстыдно молчат, когда их товарищи клевещут.

О, дашнакцаканам очень выгодно клеветать на нас! Мы указали на их решение выкинуть белый флаг и сдать город туркам. Они не смеют опровергнуть факты, ибо сотни людей знают это досконально! Но чтобы ввести в заблуждение широкие массы населения, они выдумывают эту наглую ложь про нас, будто мы хотели сдать город. Партия, прибегающая к таким подлым мерам для оправдания себя, — это не революционная партия, а партия бесчестных клеветников…»

А в этот самый день, 9 августа, Ленин послал в Астрахань члену Военного совета Каспийско-Кавказского фронта Анисимову телеграмму:

«Положение в Баку для меня все же неясно.

Кто у власти?

Где Шаумян?

Запросите Сталина и действуйте по соображении всех обстоятельств; Вы знаете, что я доверяю полностью Шаумяну. Отсюда нельзя разобраться в положении и нет возможности помочь быстро».

А положение в России было все еще настолько тяжелым, что Ильич при всем беспокойстве за судьбы Баку и лично Шаумяна не мог пока помочь ему.

В этот же день он писал председателю Нижегородского губсовдепа Г. Ф. Федорову:

«В Нижнем, явно, готовится белогвардейское восстание. Надо напрячь все силы, составить тройку диктаторов (Вас, Маркина и др.), навести тотчас массовый террор, расстрелять, вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, и бывших офицеров и т. д.

Ни минуты промедления…

…Надо действовать вовсю: массовые обыски. Расстрелы за хранение оружия. Массовый вывоз меньшевиков и ненадежных. Смена охраны при складах, поставить надежных».

И — телеграмму в Вологду, предгубисполкома А. Д. Метелеву:

«Ехать в Москву для доклада не надо. Необходимо оставаться в Вологде и напрячь все силы для немедленной, беспощадной расправы с белогвардейцами, явно готовящими измену в Вологде, и для подготовки защиты. Ложь про Архангельск опровергайте письменно».

И — Пензенскому губисполкому:

«Получил Вашу телеграмму. Необходимо организовать усиленную охрану из отборно надежных людей, провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города…»

И снова телеграммы в Петрозаводск, в Вологду, в Пензу: «Напрягите силы, отбивайте атаки контрреволюции, шлите хлеба! Спасите революцию — она на краю гибели!»

К ночи 10 августа материалы для экстренного номера «Бакинского рабочего» были готовы. Амирян собственноручно подготовил макеты полос и заранее раздал статьи наборщикам.

Как только стемнело, отряд Микояна, в который кроме наборщиков и печатников включили самых смелых бойцов, в том числе Анвара, Вагана и Сурена Шаумяна, в сопровождении бронеавтомобиля направился на Меркурьевскую улицу, где находилась типография «Кооперация». На ближайших перекрестках расставили часовых.

Набрали, сверстали, вычитали и выправили полосы очень быстро и пустили в ход машину.

Но едва отпечатали экземпляров двести — случилось неожиданное: погас свет, и машина с усталым вздохом остановилась.

В темноте раздались восклицания:

— Неужели надолго?

— Может, предохранители перегорели?

Проверили предохранители, нашли свечки, и при их колеблющемся свете все собрались группой.

А в соседних кварталах свет горел! Стало ясно: свет выключили специально, чтобы помешать работе.

Это был непредвиденный вариант, и Микоян разразился ругательствами:

— Сволочи! Трусы несчастные!.. Не посмели явиться сюда!.. Но газету мы выпустим, должны выпустить!

Он подбежал и вцепился в колесо машины.

— Ну-ка, подсоби, ребята!

Подошли товарищи, схватились за спицы, поднажали и — машина пошла.

— Пошла, пошла!.. Давай, пошла! — кричали радостно.

Так при свечах и крутили машину руками. По очереди сменяли друг друга, уставшие выходили на улицу, на место их вставали часовые. К утру отпечатали весь тираж.

Когда погрузили газеты на подошедшую с площади грузовую машину, Микоян заметил в углу небольшую «американку» с ножным приводом.

— Грузите и ее, ребята, — приказал он. — Да захватите кассы со шрифтом, краски и бумаги: пригодится еще.

Глава двадцать шестая

10 августа на Петровской площади состоялась общебакинская партийная конференция. Она должна была решить вопрос о дальнейших действиях большевиков.

На конференции были предложены две резолюции. В одной из них говорилось, что сдача власти без сопротивления была ошибкой, и предлагалось: ввиду наметившегося в рабочих массах перелома остаться в Баку до подхода подкрепления из России или из Петровска и затем начать борьбу за власть.

Другая резолюция выдвигала серьезные возражения против этого. Она напоминала, что надеяться на помощь из Петровска нет оснований, поскольку Советская власть там всегда опиралась на революционный Баку, а сейчас против петровцев направился Бичерахов, к которому примкнули контрреволюционные силы из Баку и других районов. К тому же Бичерахова с моря поддерживает флотилия. Перелом в настроении масс в Баку хотя и заметен, но еще не достиг того, чтобы можно было надеяться на скорую победу над силами правых партий и англичан, с одной стороны, и турок — с другой. Бездействие и неопределенность, в которых находятся сейчас войска, разлагают их, подтачивают моральные силы и могут привести к нежелательным последствиям. Поэтому в резолюции предлагалось эвакуировать войска в Астрахань, а потом, получив подкрепление, вернуться в Баку и восстановить Советскую власть.

После бурных и продолжительных споров резолюции были поставлены на голосование. Большинством в 22 голоса против 8 прошла резолюция в пользу эвакуации.

Конференция постановила оставить в Баку группу коммунистов во главе с Микояном, Георгием Стуруа и азербайджанскими коммунистами из «Гуммета» для ведения работы среди бакинских рабочих и подготовки их выступления, когда советские силы снова вернутся в Баку.

Теперь оставалось решить, как добиться, чтобы не повторилось то же, что было при первой попытке эвакуации.

Шаумяну, Петрову и Кузьминскому было поручено перетянуть на свою сторону или хотя бы нейтрализовать флотилию, а Джапаридзе и Корганову — вести переговоры с руководителями Центрокаспия и получить их официальное согласие на эвакуацию.

Вначале переговоры шли успешно. «Диктатура» потребовала, чтобы все оружие, броневики и снаряжение были оставлены в Баку. Но Джапаридзе и Корганов понимали, что присутствие в городе отряда Петрова и большевиков при растущем доверии рабочих к ним было очень опасно для «диктаторов», и им не терпелось избавиться от них. Поэтому, поторговавшись, они заставили «диктаторов» согласиться, что большевики оставят им две баржи со снарядами и патронами, несколько орудий и пулеметов, а остальное снаряжение вывезут с собой.

Таким образом, официальное согласие на эвакуацию Совнаркома и советских войск было получено. Но предпринимать эвакуацию без конвоя военных кораблей было опасно. О том, чтобы перетянуть на свою сторону всю флотилию, конечно, и речи не могло быть. Командиром «Астрабада» был член «Диктатуры» эсер Ермаков. «Ардаган» давно стал прибежищем контрреволюционеров, а теперь еще туда вернулись освобожденные из тюрьмы Кириченко и другие заговорщики — «герои» июньских событий… Оставался «Карс» — судно, на котором Кузьминский много лет служил комендором и где наиболее сильно было влияние большевиков.

12 августа Шаумян, Петров и Кузьминский направились на «Карс» и, созвав митинг, рассказали о положении в Баку, об обмане и клевете правых партий, о неизбежном приходе Красной Армии в Баку и необходимости оставаться верными революции и Советской России. Многие моряки «Карса» выступили в поддержку предложения направиться в Астрахань. Но, конечно, были и возражающие. Они кричали, что у них здесь семьи и «полная свобода», а в чужом городе они, мол, попадут в зависимость от большевиков и комиссаров.

Наконец перешли к голосованию. Большинство проголосовало за уход в Астрахань вместе с большевиками. Шаумян предложил морякам готовиться к походу.

Но, уже возвращаясь на своем катере обратно к пристани, они увидели, что почти вся команда канонерки садится в шлюпки, готовясь направиться на берег.

— К женам своим едут да к бабенкам, прощаться… — тихо сказал Кузьминский.

— Ну, а как же иначе? — спросил Петров. — Ведь надо же проститься, а кое-кто, может быть, захочет взять с собой и семьи!

— Ох, боюсь, как бы не случилось обратное, как бы их самих не уговорили остаться здесь!

— Насчет женщин не знаю, а вот эсеры, что возражали нам, конечно, немедленно сообщат об этом решении Центрокаспию, и те возьмутся за команду… — задумчиво произнес Шаумян. — Ведь если говорить правду, то резолюция была принята слишком незначительным большинством, да и среди голосовавших за нее было много колеблющихся: таких и за одну ночь можно переубедить!

…Говоря об этом, они и сами не подозревали, до чего близки были к истине. В эту ночь эсеры из Центрокаспия провели изрядную работу среди тех, кто ушел на берег.

Когда наутро команда вернулась на борт «Карса», ова была уже значительно поколеблена в своей решимости покинуть Баку и направиться вместе с шаумяновцами в Астрахань. Утром же на «Карс» прибыл член бюро партии эсеров Зимников и какой-то человек в матросской форме.

Зимников немедленно собрал команду и заговорил о вчерашнем решении команды. Сначала он рассказал об ужасах, которые ждут матросов, когда они окажутся во власти большевиков. О неминуемой чистке команды арестах и даже расстрелах. Потом призывал не бросать Баку в столь трудный час, не оставлять на произвол судьбы семьи и друзей по борьбе и несчастьям. Грозил, что остальные корабли не простят им этого предательства, откроют по ним огонь. «Да и зачем нужно непременно сопровождать шаумяновцев? Хотят уйти — пусть себе уходят, ведь «Диктатура» разрешила им это. Пусть только оставят все оружие и боеприпасы бакинцам и убираются, куда им угодно. Нам предатели не нужны!.. Да, предатели! Когда власть была у них, то все, демократические партии поддерживали их, дрались рядом с ними, а когда рабочие, матросы и красноармейцы отвернулись от них и создали новое правительство, то большевики надумали увезти бойцов, увезти пушки и пулеметы, снаряды и патроны!.. Это ли не предательство?»

Распалив таким образом команду, Зимников выпустил вперед приехавшего с ним матроса. Тот рассказал, как он на днях по какому-то вопросу ходил к Шаумяну, но тот выгнал его с бранью. Кричал, что все флотские — предатели революции, что они перешли на сторону врагов России и что, когда он вернется с войсками из Астрахани, поставит всех их к стенке.

— За что нас так, братишки? — кричал матрос, колотя себя в грудь. — Мы ли не проливали нашу кровь за революцию, за Россию? Не мы ли спасли Шаумяна и большевиков в марте, когда татары чуть было не слопали их?!

Случись это в другое время, моряки, конечно, разобрались бы во всей этой грубо придуманной провокации. Но теперь, возбужденные, растерявшиеся, снедаемые сомнениями, они неспособны были понять, что же происходит.

Как раз в это время на корабль прибыли Петров и Кузьминский. Еще не зная, какие тут произошли события, Петров зачитал приказ, где было сказано: «На основания постановления общего собрания команды от 12 августа сего года приказываю канонерской лодке «Карс» конвоировать пароходы, эвакуирующиеся в Астрахань».

Снова разгорелись страсти. Зимников заявил, что вчерашнее собрание было незаконным и что он требует снова обсудить вопрос в присутствии его как представителя «Диктатуры Центрокаспия». Когда это предложение было поставлено на голосование и получило большинство голосов, Зимников снова выдвинул свои возражения: о ненадобности конвоя ввиду согласия «Диктатуры» на эвакуацию и о том, что ослаблять оборону Баку уводом одного из сильнейших кораблей флота — прямое предательство.

Была принята новая резолюция: «Команда канонерской лодки «Карс» постановляет: оставаться в Баку, но ни в коем случае против представителей Центральной Советской власти и их кораблей не выступать!»

Было уже далеко за полдень, когда Петров и Кузьминский вернулись на пристань. Там их ждали Шаумян, Джапаридзе и Корганов. По одному удрученному виду прибывших они поняли, что дело с «Карсом» сорвалось.

Некоторое время они молча сидели на бухтах причальных канатов. Наконец Джапаридзе встал и, махнув рукой, сказал:

— Ладно, была не была, едем! Тут сидеть и ждать — еще хуже!

Ему никто не ответил. Да и что было говорить? В самом деле, другого выхода не было.

А тут еще в дело вмешалась стихия. В ночь на 14 августа небо заволокло тучами, поднялся сильный норд, который к рассвету перешел в шторм. Капитаны девятнадцати пароходов и нефтеналивных судов, которые должны были выйти в Астрахань, начали сомневаться: можно ли выходить при такой погоде в море? Но и оставаться больше было нельзя.

14 августа утром Корганов дал команду: «В путь!»

Но едва корабли вышли из Бакинской бухты, как два из них просигналили, что у них неполадки в машинах, и вернулись к пристани. Третий, «Самарканд», на котором находились Кузьминский и Илья Тамаркин со своим эскадроном, столкнулся у острова Нарген с танкером, получил пробоину и тоже вернулся в порт. Остальные шестнадцать пароходов продолжали двигаться на север.

Большинство судов были нефтеналивные, с покатыми палубами и низкими бортами. И, как ни крепко были принайтованы на них бронемашины, орудия и ящики, груз ходуном заходил по палубам. Огромные волны обрушивались на суда. На палубах, под открытым небом, сидели люди, в том числе много женщин и детей, и волны каждую минуту грозили снести их в море.

Поэтому, достигнув острова Жилого, совсем недалеко от Апшерона, Корганов по просьбе матерей дал сигнал войти в маленькую бухту острова и переждать непогоду.

Ждать пришлось долго. Только к концу дня 16 августа шторм начал стихать. И, когда снова была дана команда «В путь», на горизонте показались дымы кораблей.

Это были «Ардаган», «Геок-Тепе» и «Астрабад».

Три военных корабля остановились перед выходом из бухты Жилого на пушечный выстрел и выслали вперед баркас. На «Иване Колесникове», где находилось руководство, с напряжением ждали, когда он подойдет поближе.

Баркас, подойдя к «Колесникову», передал:

— «Диктатура Центрокаспия» предлагает всем вернуться в Баку и разоружиться. Шаумяну, Джапаридзе, Корганову и Фиолетову — немедленно перейти на борт «Геок-Тепе»!

Корганов ответил:

— Категорически отвергаем ваше предложение! Эвакуация производится с официального согласия «Диктатуры», и всякую попытку помешать нашему движению считаем беззаконием!

Баркас отплыл обратно к кораблям.

В бухте все ждали. Прошел час. Наконец баркас вернулся:

— Вновь предлагаем вернуться в Баку. В случае неповиновения по кораблям будет открыт огонь!

— На кораблях женщины и дети! — крикнул им Корганов. — Не смеете!

Теперь надежда была только на это: «не посмеют». Шаумян, Джапаридзе, Фиолетов и Петров пересели на катер «Лейла» и начали объезжать пароходы.

— Товарищи! — кричали они в рупор. — «Диктатура Центрокаспия» нарушила свое слово! Пока мы были на берегу, они не смели трогать нас, а теперь грозятся потопить, если мы не разоружимся и не вернемся… Товарищи, вы знаете, что это означает. Тюрьма, пытки и расстрелы — вот что ждет нас, если мы выполним их приказ. Предлагаем не подчиняться и продолжать плыть в Астрахань!

— К черту предателей! На Астрахань! — кричали с кораблей.

Но как только первые пароходы двинулись из бухты, раздались выстрелы из орудий.

Стреляли, конечно, первым долгом по «Ивану Колесникову», где находились комиссары. Один из снарядов попал в судно. Душераздирающе кричали дети и женщины. Двое на пароходе были убиты, восемь человек ранены.

Началась паника. А когда еще один снаряд попал в пароход — на этот раз в машинное отделение, — пассажиры начали бросаться в море и плыть к острову. Корганов приказал спустить шлюпки, чтобы отправить на остров женщин и детей. Но как только шлюпки вышли из-за пароходов, около них тоже начали рваться снаряды.

В этой суматохе Сурен заметил, как двое взбираются на мачту с белой простыней в руках.

Он, оглянувшись, увидел недалеко Левона, крикнул:

— Лева, за мной!

Братья бросились к мачте. Сурен начал взбираться по вантам. Но тут подоспел Корганов. Оттолкнув Сурена, он сам забрался вверх и сорвал простыню.

Спустившись вниз, Корганов оглядел бухту. Он понимал, что положение отчаянное. Сбитые в кучу пароходы и танкеры, большей частью не успевшие даже сняться с якорей, были отличной мишенью. Он снова схватил рупор и крикнул:

— Всем судам немедленно сняться с якорей и двигаться в разные стороны!

Некоторые пароходы превосходили канонерские лодки в скорости. Если бы им удалось вырваться из бухты, они могли бы уйти от преследования. Но приказ Корганова услышали не на всех судах, а там, где услышали, команды до того растерялись, что не сумели выполнить этого единственно верного маневра.

А в это время Григорий Петров приказывал:

— Давайте пушки! Выкатывайте пушки, будем вести бой!

Однако все понимали, что орудия канонерок были дальнобойные и приспособленные для морского боя. Кроме того, выяснилось, что снаряды от пушек, находящихся на «Колесникове», по ошибке погружены на другие суда. Петров побежал к Шаумяну:

— Что делать, Степан Георгиевич?

Шаумян уже знал, что «Диктатуре» нужны были только комиссары, а главным образом — он сам. Ради него была устроена эта бойня. И он не мог допустить, чтобы дети и женщины погибали из-за него.

Он подошел к Корганову:

— Прикажи пароходам поднять белые флаги, Гриша.

Сурен, стоявший рядом, крикнул с отчаянием:

— Папа!

Но Шаумян, положив руку на плечо сына, повторил:

— Прикажи немедленно! Нельзя, чтобы люди зря погибали…

Корганов молча посмотрел на него, потом обернулся и поднес ко рту рупор.

— Поднять на пароходах белые флаги!

Военные корабли прекратили огонь…

По совету Мешади-бека решили разместить комиссаров и других руководителей на разных пароходах в надежде, что в толчее кое-кому удастся проскользнуть в город и уйти в подполье. Шеболдаев решил сойти на остров Жилой и потом с помощью местных рыбаков добраться до Астрахани.

Так и сделали. Комиссары, а с ними Сурен пересели на катер «Лейла» и, подъезжая к пароходам, высаживали на них по одному-два человека. Но когда на катере остались только Шаумян, Корганов и Сурен, подошел баркас «Диктатуры», и с него потребовали, чтобы эти трое отправились на «Геок-Тепе».

Захватив портфель с документами, Шаумян и его спутники молча пересели на баркас…

Шестнадцать пароходов по очереди подгонялись к Петровской пристани. Там их ждали вооруженные отряды дашнаков, эсеров и меньшевиков под руководством эсера Васина. Он стоял у трапа с нагайкой в руках и, дымя папиросой, пристально всматривался в лица спускающихся. Поэтому, как ни старались руководители большевиков проскользнуть незаметно, они все были опознаны. 34 человека — наркомы, работники аппарата Совнаркома, члены Военревкома были направлены в «Шемахинку», городскую тюрьму.

А в это время отрядники набросились на остальных прибывших. Оскорбляли, избивали их, отбирали оружие, продовольствие, вещи. Затем обобранных и разоруженных людей снова посадили на пароходы и направили к острову Нарген, где во время войны были лагеря для турецких военнопленных. Через несколько дней их всех отпустили на тех же пароходах в Астрахань. Оказалось, прав был Шаумян: англичанам и их приспешникам в Баку нужны были не красноармейцы и гражданские лица, а большевистские руководители.

А Шаумяна, Корганова и Сурена на «Геок-Тепе» отвезли прямо в Адмиралтейский порт, откуда они были направлены в Баиловскую тюрьму.

Оглядев камеру, Корганов усмехнулся:

— Поздравляю вас, Степан Георгиевич, кажется, вы давно не сидели в тюрьме? Ну вот «советская власть» в Баку, полагая, что вы соскучились по этим камерам, предоставляет вам возможность отдохнуть от трудов праведных в сей уютной обители.

Но Шаумяну было не до шуток, он озабоченно произнес:

— Эти подлецы отобрали у меня портфель с важными документами и несколькими личными письмами Владимира Ильича! Как бы не пропали.

И вдруг Сурен сказал:

— А зачем отдал? Почему не сопротивлялся?

Шаумян с удивлением посмотрел на сына.

— Ах вот что ты обо мне думаешь! Придется, видно, учить тебя уму-разуму. Ты еще не знаешь о таком жандармском приеме: «убит при попытке к сопротивлению»? Так вот, если тебе придется еще раз попасть под арест, постарайся не давать возможности применить его. Понял?

Корганов пошутил:

— Так, так… Учите, учите его, как попадать в тюрьму!

Недели через две, когда в городе, в районе «Шемахинки», начали рваться турецкие снаряды, остальных 34 арестованных тоже перевели в Баилов. Их там стало тридцать семь…

Глава двадцать седьмая

Четвертого августа Денстервиль перенес свой главный штаб в Энзели. Наконец-то, спустя почти полгода, генерал снова возвращался туда, но уже полноправным хозяином…

К вечеру, переправившись через Менджильский мост, он остановился у маленькой сторожки перед въездом в город. Здесь генерал обычно устраивался на ночлег, когда совершал поездки из Казвина в Решт. И вдруг с противоположной стороны подъехали три крытых «форда». Из первой машины выскочил офицер, а из третьей — группа солдат.

— Майор Браун! — позвал Денстервиль, узнав в офицере одного из работников своей контрразведки.

Светлоглазый человек атлетического телосложения быстро подбежал, отдал честь. И вдруг, совсем не по-уставному ухмыльнувшись, многозначительно кивнул через плечо в сторону машин.

— Уже? — улыбнулся в ответ Денстервиль. — Удалось найти хоть какой-либо формальный повод для этого?

— О, еще какой, сэр! — воскликнул Браун. — Мы обыскали их логово и нашли замечательный документ: копаю письма этого гаденыша Кучук-хану!

— Письмо Бабуха? Что же там написано?

— Он поздравляет хана с его недавней попыткой разгромить наш отряд, сэр! И настаивает на необходимости возобновления подобной акции, обещая оказывать всяческую помощь, сэр!

— Случайно, это письмо не при вас, Браун?

Майор, лишь на секунду замявшись, ответил:

— Я не рассчитывал встретиться с вами, сэр, поэтому не захватил его. Но я представлю вам письмо попозже.

Денстервиль имел некоторое основание сомневаться если не в существовании этого письма, то, во всяком случае, в том, что Браун в точности передал его содержание. Ведь Кучук вел бои не с англичанами, а с Бичераховым. А большевики с нетерпением ждали подхода Бичерахова им на помощь — с какой стати они стали бы подстрекать Кучука к сопротивлению?..

— Можете не беспокоиться, Браун, — сказал он майору. — Достаточно, если вы представите рапорт с кратким изложением содержания письма.

— Есть, сэр! — Браун был отличным офицером и не позволил себе даже вздоха облегчения при старшем начальнике.

А Денстервиль тем временем повернулся в сторону «фордов». Солдаты уже стояли с двух сторон второй машины и, видимо, ждали сигнала. Генерал кивнул им, и они открыли дверцу с этой стороны.

Первым вышел Челяпин, затем — Бабух, последним же — человек не старше тридцати лет, Лазарев. Все трое были в выгоревших гимнастерках, без поясных ремней и фуражек. Видимо, они еще в машине увидели генерала и теперь реагировали на его присутствие каждый по-своему. Челяпин демонстративно отвернулся. Лазарев с равнодушным видом потягивался, разминая онемевшие члены. И лишь Бабух с откровенной ненавистью поглядывал на Денстервиля.

Генерал медленно направился к арестованным. Он не мог, ну никак не мог отказать себе в этом удовольствии!

— О, кого я вижу! — радостно воскликнул он. — Здравствуйте, господа!

— Вы объявили войну Советской России? Объявили, да? — не отвечая на его приветствие, резко спросил Бабух.

— Войну?.. Упаси боже, мистер Бабух! — замахал на него руками Денстервиль. — Мы все еще считаем Россию нашей союзницей и хотим помочь ей отбить нашествие центральных держав, разве вы этого не знаете?

— Тогда на каком основании вы арестовываете граждан Российской республики? Какое вы имеете право ликвидировать наш комитет?

— Но ведь это не означает объявить войну, мистер Бабух… — принимая серьезный вид, начал объяснять Денстервиль. И, обернувшись к спине Челяпина, продолжал: — Согласитесь, что я всегда относился с достаточным уважением к вашему комитету… Например, в феврале этого года, когда вы так нелюбезно попросили меня покинуть Энзели… Но после того как правительство мистера Шаумяна в Баку подало в отставку, согласитесь, что ваш комитет стал анахронизмом.

Челяпин все еще стоял спиной к генералу, хотя по его напряженной позе чувствовалось, что он внимательно слушает. Денстервиль снова обернулся к Бабуху:

— Что касается вашего ареста, то он имеет иные основания, мистер Бабух. Сейчас я с огорчением узнал от майора Брауна, что вы лично находились в тайных сношениях с нашим врагом Кучук-ханом и подстрекали его на выступление против нас… То есть что именно вы, мистер Бабух, несмотря на ваш молодой возраст, объявили войну Англии!

— Это неправда! — выкрикнул Бабух. — Я сообщал Кучук-хану только то, что мы не раз официально объявляли вам: что англичанам дальше Решта не следует двигаться. И мы имели на это право. Вы сами признавали это наше право и обещали не идти дальше!

— О, значит, вы считаете, что вас арестовали по недоразумению? — явно забавляясь, воскликнул Денстервиль. — В таком случае, уверяю вас, что по наведении справок вы будете освобождены с приличествующими данному случаю извинениями… Дело лишь в том, что я лично не совсем разбираюсь в тонкостях международного права, о которых вы так уверенно упоминаете, мистер Бабух. Поэтому вам придется совершить небольшое путешествие к нашим специалистам…

И тут наконец Челяпин повернулся к ним.

— Брось разоряться, дружок, — сказал он Бабуху усталым голосом. — Не видишь, он же над тобой издевается… — И Денстервилю: — Куда нас везут?

— Я очень рад, мистер Челяпин, что вы наконец соблаговолили заметить мое присутствие, — церемонно поклонился Денстервиль. — А я, признаться, так хотел предаться с вами воспоминаниям!.. Помните, как я говорил вам, что обязательно буду в Баку?.. Тогда мистер Бабух даже назвал меня хвастуном. Но вот я сейчас еду в Баку, господа. И — с войсками!

— Что ж, ваша пока что взяла, — с горечью сказал Челяпин. — Но не надейтесь, что вы там долго усидите. Не надейтесь!

— Вы меня простите, мистер Челяпин, но я считаю себя вправе больше не верить вашим пророчествам, — усмехнулся Денстервиль.

— Время покажет, — махнул рукой Челяпин. — И все же, куда нас везут?

И тут впервые в голосе генерала прозвучала жесткая нотка.

— В Индию, Челяпин, в Дели! И надеюсь, это путешествие научит вас уму-разуму!..

И, уже не обращая внимания на арестованных, генерал энергично зашагал к сторожке.

На следующий день, прибыв в Энзели, Денстервиль начал наводить там свои порядки. Первым долгом он собрал руководящий персонал морского порта и объявил об отмене национализации, проведенной большевиками. Все сооружения, суда и имущество должны быть возвращены старым владельцам. Он, как представитель английского правительства, брал на себя выплату жалованья служащим и расходы по эксплуатации порта. Но он оставлял за собой и получение доходов.

Отпустив служащих, генерал пошел осмотреть порт. И первое, что он увидел, был «Президент Крюгер», красавец пароход, присланный из Баку за ним и его войсками. На нем можно было разместить более 800 солдат, если использовать и верхнюю палубу. Такого количества английских войск в Энзели, конечно, не было. Денстервиль только-только начинал подтягивать сводные батальоны Гентского и Северо-Стаффордского полков…

Ночью от полковника Стокса он получил тревожную шифровку и решил, что надо поторопиться с отправкой войск в Баку. Положение там создавалось такое, что большевики снова могли прийти к власти.

Это мнение еще более укрепилось, когда 6 августа в Энзели прибыл член Бакинского армянского национального совета доктор Араратянц. После событий 5 августа он спешил лично сообщить о сложившейся в Баку опасной ситуации.

— Поймите, господин генерал, — возбужденно говорил он, — положение в Баку чревато огромной опасностью. Вчера Баку был спасен отрядом Петрова! И вот получается: англичане бессильны помочь Баку, а большевики спасают нас от турок…

— …И вы спешите отблагодарить их! — укоризненно вставил Денстервиль.

— У нас другого выхода не было, — с отчаянием воскликнул Араратянц. — Поймите, в конце концов речь идет о наших жизнях, наших семьях и нашем имуществе!.. Я примчался сюда, чтобы сказать вам: если вы не пришлете войска, много войск, то население снова повернется к Шаумяну, который на деле доказал, что турок можно отразить и без помощи англичан!

Они говорили до поздней ночи. Араратянц, видимо, искренне верил в то, что у англичан здесь огромная армия, и требовал помощи не только для Баку, но и для Нахичеванского уезда и Эривани. В Нахичеванском уезде турки уже захватили Джульфу, и местное население теперь возлагает все надежды на Андраника, который объявил себя сторонником большевиков…

Оставшись один, Денстервиль задумался. Конечно, он не мог сейчас доставить в Баку столько войск, чтобы защитить город. Но нужно было возродить веру бакинцев в помощь Англии и ликвидировать опасность возвращения большевиков к власти. И в это же время надо было подготовить нынешних правителей города к будущим событиям. Вернее, иметь «оправдательный документ», когда эти события совершатся.

И он на следующий день после встречи написал Араратянцу письмо:

«Казвин, 7 августа 1918 года.

Глубокоуважаемый д‑р Араратянц.

Для того чтобы у Вас не оставалось никаких сомнений, я желал бы изложить мои взгляды по вопросам, предложенным мне Вами вчера вечером.

Ваши вопросы сводились к следующим трем:

1. Оборона Баку.

2. Положение армян в Эривани.

3. Положение армян в Джульфе.

На Ваш первый вопрос я Вам отвечаю следующее.

Оборона Баку представляется делом выполнимым, захват же города неприятельскими силами, по-моему, маловероятен, конечно, при условии, если население Баку будет поддерживать нас всеми силами в нашем решении отразить врага… Оборона может быть вполне успешной только тогда, когда защитники Баку сами перейдут в наступление и, выйдя из города, нанесут поражение противнику на поле битвы…

Последнее особенно относится к армянам, которые составляют большую часть защитников города. Силы осажденных страдают от недостатка правильной организации, в результате чего большая доля их доблести пропадает даром. Я вскоре буду располагать достаточным числом офицеров, чтобы исправить этот недочет.

Оборона Баку не может быть возложена исключительно только на английские войска, которые, как Вы знаете, разбросаны по многочисленным фронтам, и в данном случае при таком большом расстоянии от Багдада до Баку и при отсутствии железной дороги поддержка наших сил в Баку является делом довольно сложным.

Во всяком случае, могу Вас уверить, что в Баку будет послано все, что только можно послать. Если с помощью английских войск Ваши товарищи готовы взять на себя оборону города, то победа обеспечена. Если же Ваши сограждане нерешительны и мало надежны, то было бы лучше для Вас сказать мне сейчас же, что Вы не намерены сражаться до конца, и я бы советовал в таком случае прийти к какому-нибудь соглашению с противником, чтобы вывести мои войска из Баку.

Что касается второго вопроса, то остается только пожалеть, что отличный материал, который можно было бы получить в Эривани, не может быть использован союзниками. Пока что я не имею возможности выразить какую-либо надежду на оказание в ближайшем будущем помощи в этом отношении.

То же относится и к третьей проблеме, хотя армяне в этом районе находятся несравненно ближе к сферам действия союзников.

Я излагаю все это, дабы в будущем меня не могли обвинить в том, что я вводил Вас в заблуждение…

…Никаких сомнений в окончательной победе союзников быть не может, что, в свою очередь, будет несомненно иметь результатом восстановление Армении; одно это положение может служить Вам путеводной звездой во тьме Вашего беспросветного отчаяния.

О всяком изменении в курсе нашей политики, могущем так или иначе отразиться на нашем образе действий в указанных районах, я немедленно сообщу Вам».

Доктор Араратянц, получив это письмо, был не вполне удовлетворен ответом, хотя англичане и обещали послать в Баку все необходимое для обороны города. Но он успокаивал себя: не отдадут же они нефть туркам и немцам!

И в тот же день Араратянц уехал обратно в Баку.

Сборы в Баку затянулись. Пока подходили батальоны из Казвина и Решта, пока обсуждали вопросы обороны Энзели и Решта от возможного нападения Кучук-хана, отряды которого вновь сосредоточивались в гильянских джунглях, пока перевозили боеприпасы и технику и размещали на «Крюгере», прошло шесть дней.

За это время Денстервиль послал в Баку офицеров во главе с полковником Кейвортом. Тот, ознакомившись с состоянием бакинских войск, прислал письменный доклад: войска плохо обучены, на оборонительной линии нет ни проволочных заграждений, ни ходов сообщения. Люди сведены в 22 батальона, причем в одних по 150 человек, а в других — по 500.

В свою очередь Стокс докладывал, что он взял два крупных парохода — «Курск» и «Або» — и поставил на пристани «Кавказ и Меркурий» у центральной части города на случай эвакуации английских войск… И писал о развернутой в городе пропагандистской кампании против большевиков.

14 августа Стокс сообщил, что утром большевики на шестнадцати кораблях отправились из Баку в Астрахань, получив на это предварительное согласие местного правительства.

Первой мыслью Денстервиля было: «Слава богу, избавились от них! Пока они были в городе, никто не чувствовал бы себя в безопасности». Но затем он подумал: «Ведь Шаумян не делает секрета из того, что уходит в Астрахань, чтобы потом вернуться и изгнать из Баку и нас, и турок!..» И он послал Стоксу краткую, но многозначительную радиограмму:

«И вы отпустили их с миром?»

Чувство досады не покидало его долго. И вдруг 16‑го вечером, когда шторм стал стихать и он дал приказ об отплытии в Баку, была получена новая радиограмма:

«Корабли Шаумяна укрылись от шторма в бухте острова Жилой. Высылаем погоню».

17 августа «Крюгер» после 18‑часового перехода достиг Баку. Проплывая в фарватере между островом Нарген и Апшеронским полуостровом, Денстервиль увидел сразу две вожделенные цели: вышки Биби-Эйбатских промыслов слева и шестнадцать кораблей, стоявших под охраной у Наргена, — корабли Шаумяна.

«Крюгер» бросил якорь на пристани «Кавказ и Меркурий», рядом с «Курском» и «Або», усиленно охраняемыми английскими часовыми. На этот раз были приняты меры, чтобы на пристани во время высадки англичан находились лишь официальные представители «Диктатуры».

Зато часа через два бакинцы были обрадованы, видя английские войска, бесконечной вереницей марширующие по улицам Баку. И лишь некоторое время спустя они обнаружили, что это впечатление «бесконечности» создается многократным прохождением нескольких подразделений по одним и тем же улицам…

В тот же день Денстервиль встретился с членами «Диктатуры» Ермаковым и Лямлиным, затем — с генералом Докучаевым и начальником штаба Аветисовым, с членами Армянского национального совета и генералом Багратуни. Во время всех этих встреч его неприятно поразило то, что хотя большевистские лидеры арестованы, а их войска разоружены и загнаны в концентрационный лагерь на острове Нарген, они продолжают оставаться силой, с которой в городе считаются.

Об этом полковник Аветисов сказал очень резко и определенно:

— Я не люблю большевиков и большевизм, генерал, но я месяцами был рядом с ними — с Шаумяном, Коргановым, Шеболдаевым и другими, — и не могу не признать, что они искренне стремились защитить Баку от турок. Отряд Петрова самоотверженно сражался с врагом и дважды в самые критические минуты спасал город. И если англичане не превзойдут их по численности и доблести, то наши войска не только будут разочарованы, но, возможно, пожелают снова увидеть рядом прежних соратников.

На вопрос Денстервиля, как намерены поступить «диктаторы» с арестованными лидерами большевиков, Садовский ответил:

— Мы бы с удовольствием расстреляли их, генерал, но рабочие не дадут! Они все еще считают их своими вождями, причем, если раньше думали, что эти вожди заблуждаются насчет английской помощи, то скоро начнут и сами сомневаться — так ли это? Поверьте, только при наличии значительных сил англичан, дающих возможность держать в узде рабочих и оборонять город, мы можем расправиться с Шаумяном и его компанией.

Вечером, подводя итоги в гостинице «Европа», где разместился штаб англичан, Кейворт печально констатировал:

— Хозяевами положения здесь являемся отнюдь не мы, сэр. А эти так называемые «диктаторы» тем более не являются ими. Подлинные диктаторы в этом городе — это рабочие на промыслах и заводах, матросы флотилии и рядовые солдаты на фронте, то есть те, кого здесь принято называть «революционной массой». Они глубоко убеждены, что наша роль здесь должна заключаться в том, чтобы проливать кровь в борьбе с турками, в то время как они будут укреплять власть Советов. И все эти джентльмены — эсеры, меньшевики и дашнаки — вынуждены плясать под их дудку, лгать и изворачиваться и даже осмеливаются упрекать нас за то, что мы их обманули, доставив сюда мало войск!

— А как обстоят дела у турок? — спросил Денстервиль.

— Наша воздушная разведка не обнаружила никаких признаков их серьезной активности, сэр, — отвечал тот. — Похоже, что после тяжелых событий пятого августа они еще не скоро решатся на новую атаку.

Денстервиль досадливо крякнул. Это значило, что придется еще некоторое время проторчать здесь в ожидании, когда представится удобный повод для эвакуации.

— Эти сведения не совсем соответствуют истине. По сообщению нашей главной квартиры, турки перебрасывают в Баку крупные силы, в том числе и авиацию, — сказал он убежденно. — Поэтому мы должны быть готовы ко всяким неожиданностям. Очень прошу усилить охрану «Курска» и «Або» и в особенности «Крюгера». На них нужно устроить госпитали и наших раненых держать только там… Наши части должны занять такие участки фронта, чтобы количество раненых и убитых было возможно меньше! На этих кораблях должен быть также достаточный запас продовольствия и питьевой воды. Кроме того, коммодору Норрису следует подобрать и вооружить еще несколько судов — на случай, если флотилия вздумает слишком активно проявлять недовольство по поводу малочисленности наших сил…

— Есть, сэр! — понимающе кивнули в ответ офицеры.

Чтобы оправдать арест и содержание комиссаров в тюрьме, «диктаторы» вынуждены были продолжать лить неудержимый поток клеветы по адресу Шаумяна и других большевистских лидеров, обвиняли их в намерении сдать город туркам, в нежелании участвовать в защите города, в хищении денег и т. п.

Но Микоян, Стуруа и «гумметовцы», оставленные в городе для организации подпольной работы, почти открыто действовали в рабочих районах. Уже на следующий день после ареста комиссаров Микоян выступил на конференции промыслово-заводских комиссий и рассказал рабочим, как «Диктатура», разрешив Бакинскому Совнаркому выехать из города, потом предательски напала на их корабли в море.

— Это было заранее продуманной и подлой провокацией, попыткой контрреволюции расправиться с нашими вождями, товарищи! — говорил он. — И теперь они хотят подготовить то преступление, которое им не удалось совершить раньше!

Проходили дни, и все тяжелее становилось как военное, так и хозяйственное положение города. Народ ждал, что англичане привезут хлеб, но хлеба по-прежнему не было. На рынке фунт его стоил 20 рублей, пучок лука — 4 рубля, за ведро колодезной воды приходилось платить рубль. Поскольку Шолларская насосная станция была захвачена турками, пришлось пустить в ход старые коппелевские опреснители, в цистернах которых в последние годы хранилась нефть. И теперь по водопроводным трубам гнали не успевшую остыть, отдающую нефтью воду, которую можно было пить, лишь примешав к ней лимонную кислоту или варенье…

Еще в дни коммуны вместо хлеба выдавали орехи — по стакану на день. Люди щелкали их везде, и улицы сплошь были покрыты хрустевшей под ногами скорлупой. Но теперь кончались и орехи. Конка не работала — сначала потому, что не было корма для лошадей, а затем потому, что лошадей стали резать на мясо.

Микоян добился свидания с Шаумяном. Когда тот вышел к нему, Микоян поразился — такой был усталый и подавленный вид у Степана Георгиевича. Но, слушая рассказ Микояна о той работе, которую проводят оставшиеся на воле товарищи, Шаумян оживился. Он был даже несколько удивлен, что Микояну и его друзьям удается так много делать. Анастас рассказывал ему о всех новостях в городе, об освобождении из «Шемахинки» Левона, которого удалось взять на поруки, и главное — о нарастании недовольства рабочих интервентами и правыми партиями и об усилении влияния большевиков на массы.

— Я так и знал, так и знал! — повторял Шаумян. — Господство эсеро-меньшевиков временно. Вести за собой массы наглой ложью и клеветой можно день-два, не больше. Скоро откроется правда, и одержанная таким подлым способом «победа» обернется крахом и страшным провалом аферы проходимцев и лжецов!

Под конец свидания Шаумян сказал Микояну:

— Добейтесь у этих подлецов, чтобы они выпустили из тюрьмы хотя бы Сурена. Скажите, что недостойно из ненависти к отцу держать под стражей его несовершеннолетнего сына!

— Хорошо, Степан Георгиевич, мы этого добьемся, и не только для Сурена. Мы выручим вас всех, вот увидите.

И действительно, большевики на свободе самым энергичным образом добивались освобождения комиссаров. Все чаще на заводских митингах рабочие выносили резолюции с требованием освободить Шаумяна и других руководителей.

28 августа были проведены новые выборы в Бакинский Совет. У большевиков уже не было ни своих газет, ни других средств печатной агитации. Дашнакские маузеристы и эсеровские террористы запугивали большевистских ораторов, выступающих на предвыборных собраниях. Угрожали расправой всем, кто будет голосовать за большевиков, и, наконец, фальсифицировали бюллетени. И несмотря на это, оказалось, что в Совет прошло 27 большевиков: из оставшихся на свободе — Микоян, Стуруа и другие, из арестованных — Шаумян, Джапаридзе, Азизбеков, Фиолетов, Корганов, Зевин, Басин, Малыгин, Богданов и Везиров.

В штабе Денстервиля и «Диктатуре» хватались за голову при мысли, что было бы, если бы большевики имели равные со всеми возможности на выборах.

И Денстервиль вновь и вновь приходил к выводу, что есть только одно средство наверняка покончить и с комиссарами, и с «революционными массами» — пустить сюда тех, кто способен не церемонясь, по-азиатски расправиться и с теми, и с другими.

На следующий день после выборов в Баку из Красноводска приехал полковник Баттин. Он уверил, что эсеровская власть в Красноводске держится прочно, а стоящий во главе ее Кун, человек решительный и жестокий, является верной опорой англичан.

— А мои «диктаторы» здесь ни на что не годны! — пожаловался Денстервиль. — Боюсь, что им скоро придет конец и мы вынуждены будем эвакуироваться отсюда. И мне хотелось бы согласовать с вами, полковник, некоторые дальнейшие планы…

Эти планы сводились к тому, что после сдачи Баку Денстервиль намеревался перебазировать свои войска в Энзели, оттуда двинуться в Красноводск и действовать совместно с войсками генерала Малессона, оперирующего по линии железной дороги к северу от Мешхеда.

*

В эти дни турки после долгого пассивного выжидания снова предприняли атаки на Баку. И этого было достаточно, чтобы Денстервиль известил «Диктатуру», что ввиду усилившихся действий противника и недостаточной активности местных войск он не видит возможности удерживать дольше Баку.

Это было громом среди ясного неба даже для «Диктатуры», и 4 сентября она направила Денстервилю письмо, подписанное Тюшковым, но на деле составленное Садовским, Сако Саакяном, Ермаковым и Лямлиным:

«Генерал-майору Денстервилю.

Ваше превосходительство!

Ваше письмо «Диктатуре» от 31 августа, затем Ваши собственные устные заверения о том, что «Баку должен быть сдан, что, кроме находящихся сейчас в городе английских войск, вы не имеете возможности дать нам ни одного солдата» и, наконец, Ваше письмо генералу Докучаеву от 3 сентября понуждает «Диктатуру» обратиться к Вам как к командующему английскими войсками, а равно и как к представителю британского правительства с нижеследующим меморандумом.

Когда мы заключили с Вами военное соглашение, мы приняли на себя, совместно с Вами, ответственность за свободу города и бакинского района как для Российской республики, так и в интересах общесоюзного фронта.

Наш союз с Вами привел к полному разрыву с властью российских большевиков. Их помощь Баку людьми, оружием, военными материалами и продовольствием прекратилась тогда же окончательно. Полагаем, что Вам было небезызвестно, что после того, как власть большевиков в Баку была свергнута, представители Ленина хотели сформировать здесь коалиционное правительство, обещая снабжать нас всеми необходимыми военными материалами и оказывать нам самую действенную поддержку в борьбе против турок при условии, что английские войска уйдут из Баку и его районов.

Эти условия были для нас неприемлемы. Мы знали, что для спасения демократического мира в Европе, для уничтожения позорных условий Брест-Литовского мирного договора, а также для того, чтобы помешать выполнению немцами своего военного плана, нам необходимо было действовать совместно с англичанами.

Исходя из изложенных соображений, а также основываясь на наших с Вами переговорах и на заверениях, данных нам Вами и Вашим правительством, мы рассчитывали, что Вы прибудете в Баку с числом войск, достаточным не только для успешной обороны Баку, но и вполне достаточным для очистки всего Закавказья, которое было оторвано от Российской республики.

К несчастью, мы ошиблись: за все время до 3 сентября (больше месяца) Вы доставили в Баку немного больше одной тысячи людей с шестнадцатью орудиями и небольшим количеством технического материала.

Не говоря уже о том, какое количество войск потребно для изгнания неприятеля из пределов Закавказья, помощь, присланная Вами, совершенно недостаточна даже для обороны Баку.

Какие бы доводы Вы ни приводили в оправдание и как бы ни превосходны были военная выправка и техническое оборудование Вашего бакинского отряда, мы считаем необходимым довести до Вашего сведения (и просим сообщить об этом Вашему правительству), что Вы не оказали нам помощи в таком размере, в каком мы были бы вправе ждать ее от Вас, основываясь как на Ваших собственных заверениях, так и на обещаниях Вашего правительства.

К тому же, имея в виду условия, предложенные правительством Ленина, мы утверждаем, что Ваши войска не только не увеличили, но даже уменьшили силы бакинских защитников, ибо мы могли бы значительно пополнить их ряды, если бы приняли условия партии большевиков.

…Мы настаиваем на том, чтобы Вы немедленно доставили в Баку достаточное число войск либо из Персии, либо из Багдада. Мы считаем эту помощь необходимой для нас и обязательной для Вас…

Председатель Тюшков.

Секретарь Бушев».

Но садовоким, ермаковым, тюшковым и бушевым было трудно тягаться с таким интриганом, как Денстервиль. На следующий день он послал «диктаторам» учтивое ответное письмо, ничего не меняющее в его решении.

«Милостивые государи!

Я получил Ваше письмо от 4 сентября, содержание которого мною уже передано высшему командованию в Багдаде.

Я вполне согласен с Вами относительно всего сказанного Вами о важности обороны Баку, и я не перестаю настаивать на своей точке зрения перед моим правительством. Однако я принужден отметить, что Ваше мнение о поведении британского правительства в связи с посылкой в Баку недостаточно сильного отряда войск для защиты города от неприятеля основано на ложных предпосылках. Ни я, ни мое правительство никогда не заявляли, что мы можем доставить в Баку столько войск, чтобы спасти город без посторонней помощи. Напротив, нас информировали, что в Баку уже имеется десять тысяч защитников под ружьем, которые нуждаются всего лишь в правильной организации и в небольшом подкрепляющем английском отряде для того, чтобы успешно отразить противника. Я не имею желания преуменьшать доблесть бакинских солдат и еще меньше хотел бы вступать с Вами в спор по этому вопросу, а потому говорю лишь, что ни в отношении дисциплины, ни в отношении стойкости под огнем неприятеля они не оправдали моих надежд (я в последний раз касаюсь этого вопроса).

Теперь остается объединиться перед лицом надвигающихся событий и принять все меры, чтобы встретить их достойным образом. Я представил военному министру проект переформирования бакинских войск в бригады, что, я уверен, даст самые лучшие результаты. Если у Вас имеются какие-либо на это возражения, я надеюсь, что Вы откровенно выскажетесь о них.

Обещание помощи из Петровска плюс полная реорганизация местных войск при условии повышения их боеспособности могут временно улучшить положение, но я все же считаю своим долгом уведомить Вас, что возможность спасения Баку военной силой кажется мне весьма проблематичной. Я имею достоверные сведения о том, что турки и германцы шлют своей армии, осаждающей Баку, очень большие подкрепления с аэропланами и тяжелыми орудиями. Я самым настоятельнейшим образом советую Вам принять все зависящие от Вас меры к эвакуации отсюда женщин и детей.

5 сентября 1918 г. Баку».

5 сентября открылось первое заседание вновь избранного Совета.

После пространной речи председателя Сако Саакяна (он таки добился своего: Шаумян и Джапаридзе были в тюрьме, и он теперь председательствовал на этом сборище, не думая о том, что его «торжество» продлится всего десять дней!) выступил Георгий Стуруа — один из руководителей большевистской фракции.

— Мы требуем немедленного освобождения депутатов данного Совета, арестованных по незаконным и ложным обвинениям! — заявил он. — Мы утверждаем, что пролетариат Баку, избрав товарищей Степана Шаумяна, Прокофия Джапаридзе, Ивана Фиолетова, Мешади Азизбекова, Григория Корганова, Якова Зевина и других своих вождей в новый Совет, тем самым выразил им доверие и признал несостоятельными все лживые обвинения против них. Продолжая держать этих товарищей в тюрьме, вы бросаете вызов избирателям, всему рабочему классу Баку, именем которого здесь клянетесь!

Один за другим на трибуну поднимались Садовский, Багатуров, Далин. Они повторяли старые и выдвигали новые обвинения против большевиков и клялись, что скоро представят документальные доказательства этих обвинений.

Большинство Совета, не поддержав требования большевистской фракции о немедленном освобождении арестованных, постановило ускорить следствие и представить на рассмотрение Совета доклад и документы по делу комиссаров.

Председателем следственной комиссии был назначен бывший царский следователь Жуков. Со многими из арестованных Жуков встречался и раньше, до революции. И он рьяно принялся вести следствие по делу тех, кто лишил его спокойствия, богатства и надежд на будущее.

Но вскоре даже Жуков пришел к выводу, что ни одно из обвинений против комиссаров не выдерживает с точки зрения юридической никакой критики. Тогда он решил попытаться допросить Шаумяна в надежде, что из его ответов удастся выудить что-нибудь, за что можно будет зацепиться.

«Баиловская тюрьма, 26 августа 1918 г.

Здравствуй, дорогая Анна!

Еще раз признателен за память и внимание. Тебе, наверное, передали лист с нашей распиской в получении всего принесенного. Сегодняшней ночью перевели к нам товарищей — станет веселей. Условься с Агамировым и Микояном, чтобы держать с ними связь, т. к. они организуют корреспонденцию с нами. В тюрьме питание заключается в 1/2 фунте черного хлеба, в 6 золотниках сахару и в отвратительной похлебке, именующейся обедом. Не удивительно, что долго сидящие мрут чуть не каждый день… Консервы найдутся в продаже у солдат. Также и сахар. Остальное можно достать на рынке. Я пекусь не о себе только. Сейчас нас всех тут больше 35 человек: очевидно, если сговориться, можно организовать питание на всех.

Поговори подробно с Микояном на эту тему и приведи все мои практические соображения. Очевидно, раз встает вопрос о всех, то и средства денежные должны быть изысканы общие (партийные или другие). Ведь у моих товарищей деньги на исходе и никаких семей или знакомых у них тут нет, а у кого семья, так тому еще нужно подумать о поддержке ее.

Теперь мои личные просьбы. Пришли мне 2 простыни и 2 наволочки (найдутся в моих вещах), 1 пару носков, 1 чайную ложку. Отдай в стирку мое белье и летнюю солдатскую одежду. Только убедительная просьба поручить это дело прислуге и самой не беспокоиться. Посылая в тюрьму, обертывай все в свежие газеты всех изданий. На внутренней стороне мешочков черкай что-нибудь. Но ответственные послания надо посылать только через лиц. Сообщи о получении этого письма. Не удивляйся его характеру и содержанию. Это естественная реакция на положение. Пока addio!

Г. К.

К сведению — теперь моя камера № 7. Как-нибудь перешли штук 10 малых конвертов».

После того как заключенных из «Шемахинки» перевели в Баиловскую тюрьму, у комиссаров прибавилось забот о питании военревкомовцев, а также Петрова и Полухина, не имевших в Баку ни родных, ни друзей. Но недаром Шаумян, Джапаридзе, Зевин и их товарищи имели такой богатый опыт пребывания в тюрьмах. Они потребовали собрать всех иногородних в одной камере с бакинцами и организовали артель для обеспечения продуктами питания. Таким образом, в камере № 7 собралось 27 человек. Старостой выбрали Корганова, а тот возложил доставку продуктов на Анну. И она, призвав на помощь Анвара и Вагана, целыми днями бегала по голодному Баку, скупала у солдат и спекулянтов продукты и передавала их в тюрьму. А Корганов распределял их среди заключенных по особому списку.

В камере было тесно и душно, но скучать не приходилось. В первые дни выяснили — кому же удалось спастись тогда, в ночь на 17 августа? И с радостью узнали, что на рыбачьей лодке ушел в море Шеболдаев. Но еще удивительней было, что в последнюю минуту одному из пароходов с бронеотрядом Егорова удалось проскользнуть мимо военных кораблей и уйти в Астрахань.

Были споры и шутки, грусть и смех. Однажды Петров вдруг ни с того ни с сего так раскатисто рассмеялся, что все невольно повернулись в его сторону.

— Помните, Степан Георгиевич, нашу первую встречу? Ну то, как я совал вам мой мандат! Хотел взять на себя полномочия… В такой-то заварухе!

Шаумян с улыбкой смотрел на него и молчал.

— Скажите, а что бы вы сделали, если бы я продолжал настаивать, арестовали бы? — продолжал Петров.

— Скорей всего, посадил бы на первый же пароход и отправил обратно, вместе с вашим мандатом, — сказал Шаумян.

— Очень сожалею, что я тогда не оказался столь настойчивым, — шутливо говорил Петров. — Вот бы сейчас злорадствовал!

Между Петровым и Джапаридзе часто возникали споры. Оба они были людьми горячими, и их нетрудно было «завести». Товарищи по камере, зная, что между ними нет серьезных разногласий, нередко специально сталкивали их, чтобы посмотреть, что из этого получится. Особенно хорошо это получалось у Мир-Гасана Везирова, бывшего наркома сельского хозяйства и тоже левого эсера. Подойдет он к Прокофию Апрасионовичу, скажет что-нибудь насчет «неправильной установки большевиков, считающих рабочий класс главной движущей силой революции в крестьянской стране», потом втянет в спор Григория Константиновича, а сам, отойдя в сторону, любуется делом своих рук…

В их спорах уясняли для себя многое не только Петров и Везиров — левые эсеры, но и молодые коммунисты из военревкома, которые вступили в партию на фронте и пока не имели возможности заниматься серьезной теоретической учебой. Теперь они учились у старших товарищей — Джапаридзе, Зевина, Азизбекова, Корганова и Амиряна, и в особенности у Шаумяна, которого недаром называли в партии «тяжелой артиллерией теоретического марксизма».

Когда заключенные узнали о результатах выборов в Совет, они потребовали немедленно освободить депутатов для того, чтобы они могли занять свои места в Совете, хотя самые опытные из них были уверены, что их требование не будет выполнено.

Вскоре после выборов Шаумяна вызвали на допрос.

Войдя в канцелярию тюрьмы, Степан Георгиевич с удивлением остановился. Правда, на следователе не было старой формы чиновника судебного ведомства — Жуков был в светлом костюме, — однако все остальное живо напомнило о прежних встречах: и борода клинышком, и пенсне, и сухие, нервно барабанящие по столу пальцы. В синих, сразу похолодевших глазах Шаумяна можно было прочесть: «Ах, вот кто будет снова допрашивать меня!»

— Да, да, Степан Георгиевич, это я! — Жуков несколько суетливо поднялся с места. — Садитесь, пожалуйста…

Степан Георгиевич подошел и молча сел перед следователем. Тот по привычке минуту барабанил пальцами по столу, на лице его еще блуждала угодливая улыбка.

— Видите, какая неприятная обязанность возложена на меня, Степан Георгиевич. Уверяю вас, мне было крайне нелегко дать согласие! Но ведь это моя профессия, ничего иного я делать не умею, понимаете?

Шаумян продолжал молчать.

— Так вот, приступив к выполнению этой обязанности, я обнаружил в материалах массу необоснованных, я даже сказал бы чепуховых обвинений, которые ни один уважающий себя следователь (а я имею нескромность причислить себя к их числу!) не может принимать во внимание… — Жуков сделал паузу, ожидая, что хоть теперь Шаумян скажет что-либо, но так и не дождался. — Я их отбросил, Степан Георгиевич! И лишь два момента мне показались более или менее достойными внимания. Первый из них связан с приездом капитана Шнейдера и прибывших вместе с ним немецкого офицера Руста и еще одного турецкого офицера. Понимаете, мне хотелось бы уяснить для себя, почему они сначала были арестованы, а затем по вашему распоряжению освобождены и отправлены в Астрахань?..

— Так, так… — наконец промолвил Шаумян, прищурив глаза.

— Да, да… Просто маленькая справка о том, как все это произошло! — обрадованно закивал Жуков. — И затем второй вопрос… Понимаете, бакинцы и в том числе Бакинский Совет весьма встревожены всякими слухами, что из Москвы для Баку, — Жуков подчеркнул эти слова, — было прислано более двухсот миллионов рублей, в то время как в архивах бывшего министерства финансов… простите, наркомата… и банка не удалось обнаружить оправдательных документов на довольно большую сумму…

Тут Жуков внезапно запнулся, так как Шаумян вдруг резко подвинулся к нему.

— Слушайте, вы! — Он не крикнул, но в его голосе было что-то страшное. — Вы же знаете меня давно. Знаете, что поймать меня на такую жалкую провокацию нельзя, как же вы посмели прийти сюда с этим?!

— Да нет, Степан Георгиевич!.. — отшатнулся Жуков. — Поверьте, я лишь хотел выяснить, насколько это правдоподобно…

Шаумян встал:

— Я не скажу, что вы потеряли стыд: его у вас никогда и не было. Но раньше вы хоть понимали, из чего можно состряпать «дело», а из чего нельзя… Убирайтесь вон, Жуков, я не намерен отвечать ни на один ваш вопрос!..

…Потом, как первый луч надежды, — первое освобождение! Товарищи на воле все же добились разрешения взять на поруки Сурена.

Через несколько дней ушел из камеры еще один, но не на свободу, а в тюремную больницу: заболел Самсон Канделаки, бывший комиссар бронепоезда.

Аккуратный Корганов старательно вычеркнул из своего списка фамилии обоих, не догадываясь, что этим спасает две жизни. Теперь в списке оставалось двадцать пять фамилий. Двадцать пять!..

После попытки допросить Шаумяна Жуков вынужден был доложить «Диктатуре», что предъявить какое-либо обоснованное обвинение бакинским комиссарам невозможно.

И тогда «диктаторы» решили обойтись без обвинительного заключения. 7 сентября было объявлено, что дело комиссаров будет рассматриваться военно-полевым судом. В тот же день было опубликовано наспех составленное Положение о военно-полевом суде. В нем предусмотрительно отменялись предварительные следствия и вызовы свидетелей. Судебное заседание должно было происходить при закрытых дверях. Приговор вступал в силу немедленно по объявлении его на суде. Признанные виновными подвергались «смертной казни через расстреляние».

Это означало, что «Диктатура» решила расправиться с комиссарами, обойдя контроль со стороны Совета. Микоян и его товарищи решили на следующий же день дать бой контрреволюции на заседании Совета и добиться отмены Положения о военно-полевом суде.

Но 8 сентября начались такие события, которые и без того перепутали карты «Диктатуры».

В 12 часов дня, когда открылось заседание Совета и Сако Саакян начал вступительную речь, над городом загромыхали турецкие снаряды. Первый из них угодил в колокольню армянского кафедрального собора и разогнал молящихся. Второй снаряд вызвал пожар на Михайловской улице. Третьим, попавшим в здание Бакинского Совета, было ранено и убито несколько депутатов.

С этого дня обстрел города не прекращался ни на один час. Теперь не только англичане, но и дашнаки и прочие партии начали готовить пароходы для эвакуации из города…

Глава двадцать восьмая

12 сентября от турок к англичанам перебежал некий араб. Он сообщил, что турки готовятся к решительному штурму Баку 14 сентября, причем поведут наступление на левый фланг бакинской обороны, опять в районе Волчьих Ворот.

Денстервиль сразу понял, почему выбран именно левый фланг: 900 штыков английской 39‑й бригады, как и 500 человек бичераховцев, прибывших недавно в Баку из Петровска, находились на правом фланге, на позициях, значительно укрепленных проволочными заграждениями и прочими оборонительными сооружениями, в то время как находящиеся на левом фланге местные войска, плохо вооруженные, неорганизованные и страшно уставшие за эти месяцы войны, не имели защитных укреплений.

Узнав от перебежчика о намерениях противника, бакинцы получали возможность подвести к угрожаемому району свежие силы с правого фланга, создать новые окопы, ходы сообщения. Об этом и просил Денстервиля генерал Докучаев. Но в штабе англичан этот вопрос обсуждали до… середины следующего дня, после чего ответили, что ослабить правый фланг ни в коем случае нельзя.

Такой ответ вконец ошеломил командование местных сил. Он означал, что англичане не только не намерены подвезти новые войска в Баку, но не хотят пускать в дело и находящиеся здесь части. Растерянность и уныние охватили штаб Докучаева и «Диктатуру».

На следующий день в четыре часа утра турки начали наступление. Обороняющиеся на левом фланге армянские части дважды храбро бросались в штыковые контратаки, но были вынуждены отойти перед превосходящими силами противника. К полудню они сдали Волчьи Ворота и отступили к городу.

Казалось, турки на плечах отступающих сразу ворвутся в Баку, но они вдруг остановились в нерешительности. Они знали, что на правом фланге противника находятся английские свежие части и войска Бичерахова с сильной техникой, и опасались удара их с фланга. Штаб Докучаева тоже видел эту возможность и снова настойчиво просил Денстервиля бросить 39‑ю бригаду в бой. Но генерал и на этот раз заявил, что нельзя ослабить правый фланг.

Тем временем турки подтянули силы и, выставив заслон против правого фланга, продолжили наступление и вышли на окраину города. Тогда Денстервиль счел судьбу Баку предрешенной и дал приказ об эвакуации английских войск.

А командование английских войск уже давно и тщательно готовилось к этому. Отход должен был начаться в восемь часов вечера под прикрытием левого фланга, где северо-стаффордцам приказано было держаться до девяти часов. Каждому подразделению и даже солдату были заранее даны подробные инструкции на случай эвакуации. На улицах, по которым должны были пройти англичане к порту, были расставлены патрули, чтобы защитить отступающих солдат от нападения разъяренных бакинцев. Денстервиль понимал, что есть все основания ждать этого.

Когда был дан приказ на эвакуацию, Денстервиль решил совершить последнюю формальность: известить «Диктатуру» об уходе английских войск из города. Он направил своего «русского» адъютанта Брея к «диктаторам».

Брей вернулся быстро.

— По-моему, им не до нас, сэр, — доложил Брей. — Когда я пришел к ним, штаб как раз подвергся сильному артиллерийскому обстрелу, и те немногие из «диктаторов», кого я там застал, были в таком смятении, что крикнули мне: «Делайте что хотите!». Я счел этот ответ вполне удовлетворительным.

С заходом солнца сражение стало затихать: беспрерывный шестнадцатичасовой бой утомил обе стороны. А к десяти часам вечера английские войска и часть техники уже были на борту «Крюгера». «Курск» и «Або» были направлены в Энзели еще раньше.

Когда «Крюгер» был готов к отплытию и ждали только приказа Норриса «в путь», генералу сообщили, что к нему прибыли Садовский и Лямлин.

Они вошли в кают-компанию бледные и растерянные от бессильной злобы.

— Я имею письменное постановление «Диктатуры Центрокаспия», — едва сдерживаясь, начал Садовский, — в котором вас предупреждают, что ваше отступление будет рассматриваться как предательство, против которого будут предприняты соответствующие меры. Если вы уже сняли ваши войска с позиций, то должны немедленно послать их обратно. Турки еще не вошли в город, и мы намерены продолжать сражаться.

«Боже мой, какие же они все-таки олухи!» — подумал генерал.

И, снова сама вежливость, он ответил:

— Будьте добры довести до сведения бакинского правительства, что мой уход отнюдь не является предательством, так как мой намерения были в точности известны вашему правительству. Мои солдаты принимали участие в бою в продолжение всего дня, не получая ни смены, ни подкрепления…

Садовский хотел что-то сказать, но задохнулся от возмущения, а Денстервиль продолжал как ни в чем не бывало:

— При таких условиях я отказываюсь жертвовать жизнью моих солдат. Я не могу выполнить ваше требование о немедленном возвращении моих частей на передовые позиции, так как солдаты фактически не в состоянии продолжать сражение.

Садовский пустил в ход последнее средство:

— В таком случае наш флот откроет огонь и потопит ваши суда!

Денстервиль встал в знак того, что больше не намерен говорить.

Садовский и Лямлин направились к выходу. Полковник Кейворт, глядя им вслед, нагнулся к Денстервилю:

— Почему бы не арестовать их и не взять с собой? — шепнул он.

В других условиях Денстервиль, ни секунды не колеблясь, последовал бы этому совету, но сейчас он поморщился.

— Не стоит прибегать к таким мерам, Кейворт. Они не посмеют осуществить свою угрозу, так как потом им некуда будет деваться: в Астрахань, к большевикам, они не пойдут, а все остальные порты на Каспии в наших руках — и Энзели, и Красноводск, и Петровск.

Как только стало известно, что англичане уходят, паника охватила город. Обезумевшие от страха толпы стариков, женщин и детей бросились в порт. А над головами их рвались снаряды, и смерть косила мечущихся в панике людей на каждом шагу.

Но воинские части, успевшие отступить с передовых, захватили все суда, и солдаты пропускали на борт только своих близких. У трапов возникали давки, людей сталкивали с пирса прямо в море. Крики, плач, мольба, ругательства, угрозы висели в воздухе. Наконец в порту появился Амазасп и, чтобы успокоить народ, закричал:

— Дорогие, милые, эти пароходы предназначены для солдат, а для вас в Черном городе выделены специальные суда!

Люди кинулись к Черному городу. Там, на пристани, действительно стояло несколько пароходов, но они были заняты семьями избранных. При виде приближающейся толпы суда немедленно снялись с якорей и ушли в море…

Бакинские комиссары продолжали оставаться в тюрьме. Но о них не забыли. Не забыли ни враги, ни друзья.

Накануне наступления турок пришел из Астрахани пароход «Севан», на котором прибыл представитель Астраханского Совета, чтобы узнать о судьбе Шаумяна и других комиссаров и принять меры к их освобождению. В городе он сразу связался с Микояном, и уже 14 сентября они явились к Садовскому и Багатурову.

— Они преданы военно-полевому суду. Вот отгоним турок — и суд решит, как с ними поступить, — ответили те.

— Как «отгоним турок»! — вспылил Микоян. — Они же сегодня ворвутся в город!

— Ерунда! — усмехнулся Багатуров. — Не наводите панику, Микоян!

И тогда Микояну стало ясно, что они задумали: оставить комиссаров на расправу туркам…

Микоян и представитель Астрахани ушли, так ничего и не добившись. В Бакинском комитете партии снова и снова обсуждали, что делать, как отвести от комиссаров кровавый меч расправы.

И вдруг Сурен предложил:

— Можно устроить налет на тюрьму! Я был там и знаю, где их камеры. А тюремная охрана сейчас вряд ли очень сильна. Если даже она и осталась там, то не думаю, чтобы оказала какое-либо сопротивление.

Баиловская тюрьма была похожа на крепость, и захватить ее маленькой группой было сложно. Но Сурен продолжал настаивать:

— Пробьемся, вот увидите! Я соберу ребят из Интернационалистического союза молодежи, вооружимся гранатами, взорвем ворота и проникнем в тюрьму!

Оставалось так мало времени, что нельзя было пренебрегать и этим вариантом.

— Давайте, действуйте! — сказал Микоян. — А я снова пойду к этим мерзавцам…

Представителю Астрахани он сказал, чтобы тот подогнал «Севан» к одному из причалов Баиловского военного порта. Варвара Джапаридзе, Ольга Фиолетова, жены и близкие других арестованных должны были тоже направиться туда и ждать корабль. Если удастся освободить арестованных, то их немедленно направят прямо к этому причалу.

Сурен весь вечер бегал из дома в дом, пытаясь организовать группу для налета на тюрьму. Парни, которых он собирал, были членами «Союза молодежи», руководимого Суреном. Эти молодые рабочие — русские, азербайджанцы и армяне — в дни Коммуны дрались вместе со взрослыми, а после падения Советской власти скрывались в городе. Закопали винтовки, револьверы и гранаты до той поры, когда вновь можно будет принять участие в борьбе за Советы.

Но теперь в обстреливаемом врагом, охваченном паникой городе найти их было не так-то легко. Поэтому удалось собрать только человек пять-шесть.

Было уже около одиннадцати часов ночи, когда они миновали центральные улицы города, темную узкую улочку, ведшую к военному порту и тюрьме. И вдруг недалеко от порта в темноте раздался окрик:

— Стой, кто идет? — и щелкнули затворы.

Ребята даже и не предполагали, что в эту ночь всеобщего замешательства и паники кто-то мог обратить на них внимание.

— Кто идет, отвечай! — снова окликнули их. — Стрелять будем!..

— Свои, джанум, свои! — поспешно отозвался Рваев, наборщик из «Гуммета».

Из темноты к ним шагнули один матрос, потом — второй, третий… «Патруль моряков!» — наконец понял Сурен.

— Свои? Кто — свои? — Матрос провел руками по карманам Рзаева и воскликнул: — Ага, гранаты! Держи их, братва, тут что-то не чисто!

Сурен хотел отпрянуть назад, но его сразу схватили чьи-то дюжие руки, сжали в железных тисках. Потом он почувствовал, как у него из карманов вытащили револьвер и гранату. Остальных товарищей тоже разоружили.

— Э, да тут у них у всех гранаты и револьверы, братцы! — воскликнул один из матросов. — Это какая-то банда! Ну-ка, посветите, поглядим, что за птицы!

Кто-то чиркнул спичкой и при ее колеблющемся свете оглядел схваченных.

— Черт те что, мальцы какие-то!.. — чертыхнулся он. — Ну-ка, выкладывайте: кто такие, куда идете с оружием?

— Да пустите же! — наконец выговорил Сурен.

И тот, что держал его сзади, несколько ослабил тиски.

«Сказать им? — думал Сурен. — Ну нет, это же те самые, что стреляли по нашим кораблям. Эсеровская сволочь и примкнувшая к ним портовая шваль».

Но что-то сказать нужно было, и он выпалил:

— Мы бежали в военный порт… чтобы сесть на корабли.

— На корабли? В военном порту?

— Так там же все пароход уже занит! — честно старался помочь Сурену Рзаев. — Думаль, ви вазмьош нас!

— Что-то вы не похожи на беженцев… — все более недоумевали моряки. — Хотели бежать, а вооружились до зубов.

— А не турецкие ли это шпионы, братва? Вон тот и балакает вроде по-турецки.

— Да какой такой турецки! — возмутился Рзаев. — Я бакински, понимаешь? Мусульман я, азербайджан!

— Ну-ка, пошли, пошли! Там разберемся!

И матросы потащили обезоруженных ребят в сторону военного порта.

«Влипли!.. — с отчаянием думал Сурен. — Ох, и бездарно же попались! Еще расстреляют как турецких шпионов, сейчас ведь долго разбираться не станут!»

Пока Сурен бегал по городу, собирая группу для налета на тюрьму, Микоян снова отправился в здание, где помещалась «Диктатура».

На улице продолжали рваться турецкие снаряды, и все окна здания были выбиты. Всюду — в комнатах, в коридорах — под ногами хрустело битое стекло, на полу валялись обрывки бумаг, окурки… Какие-то незнакомые люди торопливо складывали в ящики папки из шкафов, выносили имущество. Но Микоян решил, что представителей «Диктатуры» лучше все-таки дождаться здесь, чем искать в обстреливаемом городе.

И не ошибся. Примерно через час появились два эсера — член «Диктатуры» Велунц и заместитель председателя контрразведки Далин. Они с недовольством посмотрели на Микояна, — видимо, сразу догадались, зачем он пришел.

— Ничего не выйдет, Микоян, — с усталым видом произнес Велунц. — Если вы пришли просить об освобождении арестованных комиссаров, то я не в состоянии сделать этого.

— Ох, и подлецы же вы, господа!.. — Микоян опустился на стул и устало откинул голову на спинку. — Ну прямо подлец на подлеце!..

Он отлично знал, как умеют эсеры пускать в ход оружие и что им ничего не стоит пристрелить его. Пристрелить и уйти, в уверенности, что никогда и никому не придется отвечать за это… Но ему сейчас было все равно, и он продолжал так же устало:

— Подлостью и обманом пришли вы к власти. Подлостью и обманом арестовали их и так же подло хотите расправиться.

— Замолчи, слышишь?.. Замолчи, а то получишь пулю! — Далин сделал шаг назад и выхватил револьвер.

А Микоян не только не пошевелился, но даже не повысил голоса.

— Вы подло обманули народ, уверяя, что англичане спасут город. Вот до чего довели ваши «спасители» Баку! Бросили, ушли, не предупредив даже вас. Признавайтесь, ну признавайтесь же: ведь никто даже с собакой своей так не поступил бы!

Быть может, Микоян и сам не подозревал, как больно задел их. В словах этого чернявого худого молодого человека была оскорбительная правда: да, с ними поступили, как с паршивыми собаками… Использовали, когда нужно было, и выбросили в мусорный ящик. И они знали почему: их просто сочли неспособными справиться с теми, что работали на промыслах и заводах. Решили, что куда уж лучше впустить сюда турок — они, мол, расправятся со всеми получше!..

— Вот так вы и живете: подлец на подлеце, — продолжал так же бесстрастно Микоян. — Они вас предали, а вы нас предавали сто раз, и хотите предать в сто первый. Вы же иначе не умеете, не приучены!..

Тут он вдруг вскочил на ноги, стукнул кулаком по столу и закричал в исступлении:

— Да вы кто — люди или нет? Люди вы или нет?! Не смеете вы так поступать с ними — со Степаном и Алешей, с Иваном и Мешади, с Гришей и Павлом! Не смеете, сволочи, мерзавцы! Вы же покроете навечно позором не только ваши имена, но и ваши проклятые партии!.. — Он схватил со стола лист бумаги, сунул под нос Велунцу и приказал: — Пишите! Сейчас же пишите распоряжение в тюрьму об освобождении арестованных…

И вдруг Велунц произнес обмякшим голосом:

— Да пойми ты, Микоян, мы не можем отпустить арестованных просто так, на волю!..

— А почему не можете эвакуировать отсюда?

— Потому что у нас нет парохода и нет охраны. Понимаешь?!

— Это я могу сделать сам как депутат Бакинского Совета, избранный при вашей власти, — заявил Микоян.

Велунц и Далин посмотрели друг на друга.

— А пароход? — теперь начал упираться Далин. — Где же найдете пароход, на котором можно вывезти их?

— Это не ваше дело. У меня уже все организовано, — отрезал Микоян. — Вы только дайте распоряжение начальнику тюрьмы.

— Все равно без конвоя их отпустить нельзя, — снова и снова твердил Далин.

— Здесь в здании я видел солдат из старых рабочих. Я уговорю их конвоировать арестованных, — настаивал Микоян.

— Пойдут они в такое время в тюрьму, как же! — буркнул Далин.

— Я уговорю их: ради Степана и других они пойдут, — уверенно сказал Микоян. И снова чуть не закричал: — Да пишите же, пишите эту проклятую бумажку, слышите!

Велунц, шумно вздохнув, оттолкнул бумажку Далину и, не глядя на Микояна, буркнул:

— Пиши, Далин… Пиши, чтобы под конвоем эвакуировали из Баку в любой ближайший порт. В любой, кроме Астрахани.

Микоян смерил его презрительным взглядом, но больше настаивать не стал.

Далин, схватив перо, быстро черкнул что-то на бумажке и протянул Микояну. Тот взял, направился к двери, но в последнюю минуту остановился.

— Вы знаете, что за ними прибыл пароход из Астрахани?.. — спросил обернувшись. — Я увезу их туда, слышите?

И, не дождавшись ответа, вышел.

— Тоже нашли ишпиён… — громко ворчал Рзаев, шагая между матросами. — Изначит, если челавек пилохо говорит по-русски, он ишпиён, да?

— И не говори: сколько развелось дураков, ужас!.. — поддержал его Лагутин.

— Но, но, потише, а то получишь за «дурака» дуру пулю! — пригрозил один из матросов.

Где-то сзади, вероятно в районе торгового порта, продолжали надсадно реветь сирены уходящих в море кораблей, доносился грохот разрывов снарядов. Потом уже ближе грохнуло орудие какого-то корабля, на секунду осветив зарницами темную бухту.

— Стой! — вдруг сказал старший патруля. Когда остановились, спросил: — Ну-ка, скажите начистоту: куда следовали с оружием?

— Вот уж, господи, в самом деле!.. — Сурен вложил в это восклицание максимум отчаяния. — Да говорят же — к вам бежали, к вам!..

— Какое же это «следование»? — поспешил ему на помощь один из товарищей, Арзуманов. — Солдаты никого не пускают на пароходы, кроме своих. Вот мы и решили бежать к вам. Попросить, чтобы взяли с собой. А вы — «следовали»!

— А что с оружием — так у кого сейчас нет оружия? — прибавил Лагутин.

— А как же вы так: одни, без родителей? — допытывался патрульный.

— Так родители и отправили нас. Турки, говорят, будут первым долгом молодых хватать, спасайтесь. А мы старые, нас не тронут, да и некуда нам идти из своего дома!

— А этому зачем — ведь мусульман же, — старший показал на Рзаева.

— Ну и что мусульман? — закричал Рзаев. — А я в эсер вступил, панимаешь?.. А наш сосед, Махмуд-ага, ругал моя папа: «Зачем оглан эсер, зачем нет мусават? Придут турки, мы ему резать будем!..» А моя папа говориш мне: «Ит оглы, ит,[9] зачем палез эсер, сичас давай удирай!» Панимаешь?

— А где эсеровская книжка, покажи?

— Эх, совсем дурак!.. — махнул рукой Рэзаев. — Хочешь, турки меня паймай с книжка, савсем зарезал, да?.. Сам садись параход, уходи, а я тут бегай с эсерски книжка в карман, да?

— Значит, нету? — заупрямился старший. — Тогда знать не знаю! Пошли, и пусть там разбираются!

— Ну и пошли! — зло сказал Сурен. — Как будто мы не этого хотим.

В это время послышался треск пулеметов. Пули просвистели над головой. Все невольно пригнулись.

— Слышь! — вдруг закричал один из патрульных, обращаясь к старшему. — Отпусти ты их к черту, ну? Отпусти, и пошли отсюда… — Он даже не дождался, пока это сделает старший, и сам заорал: — А ну, катись-ка отсюда! Убирайтесь, живо!

Ребята, повернувшись, пустились бегом в сторону тюрьмы. У них не было оружия, чтобы осуществить свой замысел, но все равно они продолжали бежать туда, надеясь на чудо…

В одиннадцать часов ночи коммодор Норрис, взявший на себя командование, отдал приказ отчаливать. Огни на мачтах были погашены. «Крюгер», осторожно лавируя между отплывающими кораблями, направился к выходу из бухты.

Когда миновали траверс Наргена, вдруг со стороны Баилова какое-то судно открыло огонь по «Крюгеру». На пароходе поднялась паника, все были уверены, что «Крюгер» сейчас будет пущен на дно… Рулевой, бросив штурвал, бежал, и никем не управляемый пароход шел прямо на стреляющее судно.

На место рулевого бросился сам Норрис, дал команду: «Полный вперед!» Через минуту быстроходный пароход помчался прочь от Баилова. И тогда стрельба прекратилась — так же внезапно, как и началась.

Отойдя подальше от Баку, начали осматривать пароход: не получил ли он пробоины? Выяснилось, что ни один снаряд так и не попал в него.

К Денстервилю подошел Кейворт.

— Говорил я вам, сэр: нужно было арестовать тех молодчиков! — сказал он с укором. — Чуть не пустили нас на корм рыбам.

Денстервиль минуту смотрел в ту сторону, где остался город. Потом ответил уверенно:

— Это были не они, Кейворт. Они бы выпустили против нас «Ардаган», «Карс» и другие суда… А это было какое-то маленькое сторожевое судно, действовавшее, так сказать, по собственной инициативе…

Когда начало светать, принялись подводить итоги всей бакинской экспедиции. Оказалось, что за этот месяц отряд потерял 180 человек убитыми и пропавшими без вести. В числе последних были майор Суттер, унтер-офицер Бумер из австралийских войск и — что было самое странное — вице-консул Бойль…

— Они были до самой последней минуты с нами, сэр, — с огорчением говорил Стокс. — Просто уму непостижимо, куда они могли запропаститься…

Денстервиль, не глядя на него, проговорил:

— Сегодня из Баку в Красноводск и Петровск отплывают пароходы мистера Куна и бичераховцев. Будем надеяться, что наши выберутся из Баку на одном из них…

Ребята бежали к пристани в центральной части города…

После того как удалось получить разрешение и вырвать комиссаров из тюрьмы, Микоян бросился искать Сурена и его группу: они должны были ждать его возле тюрьмы. Но ребят нигде не было.

Тогда он кинулся в сторону Баиловского порта, где их должен был ждать пароход «Севан». Там у причалов стояло несколько старых барж и вышедших из строя нефтеналивных судов, но ни одного парохода не было видно. Но потом совсем рядом начали рваться турецкие снаряды, и он понял, что зря теряет время. Конечно, десятки тысяч солдат и горожан, ринувшихся в порт, чтобы уйти из Баку, захватили пароход. Наверное, ворвались на борт, смяли команду и, грозя оружием, заставили выйти в море…

Он кинулся обратно к тюрьме, чтобы увести комиссаров в город и начать поиски судна, на котором можно будет выбраться из этой западни…

Чем ближе они подходили к центральным пристаням, тем чаще попадали под обстрел вражеской артиллерии.

Наконец добрались до пристани Камво, неподалеку от городского бульвара. Здесь по-прежнему многотысячная толпа штурмовала последние три парохода. Два из них уже были полностью заняты воинскими частями и беженцами, но не могли отчалить: сотни людей вцепились в поручни трапа и с плачем и проклятиями молили взять их на борт. А на третьем пароходе погрузка еще не закончилась. Это был «Туркмен», на который грузилась, видимо, только что подошедшая воинская часть. Солдаты, расталкивая толпу прикладами и стреляя в воздух, с трудом пробивались к трапу.

— Что творится!.. Что творится, а? — тихо произнес Шаумян, глядя на этот ад кромешный.

Было ясно, что нет никакой надежды сесть ни на один из этих пароходов. Да Шаумян уже и не думал об этом. Снова в его сознании со всей четкостью пронеслись события этих последних месяцев. Картина невиданного бедствия, которое обрушилось на город, ставший жертвой обмана и предательства!

— Татевос!.. — вдруг громко закричал Арсен Амирян. — Татевос!

И тогда все увидели Татевоса Амирова, стоявшего у нижней ступени трапа. На «Туркмен» грузился его отряд.

Но Татевос не слышал кричащих.

— Давай за мной, Арсен! — Микоян врезался в толпу.

Шаумян увидел, как он, таща за собой Арсена, таранил толпу, шаг за шагом пробиваясь к трапу, как они наконец добрались до Татевоса, начали говорить ему что-то, показывая рукой в сторону комиссаров. И как затем, предводительствуемые огромным Татевосом, начали продвигаться обратно.

Выбравшись из толпы, Амиров крепко обнял младшего брата и, тотчас выпустив из объятий, обернулся и обвел взглядом комиссаров — Шаумяна, Джапаридзе, Корганова, Петрова, Фиолетова, Азизбекова. И снова взглянул на Шаумяна…

— Ай-яй-яй! — сказал наконец Татевос. — Ай-яй-яй… Подождите минутку, друзья!

Он быстро подошел к группе солдат, пробирающихся к трапу, и вместе с ними вернулся к комиссарам.

— Помогите товарищу Шаумяну и комиссарам подняться на пароход! — приказал он.

Те сначала недоуменно таращили глаза, но потом, словно очнувшись, начали прокладывать им дорогу в толпе, крича:

— А ну, расступись!.. Дорогу, давай дорогу!..

Микоян снова побежал к Амирову.

— Татевос! Надо послать кого-либо в город, разыскать Варо Джапаридзе, Ольгу Фиолетову и других женщин.

— Ладно, пошлю, сейчас же пошлю. А вы поднимайтесь скорей!

К рассвету все суда ушли из Баку. Отплыл генерал Денстервиль, ушли «Диктаторы» и лидеры правых партий, не успев погрузить на пароходы даже все свои войска, но зато захватив семьи и личное имущество.

Ушла флотилия.

Под утро на фронте рассеялись и те немногочисленные отряды, которые, не будучи предупреждены об эвакуации, продолжали упорно драться, всю ночь сдерживая натиск противника. Говорили, что у Сальянских казарм один из таких отрядов за ночь отогнал на своем участке противника на полторы версты и лишь утром, обнаружив, что турки находятся в его тылу, рассеялся.

Еще долгое время по городу ходили слухи о том, что в эту ночь турки, понеся значительные потери и отчаявшись взять город, решили наконец отступить. Будто их обозы уже двинулись назад, но в это время их агенты из города сообщили об эвакуации англичан и местных войск.

Утром 15 сентября они вошли в никем не защищаемый город. Три дня и три ночи разнузданная орда аскеров и мусаватистов бесчинствовала в городе. Хватали и убивали людей на улицах и в домах. Врывались в госпитали и больницы, расстреливали и резали раненых. Выкидывали из окон домов детей. Насиловали женщин и девушек. С радостным воем растаскивали из магазинов и квартир ковры и драгоценности богачей и жалкий скарб бедняков. Убивали и грабили в основном армян, но не щадили также ни русских, ни азербайджанцев. Не щадили никого, кто подозревался хотя бы в сочувствии большевикам, в малейшем содействия обороне города…

Тридцать тысяч убитыми, не считая раненых и погибших в дни обороны, — такой ценой пришлось заплатить бакинцам за наивную веру в иноземных «спасителей».

Глава двадцать девятая

Перед самым отплытием каким-то чудом удалось собрать на пристани всех: и семьи арестованных, и Сурена с его группой. Амиров помог им подняться на пароход и устроил в кают-компании и на верхней палубе. Увидев мужа, Варвара Джапаридзе вдруг начала уговаривать его не уезжать из города. Сказала, что знает одного человека, который согласен спрятать его у себя, если Алеша захочет остаться в Баку. Все принялись горячо обсуждать этот вопрос, хотя большинство не верило, что Джапаридзе, которого знал в лицо каждый бакинец, удастся скрыться в городе.

Но Прокофий Апрасионович ответил на это:

— Ну как же я расстанусь с остальными, Варо? Как были вместе до сих пор, так и останемся.

Пароход наконец тронулся, и многие пассажиры после всех волнений этого дня сразу легли, где попало, и тут же уснули.

Но скоро пароход остановился, и те, кто бодрствовали, вышли на палубу узнать, в чем дело. Оказалось, что они стоят у острова Жилой. У того самого, где месяц назад пережидали шторм и затем попали в беду. И, как тогда, теперь тоже в бухте стояли освещенные огнями суда с беженцами, а на рейде маячили военные корабли.

— Пытаются навести порядок, — объяснил Амиров. — На пароходах тысячи людей — без провизии, без одежды, многие без денег. Куда их направить, чтобы можно было разместить и прокормить?

И тогда перед пассажирами тоже встал вопрос — самый важный, самый главный: куда пойдет «Туркмен»? В Энзели, где англичане? В Петровск, где Бичерахов? В Красноводск, где опять-таки англичане да еще эсеровская власть? Или в Астрахань — единственный, но самый дальний порт, где Советская власть?

— Я понимаю, что вас устраивает только Астрахань, — задумчиво сказал Амиров. — Но на пароходе восемьсот человек: мой отряд, солдаты и офицеры из других частей, беженцы, больные и раненые. После вас на борт поднялись даже какие-то англичане. И я не уверен, захотят ли они туда, в Астрахань?

— Англичане? — встревожился Микоян. — Откуда они взялись?

— Говорят, отстали от своих, не попали на «Крюгер».

— При всех случаях, думаю, решающее слово будет принадлежать твоему отряду, Татевос, — сказал Корганов. — Куда прикажешь, туда и пойдет «Туркмен».

— Да, хватит уж интеллигентничать и цацкаться со всеми! — поддержал его Петров.

Амиров, глядя на них, усмехнулся:

— Конечно, мой отряд — главная сила на пароходе. Но почему вы думаете, что ему захочется в Астрахань, в лапы к вашим? После всего того, что произошло в Баку!

Шаумян на это твердо заявил:

— Если кто-либо на пароходе боится, что власти в Астрахани задержат их, то я даю гарантию, что, как только нас доставят в порт, «Туркмен» может пополнить запасы воды и топлива и уйти куда захочет!

— Я не сомневаюсь, что вы это сделаете, Степан Георгиевич, — мягко сказал Амиров. — Но им покажется куда безопаснее, если мы вообще не зайдем в Астрахань!

— Татевос! — с возмущением воскликнул Арсен. — Ты же понимаешь, что будет с нами, если мы опять попадем им в лапы!

— Нет, я жду, пока ты мне это объяснишь! — рассердился Амиров. — А вот ты понимаешь ли, что в моем отряде не у каждого брат — большевик? Да и в команде парохода тоже! А я не думаю, что ее можно заставить идти туда, куда я захочу!

— Так что же будем делать? — спокойно спросил Шаумян.

— Вы поймите меня правильно, Степан Георгиевич. — Голос Амирова сразу становился мягче, как только он начинал говорить с Шаумяном. — Я буду делать все, что в моих силах, чтобы пароход пошел в Астрахань. Да и сам, наверно, останусь там, будь что будет. Я лишь хочу сказать, что это нелегко сделать. Я ведь уже прощупывал настроение команды и офицеров отряда.

— На пароходе знают, что мы здесь?

— А разве такое скроешь? Знают, и уже идут разные толки: что вы будто бежали из тюрьмы, что тут что-то не чисто…

— Где разрешение Далина? — обернулся Шаумян к Микояну.

— Начальник тюрьмы оставил у себя, — сказал тот. — Но все это ерунда. Как будто можно убежать из Баилова!

— Убегали и не из таких тюрем… — пожал плечами Амиров. — Но главное в том, что если они так думают, то уж с ними ничего не поделаешь. — Он встал. — Ну, я пойду еще раз поговорю с ними…

Вслед за ним вышел и Микоян. Вернулся он страшно возбужденный. Собрал руководителей в сторонку и прошептал:

— А ведь, кажется, есть выход куда проще! Я узнал, что капитан этого парохода латыш, семья его живет в Риге, и он давно рвется в Астрахань, надеясь оттуда добраться к семье…

— Ну и что? — не понял Фиолетов.

— А то, что можно уговорить его под покровом ночи незаметно удалиться от остальных судов и взять курс на Астрахань!

Все молча переглянулись. Потом Полухин спросил:

— Ну, а если за нами погонятся военные корабли?

— В этой суматохе-то? До нас ли им сейчас?

— Пошли-ка, Анастас, к этому твоему капитану, — произнес решительно Шаумян.

Они вернулись довольно скоро.

— Все в порядке! — радостно сообщил Шаумян. — Капитан оказался сговорчивым человеком и сразу согласился на паше предложение. Только попросил, чтобы я ему помог потом эвакуироваться в Латвию. Я, конечно, дал полную гарантию.

В это время вернулся Татевос. Ему рассказали о случившемся, и он тоже воскликнул обрадованно:

— Если это удастся — очень хорошо! А то те, внизу, и слышать не хотят ни о какой Астрахани. Говорят, Центрокаспий приказал идти в Петровск…

— Кто это «те»? — спросил Джапаридзе.

— Представители судового комитета — сплошь эсеры. Да и офицеры моего отряда говорят примерно то же самое. — Амиров вдруг произнес задумчиво: — Сдается мне, что кто-то уже основательно подготовил их: как по одной шпаргалке чешут!

Скоро по сигналу военных судов пароходы начали выходить из бухты Жилого. Море было спокойное, и в темноте можно было увидеть далеко растянувшуюся цепочку корабельных огней. Комиссары, стоя на верхней палубе, следили за тем, как эта цепочка удаляется от них куда-то влево.

Прошло еще немного времени, и огни совсем скрылись за невидимой чертой горизонта. «Туркмен» теперь шел один, держа курс на север.

— Интересно, кто-нибудь на пароходе кроме рулевого и капитана знает, куда мы идем? — раздался в темноте чей-то тихий голос.

— Наверное, нет… — так же тихо ответил другой. — Люди устали, многие заснули. Для них сейчас главное то, что вырвались из Баку, спаслись от турок.

— Но к утру все же узнают.

— К утру уже будет поздно что-либо изменить.

Но они ошибались. На пароходе были глаза, которые видели все.

Только, успокоившись, комиссары уснули, как в кают-компанию вошел капитан «Туркмена» — плечистый блондин с серыми глазами. Шаумян сразу поднялся и выжидательно посмотрел на него.

Капитан сказал с акцентом:

— Они не хотят идти Астрахан, понимаете?

— Кто?

— Ну кто же еще… Это раньше капитан был хозяин на корабль, — в голосе капитана появился оттенок упрека. — А сейчас революция. Сейчас есть судовой комитет, который может отменить приказ капитана.

Капитан подошел к висевшей на стене карте Каспийского моря и показал точку, лежащую восточнее от дуги, протянутой от Баку до Петровска.

— Я довел «Туркмен» сюда. Это курс на Астрахан. Но судовой комитет узнал об этом и говорит, что не хочет туда. Я ничего не могу поделать.

Шаумян посмотрел на карту и спросил:

— А можем ли мы переговорить с судовым комитетом?

— Они уже ушли, — сказал капитан. — Но у меня сидят двое: механик и еще один член комитета.

— Что ж, пошли к ним.

Шаумян двинулся к выходу. За ним Петров, Корганов, Полухин и Микоян.

Те двое были еще в каюте капитана. Один из них, невысокий, с круглым лицом и пухлыми губами, не дал вошедшим даже поздороваться.

— Ага, пришли, господа комиссары? — В голосе его были злость и затаенный страх. — Пришли, чтобы уговорить нас? Так я вам заранее скажу: ничего не выйдет. Не выйдет!

Комиссары переглянулись: все это ничего хорошего не предвещало. Потом Полухин спросил:

— А почему так воинственно, товарищ?

— Потому что это черт знает что! Кучка арестантов, бежавших из тюрьмы, хочет, чтобы восемьсот человек из-за них поплыли в Астрахань. А никому на этом судне не хочется туда.

— Видимо, в Баку в последнее время стало традицией выносить приговоры, даже не выслушав обвиняемых, — спокойно произнес Корганов.

— Какие такие приговоры? — Это заговорил другой член судового комитета. Он был высокого роста, смуглый, с угольными глазами и произносил букву «г» на украинский манер, с мягким выдохом.

— Да насчет того, что мы бежали из тюрьмы. Откуда вы это взяли?

— А как же еще? — снова визгливо заговорил первый. Видимо, он и был механик корабля. — Всем известно, что вы были арестованы за государственную измену и преданы военно-полевому суду. — Он вдруг обернулся к Шаумяну: — Каким образом вы очутились здесь, если не бежали?

Шаумян пристально посмотрел в его сузившиеся продолговатые глаза, но ничего не ответил. Снова заговорил Корганов:

— Мы были арестованы и преданы суду, это правда. Но ведь этот суд не состоялся и приговора нам не вынес!

— Ну и что? — запальчиво спросил механик.

— А то, что у всех цивилизованных народов существует закон: пока суд не признал вину обвиняемых, они не подлежат наказанию, — рассудительно объяснил Григорий. — А оставить нас в тюрьме — означало бы осудить на смерть без суда и следствия, понимаете? Видно, даже «Диктатура Центрокаспия» не решилась на такое беззаконие и отпустила нас на волю!..

Капитан понял, что переговоры уже начались и что они продлятся долго, поэтому сказал:

— Да вы садитесь. Садитесь…

Когда все сели, заговорил Микоян:

— Так вот, слушайте, товарищи… — Он держался с необыкновенным спокойствием и выдержкой. — Товарищей комиссаров из-под ареста освободил я. Вы знаете, что я оставался на свободе и возглавлял большевистскую фракцию в Бакинском Совете последнего созыва. Весь вчерашний день я вел переговоры с членом «Диктатуры» Велунцем и заместителем председателя следственной комиссии Далиным и получил у них официальное разрешение на освобождение арестованных. Причем им было известно, что из Астрахани прибыл пароход «Севан» и что комиссары поедут на нем именно в Астрахань. К сожалению, в той обстановке, которая ночью царила в порту, «Севан», видимо, был захвачен одним из отрядов и не пришел в Баиловский порт, где мы его ждали. Поэтому мы вынуждены были направиться в город и с разрешения начальника отряда Амирова сесть на ваш пароход. Так что, как видите, и освобождение, и эвакуация арестованных произошли с разрешения властей.

— А где это разрешение? — спросил смуглый.

— Его оставил у себя начальник тюрьмы. Да оно и не нужно было нам, так как ни на «Севане», ни в Астрахани, как вы понимаете, его у нас никто не стал бы спрашивать.

— Ну вот, видите… — начал было круглолицый, но смуглый прервал его:

— Да погоди ты!.. — И обернулся к Шаумяну: — Возможно, что все сказанное товарищами — правда. Но вы же понимаете, что все это лишь слова. Вы бы хоть чем-нибудь подтвердили, хоть бы свидетелей каких привели.

— А я думаю, что вы все здесь говорите вовсе не о том, о чем нужно говорить, — наконец заговорил Шаумян. — Не о документах и свидетелях мы должны сейчас думать, а о том, что же произошло там, в Баку! — В его голосе чувствовался сдержанный, но тем более страшный гнев. — Вы знаете, что мы, члены правительства, добровольно ушли в отставку, потому что не хотели согласиться с предательской политикой отрыва Баку от матери-родины, от Советской России… Вы знаете, как много раз и во всеуслышание мы предупреждали, что политика соглашения с англичанами приведет только к неисчислимым бедствиям, что это будет предательством по отношению к России и населению города… Теперь вы сами видите, кто был прав. Сами видите, что сделали англичане с Баку! Выйдите и посмотрите на тех несчастных, что толпятся на палубах, под открытым небом. Подумайте о том горе, которое обрушилось на них. Подумайте о тех страданиях, которые ждут их, когда они окажутся в чужих краях, без крова и средств к существованию!.. Подумайте о тех десятках и десятках тысяч людей, что остались там, в Баку, во власти кровожадного врага, об их трагической судьбе! Подумайте об этом, а не о том, есть или нет у нас оправдательных документов! Подумайте о политике, говорю я. О политике предательства, которая привела ко всему этому! И решайте, будете вы продолжать ее или нет… Да, именно вы, каждый из вас обязан наконец дать отчет перед своей собственной совестью: была ли правильна эта политика, должны ли вы продолжать поддерживать ее или раз и навсегда от нее отрешиться?! Решайте это — самое важное и самое главное, — и тогда все остальное будет просто решить. Тогда будет ясно и то, в какой порт надо плыть, к какому берегу пристать!..

Круглолицый уже совсем неуверенным тоном сказал:

— Ну вот, опять политика, опять агитация!..

И снова его прервал смуглый.

— Ша!.. — крикнул он, сверкнув угольными глазами. — Заткнись ты! — Потом перевел взгляд на Шаумяна: — До Астрахани отсюда почти трое суток ходу, судно-то у нас тихоходное. А провизии, чтобы кормить столько народу, нет. Боюсь, что пассажиры не согласятся на такие лишения, несмотря ни на какие политические рассуждения…

— Я уже сообщал через Амирова и теперь повторяю лично вам: как Чрезвычайный комиссар Кавказа и член узкого состава Центрального Комитета Всероссийской Коммунистической партии я даю твердое обещание, что власти в Астрахани не будут чинить никаких препятствий ни команде парохода, ни тем из пассажиров, которые не захотят остаться там, а предпочтут направиться в другие порты. Обещаю, что судно получит возможность пополнить запасы воды и топлива, а пассажиры будут снабжены провизией на долгий срок…

— Я тоже как военный представитель Центрального Всероссийского правительства и левый эсер гарантирую неприкосновенность и полную свободу «Туркмена» и его пассажиров направиться в любой другой порт после того, как он доставит нас в Астрахань! — сказал свое слово и Григорий Петров.

Смуглый матрос встал с места.

— Как я мыслю, все тут ясно, товарищи, — сказал он. — Мы сейчас снова созовем комитет и обсудим этот вопрос, но от своего имени я скажу, что, конечно, мы должны идти в Астрахань.

Уже совсем рассвело, когда комиссары и члены судового комитета вышли из прокуренной каюты капитана. Анна, с волнением ждавшая их поблизости, кинулась к Корганову:

— Ну, как там у вас?

— Все, все! — радостно улыбнулся Григорий. — Пароход пойдет в Астрахань.

— А мы тут с пассажирами говорили и с бойцами Амирова, — сообщила Анна. — И многие тоже согласились идти туда. Лишь группа офицеров и часть пассажиров недовольна. И все они вертятся вокруг английских офицеров и Бойля.

— А это кто такой? — не понял Корганов.

— Ну, вице-консул из Баку! Помнишь, он приходил с Мак-Донеллом к нам. Молодой такой.

— А!.. Так он тоже здесь?

— Ага. И странно как-то ведет себя: когда я увидела его, он словно испугался и юркнул в толпу.

— Значит, у него есть основания не желать встречи с тобой. Ведь основными виновниками всей заварухи являются они, англичане!

— Но здесь-то им нечего бояться нас! Разве что когда мы прибудем в Астрахань!

Корганов махнул рукой:

— И там им нечего бояться. Мы дали твердое обещание, что никого не тронем и отпустим на четыре стороны всех, кто не пожелает там остаться. — Он снова улыбнулся и обнял ее за плечи. — Ну всех к черту! Почему ты не выругаешь меня за то, что все это время после нашей встречи я ни разу не поцеловал тебя?!

Он привлек ее к себе и поцеловал в губы, нисколько не смущаясь того, что вокруг полно народу.

— Эй, эй, что это?! — раздалось рядом.

Корганов и Анна обернулись и увидели двух офицеров, прислонившихся к поручням и пристально наблюдавших за ними. Один из них, высокий и плечистый, криво усмехнулся. Другой был небольшого роста, чуть полноватый шатен с крючковатым носом и круглыми, цепкими глазами. На его груди красовался Георгиевский крест.

— Ничего, братцы, — Корганов улыбнулся. — Просто зверства большевиков на борту «Туркмена»!..

Офицер с Георгиевским крестом качнулся и, оттолкнувшись от поручней, направился к Корганову.

— Шутит изволите, господин камиссар? — не сказал, а зашипел он с ярко выраженным акцентом тифлисца. — А вед зверства были!.. Забыли о ваших приказах на фронте насчет расстрелов?..

Улыбка мгновенно сошла с лица Корганова.

— И что же из этого следует, господин поручик? — холодно спросил он.

— А то, что отвечать придется!.. Скоро, господин комиссар!

Корганов дрожал от еле сдерживаемого гнева. Он понимал, что этот тип явно провоцирует его на ссору и что ссоры нельзя допустить.

— А ну, что это?! — вдруг загремело сзади, и над ними нависла огромная фигура Татевоса Амирова. — Ты с кем это разговариваешь, мерзавец? С кем разговариваешь так?!

Кто в Баку не знал, как был скор на расправу этот бывший анархист-террорист, а затем партизан. Забияк словно ветром сдуло с палубы, а Татевос все еще продолжал греметь о «героях», которые бегут пинать смертельно раненного льва.

Дождавшись, пока Амиров успокоится, Корганов спросил:

— Этот тип из твоего отряда?

— Да нет. Набилось тут всякой швали! — отдуваясь, отвечал Амиров. — А что у вас вышло?

— Да пустяки! Дернул меня черт любезничать с невестой при них. — Корганов кивнул на бледную, подавленно молчавшую Анну.

— Гм… Я думаю, что вам лучше сидеть в каютах и не вылезать, — мрачно сказал Амиров. — Добились своего, едем в Астрахань, так лучше, чтобы вы больше не сталкивались с этими. Еще выкинут что-нибудь!

— Что ж, это, пожалуй, тоже верно, — согласился Корганов. — Пошли в каюту, Анна.

Комиссары старались не выходить на палубу. Конечно, понимали, что те, кто был против поездки в Астрахань, не дремлют. Когда время от времени выходили подышать свежим воздухом, видели, как, стоя группами, шепчутся офицеры и некоторые члены команды. В особенности оживленными были офицер с крестом и механик с пухлыми губами. Они так и сновали вверх и вниз по трапам, то спускаясь в машинное отделение, то поднимаясь в каюту к англичанам…

К вечеру снова поднялся норд, и цепи волн, шурша пенистыми гребнями, налетали на пароход. На палубе похолодало, многих мучила морская болезнь. Но «Туркмен» продолжал, бодая волны, двигаться на север…

Еще одну ночь все спали спокойно: кажется, все в порядке. Но, проснувшись, увидели, что все вчерашние старания пошли насмарку.

К Шаумяну снова явились капитан и механик, и последний сухо, официально заявил:

— Норд и волнение усилились, а воды и топлива на пароходе мало. В таких условиях мы до Астрахани не дотянем, поэтому решили не идти против ветра, а повернуть на Красноводск — ближайший отсюда порт…

При этом капитан прятал взор, между тем как в глазах механика светилось явное торжество.

— Кем принято это решение? — спросил Шаумян.

— Судовым комитетом, — поспешно ответил капитан.

— Когда собирался комитет, почему без нас?

— А разве обязательно, чтобы на каждом нашем заседании присутствовали бывшие наркомы? — ощетинился механик. — До сих пор мы обходились без вас, и на этот раз тоже сами приняли решение…

— Да нет, товарищи, тут все честно, — вмешался наконец капитан, посмотрев в глаза Шаумяну. — И норд усилился, и воды с топливом не хватит… Понимаете, мы спешили и не успели заправиться как следует. Да мы тогда и не рассчитывали, что придется идти в Астрахань. Можете проверить сами…

— Обязательно проверим, — сказал Шаумян.

Проверять котлы и запасы топлива пошли Полухин и Берг, моряки, а также Азизбеков и Костандян, инженеры, немного разбирающиеся в этом деле. Вернувшись, они сказали:

— В хорошую погоду обязательно бы дошли, но при таком ветре — черт его знает…

Кинулись разыскивать того смуглого матроса, члена судового комитета. И когда нашли, он с виноватым видом сказал:

— На комитете я остался один, товарищи, а остальных словно вдруг подменили. Настаивал изо всех сил, хотя с водой и топливом в самом деле худо. — Потом осторожно спросил: — А что, думаете, в Красноводске несладко придется вам?

— Очень несладко, товарищ, — серьезно ответил Шаумян.

— Я все же поговорю с командой, чтобы там постояли за вас, не дали в обиду, — с искренней горячностью сказал смуглый. — Вот увидите, уговорю если не всех, то большинство!

Комиссары с печальной улыбкой поблагодарили его и пошли в кают-компанию. Снова и снова обсуждали создавшееся положение: что же делать дальше?

И тут снова заговорил Микоян:

— По-моему, надо силой заставить команду продолжать курс на Астрахань!

— Силой? — удивленно посмотрел на него Азизбеков. — А где ты возьмешь эту силу?

— Думаю, что в отряде Татевоса найдется десяток-другой верных людей. Вызовем по одному сюда, объясним задачу, потом с их помощью разоружим тех типов внизу, их оружие возьмем себе. Когда у нас будет отряд из полсотни хорошо вооруженных людей, мы сможем сказать команде: «Идем в Астрахань!» А если кто попробует сопротивляться, выбросим в море!

— В море? — вытаращил на него глаза Джапаридзе. — Да ты что?!

Микоян обиженно посмотрел на Алешу, потом перевел взгляд на других. Остальные молчали. Молчал Шаумян. Молчал Петров. Молчал Корганов…

Анастас вдруг почувствовал какую-то опустошенность, усталость. От этих бесконечных невезений, от того, что надо все время выкручиваться, искать какой-то выход, кого-то в чем-то убеждать, уговаривать. «Зачем, собственно, я кипячусь? — подумал он. — Ведь они старше, опытнее меня, знают, что делают!»

Через несколько минут в кают-компанию зашел Амиров. Он, видимо, уже знал все. К нему подсел Корганов и, вкратце рассказав о предложении Микояна, спросил, что он думает. Амиров минуту думал, наконец сказал хмуро:

— Ну разоружим, ну заставим команду идти на север. А потом кончится топливо, и пароход будет болтаться в открытом море. Знаете же, как сейчас на Каспии: все пароходы попрятались в портах, боятся высунуться. Можем несколько дней не встретить ни одного судна, и тогда женщины с детьми будут умирать от голода и жажды на наших глазах. На них и сейчас-то смотреть жалко: за ночь на палубе намерзлись от холодного ветра, мучаются от качки. Теперь у всех на уме лишь одно: поскорее бы добраться куда-нибудь, стать на твердую землю, согреться и поесть… — И вдруг крякнул с досадой, даже сердито: — Ну что за невезение такое?.. Ведь который уже раз пытаетесь уйти, добраться до этой вашей Астрахани, и никак не выходит!.. — Потом глянул на обескураженных комиссаров и сказал уже другим тоном: — Ладно, что говорить. В Красноводск, так в Красноводск. Придем туда и посмотрим, что они сделают с вами! Пусть кто-нибудь попробует пальцем тронуть, разнесу их паршивый город к черту!

К полудню, когда до Красноводска осталось часов десять ходу, ветер прекратился, тучи разошлись, и снова показалось солнце. Оно словно подогрело и вернуло надежду, что еще можно избежать злого рока. Повернуть обратно, уйти в Астрахань или хотя бы в Петровск: там все-таки знали их, и они знали всех. Там можно было надеяться, что подействует тот же убедительный довод: «Теперь вы видите, что мы были правы, что англичане не спасли Баку?!» Надеяться на сочувствие масс, на собственной шкуре испытавших политику предателей. Получить помощь от большевистского подполья. Наконец, оттуда было ближе до своих, до Астрахани…

Но и судовой комитет и капитан снова заявили, что на пароходе осталось так мало воды и топлива, что едва ли дотянут даже до Петровска. Да и среди беженцев все громче слышался ропот: «Да хватит метаться туда-сюда по этому проклятому морю! Надо же наконец пристать к какому-то берегу, дать несчастным детям и больным отдохнуть и поесть!..»

И «Туркмен» продолжал плыть на восток, пока к вечеру не вошел в Красноводский залив.

В сумерках послышался стук мотора: к пароходу подходил баркас, вероятно с представителями портового начальства.

С баркаса кто-то крикнул:

— Что за судно и откуда?

— Пароход «Туркмен» с беженцами из Баку!

— Пароходу «Туркмен» — стоп машины!.. — скомандовали с баркаса. — Стать на рейде, в порт заходить воспрещается! Карантин! Спустить трап для начальника порта!

«Туркмен» застопорил машины. Потом раздался скрежет цепи в клюзе, и якорь тяжело шлепнулся в воду. А еще через несколько минут начальник Красноводского порта поднялся по трапу на борт парохода.

Он заявил, что утром на пароход прибудет врач — выяснит, нет ли здесь заразных больных. Но все на пароходе хранили глубокое молчание, словно знали, чувствовали: за этим должно последовать нечто значительное, быть может, страшное.

Закончив с формальностями, начальник порта уже хотел сойти в баркас, когда к нему подошел один из английских офицеров и сказал на ломаном русском языке:

— Я — майор Суттер из экспедиционного отряда английских войск генерала Денстервиля, господин начальник. Я надеюсь, что мне и сопровождающему меня унтер-офицеру Бумеру будет разрешено сейчас же сойти на берег и представиться полковнику английской армии Баттину, в распоряжении которого мы отныне будем находиться.

— О, разумеется, господин майор! — поспешно ответил начальник порта. — Вы — наши гости и можете спуститься на баркас сию минуту.

И тогда из толпы вышел еще один пассажир. Тот, круглоглазый шатен с Георгиевским крестом.

— Гаспадин начальник, я тоже прашу разрешенья сайти на берег, так как имею саабщит красноводским властьям важные сведенья!

— Фамилия? — спросил начальник порта.

— С вашего позваленья, я назаву маю фамилью на берегу…

В это время майор Суттер нагнулся к начальнику порта и шепнул что-то.

— Хорошо, — сказал тот круглоглазому. — Идемте с нами.

Когда все четверо спустились вниз и баркас отплыл в сторону порта, черная наползающая тревога стала окутывать одинокий пароход, медленно покачивающийся на рейде Красноводского залива…

Никому не хотелось спать. Все пассажиры, подчиняясь какой-то внутренней потребности, держались вместе, хотя в этом едином целом и разбились на группы.

Молодежь, в основном военревкомовцы, сели прямо на палубу, прислонившись к стене каюты, и некоторое время молчали. Лишь иногда раздавались короткие реплики:

— Дай прикурить.

— На… Ну что ты бросаешь спичку на палубу!

— А что, боишься — загорится?

— Нет, просто на кораблях это не принято.

— А!.. Так я нарочно буду бросать: с некоторых пор мне не нравятся морские традиции!

Пауза.

— Нет, вы только посмотрите! Вы посмотрите на это небо: чисто, ясно, звезд повысыпало!.. А ведь утром затянулось тучами так, что думали, дождь зарядит, поди, недели на две!

— Правда. Знали бы, что так быстро переменится погода, шли бы себе и шли на север…

— И завтра, наверное, дошли бы…

— Вы бы шли, а вот они…

— Конечно, им просто нужен был повод.

Пауза.

— Погодите, братцы, а где же Большая Медведица?

— А куда ты смотришь? Вон же ковш, смотри где…

— А вон и Полярная звезда.

— Угу… Раньше, когда не было компасов, люди по нему определяли, где север.

Молчание. Затем новое восклицание:

— Странное же это ощущение, а?.. Сидим здесь, нет ни охраны, ничего, вот треплемся… Кажется, заводи машину и плыви, глядя на ту звезду… Ан нет, не поплывешь!

— Да… Все же у техники есть свои крупные недостатки. Раньше вот дрались пращами. Подобрал с земли камень, заложил в пращу, покрутил над головой и — кинул… А теперь кончатся у пулемета патроны — и все, хана! С земли их не подберешь!

— Да… Будь этот «Туркмен» парусником, мы бы сейчас отплыли отсюда…

— Ну, ветра ведь тоже надо ждать… Сейчас ветра нет.

— Как нет, вон тянет с берега, дохлой рыбой несет.

— Фэ!.. Прелестное амбре!

— Это рыбозавод недалеко от берега. Оттуда и вонь.

— Удивительно пахучее это море, а? В Баку оно пахнет нефтью, здесь — дохлой рыбой…

— А чем пахнет Каспий у Астрахани?

— Свободой пахнет оно там, братцы, свободой!..

Снова наступает тишина. Потом раздается очень тихо:

— А что там наши старики делают?

— Тоже, видно, беседуют.

— Интересно о чем?

— Ну, наверное, у них найдется, о чем поговорить… И уж, во всяком случае, не о том, что пароходы без топлива не ходят!..

— О чем думаешь?

— Да вот о словах, которые утром сказал Татевос.

— Насчет нашей невезучести?

— Да. Посмотреть со стороны — как будто так оно и есть: все время какие-то непредвиденные обстоятельства мешали нам: то шторм, который на два дня задержал у Жилого, то нехватка топлива да еще внезапно поднявшийся норд…

— Понимаю твою мысль: а диалектика гласит — «случайность есть неосознанная необходимость». Что же кроется за нашими «случайностями»?

— Вот именно. А дело ведь в том, что мы никогда не рвались по-настоящему уйти из Баку, потому что никогда не чувствовали себя побежденными. Понимаешь, Степан, я иногда думаю: может быть, мы пожадничали, не удовлетворились достижением нашей основной задачи — той, о которой ты говорил Мак-Донеллу, помнишь? — и захотели большего…

— И все же зря ты не отправил Варо с моей Кэто. Да и Ванечка должен был отправить Ольгу. Все же сейчас без них было бы легче.

— Но и у тебя на шее мальчики. Тоже не легко.

— Конечно… Но ведь они уже солдаты.

— В общем, конечно. А мне помешало это самое ощущение нашей силы. Понимаешь, все время думал: «Какого черта, ведь победим же, не можем не победить!» И хоть уговаривал ее ехать, но не очень настойчиво.

Горящий окурок, описав в воздухе петлю, полетел в море и погас.

— А я, знаешь, жадный, Алеша. Мне еще хочется многое сделать!.. Знаешь, через двадцать шесть дней мне исполнится сорок. Сорок! А что я успел?

— Погоди, разве твой день рождения не первого октября?

— Это по старому стилю, а по-новому — тринадцатого.

— Ах, да… Все никак не привыкну.

— Ты бывал когда-нибудь в Красноводске?

— Нет.

— Хотелось бы знать, что теперь делается в этой дыре?

— Не беспокойся: после того как тот кавалер сообщил им свои «важные сведения», они там забегали, как мыши в амбаре!..

— Фу-ты!.. Слышишь, как оттуда запахло?

— Наверное, там рыбозавод какой-то…

— А ты замечаешь: Гриша и Анна весь день ни на шаг друг от друга.

— Сколько я им говорил: «Не тяните, женитесь…»

— Ну, надо знать характер Гриши, его порядочность во всем…

— Давай-ка посчитаем, сколько мы с тобой в общем провели вместе времени?

— С тех пор, как я переехал в Баку?

— Да.

— Да, порядочно… Это было здорово придумано — устроить тебя секретарем у Степана Георгиевича: ведь я в день по нескольку раз бывал у него и каждый раз виделся с тобой.

— Виделся! Зайдешь в приемную, скажешь два слова и — в кабинет!

— А я там все равно постоянно ощущал твою близость. О чем бы там ни говорили, что бы мы ни делали, а внутри где-то сидит это теплое, хорошее чувство: «За дверью — Анна, захочу — выйду и увижу ее»,

— Однако выходил-то мало!

— Нет, не мало. И по вечерам мы с тобой не раз бывали вдвоем у меня. И как-то даже в гости ходили к Сумбатовым, помнишь?

— А потом ты на полтора месяца ушел на фронт. И еще месяц сидел в тюрьме.

— Вот это было с моей стороны нехорошо: целый месяц сидеть в тюрьме, вместо того чтобы встречаться с тобой!

— Ты все шутишь. А я тосковала по тебе, понимаешь? И боялась, страшно боялась. Теперь уже я от тебя ни на шаг. Если тебя когда-нибудь снова посадят, я пойду с тобой!

— Конечно. Потребуем отдельную камеру для семейных…

— Фу!.. Все-таки ты ужасный человек! А как ты думаешь, почему этот Бойль не сошел с теми англичанами на берег? Мог же и он уйти, ведь вице-консул пользуется какими-то правами неприкосновенности!

— Да здесь ему никаких прав не нужно, достаточно, что он англичанин. Но ты уверена, что это был именно он?

— Конечно, я его не спутаю ни с кем. И знаешь еще что: у меня такое ощущение, будто кто-то все время пристально смотрит на нас. С той самой минуты, как мы сели на этот несчастный пароход.

— Брось ты об этом… Давай поговорим о нас с тобой.

— Давай.

— Все-таки ты ужасный чистюля…

— В каком смысле?

— Сам знаешь в каком.

— А-а… Может быть, ты и права, но… как бы тебе это объяснить?.. Может быть, это и мещанство, но мне не хотелось раньше времени таскать из котла куски недоваренного мяса…

— Понимаю, милый. Я и полюбила тебя, наверное, за это твое «мещанство»?.. Да ведь у нас все еще впереди, не так ли?

— Конечно, родная, конечно…

— Сказать тебе правду? Очень хочется покончить со всеми этими героическими делами и заняться чем-нибудь ужасно бабским: стирать тебе белье, штопать носки.

— Потерпи, родная, потерпи еще немного…

Глава тридцатая

Утром к пароходу снова подошел баркас «Бугас» и дал команду подойти к находящейся в нескольких километрах пристани Урфа.

Сотни пассажиров, столпившихся на палубах, пристально вглядывались в приближающийся берег. Там сначала была видна только толпа, но когда подошли ближе — стало ясно: это войска. Виден был строй солдат в общевойсковой форме, а чуть в стороне стояла рота в туркменских халатах и пышных папахах.

— Вон там пушки! — вдруг воскликнул кто-то сдавленным голосом. — Господи, пушки!

— Да, три пушки… И рядом — солдаты в английской форме!

Татевос Амиров, стоявший рядом с комиссарами, скрипнул зубами:

— Мерзавцы! Подготовились-то как.

Корганов, оглянувшись на него, вспомнил вчерашнее обещание Амирова и прибавил с горечью:

— Вот так было и в тот раз: мы на торговых пароходах, с женщинами и детьми, а они — с пушками…

— Сволочи! — снова буркнул Амиров.

На пристани кроме войск стояла группа английских офицеров, в том числе и майор Суттер. А рядом с ними — какие-то штатские, видимо, местное начальство.

— А вон и тот офицер с крестом! — тихо сказала Анна, заметив крючконосого поручика.

Комиссары посмотрели на Шаумяна. А он, не сказав ни слова, повернулся и пошел в кают-компанию. Все последовали за ним.

— Теперь все ясно. — Шаумян был очень спокоен. — Это за нами. Нужно всем сейчас же спуститься вниз, смешаться с пассажирами и попытаться выйти в город. Те, кому это удастся, должны затем добраться до Астрахани или Ташкента. Понятно?

Все начали торопливо собираться. Микоян вспомнил, что у него остались деньги из партийной кассы, и спросил, как быть с ними.

— Раздай поровну всем, — сказал Шаумян. — Могут пригодиться тем, кому удастся прорваться в город.

Микоян начал торопливо считать деньги и потом выдал каждому примерно по пятьсот рублей.

Как только пароход причалил к пристани, по трапу на палубу вбежали начальник порта, какой-то среднего роста человек в полувоенной форме, с чуть приплюснутым носом и два взвода солдат. Они немедленно выстроились в ряд и взяли винтовки наизготовку.

— Нам известно, что на пароходе прибыли вооруженные люди, — сказал человек с приплюснутым носом, как выяснилось, начальник местной милиции Алания. — От имени Закаспийского правительства предлагаю всем прибывшим немедленно сдать оружие!

Амиров, выступив вперед, спросил:

— На каком основании? Прибывший с пароходом отряд не намерен оставаться здесь. Мы хотим лишь пополнить запасы воды и топлива и отплыть в Петровск, где находится «Диктатура Центрокаспия» — правительство, которому мы подчиняемся!

Алания вперил в него пристальный взгляд:

— Кто вы такой?

— Я начальник отряда Амиров!

— Так вот, господин Амиров, — многозначительно воскликнул Алания, — вы не получите ни воды, ни топлива, ни продовольствия, пока не сдадите оружия! Понятно?

Амиров медленно раскачивался на месте, не зная, что предпринять. Он посмотрел на лица измученных пассажиров, на стоящие на пристани войска с пушками и пулеметами и понял: сопротивление бессмысленно. Но он знал, что ждет здесь его самого, его брата и всех остальных, кого еще вчера он обещал не дать в обиду.

В это время выступил вперед офицер, его адъютант, Рубен Гегамян, и, демонстративно отстегнув револьвер, бросил его под ноги Алания. За ним вышли еще несколько офицеров и сделали то же самое. Потом потянулись солдаты.

— Обыскать всех! — с довольной улыбкой приказал Алания.

Солдаты кинулись первым долгом к Амирову, стоявшему в оцепенении, отобрали у него шашку и маузер. Потом обыскали и отобрали оружие у всех мужчин.

Когда с этим было покончено, Алания приказал:

— А теперь укажите комиссаров! Укажите, и мы освободим всех.

Все окаменели. Чей-то ребенок заплакал, но мать испуганно зажала ему ротик. Молчание длилось долго, казалось, целую вечность.

— Ну! — сердито топнул ногой Алания. — Кто Шаумян?

Молчание. Все знают, что за этим кроется. Позор на вечные времена. Проклятия поколений. Потеря права называться человеком… Все знают это и молчат.

И тогда вперед выскакивает тот, с крестом. Никто и не заметил, когда он успел подняться на пароход.

— Молчите, сволочи! — взвизгивает он в бешенстве. — Думаете, что спасете этим их? Не выйдет! Вон он, ваш Шаумян! Вон Джапаридзе! Вон Корганов, Фиолетов, Азизбеков!..

И тычет, тычет коротким пухлым пальцем в сторону тех, чьи имена он марает своими грязными устами.

Шаумян медленно направляется к нему. Он безоружен, но часовые спешат штыками отгородить от него предателя.

— А ты думаешь, если нас убьют, ваше дело выиграло?! — Грудь Шаумяна почти уперлась в сверкающее острие штыка. — Не видать вам этого! Не видать!

Солдаты хватают его под руки, отводят в сторону.

Потом, вновь обыскав каждого, берут Алешу, Ванечку, Мешади-бека, Павла, Гришу. У последнего из кармана вытаскивают сложенный вчетверо лист бумаги.

— Что это?

— Ничего особенного, — пожимает плечами Корганов. — Список, по которому арестованные в Баку получали передачу. Я был их старостой.

Алания читает список. Двадцать пять фамилий. И каких фамилий! Его глаза загораются хищной радостью. А Григорий, глядя на него, бледнеет, ибо вдруг понимает, какую роль может сыграть этот список.

— А чьи фамилии зачеркнуты? — спрашивает Алания.

Ему мало двадцати пяти, ему нужны еще и те двое!

— Двух больных… Они остались в тюремной больнице. — Корганов протягивает руку. — Могу я получить этот список обратно?

Алания отстраняет его руку, бережно складывает список и сует бумагу в карман.

— Уберите арестованного! — командует он.

Остальных уже хватают поодиночке на контрольных пунктах, что устроены от самого трапа и до выхода из порта. Хватают членов военревкома, затем Микояна, Варвару Джапаридзе, Ольгу Фиолетову, Анну, Левона… И, наконец, берут Татевоса Амирова.

— Ну, успокойтесь мистер Бойль. Ведь они уже в наших руках! — говорил полковник Баттин, с улыбкой глядя на бакинского вице-консула. — Все-таки добились своего!

Бойль посмотрел на свою трясущуюся руку — бокал был налит до краев, и сейчас ром выливался — и сказал извиняющимся тоном:

— Это, наверное, реакция после всего того, что я пережил за эти сутки. Нервы совершенно расшатались… — И тут же без всякого перехода сорвался на истерический крик: — Они были в наших руках почти месяц, сэр!.. Ровно месяц назад мы заперли их в тюрьму, но дрожали от страха не они, а мы!.. Мы выдвигали против них обвинения в государственной измене, а их избрали депутатами! Мы хотели предать их военно-полевому суду, но так и не решились… Даже Денстервиль — казалось, на что уж решительный человек! — и тот не посмел взять на себя риск ликвидировать их… Он решил оставить эту работу туркам, но едва его корабли отплыли из Баку, как эти тряпки, именующие себя «диктаторами», отпустили их из тюрьмы!.. — Бойль залпом выпил бокал и продолжал осипшим голосом: — Хорошо еще, что я, зная этих людей, решил до последней минуты остаться в городе. Мне удалось захватить пароход, присланный за ними из Астрахани. Затем я помчался вместе с Суттером в тюрьму и узнал, что птички вылетели на свободу!.. Я чуть не пустил себе пулю в лоб, сэр! Но потом мне снова улыбнулось счастье: я узнал, что они сели на «Туркмен», и последовал за ними. За ночь, пока они спали, мне удалось уговорить и подкупить на корабле многих — слава богу, генерал дал мне достаточно денег! Но стоило им проснуться, поговорить с капитаном, судовым комитетом и с пассажирами, как все перевернулось, все наши усилия были сведены на нет, и пароход направился в Астрахань. Только благодаря чуду — нехватке воды и топлива — они оказались здесь, сэр!

— Но теперь они снова в тюрьме, и вы можете быть спокойны, мистер Бойль, — повторил Баттин.

— Тюрьма!.. — Бойль скривил презрительную мину. — Я уже был там и видел эту паршивую дыру. Баиловская тюрьма в Баку была настоящей крепостью, но и оттуда они вырвались!..

И тут наконец заговорил третий, находящийся в комнате Баттина, — инженер Кун, председатель Красноводского стачечного комитета, осуществляющего власть в городе. У него была большая голова, маленькая бородка и усики. Он тоже прибыл из Баку на одном из пароходов, который вышел оттуда позже, чем «Туркмен». Но его судно не задерживали у Жилого, и оно не делало тех зигзагов, которые совершал в море «Туркмен», и Кун очутился в Красноводске раньше.

— Они у меня не вырвутся, мистер Бойль, — сказал он на довольно чистом английском языке. — Можете не беспокоиться.

— Подобные заверения я не раз уже слышал в Баку, мистер Кун. Извините, но я им больше не верю!

— Что же вы хотите, мистер Бойль? — уже с оттенком раздражения спросил Баттин.

— Пока они живы, пока они дышат, у нас не может быть уверенности, что они вновь не вырвутся, сэр! — резко произнес Бойль.

Баттин вытаращил глаза.

— Вы хотите, чтобы мы их… без суда и следствия?..

Бойль снова посмотрел на него с нескрываемым презрением.

— Видите, вы даже не смеете произнести это слово: «убить!»… В этом и есть наша ошибка, это и погубит нас, сэр! Не лично нас с вами, а нашу цивилизацию, все, что до сих пор было создано человечеством, на чем держится наш мир!

Баттин молча смотрел на этого одержимого, на то, как он снова налил дрожащей рукой ром и залпом выпил.

— Я вам уже говорил… — продолжал Бойль более спокойно, — их пытались судить еще там, в Баку. Следствие было поручено самым антибольшевистски настроенным людям. Но у них ничего не вышло, потому что их нельзя убить на законном основании. Их нужно убить потому, что в их существовании кроется наша гибель. Понимаете?! Если вы тоже станете на путь соблюдения каких-то формальностей, вы провалите все дело!

— Уверяю вас, господин вице-консул, что в Красноводоке несколько иная атмосфера, чем в Баку, — снова вмешался Кун. — Тамошние власти были стеснены большевистски настроенной толпой: они вынуждены были мириться с существованием этого Совета. У нас же ничего подобного нет!

— А разве у вас нет Стачечного комитета? Чем же он лучше Бакинского Совета?

Кун покраснел, ибо Бойль, не подозревая того, задел его самого.

— Так ведь мистер Кун и есть председатель этого Стачечного комитета, мистер Бойль, — поспешил вмешаться Баттин. — Он эсер, и весь комитет состоит из эсеров.

Но это нисколько не смутило вице-консула.

— В Бакинском Совете тоже были эсеры, да и на «Туркмене» судовой комитет состоял из эсеров… Но рабочие останутся рабочими, их в конечном счете всегда тянет к большевикам… поймите это!

— С этим нельзя не согласиться. — Баттин многозначительно посмотрел на Куна, видимо вспоминая какие-то факты, известные только ему. — Но то, что предлагаете вы, мистер Бойль… Во всяком случае, я не могу решиться на это один. Я должен запросить мнение начальника британской миссии в Туркестанском крае генерала Малессона… Не мешало бы иметь хотя бы формальное согласие и бывших бакинских властей. Ведь если мы и должны казнить их, то за преступления, совершенные в Баку!

Бойль еще раз взглянул на него и… сдался.

— Посылайте ваш запрос генералу и в Петровск, — со вздохом сказал он. — Только не в Центрокаспий, а Бичерахову: этот наверняка даст нужный ответ. А я немедленно выеду в Ашхабад, к Малессону. Я не могу полагаться на то, что на основании одного вашего телеграфного запроса он примет нужное решение. Я должен ему лично объяснить все. И рассказать об ошибке генерала Денстервиля…

— Хорошо, мистер Бойль, — кивнул Баттин. И обернулся к Куну: — Будьте добры приготовить для мистера Бойля паровоз и вагон.

— На который час вы хотели бы назначить ваш отъезд, мистер Бойль? — справился Кун.

— Как можно скорее, сейчас же! — решительно заявил Бойль.

— Как, вы не хотите немного отдохнуть? — удивился Баттин.

— Отдохну в пути, полковник. Сейчас дорог каждый час, каждая минута… — И почти с мольбой в голосе прибавил: — Убедительно прошу вас, приставьте к ним усиленную охрану! Не разрешайте никаких прогулок, никаких свиданий, никакой переписки с кем бы то ни было!

— Хорошо, хорошо, мистер Бойль. Все будет в порядке, не беспокойтесь.

Кун ушел от полковника в плохом настроении. Во всем том, что произошло у Баттина, было что-то тревожное. Бесцеремонность, с какой этот напористый молодой дипломат бросал ему в лицо слова: «Я не верю таким словам!» или «Там тоже были эсеры», — задела его. И то, что он изменил обычной манере англичан прятаться за спину местных деятелей и готов был взять на себя такое дело, как расправа с большевиками, — было неслыханным! Кун смутно понимал, что Баку сдан не потому, что турки в самом деле сильны. Это был какой-то сложный дипломатический ход… Но что, если недоверие к бакинским эсерам распространится и на Красноводск? Что, если и здесь англичане поступят так же, как с бакинцами? Бросят на произвол судьбы и уйдут, не предупредив даже о своих намерениях? И Куну становилось не по себе от этой мысли…

Не успел Кун войти в свой кабинет, как ему принесли какую-то бумагу.

— Что это? — спросил он.

— Радиограмма, которую арестованные бакинцы просят отправить в Петровск «Диктатуре Центрокаспия», — ответила секретарь.

Багровея от гнева, Кун внимательно прочитал ее. В ней излагались обстоятельства освобождения комиссаров из тюрьмы, эвакуация на «Туркмене» и новый арест в Красноводске. В конце радиограммы говорилось:

«Просим «Диктатуру Центрокаспия» подтвердить, что мы были освобождены по вашему распоряжению. Если не найдете возможным распорядиться, чтобы нас отправили в Астрахань, пусть пошлют нас в Петровск. Вы в курсе нашего дела, там же можете выяснить все обстоятельства нашей поездки в Красноводск через пассажиров и команду парохода «Туркмен», который отправляется в Петровск. Просим вашего срочного распоряжения. По уполномочию всех — Джапаридзе, Фиолетов, Шаумян, Корганов, Петров, Зевин».

Первым желанием Куна было тут же порвать в клочья эту бумагу. Но потом Кун вспомнил слова Баттина о том, что нужно сохранить хоть какую-то видимость законности, и сунул радиограмму в ящик стола.

Три дня спустя, вернувшись с того страшного и подлого дела, он снова вытащит эту бумагу и хладнокровно напишет резолюцию:

«Слишком пространная телеграмма, и обременять радио такими телеграммами невозможно. Следует сократить до минимума. 20 сентября. Кун».

Но пока он был озабочен другим. Достав лист бумаги, набросал текст своей радиограммы в Петровск, на имя Бичерахова:

«Просим срочно телеграфировать, как поступить с бывшими комиссарами и Амировым, причем полагаем, если не встретится возражений с вашей стороны, предать их военно-полевому суду!»

Отправив радиограмму, он решил лично проверить, насколько надежно охраняются заключенные.

Комиссары были разделены на две группы, одна из которых — Шаумян с сыновьями, Фиолетов и Джапаридзе с женами, Зевин, Микоян, братья Амиряны и другие — всего шестнадцать человек — находились в арестном доме, а остальные — в тюрьме на окраине города. Кун первым долгом поехал в арестный дом.

В темной и душной камере, видимо, до его прихода шла беседа, но, когда заскрежетала дверь, все умолкли, повернувшись в сторону вошедшего. Подождав, пока глаза привыкнут к темноте, Кун громко спросил:

— Кто у вас главковерх?

После минутной паузы ему ответили:

— Нет главковерхов!

— Тогда кто Шаумян?

— Я Шаумян.

Кун в полутьме различил человека, лежавшего на нарах.

— Встать! — заорал Кун. — Разве вы не знаете, с кем говорите?! Я — Кун!

Но никто и не подумал встать: ни Шаумян, ни остальные.

Только теперь Кун понял, почему он пришел сюда. Англичане разговаривали с Куном, как с лакеем, не угодившим им. И он пришел в тюрьму, чтобы вновь почувствовать свою силу, свою власть и свое достоинство. Но оказалось, что и здесь его тоже считают марионеткой, лакеем, дрянью, на которую не стоит обращать внимания.

— Что ж, пожалеете, господа! — Он быстро вышел из камеры и направился к начальнику арестного дома.

— Этих, из Баку, держать в камере безвыходно! — крикнул он. — Ни прогулок, ни свиданий, ни переписки! — Он хотел уйти, но снова обернулся и крикнул: — Даже хлеба не давать, только воду!

И так же стремительно вышел.

Весь день он метался по городу как угорелый. Ездил в порт, где в крытых ангарах из рифленого железа (зимой в них держали бочки с засоленной рыбой) были заперты беженцы, высаженные с «Туркмена». Кричал на них, что они — большевистская сволочь и он сгноит их здесь, изжарит в этих ангарах и заморит голодом. Потом помчался к начальнику милиции Алания, требовал, чтобы он не сидел как тюфяк, а смотрел в оба. Снова кинулся к арестному дому и тюрьме, приказал усилить охрану, назначить в нее самых верных, самых преданных людей.

Вечером наконец успокоился, получив из Петровска радиограмму:

«Одобряю ваши действия, направленные к аресту бакинских комиссаров. Предложение ваше о предании их военно-полевому суду разделяю. Мнение мое поддерживает «Диктатура Центрокаспия». Бичерахов».

А утром его вызвал полковник Баттин и сообщил, что из Ашхабада получена благоприятная весть и нужно готовиться к казни.

— Подробности сообщит представитель генерала Малессона, а пока надо решить, кого из арестованных подвергнуть казни.

— Всех, господин полковник! — решительно заявил Кун.

Баттин взглянул на него удивленно:

— Как всех? Тридцать пять человек?

— Да, господин полковник, всех.

— Но ведь на пароходе людей арестовывали поспешно… Среди них могут оказаться и невиновные.

— Господин полковник, аресты производились по указанию людей, прибывших из Баку и отлично знающих всех их!

— Предположим. Но там есть женщины, какие-то мальчики…

— Они все большевики, господин полковник! — упрямо твердил Кун.

Наконец Баттин сказал сурово:

— Послушайте, Кун, я полностью разделяю вашу ненависть к большевикам, но такие вещи надо делать с умом. Расстрел без суда и следствия не только лидеров, но и женщин и несовершеннолетних детей может вызвать такую бурю, которая нам дорого обойдется. — Он с минуту молча шагал по кабинету, затем вспомнил: — Ведь, кажется, у одного из арестованных нашли какой-то список где он?

— У меня, господин полковник. — Кун достал из кармана список и протянул Баттину.

Тот развернул его, посмотрел, потом взял со стола красно-синий карандаш.

— Вот я вижу знакомые фамилии: Азизбеков, Джапаридзе, Корганов, Фиолетов… А вот и Шаумян… — Перечисляя, он ставил возле каждой фамилии крестик красным карандашом. — Вот еще — Зевин, Петров, Амирян…

Кун, стиснув зубы, смотрел на его карандаш. Потом решил, что уж за этот список он будет бороться до конца.

— Господин полковник, это список тех, кто сидел в Бакинской тюрьме, и, как вам известно, подлежал военно-полевому суду… Уж здесь-то нам сомневаться не приходится!

Баттин поднял на него глаза.

— В этом есть доля правды. Но там должен был все же состояться суд, который мог признать кое-кого невиновным, не так ли, Кун?.. И еще нужно знать, что решил генерал Малессон. Возможно, что его вердикт относится лишь к самой верхушке. Так что давайте подготовим несколько списков: один из лидеров, другой — пошире, а третий — уже полный список…

И рядом с фамилиями арестованных появились новые крестики — синие и черные.

— Теперь остается решить вопрос еще об одном, господин полковник, — сказал Кун, когда со списком было покончено. — Вопрос о начальнике отряда Амирове. Хотя он и не большевик, но является родным братом Арсена Амиряна, фамилию которого вы изволили отметить красным карандашом. И именно он всячески стремился направить пароход в Астрахань. А потом, когда «Туркмен» все же взял курс на Красноводск, грозился с оружием в руках защищать комиссаров!

Баттин посмотрел на Куна и наконец улыбнулся. Ему нравилась непреклонность этого человека. Будь в России побольше таких, возможно, дело не дошло бы до этой страшной революции…

— Хорошо, Кун, двадцать шестым прибавьте и его фамилию! — снисходительно согласился он.

Бойлю не пришлось потратить много времени, чтобы уговорить генерала Малессона. Этот сухонький человек с уже седеющими висками принадлежал к тому же поколению, что и Денстервиль и Мак-Донелл. Он тоже вначале считал Баку лучшим трофеем Британии в мировой войне и был потрясен, узнав о его потере. Лишь после приезда Бойля он понял, почему англичане добровольно уступили Баку туркам.

Малессон мог гордиться английскими политиками. Но внезапное освобождение и бегство большевистских комиссаров из Баку превращало всю игру в бессмысленную и страшную ошибку. Много лет спустя Малессон признавался в своих мемуарах:

«На наших берегах неожиданно появилась группа крупнейших агитаторов России. При наличии колеблющихся и политически неустойчивого населения было вполне возможно, что они скоро вновь сделают страну большевистской, — тогда что стало бы со всеми нашими планами?.. Правда, комиссары были безоружны в том смысле, что огнестрельное оружие у них было отобрано. Но они владели более грозным оружием, чем огнестрельное, — силой опытного агитатора, силой, которая повелевает толпой и вызывает новые большевистские восстания…»

И, движимый страхом перед этой силой, Малессон решился на то, на что не решился в свое время даже Денстервиль, — на уничтожение комиссаров без суда и следствия…

В тот же день он направил к председателю Закаспийского «правительства» эсеру Фунтикову своего представителя, капитана Тиг-Джонса для того, чтобы сообщить о своем согласии с «мнением председателя Красноводского стачкома Куна о необходимости ликвидировать прибывших комиссаров…» Фунтиков, поняв, что это «согласие» является приказом для него, немедленно вызвал своего заместителя Курилева, начальника контрразведки Дружкина и других местных деятелей. С участием Тиг-Джонса был составлен план предстоящей «операции». И в тот же вечер вся эта компания в сопровождении эсеровской дружины, вооруженной винтовками и револьверами, явилась на ашхабадскую станцию, где на отдельном пути стоял экстренный поезд, составленный из одного паровоза, одного арестантского и одного классного вагонов…

Перед отправкой в путь Фунтиков и другие пошли в кабинет начальника воинских перевозок: надо было дождаться, пока совсем стемнеет и путь до Красноводска будет свободен.

Сидели молча. Начальник воинских перевозок, понимая их состояние, принес вина, и они начали пить — также молча, рюмку за рюмкой…

Потом Фунтиков вдруг поднялся.

— Едем! — сказал он коротко. — Едем!

И все вышли.

Поезд мчался в Красноводск, не останавливаясь на станциях, выстроившихся цепочкой по краю Каракумской пустыни. Лишь в Кизил-Арвате набрали свежей воды для паровоза — и дальше… И наутро прибыли в Красноводск, где на станции их ждали Кун, Алания, его помощник — бывший околоточный надзиратель Колодко и другие…

В этот день, 19 сентября, Корганов, сидевший в тюрьме, подал администрации от имени группы арестованных заявление с протестом по поводу их ареста и бесчеловечных условий содержания. «С утра 17 сентября и по настоящее время нам не выдавали никакой пищи и вообще поставили нас в условия, худшие, чем в прежних царских тюрьмах. Помещения тесны, отсутствуют постельные принадлежности, умывальники и проч.». Далее следовали требования заключенных: снабжать их хлебом, разрешить прогулки, свидания и т. д.

Но после всех предупреждений и разносов Куна начальник тюрьмы на заявлении наложил резолюцию:

«1. Объявить заключенным, что тюрьма не для комфорта. 2. Можно просить, но не требовать. Вообще укажите заключенным побольше думать и поменьше писать».

А тем временем прибывшие из Ашхабада англичане и местные руководители города вновь собрались у Баттина. Снова был извлечен список, помеченный красными, синими и черными крестиками, и полковник вновь поставил вопрос: «Кого?» И Тиг-Джонс, который перед отъездом консультировался с Бойлем, к величайшей радости Куна, подтвердил: «Всех!..» Всех двадцать пять, указанных в списке, плюс Амирова.

Потом решали: «Где?» Остановили выбор на участке между маленькими станциями Перевал и Ахча-Куйма. Там пески Каракумов подходили к самому полотну железной дороги, так что достаточно было отойти за ближайшие дюны — и можно было спокойно вершить свое черное дело… Там на много верст вокруг не было ни одного жилья, ни одного кочевника, кто мог бы увидеть, что здесь происходило.

Решали: «Кто?» И хотя вслух не говорили об этом, но понимали, что должны участвовать все: и Фунтиков, и Курилев, и Дружкин, и Кун, и Алания. А от англичан — Тиг-Джонс. Все, чтобы потом никто не мог сказать: «Я к этому не имел отношения!» А исполнителями будут эсеровская боевая дружина и стрелки, отобранные из туркменских частей.

Предусмотрели все: лопаты в кирки. Их понадобится довольно много. Поручили Алания и Колодко найти этот инструмент в городе.

В ночь на 20 сентября в ашхабадской типографии готовился очередной номер газеты «Голос Средней Азии». Обычный номер: статьи и заметки о войне на Западном фронте, о гражданской войне, распоряжения властей и объявления. И вдруг поздно ночью одному из наборщиков вручили статью с пометкой: «Срочно в номер». Но и в этом не было ничего необычного: в любой газете почти каждый день попадаются материалы с такой пометкой.

Наборщик, взяв верстатку, начал спокойно набирать. Но едва он прочитал несколько строк, как бросил работу и, побледневший, оглянулся и тихо позвал:

— Филипп Иванович, погляди-ка. Погляди-ка, что пишут-то!

Тот подошел, нагнулся пад рукописью и через минуту тоже побледнел, быстро перескакивая глазами со строки на строку:

«Судьба нам снова улыбнулась: к нам в руки попали бывшие вершители судеб в Баку… Среди нашей добычи находится один из знаменитых героев — Шаумян, которого давно окрестили кавказским Лениным. Они сеяли ядовитые семена недоверия к нашим союзникам-англичанам, благородно отозвавшимся на зов бакинцев о спасении. Они все твердили, что рядом с английскими империалистами сражаться честным революционерам позор…

Их собрались судить, и судить строго. Судьба решила иначе, и они в наших руках. Мы живем в эпоху варварства. Так будем же пользоваться его законами. Око за око, кровь за кровь, голову за голову. За каждого убитого эсера и буржуа — расстрел большевика…

…Отныне будет отвечать голова Шаумяна, Петрова, Джапаридзе, Корганова и др. Мы не остановимся даже перед причинением ужасных мук, до голодной смерти и четвертования включительно…»

Филипп Иванович, не дочитав до конца, судорожно глотнул воздух и, посмотрев по сторонам, шепнул:

— Ужас какой! Надо поскорей предупредить наших!..

Но предупреждать кого-либо было уже поздно.

В тот самый час, когда в Ашхабаде набиралась эта статья, в Красноводском арестном доме заскрежетала дверь камеры, и в нее с фонарями в руках вошли Курилев, Кун, Алания и Колодко. У Алания в руках была нагайка, у Колодко — список… Спящие на нарах и на полу арестованные проснулись, вскочили. Посмотрели на вошедших тревожно и выжидательно.

— В чем дело? — спросил один из них.

— Здесь вам тесно — на полу спите. Перевозим часть заключенных в Ашхабад, в областную тюрьму. Там их будут судить, а остальных скоро освободят.

Затем, встав у двери, Алапия начал читать фамилии тех, кого перевозили в Ашхабад. Выслушав до конца и с удивлением обнаружив, что его имени нет в списке, Микоян подошел к Шаумяну.

— Степан Георгиевич, — торопливо шепнул он. — Я хочу попросить, чтобы и меня взяли с вами!

— Зачем? — удивился тот.

— Может, удастся организовать побег. Я вне подозрений, мне это будет легче.

Шаумян задумался, потом кивнул:

— Попробуй.

Микоян подошел к Алания:

— Господин начальник, а нельзя ли и мне с теми, кого везут в Ашхабад?

Алания подозрительно оглядел чернявого парня, спросил:

— А для чего вам?

— Хочу быть с товарищами. Да и не нравится мне тут, в вашем паршивом Красноводске.

На лице Алания на секунду появилась злорадная улыбка: а не включить ли, в самом деле, еще одного в список? Но потом все же верх взяла привычка тюремщика — по возможности отказывать арестанту в его просьбе, в чем бы она ни состояла.

— Нет, списки окончательные и изменениям не подлежат! — ответил он сухо.

Микоян пожал плечами и снова подошел к Шаумяну. Тот начал быстро говорить ему на ухо:

— Может быть, и хорошо, что так вышло. Что-то не верится, чтобы они нас честно судили. Если вас отпустят, постарайся вместе с Суриком и Левой пробраться в Астрахань, а оттуда в Москву. Встретишься с Лениным, расскажешь все. От моего имени передашь ему предложение: арестовать несколько видных эсеров и меньшевиков (если нет уже арестованных), объявить заложниками и предложить Закаспийскому правительству в обмен на нас.

— Сделаю, — кивнул Микоян. — Все сделаю.

Шаумян подошел к сыновьям, положил им на плечи руки, сказал твердо:

— Держитесь, мальчики. Будете с Анастасом, доберетесь до Астрахани, а затем поедете в Москву к Ленину. Передайте привет маме, Манечке и Сережке. Скажите маме, чтобы она не волновалась, с нами ничего страшного не случится. Скоро мы будем вместе.

Потом уезжающие начали прощаться. У всех в глубине души копошился червь сомнения: на самом ли деле все будет так, как они думают? Но им хотелось верить, что иначе и быть не может. Что в мире есть еще законы. И совесть. И честь.

С этой верой они и вышли из камеры…

Их было двадцать шесть — тех, кто пали в песках под утро 20 сентября 1918 года, на 207‑й версте, между станциями Перевал и Ахча-Куйма.

Двадцать шесть…

Когда несколько лет спустя их останки выкопали из песков, чтобы перевезти в Баку, судебная экспертиза установила, что они были не просто расстреляны. У многих головы были отсечены, черепа раздроблены ломами и кирками, конечности отделены от туловищ…

Так поступили с ними те, кто явились в нашу страну под видом «спасителей», но принесли лишь кровь и страдания. Те, кто надеялись этим и тысячами других убийств остановить ход истории.

Двадцать шесть человек… Русские — Иван Фиолетов, Григорий Петров, Иван Малыгин, Федор Солнцев, Владимир Полухин, Иван Габышев. Грузины — Прокофий Джапаридзе и Иван Николайшвили. Азербайджанцы — Мешади Азизбеков и Мир-Гасан Везиров. Евреи — Яков Зевин, Меер Басин, Соломон Богданов, Анатолий Богданов, Марк Коганов и Исай Мишне. Латыш Эйжен Берг. Грек Ираклий Метакса. И армяне — Степан Шаумян, Григорий Корганов, Арсен Амирян, Сурен Осепян, Арам Костандян, Арменак Борян, Багдасар Авакянц, Татевос Амиров.

Двадцать шесть, легших в одну могилу с одним заветом живым: «Каждый из нас любил свой народ и видел его счастье только в одном — в братстве с другими народами!»

Двадцать шесть, самому младшему из которых — Анатолию Богданову — было двадцать два года, с самому старшему — Татевосу Амирову — сорок пять. Одни из них были полководцами революции, а другие — лишь рядовыми командирами. Большинство их было большевиками, но среди них были и левые эсеры, и даже один бывший анархист. Один из них, Шаумян, еще несколько месяцев назад говорил: «Нам, может быть, придется даже пасть жертвами контрреволюции, но мы должны исполнить свой долг во имя социалистической революции».

И последними их словами были: «Мы умираем за коммунизм. Да здравствует коммунизм!»

Это они, комиссары, устами своего вождя обещали всем, что Советская власть в Баку вернется, «и вернется не для того, чтобы признать хозяевами Баку германо-турок или англичан, а для того, чтобы изгнать отсюда и тех, и других, для того, чтобы восстановить единство Баку с Россией и утвердить вновь и здесь и, быть может, во всем Закавказье Советскую рабоче-крестьянскую социалистическую власть».

Этот день наступил через полтора года. Советская власть вернулась в Баку, а потом — в Эривань и в Тифлис.

Вернулась, как это и предсказывали двадцать шесть.

——

Примечания

1

Мелкий лавочник.

2

Невмешательства (фр.).

3

Бандиты-террористы, члены мусаватистской партии.

4

Раз-два, Кавказ — наш.

5

Глава мусульманского духовенства.

6

Турецкий аскер.

7

Партийная кличка И. В. Сталина.

8

Карточные игры.

9

Сукин сын (азербайдж.)

Content

Микаел Шатирян
СКАЗАНИЕ О ПАЛЬМЕ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Примечания