Сага о Кае Лютом

Глава 1

У нордов есть негласное правило: в походе слово хёвдинга — закон. Это на берегу за кружкой пива хирдман может сказать что-то против, посмеяться или даже поспорить, но в море и во время боевой вылазки прекословить нельзя.

Пока «Сокол» шел морем, псы Хундра молчали. Они не знали, куда плыть, если всюду бесконечные волны и бесконечное небо, не умели ставить парус и страшились глубины. Все хирдманы, невзирая на происхождение, выучили корабельные команды на нордском, запомнили свое место и дело во время гребли, шторма и ходьбы под парусом.

Помимо этого Дометий усердно учил нордские слова, донимая Хальфсена, Милия и Феликса. Уже через седмицу он старался говорить только по-нашему, хоть и короткими рублеными фразами.

Бойцы Арены или, как я начал их называть по прозвищу Дагейда — львята, хоть многого не умели, зато тянулись, спрашивали про наши былые подвиги, проникались духом хирда.

Псы же, подопечные Хундра, за исключение двух-трех воинов, замкнулись внутри себя. Я видел, что самого Хундра они ни во что не ставят, но и поменять его не мог. Не на кого.

Потому я ждал. Ждал и надеялся, что никто из моих ульверов не умрет во время следующей вспышки недовольства.

Мы поднимались по руслу реки Лушкарь. Она неспешно влекла свои воды по зеленой равнине, питая окрестные болота. Здесь редко встречались отмели, так что даже наш изрядно погрузневший «Сокол» без опаски шел вперед. Но нет-нет да попадались изредка деревья, упавшие в воду, а то и полусгнившие бревна. Один раз мимо проплыла соломенная крыша, то ли сорванная внезапным ураганом, то ли смытая во время весеннего паводка. Так что даже на полноводье мне нужно было внимательно вглядываться в реку, держать кормило и управлять гребцами.

Тогда-то и случилась первая стычка. Один из псов вроде как не услышал или не понял команды. Я осторожно обошел встречный плавник, затем, убедившись в чистоте русла, передал кормило близсидящему Херлифу, подошел к оплошнику. Тот поднялся, нагло глядя мне в глаза. Уж не знаю, думал он оправдываться незнанием нордского или плохим слухом, только я не дал ему сказать и слова — со всего маху влепил затрещину так, что он чуть не вывалился за борт. Хельт привычно схватился за пояс, да вот беда — я так и не вернул псам ни мечи, ни даже ножи. А ульверы уже вскочили на ноги, вытащив оружие.

Не сводя взгляда с побагровевшей рожи ослушника, я заорал:

— Хундр!

— Да, хёвдинг! — тут же откликнулся норд.

— Твой воин плохо знает команды. Обучи его как следует!

— Да, хёвдинг.

— В другой раз я отрублю тебе палец.

— Да, хёвдинг, — упавшим голосом отозвался Хундр.

— Вепрь, верни оружие, но только ему одному.

Нельзя сказать, чтобы я не понимал псов. Зачем подчиняться какому-то мальчишке, если можно его убить, забрать себе и корабль, и богатый груз? Тут не море, а река, не заблудишься. Уж до Холмграда как-нибудь доберутся, там распродадут товары, поделят золото и разойдутся. Среди псов были и живичи, так что как-нибудь договорятся. Да даже если бы и не было, холмградские купцы часто ходят в Гульборг и худо-бедно фагрский знают.

Да и я сглупил: пообещал отпустить в Альфарики всех, кто пожелает. Сейчас же думал, что лучше всех оставить в хирде! Войти в Хандельсби не жалкими двумя десятками воинов, а целой полусотней! Да еще половина которой — хельты. Не всякий ярл может похвастаться такой дружиной! Тогда мое слово на Северных островах будет наравне со словом какого-нибудь Скирре.

А еще лучше — сотня хирдманов. Тогда и на Раудборг можно замахнуться.

Только вот хирд уже не будет как прежний, Альриков, где все друг другу братья, где можно выпить с хёвдингом, дружески похлопать по плечу, позубоскалить над ним. Такое возможно лишь в небольшом отряде. Тут же придется вести себя иначе: ближе к Рагнвальду, чем к Альрику. Смогу ли я? И хочу ли?

Наутро выяснилось, что у Квигульва пропал поясной нож. Я с трудом удержался от гневного взгляда на псов, натянул корявую улыбку и сказал:

— Ну, теперь до Холмграда будешь без ножа. Там со своей доли новый купишь.

Тот лишь удрученно покивал и продолжил вздыхать, осматривать землю возле себя, ощупывать штаны с обмотками. А вдруг завалился?

Я же подозвал Милия, шепнул ему кое-что, и бывший раб, как и каждое утро, принялся кашеварить. Он сам вызвался заниматься этим, понимал, что ни по рунам, ни по умениям не тянет на хирдмана, но обузой быть не хотел. Так что Милий взял на себя стряпню, помощь в лагере, а также ведал нашими припасами.

Когда густая ячменная каша с мясом дикой утки приготовилась, хирдманы с мисками потянулись к костру. Милий споро раскладывал еду и с каждым перекидывался добрым словом. Он чуял, с кем можно пошутить, к кому лучше обратиться с уважением, а кого стоит подбодрить.

После мы сели на корабль, отплыли на середину реки, а она тут была широка, разлилась на несколько тысяч шагов. Наш Стейн и пара клетусовцев вытащили луки, натянули тетивы, взяли стрелы, будто для охоты на уток. Несколько ульверов взяли мечи и принялись их начищать.

— Хундр, подь сюда! — негромко сказал я. А как только он подошел, крикнул: — Псов в воду!

Я уже пробудил стаю, к тому же Милий тайком передал Дометию, что надобно сделать после моего окрика. Благодаря Скирирову дару и ульверы, и клетусовцы точно знали, кто за кого возьмется. Лишь Дагейд со своими львятами остался на месте, не зная, что к чему. Их я в стаю пока не принял.

Вмиг все псы, кроме Хундра, повылетали за борт. Лучники тут же нацелились на них, да и мечники тоже не зевали.

— Хундр, скажи своим, чтоб не цеплялись за корабль. Иначе отрубим руки.

Побледневший норд прокричал то же самое на фагрском и для верности на сарапском.

— Любого, кто попытается доплыть до берега, подстрелим. Не насмерть, а так, чтоб кровило. Заодно узнаем, какие твари водятся в этой реке.

Хундр прокричал и это.

Двое псов, видать, плавать не умели, бестолково барахтались, взбивая кучу брызг, но скоро приладились. Гребли, конечно, чудно и нелепо, зато не тонули.

— Кто взял нож? — спросил я, глядя на Хундра. — Кто взял и кто подговорил взять?

— Я… я не знаю.

— Так узнай, иначе все тут останетесь. Твои люди нарушили два запрета. Первый — им нельзя иметь оружие. Второй — нельзя красть у своих. Я же свое слово держу: сохранил им жизнь, увез из Гульборга, почти доставил до Холмграда. Так почему они раз за разом идут против меня?

Хундр повернулся к реке и заговорил с псами. Многие отнекивались, отвечали, что и знать не знают ни о каком ноже, и вообще, может, Квигульв сам его выронил. Эх, как бы мне пригодился сейчас хирдман с умением различать ложь! Хундр угрожал, уговаривал, улещивал, но псы молчали. Точнее, не молчали, только и признаваться не спешили.

— Дометий! Пусть твой лучник подрежет кого-нибудь, — негромко сказал я.

Милий тут же повторил мои слова на фагрском погромче, чтобы слышали и те, кто в реке. Хельт-клетусовец тут же нацелился на самого дальнего от корабля. Какой догадливый! Это и угроза, чтоб не отплывали к берегу, и «Соколу» будет легче уходить, если впрямь какая тварь приманится.

— Погодь маленько…

Хундр выпалил еще несколько слов. И наконец один пёс всё же сдался.

— Я! Это я взял нож! — закричал самый юный из псов. Всего два с половиной десятка зим прожил!

Я грустно вздохнул. Прежде мне казалось, что он из тех, кто хочет быть в моем хирде, кто трудится в охотку и прислушивается к нашим разговорам.

— Только у меня его нет! Его забрал Турво́н! Он же и сказал его взять.

— Пусть подымаются на корабль, — махнул я рукой. — Все.

Мокрые и злые, псы хватались за опущенное весло и вскарабкивались на «Сокол» один за другим. Хундр подсказал мне, который из них Турвон: плечистый фагр с лысиной во всю голову и густой черной бородой.

Когда все псы оказались на борту и посмотрели на меня, я лишь кивнул. Волки услышали мое желание через стаю, и виновных вновь зашвырнули в воду. Только их двоих. В каждого тут же вошла стрела. Несколько взмахов весел — «Сокол» отлетел в сторону на полсотню шагов.

— Хундр, я говорил, что будет, если кто-то из твоих людей ослушается.

— Да, хёвдинг, — понурился пёс.

— Давай!

Он протянул левую руку, и я одним взмахом отсек ему мизинец с безымянным пальцем. По пальцу за каждого ослушника. Обрубки я перехватил и зашвырнул в реку подальше.

— Перетяни рану! Нечего корабль пачкать, — сказал я.

На двоих хирдманов стало меньше. Если так пойдет и дальше, в Раудборг я приду всего с тремя десятками. И это безумно злило! Из-за такой глупости лишиться двоих хельтов! А ведь у них были боевые дары, хоть я и не знал, какие именно.

Два подстреленных ослушника спешили доплыть до берега, поди, думали выломать себе дубины, потом в ближайшей деревне обзавестись оружием покрепче, а там и в город можно податься. Хельты ведь всегда отыщут себе дело.

— Еще по стреле.

Стейн промахнулся, а клетусовец двумя выстрелами ухитрился ранить обоих, хотя не так уж просто попасть в плывущего человека, особенно хельта. Сразу видно толковый дар!

А они всё плыли и плыли. До камышовых зарослей оставалась всего сотня шагов, как вода вокруг псов почернела. Они завопили и задергались так, словно их жалили дикие пчелы. Турвон, чья лысина узнавалась издалека, сделал несколько отчаянных гребков, чтобы вырваться из черного круга. Из воды выметнулась длинная черная веревка или плеть, захлестнула его и утянула вниз. Куда делся второй, я не заметил, скорее всего, ушел под воду раньше.

В начале у меня мелькнула мысль поохотиться на тварь, что придет на запах крови, но теперь я передумал. Слишком уж быстро она убила двух опытных хельтов. Да, у них не было оружия, но даже так они должны были хотя бы уплыть от нее.

— Что это за тварь? — спросил я у живичей.

Те не знали. В этих краях жили другие племена, они не строили деревень и городов, а ходили вслед за своими стадами. На севере же о таких тварях и не слышали.

— Вёсла! — приказал я.

И «Сокол» помчался дальше вверх по реке.

* * *

Когда прибрежные деревушки начали попадаться чуть ли не по десятку за день, я понял, что Холмград уже близко. Псы после гибели тех двоих присмирели, не подымали на меня голос, не пытались сбежать, хотя тут с этим было бы проще: и река не столь широка, и до города рукой подать. Значит, пришла пора кинуть кость.

Сказал Милию созвать всех и объявил:

— Скоро мы придем в Холмград. Дальше со мной пойдут только мои хирдманы. Кто хочет остаться, пусть скажет сейчас.

А в ответ только треск костра и звон мошкары.

— Дагейд! У тебя двое живичей. Они не хотят вернуться к родичам?

Тот, не спрашивая своих, помотал головой.

— У Пичая никого нет. А Бурислав хотел вернуться хельтом, с золотом и на своем корабле. С девятью рунами он станет обузой для них. Твариные сердца здесь трудно достать, а те, что есть, сначала уходят в дружину ярла, следом их выкупают торговцы для охраны. До остальных и не доходит. Да и серебра за сердца тут просят столько, что и за всю жизнь не собрать. Так что мы все пойдем за тобой.

Я кивнул и посмотрел на Хундра:

— Ну? За честный ответ наказывать не стану. Хуже, если кто-то тайком захочет уйти.

После пересказа моих слов один из псов всё же подал голос:

— Я хочу уйти. Родился я в этих краях. Золота не прошу, только верни мое оружие и доспехи.

— Верну, — легко согласился я. — Но верну в последний день перед отплытием. И серебра отсыплю, как распродадимся.

Псы, видать, не ожидали от меня такой ласки и щедрости, сразу подняли головы, заворчали меж собой.

— Повторю еще раз: уйти можно только сейчас. Дальше со мной пойдут только хирдманы!

Больше никто не откликнулся, и на следующий день мы прибыли в Холмград.

Я сразу сказал, что держать на привязи никого не стану. В свой черед каждый хирдман сходит в город, а там пусть гуляет как хочет, лишь бы вернулся к оговоренному сроку. Псам я вернул их поясные ножи, чтоб их не принимали за рабов, Простодушный из казны раздал по два фенгари каждому, Вепрь сказал, кто когда сторожит корабль. И хирд мгновенно разлетелся кто куда. Хотя, скорее всего, все побежали по девкам. И клетусовцы просидели у нас впроголодь немало времени, и львята, поди, соскучились по женской ласке.

Дагейд рассказывал, что совсем уж без женщин бойцов не оставляли. После больших игр для них выкупали на ночь всех песчанок из ближайшего дома, и кто показал себя лучше, выбирал себе женщину первым. И во время малых игр, когда бойцов нанимали для выступления на пирах, кое-что им перепадало. Но всё равно нечасто. Так что пусть отдохнут, как свободные люди, а не как трэли.

Феликс, Милий, Рысь и Эгиль отправились на городской рынок. Там они будут расспрашивать купцов, кому можно продать годрландские товары, а заодно присмотрятся к ценам на них. Конечно, толком с ними говорить никто не будет, ведь закупом занимаются не те люди, что стоят за прилавком, а повыше, зато слух о неопытном фагрском купце разойдется. Глядишь, кто и заинтересуется.

Весь товар я распродавать не хотел. Здесь, в Холмграде, немало торговцев из самого Годрланда, и живичским купцам до Гульборга плыть всего ничего, а значит, хорошей цены никто не даст. Надо идти севернее. Чем дальше от Годрланда, тем больше серебра мы получим. Вот только севернее начнутся пороги. Севернее будет два трудных волока из одной реки в другую, да и те реки не чета нынешней — узкие, с частыми отмелями, петлявые. Наш драккар строился под морские походы. Когда мы шли сюда от Раудборга с пустым трюмом, почти без припасов, и то было нелегко. Сколько раз «Сокол» задевал брюхом дно реки! Сколько раз садился на мель, и мы молились Нарлу, чтобы киль остался невредим! Другие-то доски мы поменять можем, а с треснувшим килем мы враз окажемся без корабля.

Теперь и людей вдвое больше, и груз у нас немаленький, а значит, идти будет куда труднее. Потому я и решил продать самое тяжелое: лишнее оружие, броню, ткани и весь скарб, что Рысь забрал у Жирных. Пряности, благовония, драгоценности и монеты я приберег напоследок.

Хотя можно ведь поступить иначе! Не лучше ли купить еще один корабль? Драккара тут, конечно, не найти, зато живичскую ладью — запросто. Она немного поменьше, пошире и идет не так ходко, зато легко берет немалый груз и садится в воду не так глубоко. Самое подходящее судно для живичских рек!

В глубине души я понимал, что проще распродаться и идти одним кораблем, а не тратить добытое с таким трудом золото на ладью, к тому же в Сторбаше меня ждут два драккара: «Змей» и «Жеребец». Но как отказаться? Хирд с одним судном и хирд на двух судах — это совсем не одно и то же, даже если число хирдманов не поменялось. А я хотел войти в Северное море сильнейшим хёвдингом!

Потому Хальфсен отправился разузнавать, где можно купить ладью.

А меня неожиданно позвали выпить Болли и Трехрукий Стейн. В пути они в наши дрязги не лезли, скажут грести — гребли, скажут отдыхать — отдыхали. На ночевках весело трепали языками, вспоминали всякие случаи с игр, обсуждали знаменитых бойцов Арены, но и только.

Я прихватил Тулле, кошель с годрландскими монетами и пошел вслед за ними.

Спустя две кружки пива Стейн наконец приступил к разговору:

— Знаешь, Кай, мы тут с Толстяком посмотрели на тебя, на хирд, потолковали меж собой и решили попроситься под твою руку.

Я закашлялся, поперхнувшись.

— С чего бы вдруг? — просипел я.

— Беззащитный был добрым воином, но дурным хёвдингом. Любой, кто хоть раз слышал, как он говорит со своими хирдманами, понимал, что Альрик собирал не боевой отряд, а новых родичей. Уж больно мягок он был, слишком много вам позволял. Взять хотя бы тебя! Другой хёвдинг тебя либо поучил бы жизни, либо выгнал бы взашей. А он — нет! Возился с тобой, защищал, учил… Мы думали, что ты будешь таким же. В такой хирд нам идти резона нет. Рано или поздно началась бы грызня, потом во время боя кто-нибудь бросился бы наутек, а за ним другие, а хёвдинг бы остался на поле. Но ты, видать, слеплен из иного теста, вон как своих строжишь.

Я поневоле расплылся в улыбке. Значит, я и впрямь хорош как хёвдинг? Лучше Альрика?

— Только почему ты тех двоих твари скормил, а не отдал кому-то из хирдманов? Глядишь, еще кто-то хельтом бы стал.

Только что наполненная кружка замерла на полпути ко рту. В самом деле, почему? Наверное, потому, что я поначалу пугал их тварью, грозил пустить кровь, а потом не догадался переиначить. Не ждал я, что виновных будет двое.

Но тут вмешался Тулле:

— Кай верно поступил. Не дело это — своих же соратников убивать, к тому же безоружных. Другие псы могли от злости и страха с голыми руками на нас кинуться. Да и негде на «Соколе» биться, мы бок о бок сидим, друг об дружку плечами трёмся. Лучше о себе правду скажи!

Трехрукий пожал плечами:

— Так я и не лгал вроде.

— Не лгал, но и правды не сказал. Мало ли в Северных морях хирдов? Мало ли грозных хёвдингов?

А ведь верно! Стейн же сам сказал, что любой другой хёвдинг меня бы выгнал. Значит, таких хёвдингов, как им надо, хоть котелком зачерпывай.

Тулле повернулся ко мне живым глазом и пояснил:

— Дар они твой увидели, не иначе.

И снова Стейн завел речь издалека, не отвечая напрямую:

— Мы с Болли много где побывали, много чем занимались. Поначалу в северных хирдах руны набирали, повидали всяких хёвдингов, потом перебрались в Хандельсби, там встретили и конунга, и многих ярлов. Всяк хорош по-своему, только нам нигде не захотелось остаться. Потому и подались в дальние края, в Гульборг! Кто откажется повидать Золотой город? Но мы шли не сколько за золотом, сколько за Набианором. Мы знали, что есть у него чудной дар, только не знали, какой именно. Думали, его одарил Скирир, ан нет. Фольси это!

— Фольси? — вскричал я, едва не опрокинув стол.

Фольси! Этот бездельник, который только и может, что поигрывать на лире и тархальпе? Висоплет, что покровительствует скальдам? И с таким даром Набианор захватил чуть ли не полмира?

— Сам посуди! Дар его не усиливает, значит, не Фомрир, в бою командовать другими он тоже не может, значит, не Скирир. Охота, рыбалка, мореходство, пахота — ничего не подходит. Зато мы знаем, что он любит поговорить. За одну встречу Набианор может наворожить что-то одно, и обычно он внушает верность себе. Но как это поможет в бою? Даже верный пророку воин может испугаться и убежать, пусть с болью в груди и клятвой отомстить за позор. Завороженный не становится сильнее или быстрее.

— Первым что-то неладное заподозрил я, — качнул тремя подбородками Толстяк. — Я же хорошо запомнил и тебя, и Беззащитного. В хирде были люди лучше тебя: старше, опытнее, сильнее и уж явно умнее. Так почему всего спустя две зимы во главе снежных волков встал ты? К тому же ты сам поведал, что Альрик еще жив, а до недавнего времени еще и говорил. Значит, он почему-то выбрал тебя.

— А когда мы пришли к вам в гости, я припомнил некоторые лица, — перехватил беседу Трёхрукий. — Хирд не сменил всех воинов подчистую, еще живы прежние волки. Так почему ты?

— И тут мы видим, как старые ульверы и часть новых, все как один, дружно и споро вышвыривают за борт не самых слабых воинов. Хельтов! И глаза у всех горят одинаково.

— В точности как у волков на охоте.

— Так скажи, Кай, кто из богов тебя одарил?

Глава 2

Проснулся я в темной сырой комнатушке, рядом, раскинувшись, похрапывала девка. Хотя какая она девка — баба, зим уже за два десятка перевалило. Я потянулся за портками, проверил кошель, не взяла ли чего лишнего. Хотя ту дуру, что осмелилась бы залезть в мошну хельта, давно бы убили.

Одевшись, я вытащил один фенгари. Нет, жирно ей будет. Переломил еще пополам, потом еще пополам, бросил на стол четверть серебряной монеты.

После Гульборга и его песчанок, особенно тех, что подороже, живичская баба мне не понравилась. Толком ничего не умеет, кроме как подол задирать, чуть что кричит и плачет. Так ее не сдави, тут не порви. Хилая, тупая и однорунная. Песчанки тоже рунами не блистали, зато как умелы, с ними я силу не сдерживал, да там и не надо было: знай себе лежи, а она вокруг ужом вьется.

Это всё Болли и Трёхрукий. Обрадовались, что я взял их в хирд, выставили на стол бочонок крепкой медовухи с травами, потом повели к девкам… Хотя я сразу сказал, что дар свой почем зря показывать не стану. Вот как понадобится, тогда они и увидят Скириров дар.

Может, и стоило принять их в стаю, только мне оно как-то не по душе — раздавать место в стае налево и направо. Прежде, когда дар сам выбирал, кого взять, было лучше, честнее. Пусть сначала заслужат право стать сноульверами, а не просто запросятся в хирд. Они, конечно, воины добрые, славные, но мои волки тоже не уголь жевали.

С такими думами я дошел до гавани. А там, возле «Сокола», меня дожидался человек. Ну как меня… хёвдинга снежных волков. Об этом мне доложил Милий, едва я ступил на борт:

— Это купец здешний. Услыхал о нашем товаре и пришел с утра пораньше.

— Всего один? — поморщился я.

— Зато первый! Другие тоже придут, но к вечеру или через день-два, а этот сразу примчался. Скорее всего, есть у него какая-то нужда. А если есть нужда, он и заплатит побольше.

— Ладно. Зови его тогда. И… — я обшарил взглядом корабль.

— Феликс и Рысь здесь, ждут тебя, — понятливо сообщил Милий.

Бу-бу-бу купец, бу-бу-бу три лавки, бу-бу-бу годрландский товар сами возим, но, уж так и быть, пришел глянуть, вдруг что любопытное найдется. А почему груз на нордском драккаре? На торговцев мы не похожи. И у корабля уж слишком знакомая фигура на носу, что-то он слышал о драккаре с птичьей головой. Впрочем, давайте побеседуем о товаре…

Ну не лежала у меня душа к торговле. Хорошо, что есть хирдманы, которым это в охотку.

Так что я почти не слушал их разговоры, к тому же Милий, заметив скуку на моем лице, перестал пересказывать все живичские слова подряд, отвечал сам и говорил мне лишь самое важное. Потом купец захотел посмотреть на товар. Оружие и доспехи его заинтересовали больше всего, на ткани он глянул лишь раз, и снова воротился к железу.

Феликс догадался взять меч, махнул им так и сяк, показывая ровность и заточку лезвия, заодно рассказал, как этот меч называется и до какой руны сгодится.

Я понял, что парни справятся и без меня. Цены в Холмграде они знают лучше моего, так что разберутся сами. К тому же на причале показался Хальфсен, он должен был разузнать про ладьи, и вот это было куда интереснее.

— Нету ладей, — развел он руками.

— Как «нету»? Совсем? — удивился я.

Холмград славился кораблестроением. Каждый год годрландские, сарапские и прочие купцы с юга, что хотели поторговать на севере, приходили сюда на тяжелых громоздких судах, пересаживались на легкие ладьи и дальше шли на них. Сейчас весна, лед на реках едва сошел, и торговцы только-только начинают прибывать в Холмград. Так почему же сейчас нет свободных ладей? К тому же я ведь хочу выкупить ладью полностью, а не взять на одно лето.

— Говорят, здешний конунг Здебор выкупил все готовые и еще недостроенные ладьи. А еще ходят слухи, будто он хочет закрыть путь купцам на север, да и оттуда тоже никого не пускать.

Я вздохнул. Стоило бежать из Гульборга, чтобы со всего маху влететь в какие-то живичские склоки. Мне всего-то и нужна одна ладья!

— А если не новую брать? Если что, мы и подлатать сможем, лишь бы мачта да киль были целы.

— Тут уж надо к купцам идти. Но они ведь тоже знают, что ладей нет, так что либо откажутся продавать, либо цену заломят непомерную. Может, и не надо нам ладьи?

Может, и не надо… Дошли же мы сюда на «Соколе», так и воротиться как-нибудь сумеем. Но мы с Хальфсеном всё же прошлись по всей пристани, поговорили и с рыбаками, и с княжескими дружинниками, и с купеческими стражниками. Никто ладью не продавал. И слухи тоже ходили всякие, но больше всего обсуждали некоего Красимира, единокровного брата здешнего конунга, будто он занял Велигородский стол. А ведь Велигород славился тем, что князей гнал взашей и все вопросы решал при помощи народного собрания — вече. И холмградскому конунгу эта весть пришлась не по нраву. Только в одном люди не могли сойтись: поведет ли Здебор войско на Велигород или сам ждет нападения брата.

Воротившись на «Сокол», я понял, что торги с живичским купцом почти закончились. Он брал всё железо, что у нас было, а также все твариные кости и панцири.

Милий, раскрасневшийся от долгих споров, с довольной улыбкой сказал:

— Хорошо сговорились. Цена в половину от той, что на рынке.

— Подымай на треть, — коротко бросил я.

— Что? Да, госпо… хёвдинг, — растерялся вольноотпущенник. — Но он вряд ли согласится.

— Не он, так другой купит. Здешний конунг воевать думает, так что оружие подорожает. А наше еще и под высокие руны годно. Подымай. И скажи, что мы слышали о Красимире Велигородском.

— Да, хёвдинг.

Купец, конечно, рассердился, раскричался, притворился, будто намеревается уйти, но стоило Милию упомянуть нужное имя, как он сразу же притих. И торг начался заново.

Лишь в полдень мы ударили по рукам. Купец пообещал сегодня же прислать подводы и привезти плату, которую я согласился взять не только в золоте и серебре, но и кое-какими товарами. Ткани я пока решил придержать. Если купцам и впрямь закроют путь вверх по Лушкарю, тогда нам дадут за них хорошую цену в других городах.

Так как с покупкой ладьи не задалось, в Холмграде ульверов больше ничто не держало. Но я всё же не спешил уходить, ждал, пока все хирдманы не погуляют день-другой. Дальше, насколько я помнил, с бабами будет потяжелее, словно все ладные девки перебрались сюда, а в тех городках остались только старые, беззубые и обрюзгшие. Сам же больше гулять не ходил, разговаривал с Дометием, с Дагейдом и их людьми, расспрашивал об Арене, об их думах насчет хирда.

Потому я так удивился, когда меня разыскал в корчме Милий и сказал, что некие живичские купцы хотят поговорить с хёвдингом.

— Сказал, что мы больше ничем не торгуем?

— Сказал. Говорят, что не по этому делу. Зовут в дом набольшего из них!

Вины за собой я никакой не знал, к тому же купцы звали, а не князь. Купцов-то чего бояться? Может, разозлились, что я оружие не им продал, а кому другому? Ну так шевелиться надо быстрее.

Я приоделся, надел серебряные и золотые браслеты, кликнул Херлифа, Рысь, Милия и Пистоса. В последний момент решил позвать и Дагейда, оказать ему доверие. Взял бы и Дометия, но тот пока плох в нордском языке и вообще не знает живичского. Не будет же Милий еще и на фагрском всё пересказывать?

Присланный купцами человек явно не был рабом, что меня порадовало. Если гонцом отправили не последнего трэля, а кого-то из сыновей, значит, имеют ко мне уважение и оказывают честь.

Во дворе купеческого дома я убедился в этом еще раз, так как хозяин встречал меня на крыльце, возле резных столбиков с Кудавой. И он, видимо, знал, кого ждет, так как сразу заговорил со мной, а не с Пистосом или Дагейдом, которые зимами и видом больше походили на хёвдинга. Впрочем, золота на мне было больше.

Нас проводили в светлую просторную комнату с щедро накрытым столом, за которым уже сидели восемь зрелых степенных мужей — тоже в богатых одеждах, с перстнями и цепями.

Может, они хотели нанять мой хирд? Например, чтобы провести их ладьи на север. Но для этого не нужно звать нас в гости и заботиться об угощении.

Купцы не спешили с разговором. Они поспрашивали о Гульборге, о Набианоре, сами поделились здешними новостями. К примеру, зимой на восточные княжества напали дикие племена всадников. Они и раньше нет-нет да покусывали окраинные деревеньки, но в этот раз их пришло намного больше. Пожгли несколько городов, увели людей в полон, подчистую выгребли закрома. Князья подняли свои дружины, но сотней-двумя все деревни не оборонишь, а подлые всадники не хотят биться в поле сам-на-сам, как это полагается. Мечутся туда-сюда — не догнать.

Я слушал, кивал и думал, зачем же нас позвали. Кому надобен целый хирд в полсотню людей? Я с дикими всадниками биться не стану, по крайней мере, сейчас, пока не отвезу домой полученное золото. К тому же у нас самих на Северных островах хватает забот.

Наконец купцы решились заговорить о главном:

— До нас дошел слух, что ты спрашивал о ладье…

Я встрепенулся. Неужто они готовы продать мне корабль?

— Хотя людей у тебя не настолько много, да и твой драккар вместит еще с десяток. Может ли такое быть, что ты хочешь увеличить хирд?

— Верно, — ответил я и, не удержавшись, добавил: — На Северных островах у меня еще два драккара, так что могу набрать хоть целую сотню.

— О-о-о! — восхитились купцы. — Хирд на трех драккарах — это огромная сила! Видимо, твои боги любят тебя и твоих людей. Мы ведь знаем, что прошлой весной ты приплыл в Холмград с пустым трюмом и голодными хирдманами, выменял последние браслеты на съестное.

— И что? — набычился я. Мне не хотелось вспоминать то позорное бегство через всю Альфарики.

— А сейчас твой корабль едва ли не царапает дно реки: так тяжело он нагружен. Твои руки и шея увешаны серебром и золотом. Твой хирд вырос вдвое, а твои люди не скупятся на женщин. Ты весьма удачливый хёвдинг!

Я побледнел от злости. Уж не думают ли они обвинить меня в чем-то? Может, вслед за нами пришел корабль из Гульборга и рассказал о том, что было у Брутуса?

— Да! — выпалил я. — Фомрир присматривает за доблестными воинами, а Скирир — за достойными хирдами и хёвдингами.

— Это славно! Это верно! Мы тоже думаем, что боги помогают только тем, кто достоин их помощи, — воскликнул самый толстый из купцов. — Неважно, каким ремеслом ты занимаешься, плуг в твоих руках, весы или меч, но если ты усерден в своем деле, то боги не оставят тебя вниманием.

Я глянул на Простодушного. Может, он понял, к чему эти разговоры?

— У тебя немало воинов из разных земель, не только твои соплеменники. Есть и фагры, и черные люди, и сарапы, и живичи тоже. Все они молятся разным богам. Твои боги не разозлятся, если хирдманы будут воздавать честь чужим?

— Чем больше богов присматривает за моими кораблями, тем лучше. Северные боги не ревнивы. К тому же среди хирдманов есть и жрец Мамира, он скажет, если я сделаю что-то не то.

— Еще среди твоих людей немало стоят перед слиянием второго потока. Есть ли…

— Хватит! — хлопнул я ладонью по столу. — К чему эта беседа? Я хёвдинг вольного хирда! Я даже конунгу не обязан отвечать на такие вопросы. Если есть за мной вина, так говорите сразу. Если нет, то благодарствую за хлеб и вино.

Купцы выслушали пересказ Милия, переглянулись и рассмеялись. Я вскочил, сжимая кулаки до белизны. Это что, они меня ради смеха позвали? Не посмотрю на холмградского конунга с его дружиной, повыдираю торгашам бороды до последнего волоса и заставлю сожрать!

Старший купец тяжело встал и заговорил на хорошем нордском:

— Просим прощения, хёвдинг Кай! Не хотели обидеть, наоборот — хотим просить твоей милости.

— О чем речь? — резко спросил я, не желая больше играть вслепую.

— О наших сынах.

— Что?

Злость разом исчезла. При чем тут купеческие сыны? Я понял, если бы они заговорили о дочках, тут явно Трудюр виноват, но сыны?

— Знаешь ли, как у нас принято ступать в первый поток? По-вашему, становиться хускарлом.

— Слышал.

— Не все сыновья хотят следовать за отцами. Многие ищут свой путь, перечат, идут против отцовской воли. Непорядок это. Кто-то думает, что всему виной мрежники. Это они ходят среди нас и мутят юные головы рассказами о чужих землях и далеких чудесах. А может, близится конец мира, и скоро Ватыркаево племя заполонит леса и реки. Прежде такого не было! Прежде сыны и дщери не смели и головы поднять, а нынче уж и покрикивать на отца им незазорно. Вот ты бы как поступил с таким сыном?

— Выпорол, — коротко ответил я.

— Порол. Ох, как порол, да только без толку. И дары у них для купца бесполезные, больше для воина годные. Отдать бы в княжью дружину, так не берут: и так много воинов на кормлении. А в ополчение я сам не пускаю: погибнет почем зря. Вот я и подумал, а не отдать ли непутевого сына в хирд? Если хёвдинг толковый, так сын и силой прирастет, и умением, да и золотом, глядишь, разживется.

Я плюхнулся на скамью обратно, налил себе медовухи и разом выпил.

— Так вы чего? Просите взять кого-то в хирд?

— Не кого-то, а наших сыновей. Все не ниже первого потока, с дарами, к мечу и копью привычны, да и к веслам тоже. Все в справной броне и с оружием. Всего восемь воинов!

Купец расхваливал неизвестных мне мужей так, словно это был товар.

Восемь живичей. Хоть торговец и говорит, что они хускарлы, да только рунами они вряд ли поднялись выше шестой. А у меня только Пистос столь же мал. Я, конечно, хотел увеличить хирд, да только после Гульборга думал, что буду брать лишь хельтов. С другой стороны, где я столько хельтов найду? Уж не в Альфарики точно, тут все хельты по дружинам сидят. И на Северных островах примерно так же.

— А что же они сами не пришли и не попросили за себя? — подал голос Рысь.

— Потому что во всем нужен порядок, — степенно ответил купец, поглаживая свою бороду. — Хёвдинг — это ж почти как отец родной. И мы позвали Кая Эрлингссона, чтобы уважить и показать, что наши сыны хоть и непутевые, но все же не безродные. И что мы, их старшие родичи, отпускаем их по доброй воле и безо всякой обиды.

— Не боитесь отдавать сынов мрежникам? — снова спросил Леофсун.

— Так мы ж не дикие ведуни! Много где побывали, видели разных людей и знаем, что и среди живичей есть гады, и среди мрежников — достойные мужи.

Тут заговорил Простодушный:

— Взять-то можно, но у нас и груз тяжелый, и людей хватает. Увязнет «Сокол» по дороге. К тому же они с броней. И снеди надобно будет больше…

— С ладьей мы пособим.

Так что на следующее утро я в полнейшем изумлении рассматривал присланных мне живичей. Подзабыл я, что здесь не спешат набирать руны, и хускарлами становятся ближе к трем десяткам зим.

Возле корабля стояли мужи тех самых зим: высокие, широкоплечие, светлобородые. У нас в таком возрасте зачастую детей женят, а они решили в хирд податься. Но броня на них и впрямь была справная, носить можно вплоть до десятой руны: и кольчуги, и шлема, и круглые щиты. Оружие тоже не хуже, все железо ковано с твариным прахом.

— Кто-то разумеет нордскую речь? — спросил я.

— Я разумею, — отозвался один. — Зови старшого, скажи, воины от купцов пришли.

Что ж, по-нашему он говорил вполне бойко. Жаль только, руны различал плохо. Или не привык, что малые зимами могут указывать старшим. В Альфарики, видать, так не принято.

Как был, я перескочил с корабля на пристань: в одной рубахе, портках и босой, лишь пояс с топориком прихватил.

— Я старшой.

Подошел к живичу поближе, глянул снизу вверх. Чем же их тут откармливают, что они вырастают такими здоровяками?

— Не дури…

Он поперхнулся своими словами, так как я выпустил рунную силу и чуток надавил.

— Я старшой! — еще раз повторил я. — Звать Кай Эрлингссон. А это мой хирд, мой корабль и мои порядки. Если кому зазорно слушать младшего, пусть идет обратно к отцу и говорит, что такой хирд ему не годится. Может, батюшка поищет другой? Такой, чтобы дитятку понравилось. Чтобы хёвдинг был постарше, корабль побольше, постель помягче, а враги послабее.

Живичи побелели, кого-то качнуло, но они держались стойко. Потому я надавил сильнее.

— Обычно я не беру таких, как вы. Слишком стары. Слишком неумелы! Привыкли спать мягко и есть сытно. В бою такие со страху роняют мечи и мочат портки. Но мне пообещали ладью, если я вас возьму. Впервые мне платят за то, чтобы я взял кого-то. Видать, вы еще хуже, чем я думал.

Один оперся на древко копья, другой схватил соседа за плечо, чтобы устоять на ногах. Терпят. Это хорошо, значит, есть в них гордость.

Я убрал рунную силу. И живичи смогли задышать свободно.

— Как звать? — спросил я у того, что знал нордский.

— Агний из рода…

— Агний. Ты будешь старшим среди живичей, обучишь их нашей речи. И за проступок любого из них отвечаешь ты! Хундр! — рявкнул я.

Тот сразу же подбежал ко мне.

— Да, хёвдинг!

— Покажи левую руку.

Он протянул трехпалую кисть. Живодер умело заштопал рану, а его травки помогли снять красноту и отеки, так что сейчас обрубки пальцев выглядели не так страшно. Но живичам хватило и того, что было.

— Расскажи Агнию, за что я отрубил тебе пальцы. Вепрь! Заберешь броню и избыток оружия! Мечи и топоры пусть носят.

Больше я живичами не занимался. В хирде есть кому о них позаботиться и есть кому рассказать, что тут и как. И, видать, понарассказывали им немало, так как к вечеру я приметил уважительные и боязливые взгляды живичей. А еще услышал, что меня за глаза величают лютым. Так в Альфарики кличут волков за жестокость и злобу. Мне понравилось это прозвище. Не так уж плохо быть Каем Лютым! Куда лучше, чем Безумцем.

Холмградские купцы не обманули и отыскали для нас добрую ладью, за которую я расплатился честь по чести. Только обменялись мы не в самом городе, а выше по реке, на небольшом островке — так попросили сами купцы. Видать, все ладьи были наперечет, и отдавать их иноземцам запретили.

Мы провозились на том острове еще день. Перетаскивали часть груза и припасов с одного корабля на другой, меняли весла и думали, кого оставить на «Соколе», а кого отправить на «Лебедь», так мы назвали ладью за ее плавные изгибы. Конечно, думали не все, а только те, кого я позвал на совет.

Старшим я сразу назвал Простодушного. Он уже хельт, так что по силе подходит, а в его сообразительности и верности я ничуть не сомневался. Из старых ульверов он сам захотел взять Вепря и Квигульва, а также Хальфсена как толмача. У меня-то был Милий, а он наверняка откажется уходить от Пистоса.

Можно было бы, конечно, перекинуть туда, к примеру, всех клетусовцев, или всех львят, или всех псов. Так было бы удобнее и спрашивать легче. Но Херлиф сказал, что лучше смешать людей, иначе хирд никогда не станет единым, а будет как склеенная из осколков чашка: едва стукнешь — рассыпется. Потому мы перевели на «Лебедь» всех помаленьку: двух клетусовцев, трех львят, четырех живичей и половину псов. В помощь Простодушному я отдал Дометия, а Хундра, Дагейда и Агнея оставил при себе.

Старым ульверам мы дали право выбирать, на каком корабле идти. И на «Лебедь» ушли по своей воле Отчаянный, Сварт, Эгиль, Слепой и Офейг. Живодер сказал, что пока не решил и хочет попробовать оба корабля. Я разрешил ему скакать меж судами сколько угодно. Поди, думает уболтать кого-нибудь на шрамы.

Дальше по реке Лушкарь мы шли уже на двух судах. «Лебедь» была меньше и легче, потому она проверяла путь. У одного из холмградских живичей обнаружился необычный дар — он умел слушать воду, угадывать пороги, мели и заторы, а также всегда чуял, где лучше ловить рыбу. Потому его поставили на нос «Лебеди» — прокладывать путь.

Зато на ночных стоянках мы сидели все вместе, не разделяясь на лебедей и соколиков, ели вместе, слушали истории разных племен и народов и учились понимать друг друга.

Глава 3

Легко идти через пороги, через степи с дикими всадниками, через леса с разбойниками, когда у тебя два корабля, битком набитые воинами. Особенно когда половина тех воинов — хельты. Люди побоятся лезть, твари обойдут стороной, а пороги мы обходили по берегу, переносили наших птичек так, что ни одна досочка не скрипнула.

Да и на веслах шли мы всем на заглядение. Корабли не плыли, а летели по воде. Если б мы были на море, так могли бы и быстрее, но из-за отмелей, изгибов рек, других судов и сетей приходилось осторожничать. И, казалось, мы плывем не с юга на север, а от лета к весне, потому как чем дальше мы уходили от жаркого Годрланда, тем меньше зеленели деревья, ниже росли травы и реже мелькали цветы.

По пути мы заходили в приречные города, понемногу расторговывались, пополняли припасы. И вот чудеса: пусть не в каждом граде, а через один-другой, повторялись те же разговоры, что и в Холмграде. Мол, есть у нас непутевые сыны, кои тянутся к воинской славе… Где они все были, когда мы проходили тут зиму назад? Неужто тогда ульверы выглядели настолько жалко?

И ведь я говорил, что иду на Северные острова, говорил, что их сыны могут помереть в первой же схватке. Меня спрашивали, сколько людей я потерял в Годрланде, и я отвечал честно: одного.

Так что вскоре живичей в наших рядах изрядно прибавилось. И на ночных привалах живичская речь звучала едва ли не чаще нордской. И то сказать — аж одиннадцать человек в придачу к восьмерым холмоградским. Не все могли похвастать подходящими дарами, были такие, что вовсе без дара остались, но мужи вроде неплохие, боевитые. Правда, поначалу они чурались наших чернокожих, считали их вылюдями, да понемногу привыкли, особенно когда те и другие выучились говорить по-нордски.

Больше никто на мое главенство не посягал. Милий иногда пересказывал, что обо мне говорили новые хирдманы, но вскоре я перестал это слушать: слишком уж глупо оно выходило, будто не обо мне сказ, а о ком-то другом из старых баек. Там смешались и невиданные твари, и сотни драугров, и вылюдей тьма. Говорили даже, что я сын измененного и до недавнего времени возил батюшку с собой, а потом, как получил десятую руну, вырезал из его груди сердце и сожрал. Говорили, что я прожил уж не одну сотню зим, но умею сбрасывать старую кожу и становиться молодым. Кто-то подглядел и высмотрел мои шрамы на спине, когда я купался, и теперь все живичи были убеждены, что на моей коже высечены Масторава и Варда, добрая и злая богини. А уж сколько всякой чуши про волков ходило…

Больше всего диковинных слухов гуляло по «Лебеди», не иначе Эгиль-болтун расстарался, а уж оттуда они перекидывались на «Сокол». Но пока это не вредило делу, я болтовню не пресекал. Пусть их…

В стаю я пока никого нового не брал, хотел дождаться первого боя. А вот сражений у нас, как назло, и не было.

Не раз на границе нового княжества нас встречала княжья дружина. И то сказать — хирд в семь десятков воинов зачастую оказывался поболее той дружины. Но до стычек не доходило. Я, а точнее Милий от моего лица рассказывал, что норды возвращаются к себе на родину, готовы поторговать годрландскими товарами и прикупить снеди, враждовать ни с кем не хотят, и в подтверждение тому — вот печати других княжеств, что даны в знак дружбы и мира. Обычно все так радовались нашему скорому уходу, что легко дарили деревянные кругляши с искусно вырезанным узором.

И чем выше мы поднимались по реке Лушкарь, тем больше ходило тревожных слухов. Дикие всадники и прежде заглядывали в восточные княжества, но нечасто, небольшим числом и краткими набегами. Так, налетят, пожгут деревню-другую и отступят, а нынче словно вся степь сошла с места и двинулась в западные леса. Потому и встречающие дружины понемногу становились всё малолюднее. Большую часть княжьих воинов отправляли к восточным рубежам.

А в Смоленецком княжестве нас никто не встретил вовсе. И чем выше по реке, тем пугливее казались люди. Кое-где даже убегали в леса при виде кораблей, утаскивая за собой упрямую скотину и не менее упрямых стариков. Но то беды не наши, то беды здешнего конунга.

Мы подходили к первому долгому волоку меж Лушкарью и другой рекой. Потому я решил остановиться на несколько дней, дать людям роздых, а заодно отыскать несколько телег для перевозки скарба. Хирдманы бы перетащили корабли и с грузом, да только выдюжат ли доски с килем? Я не хотел проверять это на деле.

Для стоянки выбрали небольшую излучину с ровным лугом вдоль берега. Там и лес был недалече, и чистый ручеек бежал к реке.

К этому времени все хирдманы так или иначе притерлись друг к другу, каждый знал свое место и свое дело. Я внимательно смотрел, как несколько человек отправились на реку за рыбой, застучали топоры, заготавливая дрова, копейщики и лучники ушли на охоту, не забыв прихватить клетусовца, что умел видеть живность через кусты. Мгновенно меж подпорками протянулись полотнища, прикрывая снедь и поленья от возможного дождя. Офейг непогоду чуял издалека, но порядок есть порядок. В котлах потихоньку закипала вода, с «Сокола» доносилась брань Вепря, наверное, к нему снова пришли выпрашивать бочки с пивом.

Прежде я и сам бы занимался лагерем вместе с остальными, а сейчас нет, нельзя. И не потому, что зазорно, а потому, что не мое это дело. Мое дело — за порядком следить. Вон и Простодушный тоже не бегает почем зря, а присматривает за раздачей припасов, да оставшиеся мешки с коробами перекладывает, чтобы «Лебедь» не кренилась ни на один борт, носом не зарывалась и кормой не приседала. Ладья оказалась ходкой и крепкой, но очень уж податливой: чуть что не так, и она начинала выплясывать кренделя. Сразу видать, что дух в ней бабский, не то что в нашем «Соколе». Впрочем, за время пути Херлиф привык к ее норову. Он часто шутил, что «Лебеди» попросту нужна ласка и забота, вот она и крутит кормой.

В сторонке от лагеря зазвенели мечи. Я усмехнулся: снова Дометий возится с нашими живичами. Вот не сиделось клетусовцу без дела, потому он взялся учить боевому мастерству всех, кто пожелает. Мечами махать умели все, иначе бы не добрались до шестых рун, но вот как в строю стоять да стену щитов держать знали немногие.

— В бою один на один побеждает сильнейший. А в бою пятьдесят на пятьдесят — самые стойкие, — не раз говаривал Дометий. — Тут не след кичиться своим даром или выскакивать вперед, дабы выказать свою доблесть. В строю надо чувствовать соседа, надо стоять прочно и бить крепко. Строй шестирунных может сдержать хельтову тварь. Когда сумеете устоять перед Болли, тогда и станете добрыми воинами.

Только пока им ни разу не удалось выдержать мощного удара Толстяка. Он разгонялся, делал свое тело в разы тяжелей и жестко врезался в строй, раскидывая людей. Нередко живичи потом баюкали левые руки, отбитые во время таких учений.

А если кто хотел проверить свои силы в бою сам-на-сам, то шел в особое место — костяную площадь, что с недавнего времени появлялась при каждой стоянке. Выдумал ее Живодер. Как-то раз он воткнул четыре палки в землю, на каждую насадил по черепу и крикнул:

— Эй, кто меня побьет, получит один фенгари!

От желающих отбоя не было. Живодер обзавелся парой новых шрамов, но и тем, кто вышел против него, немало досталось. Простодушному пришлось выдать бритту серебряные монеты из его доли, чтобы он выполнил свое обещание. Потом, конечно, бились уже не за фенгари, а за астероны или вовсе за мелкую услугу, но костяная площадь теперь стала привычной частью нашего лагеря.

По обыкновению, Хальфсен и Милий, как трехъязычные, были у хирдманов нарасхват. Да, морские и боевые команды знали все, а вот для обстоятельной беседы слов зачастую не хватало. Потому и зазывали наших толмачей заранее, чуть ли не за две-три ночи. И никто не смел обидеть Милия хоть взглядом, хотя он и был всего лишь перворунным. Был случай, когда кто-то из новых живичей назвал его рабом, взятым в хирд заместо бабы, так того болтуна его же сородичи и вразумили. Кулаками и пинками вразумляли вплоть до полного вразумления.

Я обычно устраивался посередине лагеря, возле своего костра, с одними и теми же хирдманами: Херлиф, Тулле, Пистос, Милий. К нам часто подсаживались и другие ульверы, Живодер приходил через раз, заглядывали Рысь, Коршун, Вепрь. А еще на каждой стоянке я звал к себе тех, кто хоть как-то отличился за время перехода, неважно, дурно или хорошо, говорил с ними, награждал или наказывал.

Но в этот раз я послал за Дагейдом, — и не из-за провинности, а чтобы послушать его висы. Он неплохо складывал строки, хоть его образы зачастую выглядели странно, непривычно для нордского уха — слишком долго Дагейд пробыл в чужих краях, подзабыл родные узоры.

Дагейд хотел сложить песнь о случае в поместье Брутссонов, о том, как чуть не стал измененным ради чужой потехи. Дело продвигалось медленно, порой за дневной переход он придумывал всего несколько строк или вовсе ни одной. А на стоянках Дагейд нередко выспрашивал у нордов, какие висы и песни те помнят.

— Белый волк лютует,

Рвет когтями раны.

Не вкусивший твари

К братьям прежним рвётся.

Почему-то переложенные в висы истории звучали иначе: больше, страшнее и весомее. Даже правдивее. И всякий раз, когда слушал неоконченную песнь Дагейда, я заново переживал тот день, слышал рыки тварей, смотрел в желтые глаза измененного и видел в нем Альрика. Это как ковырять пальцем подсохшую корку на ране — и больно, и сладко одновременно.

* * *

Мы простояли четыре ночи. Телеги нам давать отказались, хотя в прошлый раз деревенские жители пихали их силой и уговорами, никак не могли поверить, что норды идут с пустым трюмом. Милий сказал, что всё дело в диких всадниках, мол, если вдруг нагрянут, так будет на чем зерно с тряпками увозить. Но мне казалось, что всадники далеко. Им досюда через целое княжество пройти придется. Неужто их так запросто пропустят?

Да, пару раз мы приметили на том берегу реки одиноких наездников, но то были живичи, кто-то из здешних. Поди, приезжали глянуть, что тут за хирд на их землях остановился. К нам не лезли — да и ладно.

Хирдманы на скорую руку рубили волокуши, Простодушный еще предложил корабли тащить на новый манер — не катить по бревнам, как делают низкорунные купцы, не поднимать на плечи, а обхватить по низу ремнями, концы ремней дать нашим хельтам. Так и кораблю будет мягче, и менять носильщиков проще. С утра до вечера можно будет идти без остановки. Коровьи кожи здешние пахари продать согласились, и ульверы спешно резали ремни, проверяли на прочность, на всякий случай сплетали вдвое-втрое.

На пятый день показалась на Лушкари ладья. Всего одна и поменьше нашей, но дозорный всё же позвал Хундра, а тот — меня. Потому что на той ладье уж больно ярко поблескивали на солнце островерхие шлемы.

Я сказал, чтоб хирдманам раздали оружие и броню. Может, ладья и не к нам идет, но береженого боги берегут. И не зря сказал. Вскоре корабль подгрёб к нашей «Лебеди», замедлился, поворотился, в воду спрыгнули два хельта и скоренько подтащили свою ладью к берегу.

Ко мне подошел Хальфсен и сказал, что пришлые говорят по-живичски и что спор у них вышел. Женщина хочет сойти на землю, а какой-то мужик ее не пускает. Неужто кто-то с женой совладать не может? Вряд ли тут вторая Дагна объявилась, а с любой другой сладить, поди, нетрудно.

Видать, муж управился со вздорной бабой, так как на берег сошли одни лишь воины.

— Скажите вашему хёвдингу, чтоб шёл сюда! — крикнул набольший из них, кряжистый хельт в такой броне, о которой я пока только мог мечтать.

Пробьет ли мой топор через нее? Только если шипом бить, а лезвием я сам поостерегусь, чтоб топора ненароком не лишиться.

Откликаться я не стал. Много чести! Он не назвался, пришел в мой лагерь, почитай что в гости, а требует так, будто я его трэль или распоследний хирдман.

— А кто зовет нашего хёвдинга и по какой надобности? — отозвался Хальфсен.

— Не твоего ума дело!

Я и сам услыхал бабий голос с ладьи. Звучал он недовольно, будто его хозяйка выговаривала кому-то.

Хельт вздохнул и сказал чуть поласковее:

— Путята я, воин из дружины Смоленецкого князя, на чьей земле вы сейчас стоите. Услыхали мы, что здесь встал немалый хирд, и хоть люд там всякий, но один корабль нордский. Значит, и хёвдинг может быть нордом. Верно ли?

— Верно. Хёвдинг наш родом с Северных островов, а значит, и хирд его тоже северным считается. Зачем пожаловали? Мы идем по торговому пути, никого не обижаем, если что в деревнях берем, так всегда за плату. Неужто порядок какой нарушили? — продолжал отвечать Хальфсен.

Он прожил в Альфарики всю жизнь, потому мы уговорились, что тут толмачить будет он. Милий отлично понимал живичский, но никогда в Альфарики не был и мог по незнанию сказать что-то не то. На нордском вольноотпущенник иногда такое ляпал, что хоть стой хоть падай. Сейчас же Милий стоял возле меня, пересказывал речи Хальфсена и Путяты.

А хельта, видать, покоробило, что беседу с ним ведет какой-то шестирунный, хотя вокруг полно более сильных воинов, в том числе и живичей.

— О том вашему хёвдингу в глаза будет сказано. Пусть подымется на ладью да поживее! И чтоб один, без оружия.

Тут я уж не удержался и расхохотался. Вот же глупец! Привык гонять деревенщину низкорунную, так возомнил, что сможет и нордами помыкать.

Хальфсен же бесстрашно пожал плечами:

— Что ж, гости дорогие, пора вам и честь знать. Сегодня-завтра мы уйдем из этих гостеприимных земель и перестанем тревожить вашего князя.

К толмачу подошел внушительный Дометий и несколько живичей, причем из тех, что присоединились к нам к Годрланде. Холмградские и прочие тревожно смотрели то на Путяту, то на старых ульверов, не привыкли купеческие сыны перечить дружиннику, пусть и из другого княжества.

— Путята! Я же тебе говорила! — с ладьи послышался женский голос. — Помогите мне спуститься!

— Не нужно тебе, кня… Мирава Чеславна, сходить сюда, — вскинулся было хельт, но было уже поздно.

При помощи других воинов на берег сошла невысокая круглолицая женщина — бабой ее называть язык не поворачивался — в парчовом платье. Волосы убраны под плотную шапочку, украшенную золотым шитьем, только длинные нити с жемчугом свисают по бокам. Вот вроде и ростом невеличка, и щеки как наливные яблочки, и руны всего две, а видно, что непростая это гостья. То ли держит себя так, то ли взгляд, как у бывалого воина, то ли и вовсе что-то невидимое, вроде нашей рунной силы, а смотришь на нее — и ни единой непотребной мысли. Ну, разве что у Трудюра. У того такие мысли из головы вовсе не выходят.

— Доброго дня и просторной дороги, дорогие гости! — на хорошем нордском сказала она. — Меня звать Мирава, дочь Чеслава, я жена смоленецкого князя и хозяйка этих земель. Потому приветствую вас в Смоленецком княжестве! Хочу преподнести подарок вашему хёвдингу в знак уважения и благодарности, что не безобразили у нас в гостях.

Вот же хитрая ба… княгиня. Значит, не ты к нам в гости пришла, а мы к тебе заглянули, да еще и подарок, будто мы дети малые, которым суют гостинец за то, что не натворили бед, пока мать с отцом уходили.

Но ее слова, в отличие от надменного Путяты, меня не разозлили. Наоборот — я расплылся в улыбке и кивнул глянувшему на меня Хальфсену.

— Добро пожаловать в наш лагерь, — тут же наклонил голову толмач.

Княгиня шла за Хальфсеном неспешно, внимательно рассматривала и хирдманов, и костяную площадь с черепами, и брошенные недоплетенными ремни. За ней по пятам следовал Путята с двумя дружинниками, не снимал руки с меча, на всех зыркал подозрительно, точно ждал, что мы вот-вот набросимся на княгиню.

В Годрланде я перенял обычай сидеть не только на лавках, но и на коврах с подушками, для походной жизни самое то! Не таскать же за собой лавки со столами. Вот и сейчас я сидел, скрестив ноги, на подушках, а рядом, кто тоже на подушках, кто на чурбаках, сидели Тулле, Херлиф, Феликс и Агний, что из холмградских живичей. Милий стоял позади меня, да еще крутился неподалеку Лавр.

Княгиня обвела взглядом наше сборище и приподняла бровь, мол, кто же из вас хёвдинг? И снова мне пришлось по душе, что она не пытается угадывать, а ждет прямого ответа. Потому я безо всяких хитростей встал.:

— Я Кай Эрлингссон по прозвищу Лютый, хёвдинг снежных волков.

— Лютый волк? — удивилась Мирава Чеславдоттир. — Как из сказа про Вирьаву?

Путята яростно зашептал ей что-то на ухо, махнул рукой на другую часть лагеря. Милий тут же подсказал:

— Говорит, что норды обманывают княгиню. Не может пацан стоять во главе такого хирда. К тому же, говорит, ты тут не самый сильный, а у нордов хёвдинг всегда сильнее всех. Говорит, что там есть норд и повыше рунами.

Поди, на Трёхрукого указал, тот уже на четырнадцатой руне.

— У нордов, — сказал я громко, — хёвдинг не тот, кто выше рунами, а тот, за кем идут воины. Да и твой воин, как погляжу, не главный меж вас двоих, раз позволяет слабой женщине командовать.

Кивнул Лавру, тот споро расстелил небольшой коврик, разложил мягкие подушки. И княгиня, не чинясь, уселась напротив меня, ловко подогнув ноги. Путяте же места не нашлось, и он так и остался топтаться за ее спиной. Добро хоть нашу речь понимал.

— По какой надобности сама смоленецкая княгиня пожаловала к нам?

— Хочу нанять твой хирд! — прямо ответила она.

Я даже растерялся, переглянулся со своими. Херлиф сидел с непроницаемым лицом, только ресницы чуть подрагивали. Тулле, как всегда, улыбался краешком рта, от чего казалось, будто он заранее всё знал и теперь лишь наблюдал за нами. У Агнея отвисла челюсть. Он и представить себе не мог, что наш хирд может позвать сам князь. Ну, пусть не князь, а его жена, но всё равно невероятно. Пистос же не видел ничего особенного: хирд для того и нужен, чтобы его нанимать для каких-либо нужд.

— Сейчас найм не ищу, — отказался я.

Теперь пришел черёд княгини удивляться. Видать, она и не предполагала отказа.

— Разве северные хирды не для того ходят по свету? Отдают свои мечи и топоры в обмен на золото. Ты не спросил ни про плату, ни про работу…

— Тому есть две причины. Первая — мы возвращаемся с найма на Северные острова. Вторая — в Альфарики в найм не иду. Нет у меня веры живичам.

— Может, выслушаешь, что прошу и что предлагаю? Вдруг да и передумаешь?

Путята проворчал что-то невнятное, но явно бранное.

А ведь княгиня не так молода, как показалось вначале. Румяные пухлые щечки придавали ей вид совсем молоденькой девицы, но сейчас я видел и еле заметные морщинки вокруг глаз и меж бровей, и горькие заломы возле рта. Словно она немало ночей провела без сна в беспокойстве.

— Хочу нанять твой хирд на все лето, вплоть до первого снега. Снедь, лечение и починка с меня. Жить будете в хороших домах. Плата — за весь срок каждому хускарлу по…

— До первого снега? — переспросил я. — А что потом? В Северное море не успеем уйти до льда, и придется зиму тут пережидать? Да еще и кормить хирдманов я буду из своей мошны. Какова бы ни была плата, я не хочу сидеть тут целую зиму.

Сказал и тут же мысленно выбранил себя. Мои слова прозвучали так, будто я согласен на работу и сейчас выторговываю лучшие условия. А ведь мне найм и впрямь не нужен. Зачем? Золото есть, люди есть.

— Тогда иное предложение сроком на седмицу-две, — твердо сказала Мирава. — Плачу разом четыре гривны золотом.

Гривна равна нашей марке. Если пересчитать на годрландские илиосы, выйдет под две сотни. И это всего за седмицу-две. Очень щедро. Так щедро, что даже подозрительно. Если мы задержимся тут на этот срок, ничего дурного не выйдет. Но почему такие разговоры ведет княгиня, а не сам князь? Это ведь он ведает казной и решает, нужны ли семь десятков воинов. Или это снова какая-то хитрость? Поманить глупых нордов золотом, а потом обвинить их в чем-то и погнать вон из княжества. Княгиня что-то обещала? Что с бабы взять… Напутала по глупости своей бабьей.

— Скажу прямо, княгиня. Найма не ищу, но твои посулы весьма щедры. Слишком щедры. Потому хочу знать, что за работа такая, за которую дают четыре марки золота. И даже так не обещаю, что возьмусь. Нет у меня веры живичам, особенно тем, что посылают на переговоры жен.

Глава 4

Княгиня приподнялась и пересела поудобнее, сложив пухлые ладошки лодочкой. Даже сейчас, в окружении незнакомых хирдманов, посреди луга, на цветастых подушках, она выглядела хозяйкой, той, кто носит на поясе ключи целого княжества.

— До нас доходили слухи о хирде, что прогневал водную владычицу, убил дочь Ведявы, обманом заманив в свои сети, — заговорила она нараспев. — И о пришлом хёвдинге, что несколько месяцев назад встал во главе прежде вольного Велигорода, потеснив старинные и уважаемые рода.

— Это был обычный найм на поимку твари. Причем наняла нас женщина-нордка. И не просто женщина, а воин, соратница, с которой нам уже доводилось сражаться бок о бок. Да, ее обманули тоже, но ее потери не сравнить с нашими. Она всего лишь перебралась в другие земли вместе с женихом, а нам пришлось бежать, бросив товар. Бежать без припасов, почти без серебра, без груза. И всё потому, что я поверил женщине.

Мирава Чеславдоттир выслушала меня с улыбкой:

— Правду говорят: если мальчика покусала собака, то он и мужчиной будет шарахаться от лая.

Я вспыхнул гневом, но заставил себя сдержаться. Мы на ее землях. Пусть скажет всё и уже уйдет из нашего лагеря, а мы завтра же начнем переход.

— Раньше Смоленец тоже был вольным городом, вокруг по болотам и лесам сидели лутичи, буйчи, варяне да вороничи. С запада каждые пять зим приходили игулы да друлинги. С севера давил богатый Велигород, полотский князь жадно поглядывал сюда, желая оторвать кусок. А смоленецкие рода никак не могли прийти к согласию, кому сколько воинов выставлять, какой силы да в какой броне. Купцы не могли свободно пройти ни по рекам, ни по зимним дорогам, всюду их поджидали лихие люди. Не было порядка на смоленецкой земле. Потому люд решил посадить на княжий стол достойного мужа, и хорошо, если у того мужа не будет интересов в других княжествах, зато будут обученные воины. Думали-думали и позвали на стол хёвдинга Святобоя. Но это прозвание ему дали уже здесь, а отец с матерью нарекли его Свеном.

Нордское имя заставило меня очнуться от дум, наведенных плавной речью княгини. Неужто в Смоленце князем был кто-то с Северных островов?

— Святобой навел порядок, пристрожил соседей, болотные племена привел под свою руку и стал собирать с них дань. Здесь же женился, родил сыновей и прожил всю жизнь. Мой муж, Данияр Свенссон, старший из сыновей Святобоя, помнит, откуда родом был его отец, привечает торговцев, воинов и скальдов с Северных островов, знает множество вис и песен. Потому и я, его жена, понимаю нордскую речь.

— И где же Данияр Свенссон нынче?

— Ушел со всей дружиной к реке Вязьма, дабы оборонить княжество от коняков.

— «Коняков»? — не понял я.

— Диких всадников, что идут с востока. Они себя называют «даланы́н кошлары́» — степные птицы. Вчера прискакал гонец с вестью, что коняки идут и с юга. Как они прорвались через леса Чернобора? Князь воротиться не успеет, да и не спокойно у него, потому я решила нанять хирд, что по воле богов остановился на наших землях в нелегкий час. По глупости обрадовалась, услыхав, что они пришли на драккаре, всё же сородичи князя! Видать, ошиблась.

Слыхать не слыхивал ни о каких Свенах-Святобоях. Может, если бы княгиня поведала, чьих был тот Свен, с какого острова да из какого города, я бы вспомнил. Но даже если бы и знал, что мне с того? Ну сидел норд на княжении в Альфарики, теперь его сын правит, но не бежать же на помощь каждому встречному норду? Единственное, что поменялось после слов княгини, — появилась уверенность, что здесь меня не обманут.

В чем-то Мирава Чеславдоттир права. В прошлый раз хирд был слишком мал и слаб, потому нас и смогли прогнать из Раудборга. А кто сейчас посмеет так сделать? Теперь не мы должны бояться, а нас! Вдруг я скажу, что оговоренная плата мала и нужно больше? Кто захочет воевать с хирдом в семь десятков воинов?

И золота она сулит немало. А еще мне хотелось испытать воинов в деле. Пока это одно название, а не хирд, нужна битва, и не надуманная, а настоящая.

— И куда ты думала послать мой хирд? Уж не в Смоленец ли?

Хвала богам, княгине хватило ума не улыбнуться. Она задрала подбородок, глянула на Путяту и сказала:

— В Смоленце высокие стены и храбрые жители, он устоит перед коняками. А вот деревни и города на юге княжества остались без защиты, но о том пусть Путята расскажет.

Я кивнул, и Лавр принес ковер с подушками для княжеского дружинника. Тот неловко опустился на корточки и кое-как примостился, то и дело ерзая задницей.

— Мы больше реками ходим, — медленно проговорил он, с трудом подбирая нужные слова на нордском. — Посуху дорог немного. Коли коняки идут с юга, им никак не миновать Звениславль. Вот там вы и встанете.

— Перед стенами или внутри?

— Перед стенами вы не выстоите. У этих коняков два сильных бога: один с конской головой, другой — с двумя парами рук, каждая держит лук со стрелами. Потому и дары они отвешивают такие: либо единение с конем, что тот понимает и слушается даже мысли всадника, либо меткая стрельба — хоть на скаку, хоть на бегу, хоть вверх ногами. Вне стен вас враз засыпят стрелами и растопчут.

— Значит, мы будем стоять в городе и ждать. Если придут, так отбиваться. Но почему две седмицы? Неужто князь успеет вернуться с дружиной?

— Перед уходом князь Данияр отправил весть к островным воинам, — вновь заговорила княгиня, — вингсвейтарам. Слышал о таких? Думаю, через пару седмиц к нам придет подмога. Но если решишь задержаться, без дела не останешься. Сейчас любое восточное княжество с радостью примет твой хирд.

— И далече тот Вени…борг? — я не запомнил трудное название города и переиначил его на свой манер.

— Вверх по реке, потом либо верхом, либо волоком до другой реки, но там тоже на коней пересаживаться.

Заметив мою задумчивость, княгиня вдруг вспомнила, что так и не преподнесла обещанный подарок, поднялась при помощи своего Путяты и сама отправилась к ладье, хотя могла послать любого дружинника. Какая же она… любезная! Дала мне переговорить со своими людьми.

Я сказал позвать Дометия, Хундра, Дагейда, Болли со Стейном и тех ульверов, что сами хотели быть. Остальные хирдманы любопытных взглядов даже не прятали. А живичи, что немного приуныли из-за каждодневной гребли, враз ожили. Надо же, мужам три десятка зим, а всё не терпится с кем-нибудь сразиться!

Всем прибывшим я рассказал об условиях княгини, и, к моему удивлению, ни один не высказался против. Наоборот, все горели желанием пойти на коняков. Ну, с живичами понятно. А псам и львятам чего не терпится?

— Золота хотят, — пояснил Хундр. — Мои думают, что с Брутусова добра им ничего не достанется, ведь тогда мы еще не были в хирде, и нашей доли там нет.

Дометий кивнул, соглашаясь с Хундром, и добавил:

— Твой дар. Хочу поглядеть, каков он в бою.

Ну да, клетусовцы-то внутри стаи еще не обжились и не знали всей ее силы.

Трёхрукий Стейн лишь хитро улыбнулся. Они с Болли давно ждали права оказаться в стае.

— Перед Раудборгом не лишне будет, — коротко сказал Простодушный. — Нам нужны знакомцы в Альфарики.

Да, если бы я тогда знал о норде на престоле княжества, может, и не ушел бы в Годрланд. Или ушел бы. Судя по всему, Раудборг гораздо сильнее и богаче Смоленца, здешний князь мог бы и не пойти против того хёвдинга. Одно дело — слушать висы, и совсем другое — ссориться с могущественным соседом ради незнакомого норда.

Вскоре вернулась Мирава Чеславна и преподнесла мне поистине княжий дар: кольчугу с нашитыми пластинами на груди. И если сама кольчуга была сплетена из обычного железа, то пластины знакомо поблескивали, намекая на твариный прах. Самое то для боя с лучниками. Я в ответ подарил широкий серебряный браслет тонкой работы, который выглядел так, будто его не ковали, а плели или вязали иглой. Да, мой дар попроще, ну так я и не князь.

Мы наскоро собрались и пошли в Смоленец вслед за княжьей ладьей.

Конечно, весь хирд в сам город не пустили, я бы тоже поостерегся пускать нас за стену, но я вместе с двумя десятками воинов вошел туда на драккаре. По словам Путяты, дальше реки мельчают, и лучше идти на ладьях, так что я оставил все богатства и часть припасов на «Соколе». Княгиня дала слово беречь драккар пуще глаза, разрешила поставить его в особом месте, где прежде стояли лишь княжьи ладьи. На страже я оставил Вепря и Рысь. Они оба хельты, им незачем прямо сейчас тянуться за рунами. К тому же Леофсун до сих пор прикидывается хускарлом и в случае чего сумеет удивить. Лавр и Милий тоже не пойдут с хирдом, они не воины, толмач и в Смоленце пригодится.

Конечно, я боялся потерять и выторгованное золото, и драккар. А ну как придет князь со своей дружиной и не воротит моё? Но я не хотел быть мужчиной, что боится собачьего лая. Если не воротит сам, значит, я вырву своё вместе с загребущей ручонкой.

А еще княгиня отправила с нами племянника, сына своего брата, если что — послужит залогом. Лучше бы, конечно, взять княжьего сына, но старшего забрал сам князь, а младшие пока не доросли до первой руны.

Из Смоленца мы вышли на трех ладьях, потом племянник с десятком дружинников пересел на лошадей, а мы пошли своим ходом. Не набралось у них столько добрых боевых коней, почти всех увёл князь, а я не захотел ехать верхом, пока остальные хирдманы идут пешком. Но даже навьюченные броней и утяжеленные оружием, мы шли ходко, едва ли медленнее всадников, которым приходилось беречь коней, а под вечер мы и вовсе обгоняли их.

Сам Вениборг меня не порадовал. На холме возле реки стояла крепость с хорошей деревянной стеной, похожей на Раудборгскую, только пониже и пожиже. А на соседнем холме расползались во все стороны дома с огородами и сараями, и там изгородь была такая, чтоб соседская корова случайно в гости не заглянула.

Одно хорошо — коли коняки прорвутся сквозь здешние леса и захотят пойти на Смоленец, им и впрямь надо будет пройти через Вениборг. Дорога тут натоптанная и наезженная одна, а леса кустистые, овражистые и дремучие, никакая лошадь не пройдет. Другое дело — если б коняки по воде умели ходить, но без своих кобыл они, видать, никуда.

А вот вокруг детинца и посада лесов не было, всё вырубили под огороды, пашни и выпас. Я-то думал подстеречь всадников в лесу, перекрыть им путь и вырезать единым махом, а тут скачи — не хочу. Проще отдать им Вениборг, отступить хотя бы на половину дневного перехода и там уж напасть, но уговор с княгиней был иной. Город надо отстоять.

Благодаря княжьему племяннику нас пустили в детинец, и ульверы тут же рассыпались по стенам да постройкам, чтоб осмотреть место. Я же не знал, с чего начать. Единственный раз, когда я защищал какое-то место, был во время спора ярла Сигарра и ярла Хрейна на крошечном островке. Но тогда конунгов хельт, что присматривал за битвой, казался мне чуть ли не подручным Фомрира, а сейчас я сам таков.

Вечером я собрал свой малый совет, куда пришли и Одинец, тот самый племянник, и Полюд, старший в Вениборге, и их приближенные.

— Значится так, — первым начал говорить Полюд, чей дар явно был в силу, — моих воинов тут полтора десятка, все с первым потоком, один я с двумя. Из посада вызывались, брал только тех, что первый поток соединили, всего набралась дюжина. Даров там нет, либо к военному делу негодные, но мужи крепкие, многие с луком дружны.

— Маловато. Всего дюжина? — переспросил Одинец. — Там же тысячи три народу.

— Ну, три не три, а всё ж больше бабы, дети, старики да молодь с двумя-тремя истоками. Князь почти всех забрал, пахать некому!

— Пахать… — пренебрежительно бросил племянник. — Коняки не пашут. Дождались, как дороги обсохнут, вот и примчались. Сейчас бы отбиться, а вспахать успеют как-нибудь.

Полюд покачал головой, но перечить не стал.

Я, конечно, меж них выглядел совсем мальцом. Полюд видел не меньше сорока зим, сам могутный, рослый, плечистый, точно медведь из лесу. Одинец еще не добрался до трех десятков зим и до десятка рун, зато выглядел ну вылитый Роальд Скиррессон, только постарше: личико гладкое, борода с усами светла и блестяща, кольчуга не чета той, что подарила княгиня, вся переливается, меч с каменьями, да и конь у него тоже на заглядение.

— Для начала нужно решить, кто старшим будет, — продолжил Одинец. — Не дело это, когда у войска три головы.

Хальфсен пересказывал мне речи едва ли не вровень с говорившими. Спешить с ответом я не стал, захотел выслушать, что о том думают сами живичи. По пути мы с Одинцом бесед не заводили, потому он не знал, каков я, а я не знал, каков он. Зато я ведал, кто будет тут старшим. У кого больше воинов — тот и старший!

— Я не раз ходил с князем в походы, водил в бой людей и немало слышал о том, как сражаются коняки. К тому же я племянник князя Данияра, и моя тетка Мирава отправила меня как раз для того.

Полюд снова покачал головой:

— Старший по детинцу я, потому буду оберегать стены и людей всеми силами. Но лезть во главу войска не стану, это не мои воины, и командовать ими должен не я.

Одинец радостно повернулся ко мне:

— Моя тетка наняла твой хирд, потому ты должен слушать меня!

А он ведь мне сперва даже понравился, с советами не лез, хирдманов не задирал, трюхал и трюхал на своей лошаденке.

— Твоя тетка наняла мой хирд, чтоб не пустить коняков дальше Вениборга, про тебя она ни слова не сказала. У меня шесть с половиной десятков воинов против ваших неполных четырех, и хельтов у меня поболее. Так что я готов выслушать Полюда, который знает здешние места, но решать, что делать, буду сам.

— У тебя треть хирда — живичи! Ну как я скажу им перейти под мою руку?

— А скажи! — усмехнулся я.

Если он хотя бы заикнется о том, я дождусь, пока он договорит, а потом скручу цепями и кину в реку. А, Бездна, нельзя! Он же мой залог! Значит, в клетку какую-нибудь, чтоб под ногами не вертелся.

Но совсем дурнем Одинец не был. Посмотрел на меня злобно и завел новую речь как ни в чем не бывало:

— И как же думаешь оборонять город, норд? В детинце хоть ограда есть, а посад весь пожгут и пограбят.

— У меня есть имя, живич! У моего отца есть имя. А для непонятливых есть еще и боевое прозвание.

Я никогда прежде не сражался с конными воинами и не понимал, как вообще биться верхом. Неудобно же! Стену щитов не выстроить, мечом особо не размахнуться, да и конь под тобой пляшет. А ну испугается, вздыбится? Как тогда биться? И конь ведь не тварь, он по рунам не растет, его убить проще некуда. Потому на Северных островах хоть верхом и ездят порой, но в битву всегда идут на своих двоих.

Мне думалось, что мой хирд попросту сделает стену щитов перед подъемом на холм и разобьет этих коняков, но Путята ведь не зря сказал, что надо встать на стену, а не перед ней.

— Как сражаются коняки? — спросил я после коротких раздумий. — Нельзя ли пугнуть их лошадей рунной силой? Несколько хельтов, и кони шагу не смогут ступить.

— Пугнуть! Ха! — рассмеялся Одинец. — А ты видел хоть одного коняка?

— Нет.

— Что ж! Мой конь куплен у них. Пойди пугни-ка его!

Я глянул на Трёхрукого Стейна и мотнул головой, мол, пойди проверь. Заодно посмотрю, послушается ли. Из-за того, что я познакомился с Болли и Стейном, пока был еще карлом, а они уже хельтами, я никак не мог поверить, что они сами по доброй воле пошли под мою руку. Казалось, будто они все время проверяют меня, взвешивают и оценивают.

Трёхрукий без малейшей заминки поспешил во двор к стойлам. До нас донеслось испуганное ржание, треск и брань живичей.

— Все кони взбесились, взбрыкнули, а вороной едва ухом повел, — доложил Стейн, вернувшись. — Я не во всю силу надавил, иначе б те померли, но вороной конь на удивление крепок.

— Коняцкие лошади стоят дорого, — заметил Полюд. — Их покупают князья да дружинники с двумя потоками как раз из-за их стойкости. Они и тварей не боятся. А уж если на такой лошади коняк с даром, так чудится, будто у них одна душа на двоих. Лошадь сама знает, куда бежать, когда останавливаться, а когда и к земле припасть. Видел, как одного такого стрелами осыпали, а он верхом вертелся, как уж, окованным боком принимал.

— В бой сам-на-сам они не спешат, — подхватил Одинец. — Нахлынут гурьбой, точно волна, выпустят по две-три стрелы каждый, коня поворотят и назад, а там уже и вторая волна накатывает. И так, пока все колчаны не опустеют. Лишь потом достают мечи, чтобы добить оставшихся.

— Значит, у них стрелы и мечи. Щиты? Броня? Шлемы? На коне железо есть?

— Щиты редко, с ними ж неудобно стрелять. Коняки попроще в толстых халатах или шубах, на голове шапка с мехом, а те, что побогаче, могут быть и в шлемах, и в доспехе из пластин.

Я силился вспомнить что-то подходящее из тех книг, что мне читал Хальфсен, но там враги были получше: либо сидели за стенами, как мы сейчас, либо вставали в чистом поле, чтобы сразиться честно, лоб в лоб.

Стена щитов не закроет нас от стрел полностью, да и стоять намертво, чтобы опустошить колчаны коняков, как-то не хочется. Поймать их возле самого города тоже не выйдет, слишком уж широко тут все вырублено. Да, на холм, где стоит детинец, не всякий конь с нахрапу заскочит, но зачем им вообще ехать сюда, если рядом, на соседнем холме, раскинулись постройки, где и скотина, и бабы, и утварь всякая. Конечно, серебром там особо не разживешься, ну так другой добычи хватает.

А если отдать им посад на разграбление и напасть, когда они поведут полон и скотину обратно? Тут скачи не скачи, добычу-то не бросишь!

— Бросят, — сказал Полюд. — Отъедут подальше и наскочат заново, постреляют вместе с полоном. Да и не дело это — своих нелюдям отдавать.

Выкопать ров? Несколько рвов? Раскидать колючки против лошадей? Сделать ограду? Пусть хлипкую, на один раз, которую любой карл повалит, главное, чтобы кони не перескочили зараз. Полить траву маслом и поджечь, как коняки пройдут это место, чтоб не смогли развернуться?

Всю долину возле города мы, может, и не успеем раскопать, но хоть что-то. И надо перекрыть дорогу из Вениборга в Смоленец, устроить завал из бревен, чтобы даже хускарлы зараз не растащили.

Но я хотел не просто не пустить коняков мимо города, я хотел битвы. Хотел стаей напрыгнуть и перегрызть им горло, получить еще несколько хельтов.

— Брод, — негромко подсказал Херлиф.

Брод? А, вот же Бездна! Тут же еще река под боком, конякам всяко придется ее переходить.

— Полюд, а где поблизости брод? Где они будут переходить?

— Брода тут нет, ладьи свободно ходят, да и река-то неширока, любой переплывет. И обрывов тут почти нет, полого по обеим сторонам.

— Значит, они могут перейти где угодно, — вздохнул я.

Может, скрытники сделать? Спрятать там пару десятков хирдманов, а как коняки пройдут, так пусть выскочат и закроют им дорогу? Только вот руны-то не скроешь. Эх, не надо было Рысь в Смоленце оставлять! Он бы спрятал воинов.

Вот есть же дары, которые всегда с человеком: сила, ловкость, исцеление, чуткий слух. А есть такие, где нужно еще и самому постараться. К примеру, меткость! Если к луку непривычен, то нацелишься ты, может, и верно, но сумеешь ли натянуть тетиву? Вовремя отпустить ее? А учесть ветер? Дождь? Без опыта и твердой руки толку от твоей меткости не будет. Или вот дар Рыси. Даже в стае не каждый сможет скрыть свою силу, для того умение нужно и привычка. Или Квигульв! Я даже с его даром не так хорош с копьем, как другой умелый копейщик, потому как привык к своему топору.

Словом, ни одной дельной мысли у меня не появилось. Лошади, стрелы, коняки…

И так было, пока не заговорил Дометий. Причем заговорил на своем, на фагрском, чтобы не спотыкаться на каждом слове, Хальфсен-то всяко перескажет лучше.

— Порой много думать — тоже плохо. К тому же ты, Кай, думаешь неверно. Ты всё смотришь на врага, видишь его силу, ищешь слабости, но для чего? Они лучше тебя знают, в чем хороши и в чем плохи. Надо думать о себе, о своих воинах. В чем наша сила? Где наша слабость? Вот об этом надо думать. Враги-то нас еще не видели! Они ничего не знают о нас.

Глава 5

Я стоял на стене Вениборга и ждал.

Отправленные Полюдом лазутчики один за другим возвращались в город.

— Коняков больше двух сотен, скорее даже три или четыре, издалека худо видно. У многих по две лошади.

— Коняки в двух днях пути.

— Коняки скоро подберутся к реке!

— Коняки в полудне пути!

Последний гонец так и не вернулся. Жаль, что лазутчики не смогли подобраться достаточно близко и не разобрали, что там за воины. На каких рунах? Кто во главе? Кольчуги там или тряпичные халаты? Вроде не блестело, но можно ведь поверх кольчуги накинуть тряпицу или зачернить железо, чтоб не сверкало.

Воины Полюда и Одинца тоже стояли на стенах. И вот они блестели изо всех сил, даже пахарям и ремесленникам, которых взяли с посада, надели на лбы повязки с железными пластинами. Из моих рядом были только шести-семирунные живичи да несколько умелых лучников.

Вскоре раздался резкий свист. И возле голубой речки вдруг появилась новая река — буро-коричневая, живая, пенящаяся сотнями грив и хвостов, шумящая топотом копыт, бурлящая переливчатым ржанием. На мгновение у меня похолодели кишки. Как удержать реку? Как остановить ее бесконечный бег? Нас так мало… Нет. Мы справимся! Удержим! Вырежем! Только бы Скирир послал сюда не лучших конякских воинов! Хельтов ульверы не остановят.

Мы сделали, что смогли. Вырыли вокруг посада рвы пяти шагов шириной, на их дальней стороне поставили частокол: да, редкий, да, слабый — любой карл руками вырвет колья — но для того нужно сначала перебраться на другую сторону. Вспахали долину по обеим сторонам так, чтобы кони увязали в рыхлых бороздах — вроде и не страшно, но коняки все ж не захотят растекаться. Из посада часть людей забрали в детинец, остальные ушли в леса вместе со скотиной. Уж как-нибудь день-другой продержатся, всё же месяц Фольси(1), уже не так холодно.

Остались позади споры с Полюдом и Одинцом, едкий шепот княжьего племянника: «А я думал, что нордские хёвдинги идут в бой первыми!», обсуждения со своими хирдманами, слова Простодушного: «Сверху тебе будет виднее. А коли что, так ринуться в бой и после успеешь».

Теперь всё в руках Скирира.

Кто они? Карлы? Хускарлы? Хельты?

Река домчалась до долины, замерла и разразилась дикими пронзительными криками. Коняки радовались! Они чуяли поживу! И всколыхнулись волны, ускорили свой бег, словно прорвали тонкий хрупкий заслон и сейчас стремились пожрать всё на своем пути.

Ближе! Еще ближе! Захлестнули крутые склоны холма и отпрянули, взметнув ввысь завесь брызг — стрел. Дробно застучали наконечники, усеивая стены и навес над нашими головами. Вскрикнул невезучий воин, пронзенный случайной стрелой. Наши лучники дружно ответили, и я заметил, как несколько коняков упало, как споткнулись лошади, но так мало… Они успели отпрянуть от детинца. Так быстро? Я видел, что всадники даже не держат поводья, правят лошадьми либо через дар, либо как-то иначе.

Но кое-что я углядел благодаря Коршунову дару. Сюда приехала молодь, буйные юные головы, что стремились поскорее набрать руны и обзавестись богатствами. В такой круговерти не было ясно, какой силы те воины, но хельтов среди них не было. Или было совсем немного. Благодарю, Скирир! И дарую этот бой тебе! Каждую жизнь. Каждую каплю крови. Каждую новую руну!

Бурая река обернулась водоворотом, еще раз ударилась о холм и разбилась на два потока. Один помчался к посаду, а второй закружил возле детинца, осыпая высокие стены стрелами.

Пора!

Я потянулся к своему дару, зажигая новые огни. Дагейд и львы! Хундр и его псы! Болли Толстяк! Трехрукий Стейн! И пошатнулся от захлестнувшей меня мощи. Моя душа словно разлетелась на десятки мелких осколков, а потом снова собралась воедино, только намного сильнее и больше, чем прежде. Будто наши огни слились в огромного пламенного волка, где я был глазами и ушами, а хирдманы — когтями и клыками. Я не различал, что за дары сплавились в этом костре, во мне бурлила такая сила, что было больно ее сдерживать.

Вдесятеро сильнее! Впятеро быстрее!

Под моими крепко сжатыми ладонями сминалось и крошилось дерево, только я этого почти не видел, зато видел каждую стрелу, что проносилась мимо. Взмах — и стрела переломилась меж двух пальцев.

В груди что-то клокотало и рвалось наружу. И я не утерпел:

— Аууууу!

Черные волны борозд разлетелись мелкими комками, и десятки волков набросились на лошадиное стадо со всех сторон.

— Аууууу!

Вой едва встревожил лошадей, но всадники не успели ничего сделать. Волки огромными прыжками настигли их и начали рвать. Быстро! Сильно! Под мощными ударами кони жалобно кричали, взбрыкивали, били копытами и падали. Меня обжигало острой болью и опаляло благодатью, но я держался. Сверху и впрямь виднее. Куда бить! Где прореха в волчьих рядах! И они слышали меня.

Жажда крови! Восторг охоты! И уверенность в победе. Ведь мы волки! А лошади — наша добыча. Наша пища!

И кони чуяли это! Те, что шли без всадников, ошалели от ужаса и начали рваться из волчьего круга. Не бить! Пусть бегут! С них ничего не возьмешь. Грызть всадников! Они — самое вкусное мясо! Они несут нам благодать!

С трудом я оторвал взгляд от своей стаи и глянул на второй поток, что умчался к посаду. Всё произошло так быстро, что те коняки только-только поняли, что случилось, только-только начали разворачивать лошадей.

Пора!

Я облизнулся, выхватил топор и спрыгнул со стены. Подстегиваемый силой стаи, я слетел с холма и остановился меж посадом и своими волками. Рядом со мной встали Болли Толстяк, Трёхрукий Стейн, Квигульв Синезуб, Живодер и Дометий.

Едва коняки подошли на расстояние выстрела, как мы рванули к ним навстречу. Миг! Мой топор отсек передние конские ноги. И нас захлестнуло волнами! Всюду оскаленные конские морды! Потные бока! Чьи-то сапоги! Мелькание мечей! Отсеченная кисть с крепко зажатым луком! Узкие глаза на темном лице! Брызги крови!

Топор унесло потоком. Я хватаю чью-то руку с мечом, дергаю… Из вырванного плеча хлещет кровь. Я разжимаю стиснутые пальцы, вынимаю меч и рублю им. Отшатываюсь вбок и сбиваю плечом лошадь. Передо мной встает стена — Дометий врастает в землю, удерживая щит. Справа Квигульв хлещет копьем, слева рубит Трёхрукий.

Вдох! И поток иссяк. Вокруг десятки тел: конских, людских. Визги. Вопли. Стоны. Запахи крови и дерьма.

Я слышу, как за моей спиной ульверы добивают остатки табуна, вижу, как огни вспыхивают новыми рунами, и чувствую, как мои волки падают один за другим. Валится Хальфсен, словно подрубленный падает Феликс, корчится один из клетусовцев, вцепившись в повод обезумевшего скакуна. Острая боль, не моя, пронзает тело, и я отпускаю стаю.

Из детинца высыпали воины, чтобы перехватить оставшихся коняков. Громко выбранился Дометий! Ему вторили голоса Херлифа и Стейна. Но я не понимал, почему они злятся. Мы же победили! Одолели коняков!

На меня в одночасье навалилась жуткая слабость. Или это не слабость, а всего лишь моя собственная сила без поддержки стаи? Вот, значит, каков я сам… Захотелось снова пробудить дар, снова почувствовать ту мощь, то единение!

— Кай! Кай!

Кто-то кричал мне в лицо. Тряс за плечи. Простодушный?

— Ульверам плохо! С ними что-то не так!

— Всем? — с трудом стряхивая с себя стайный дурман, спросил я.

— Нет, — он оглянулся. — Хускарлам. Особенно тем, кто меньше рунами. Скажи живичам, чтоб не добивали раненых! Это наши руны!

Так вот почему они бранились!

Я поднял выпавший меч, скривился: плохонький, под руку хускарла, если не карла, и направился к Полюду и Одинцу. Врезал первому попавшемуся живичу, что хотел добить коняка, сшиб с ног второго и закричал:

— Еще один дохлый коняк, и мы убьем вас всех!

Бездна! Где же Хальфсен, когда он так нужен?

Меня попросту не поняли. Или не захотели понять. Так что у следующего живича я выбил меч, у другого — зубы, а потом добрался до Одинца, растолкал его охрану, схватил за грудки и тряханул хорошенько.

— Меч — нет! Стой! Убью!

Наконец-то послышался хриплый голос Хальфсена, что повторил мои слова на живичском.

— Это наши руны! Останови своих людей, или их остановлю я!

Одинец внял моим словам, крикнул что-то, и живичи перестали резать раненых.

Я оглянулся. Хальфсен висел на плече Простодушного, его сильно трясло, руки и ноги крутило так, что вздулись жилы, он хватал воздух ртом, точно выброшенная на берег рыба. И такое творилось не только с ним, но и с другими ульверами, хускарлами. Херлиф верно сказал.

— Ты ранен? Это яд? Стрелы были отравлены?

Почему я не почуял это в стае?

— Н-нет, — выдавил Хальфсен. — Н-не яд. Н-не ранен. П-после с-стаи.

— Надо поднять его на руну. Может, исцелится?

— Давай!

Мы перетаскивали толмача от одного коняка к другому. Хальфсен успел подняться до седьмой руны во время боя, и до восьмой ему надо было много благодати. Вот только коняки… Я видел вокруг одних лишь юнцов, у них даже бороды толком не выросли. Три руны, четыре, редко у кого шесть или семь. Мальчишки!

Еще один. Еще. Хальфсен с трудом удерживал нож, его пальцы то и дело распрямлялись с такой силой, будто вот-вот выгнутся не в ту сторону. Наконец от него полыхнуло, и он со стоном облегчения опустился наземь.

Я мрачно посмотрел на остальных. Хускарлы клетусовцев и львов перед боем были в шаге от десятой руны, потому держались лучше. Они кривились от боли, еле волочили ноги и чудно подергивались, но всё же могли идти сами. Псы все были хельтами, и их эта напасть не коснулась. Живичей я оставил в детинце, и они тоже остались целы. Больше всего пострадали мои ульверы: Хальфсен, Офейг, Лундвар и еще Феликс Пистос. Тулле, Видарссону, Трудюру и еще нескольким тоже приходилось несладко, хоть и не так сильно, как Хальфсену.

Что же это? Прежде ведь такого не было?

Пока Простодушный помогал страдальцам заполучить новые руны, я прошелся по полю, усеянному телами, заодно отыскал свой топор. Мы посекли не всех, наверное, немало коняков выжило и умчалось обратно к реке, увлекая за собой многих лошадей, что остались без всадников. Воины Полюда сейчас вылавливали тех, что не смогли убежать.

Я же смотрел на безбородые лица мертвецов и хмурился. Если после отца-хускарла, порубившего карлов, мне досталось такое тяжелое условие, то что получит мой сын? Ведь я уже хельт и убил немало низкорунных воинов. Зато хотя бы не посчитаю его неспособным к боям, надо всего лишь разгадать замысел богов.

Еще я хмурился потому, что оружие у убитых коняков было плохоньким. Тащить его в Смоленец, потом грузить на корабли и везти на Северные острова… Надо ли? Проще продать живичам за треть цены. Коней, раз уж они тут так дороги, мы перегоним к княгине и тоже продадим. Ведь почти всех коняков убили мои хирдманы, и всё, что на них, принадлежит нам, не только их жизни.

Вскоре ко мне подошел Херлиф.

— Всё, коняки закончились. Руну получили Пистос и Офейг. Лундвару не хватило. Сварт получил десятую руну, еще клетусовец и один из львов. Есть раненые. Больше всего досталось Тулле. И тебя бы самого проверить, вон как кольчуга посечена.

И впрямь! Пластины, укрепленные твариным прахом, коняки разрубить не смогли, а вот на плечах кольца разошлись, и оттуда виднелись красные пятна на рубахе. Но боли не было. Я поковырял пальцем в одной прорехе — ничего, гладкая кожа. Видать, во время боя дар Дударя сразу заживил все раны.

— Я снова призову стаю. Может, Бьярне подсобит хускарлам? Сварта я сам проведу, а насчет тех двоих… Дай Дометию и Дагейду по сердцу, пусть они сами помогают своим, без языка и доверия от меня толку немного.

Стая откликнулась сразу, хотя боль раненых немного мешала. Я хотел взять лишь Дударя и тех, кому нужен его дар, но так не вышло. Либо звать всю стаю, либо по одному убирать огни хирдманов, чего мне делать не хотелось.

Парней скрючило еще сильнее, даже те, кто еще держался, рухнули наземь. Неужто я сделал только хуже? Отозвать дар? Выждать? Я высмотрел Тулле, подбежал к нему и увидел, как глубокая рана на его лице затягивается сама собой. Нет, пусть лучше помучаются немного, но исцелятся.

А немногим позже и болезненная гримаса ушла с лица нашего жреца. Он открыл глаз, подергал пальцами рук, потом плечами, чуть поднатужился и сел. Следом за ним, кряхтя и бранясь, зашевелились и остальные. Я убрал дар. Дальше они как-нибудь сами. Еще бы понять, что с ними случилось…

* * *

Уговор с княгиней был на две седмицы, потому мы остались в Вениборге еще на несколько дней.

Я вдоволь наговорился с Одинцом, который не соглашался отдавать мне всю добычу с убитых коняков. Хорошо, хоть Полюд не лез в наши споры, а занялся укреплением посада, отправкой лазутчиков и думами, как усложнить переправу через реку. Может, потому я и отдал ему почти всё собранное железо за бесценок. Пусть хоть карлов вооружит, и то лучше будет. А вот конями я делиться не хотел.

Одинец по дурости своей полагал, что нанятый хирд служит лишь за оговоренную плату, а добычу забирает тот, кто его нанял. На Северных островах такое изредка бывало, но всегда проговаривалось загодя. Например, к ярлу Ториру Тугой Мошне мы пришли именно на этих условиях: нам плата, а всё, что есть нужного в твари, — ему или другим хирдам. Мой отец звал в Сторбаш хёвдингов безо всякой платы, зато обещал отдать сердца огненного червя. Если же ничего такого сказано не было, значит, делят по чести: кто убил, тот и забирает всё добро.

— Ты же сам велел оставаться на стенах! — злился княжий племянник. — Словно знал, что идут мальчишки, не получившие и первого потока.

— Что ж не спрыгнул за мной? Еще один меч бы не помешал.

— За тобой? — взвился Одинец. — Да ты видел себя? А своих людей? Вы же будто поганых грибов обожрались! Или будто в каждом тварь притаилась! Один твой воин коня располовинил! Коня! Со всадником! И он даже не хельт! Вы будто из Безд…

— Замолчи! — холодно бросил я. — Мы с тварями больше твоего бились. Еще одно слово, и я не посмотрю, чей ты там родич.

Впрочем, этот разговор был самым легким. Мне еще предстояло объясниться с остальными хирдманами. Хундр со своими псами, Дагейд со львами, да и Болли со Стейном жаждали побеседовать со мной и узнать, что же у меня за дар такой. Да и живичи, что видели со стены, как мы сражаемся, тоже недоумевали. Честное слово, моё восхищение Клетусом росло чуть ли не с каждым днем! Как же хорошо он выучил своих людей! Дометий и его соратники приняли мой дар безо всяких вопросов.

Я оттягивал расспросы как мог. Запасливый Херлиф прихватил несколько твариных сердец с кораблей, так что мы помогли еще троим хирдманам стать хельтами. Как прошло у Дометия и Дайгеда, не знаю, но Сварт едва не сломал мне руку. Что же будет, когда Трудюр доберется до десятой руны? Может, для него баб повыносливее позвать, а самому спрятаться?

Но в последний вечер перед выходом из Вениборга я всё же собрал хирд в большом зале детинца, поставил на столы бочонки с темным пивом, которое тут недурно варили, и жестом пригласил говорить.

Первым, к моему удивлению, выступил Агний, старший среди живичей, что мы набрали в Альфарики.

— Ты не позвал нас в битву, оставил на стенах. Почему? Не считаешь нас своими хирдманами? Не хочешь давать нашу долю? Или не доверяешь?

Хундр невольно передернул плечами. Им я такой воли в словах не давал.

— Не доверяю, — честно сказал я. — Прежде у нас был обычай: если против нового воина выступали трое старых хирдманов, мы его не брали. Сейчас всё иначе. Если есть руны, дар и смелость, то я возьму такого воина в хирд. Но прежде чем он войдет в стаю, мы смотрим на его нрав, на отвагу, на умения.

— Как показать свою удаль, если не в бою?

— Я не знал, какой силы будут коняки, и не знал, справитесь ли, а терять всех в первой же битве не хотел.

— Или думал, что нас скрючит, как остальных? — спросил другой живич.

Хускарлы отлежались немного и сейчас уже почти исцелились.

Я говорил с Тулле, Живодером и теми, кому было дурно. Выходило так, что тела хускарлов не выдержали хельтовых даров. Прежде сколько хельтов у нас было? Один-два. И их дары передавались не полностью. Да и какие у нас были хельты? Мой дар — стая, он больше не повторяется. Квигульв с копьем, а у нас больше с мечами ходят. Исцеление, чуткость к рунной силе, умение скрывать руны… Они не нагружают тело. После присоединения клетусовцев добавилась защита Дометия и меткость лучника, тоже не самые тяжелые дары.

А тут разом обрушилось множество хельтовых даров, сплетенных меж собой: и сила, и ловкость, и быстрота, и еще, и еще… Пока стая держала людей вместе, хускарлы боли почти не чувствовали, сражались так, будто сами стали хельтами, но твариных сердец-то они не ели. Что будет, если взвалить на спину слишком тяжелый груз? Или пробежать быстрее, чем ты можешь? Или ударить с такой силой, чтоб отнялись руки? Вот и рвались жилы, выкручивались кости; Пистос умудрился их даже сломать, хвала Скириру, благодать его исцелила.

Я не знал, что так будет, но порадовался, что оставил живичей вне стаи, иначе бы некоторые из них сильно покалечились.

— Что это было? — посыпались вопросы. — Это конякский яд?

— Правда, что норды едят мухоморы перед боем?

— Нет, они грызут свои щиты!

— Но у этих не было щитов!

— Нет, пьют дурманящий напиток и превращаются в волков. Слыхал, как они выли?

— Разве ж превращались? Вроде на двух ногах бегали!

— Я хвост видел. Ну, у воеводы нашего.

Хальфсен шепотом пересказывал мне слова живичей. Смех да и только! Но стоило одному из них упомянуть вылюдь, как я вмешался:

— У нас всех разные боги! Но враг один — твари и Бездна, их породившая. Среди нас нет вылюдей, нет тварей. На Северных островах мы будем сражаться с Бездновыми отродьями! Потому я больше не буду вас беречь. Вам нужно стать сильнее, иначе вы не выдержите тяжесть дара, что даровал мне Скирир.

— А что за дар-то?

— Стая! — просто ответил я.

И тут Трехрукий Стейн ахнул, хлопнул себя по лбу и что-то яростно зашептал Болли.

— Мы станем волками? — удивился Агний.

— Нет. Мы станем чем-то большим, чем просто хирд воинов.

А впрочем, чего таить? Когда я был хускарлом, то не мог пробуждать свой дар в любой момент. Нужны были битва, злость, стена щитов. Видать, тогда я и привык, что в стаю можно звать лишь во время боя. Но ведь я могу сделать это и сейчас! К тому же не для баловства, а на пользу хирда. Даже Тулле не за что меня укорить.

Я мягко потянулся к огням, что тихо мерцали внутри меня. Нащупал и новые, едва видные, опалил их своим даром и вобрал в стаю.

Живичи повскакивали с лавок, ошарашенные новыми чувствами. Псы заворчали, ощутив это второй раз в жизни, у некоторых выступили слёзы. Клетусовцы замерли, прикрыв глаза, скорее всего, проверяли свои новые умения, что проявлялись лишь в стае. Дагейд и львята отскочили от стола и пробовали свою силу: кто сминал пальцами лезвие ножа, кто кувыркался в воздухе. Болли повернулся к Стейну, тот повернулся ему навстречу… О да, странно и чудно ощущать мир не только через себя, но и через собрата, через всех собратьев, даже через тех, что сейчас далеко от нас.

— Мы стая, — негромко сказал я. — И нет никого сильнее нас!

* * *

1 Месяц Фольси — с 21.04 по 20.05.

Глава 6

Возвращались в Смоленец мы уже на конякских лошадках. Хватило не всем, но не все умели и хотели ехать верхом. Болли, к примеру, отказался, сказал, что устанет делать свое тело легким гораздо быстрее, чем идти. Трёхрукий тоже отмахнулся.

Одинца мы прихватили с собой. Теперь я понимал, что княгине ссориться с нами не с руки, так что никаких препятствий или обид она чинить не станет. Если уж в небольшой городок в стороне от крупных рек и торговых путей пришли три сотни воинов, то сколько же коняков нынче там, где стоит князь? Я и чисел таких не знал. Но Одинца всё же забрал. Мало ли как бабский ум вывернет? Вдруг вздумает угрожать сожжением моих кораблей, если я не пойду на подмогу к ейному мужу?

Я оглянулся на свой хирд и снова подавил желание пробудить стаю. Теперь оно горело пуще прежнего. Вроде терпеть и не сложно, но в то же время невыносимо. Когда я в Бриттланде сломал себе руку, и Орсова женщина обмотала ее тряпицами с мазью, кожа под повязкой сильно чесалась. Настолько сильно, что мне постоянно хотелось засунуть нож под тряпки и как следует поскоблить там. Вот и сейчас было что-то похожее. Если бы не слова Тулле о том, что это мой собственный бой, и если я поддамся, то дар возьмет надо мной верх, я бы давно сдался.

Также я знал, что и хирдманам нравится быть в стае, кому-то из-за небывалой силы, кому-то из-за единения с другими. Но им терпеть проще, ведь это зависело от меня, а не от них.

После того собрания все новые хирдманы притихли. Обычно-то случались и ссоры, и драки, которые вроде как для обучения, а на деле — для того, чтоб узнать, кто сильнее. А тут как отрезало. И ни единого насмешливого или пытливого взгляда на меня. Только уважение и затаенный страх.

Забавно, что после боя, где псы и львята впервые ощутили мой дар, такого не было. В пылу сражений не все прочувствовали стаю в полной мере. Ну силы прибавилось, ну видеть стал во все стороны разом, ну соратников чувствовал как самого себя. Порой такое случается. Я и сам когда-то не сразу понял, что у меня появился дар. А вот ощутить это просто так, безо всякого боя…

Потом ко мне один за другим подходили разные хирдманы. Хундр просил прощения за своих псов. Трёхрукий сказал, что Скириров дар достоин своего имени. Фагр из Дайгедовых людей захотел узнать, как я получил его. «Ведь дар — это отражение мыслей и страхов человека! — добавил он. — Для меня честь служить хёвдингу, который своих людей ставит выше себя». Живичи, как один, восхваляли ум и прозорливость отцов, доверивших своих сыновей незнакомому норду.

Словом, это было утомительно.

Один лишь Дометий сказал что-то толковое:

— Хёвдинг, я давно хотел предложить… Твои воины сильны и довольно умелы, но они не вполне знают свои дары. Надо, чтобы каждый понимал, на что он способен и в какой мере. Клетус проверял нас не один день и с каждой новой руной заставлял это делать снова.

— Например, как долго можно просидеть под водой? — улыбнулся я, вспомнив, как Дагна гоняла ульверов перед охотой на озерную тварь.

— Верно.

— Хорошо. Ты этим и займешься. Проверь каждого в хирде. Может, у кого-то есть скрытые дары?

И я с нетерпением ждал, что же Дометий мне расскажет. Сейчас он только начал, да времени толком нет, почти весь день в пути, а вечером хирдманам хотелось наесться да уснуть.

* * *

В Смоленце наше возвращение не осталось незамеченным. Мы не стали пересаживаться на ладьи, а доехали до города верхом. И хотя княжеские дружинники встретили нас загодя, поначалу в городе поднялся переполох. На наших глазах ворота закрылись, и оттуда послышались крики и плач смоленецких жителей. Видать, они решили, что дикие всадники добрались и сюда. Уж не знаю, как их там успокаивали и что говорили, но когда ворота открылись, нас встретила сама княгиня. Она преподнесла хлеб, щедро посыпанный солью, ласково поприветствовала и даже не попросила оставить хирдманов за городскими стенами, как в прошлый раз.

— Для твоих людей по нордскому обычаю я устроила богатый пир, — сказала она, не сводя с меня глаз. — А тебя приглашаю к себе, за княжеский стол.

Мне вдруг стало неуютно. Я попытался отбрехаться:

— У нас принято, чтоб хёвдинг пировал вместе со своими хирдманами.

— Пир будет идти долго, до самого утра или даже до следующей ночи. Ты успеешь.

И тут я понял. Лошади же! Непонятно только, чего именно она хочет: забрать часть табуна задаром или выторговать цену пониже. Ну, пару-тройку коней я ей подарю, а вот за остальное придется платить.

Я обернулся, чтоб позвать нескольких ульверов, но никого не нашел возле себя. Их уже увели, пока княгиня кормила меня этим Бездновым хлебом. И меня это разозлило. Ишь как хитра, лиса! Решила, что самая умная? Да и хирдманы хороши! Чем их заманили, что ни один не догадался вывернуться и остаться подле своего хёвдинга? Даже Хальфсен, который вообще редко отходил от меня, пока нет Милия!

Вообще я не жалел, что стал хёвдингом, но иногда — вот как сейчас — меня поманывало вытворить какую-нибудь глупость. Например, схватить княгиню за задницу, чтоб проверить, насколько ей нужны те кони. Как далеко она зайдет? Или запрыгнуть на крышу ближайшего дома, отыскать хирд и увести его из Смоленца прямо сейчас. Но нельзя. Уже невместно!

Да и корабли… «Сокол» с нашими богатствами стоял в здешней гавани. «Лебедь» осталась на полпути в Вениборг, и Херлиф сейчас вел ее прямиком в Смоленец. Вот он бы догадался остаться подле меня!

Так что я в который раз стиснул зубы и оскалился в улыбке. Сдохну, но вытяну с княгини кучу золота за конякских лошадей!

Мирава Чеславдоттир провела меня в красивый деревянный терем, щедро украшенный резными завитушками, средь которых проглядывали и лица богов, и зверушки, и птички. Захлопотали девки, поднесли мне чашу для умывания и рушник, и пока я тер лицо, княгиня спросила:

— Может, хочешь сперва помыться в баньке, а потом за стол?

Я невольно покосился на нее. Уж не собирается ли она пойти со мной? А то я будто к жене вернулся.

— Хорошо бы!

Она хлопнула в ладоши, в комнату влетела еще одна девка.

— Дорогого гостя проводить в баню, помыть, попарить, подать чистую одёжу!

Причем сказала она это всё на нордском.

Баня тут была хороша! Две девки меня терли, намывали и хлестали вениками, пока третья наливала воду, поддавала пар да подносила холодное пиво. А когда я потянулся к одной из них, она не завизжала, а сама подалась ко мне, скидывая длинную рубаху.

Так что из бани я вышел уже размякшим, чуть осоловевшим и довольным жизнью. Разве что в животе немного урчало с голоду, но те же девки отвели меня прямиком к столу. И чего там только не было! И рыбная похлебка, и пироги с разной начинкой, и каши с мясом, и запеченная птица, и лепешки… Фагрское вино, нордская медовуха, живичские настойки на ягодах и травах.

И княгиня в домашнем платье. Сама наливает, сама накладывает, сама подает. Даже вон прядь волос выбилась из-под убора.

Когда же я отвалился от стола, тяжело пыхтя, Мирава впервые заговорила о деле:

— Сыт ли, гость дорогой? Доволен ли?

— И сыт, и пьян, и доволен, — кивнул я, рыгнув. — Только уступать всё равно не стану.

— Уступать? О чем ты говоришь? — искренне удивилась она.

— Четыре марки золотом. И конякские лошади.

Княгиня звонко рассмеялась и махнула рукой:

— Что ты, Кай Эрлингссон? Ты выполнил всё оговоренное честь по чести, и я отдам всё по чести. Насчет коней можно и после поговорить. Я торговаться не приучена, для того другие люди есть. Поди, и ты не сам для хирда снедь покупаешь?

Я с облегчением выдохнул, потому как сейчас не хотелось спорить да коней обсуждать.

— Мой муж говаривал, что у вас на пирах принято рассказывать о своих подвигах. Думается мне, что за твоими плечами немало славных деяний! И побывал ты в разных землях, многое повидал. Будь так добр, коли не в тягость, поведай что-нибудь! А то я всего и видела один Смоленец да деревни окрестные!

И глаза у Миравы такие искрящиеся, любопытные. А чего ж и не рассказать? Особенно когда слушают так внимательно, ловят каждое слово, ахают да руками всплескивают. Княгиня как девчонка хохотала над забавными случаями, вытирала слезы, когда я говорил о гибели ульверов, возмущенно вскрикивала из-за предательства Росомахи.

Когда я закончил рассказывать, на дворе уж стемнело, девки зажгли свечи на столе и по углам комнаты.

— Вот она какая — жизнь хирдманов, — протянула Мирава. — Вольная! Хочешь — идешь в жаркий Годрланд, хочешь — с тварями сражаешься, хочешь — домой ворочаешься и детей рожаешь. И ответ ни перед кем держать не надобно. А коли тяжко где, так уходишь в другое место. Сам себе князь!

— На Северных островах таких хёвдингов, как я, называют морскими ярлами. Пусть земли и деревень у меня нет, зато есть корабли и воинов не меньше, чем у обычного ярла, — похвалился я.

— Жаль, все не могут быть морскими ярлами, — грустно улыбнулась княгиня. — Кому-то надо и землю пахать, и скот пасти, и мечи ковать. А кому-то надо пахарей и ремесленников защищать.

— Это верно. Я своих тоже в обиду не даю. И за отца, мать, жену и Сторбаш всегда готов постоять.

— А если ты далеко? Как им тогда быть? Сам говоришь, год тебя в родных краях не было. Вдруг твари до них добрались?

— Быть того не может. Там же есть воины, конунг Рагнвальд на страже. А еще, — вспомнил я, — отец может нанять другой хирд.

— Иногда даже золото не помогает. Ведь не всегда отыщется такой храбрец, что согласится помочь с бедой даже за щедрую плату.

— Ну так хирды ж для того и есть, чтоб отдавать мечи за честную монету.

А она будто и не слышит:

— Видишь, подошла беда к моему порогу, а бежать некуда. И нельзя! Ведь за мной и деревни, и города, и люди. Всех не увезти, не спрятать. Это конякам хорошо — всё, что у них есть, умещается в седельных сумках. Потому они и носятся где хотят, нападают когда вздумается, всех убивают, жгут, уводят в полон. И нет никого, кто бы помог, защитил… — княгиня всхлипнула.

— Так ведь князь, муж твой…

— Далече он. И не ведаю, вернется ли живым.

— И эти… вингсвейтары. Ты же говорила, что должны приехать!

— Верно. Вингсвейтары. Да и дружинники еще есть, есть собранные по деревням воины, а вот вести их некому. Мы, живичи, люди мирные, к боевому ремеслу не очень приучены. Мечом махать умеем, а вот думать, как биться, куда войско вести… Были воеводы, да всех князь забрал. Вот нашелся бы опытный хёвдинг, что не раз водил свой хирд и на тварей, и на людей, сильный духом, умелый! Я бы такого золотом осыпала, отдала всех своих воинов, лишь бы защитил он мои земли! Остановил бы клятых коняков!

Я покивал, мол, да, неплохо бы такого найти, а потом сообразил, что к чему:

— Так ты что же, снова меня нанимаешь?

Княгиня встала из-за стола, прошлась по комнате, шелестя длинным подолом, заправила волосы под убор.

— Можно и нанять, коли тебе так будет угодно. А можно иначе…

Подошла поближе, коснулась пальцами моего плеча и продолжила:

— Слышала, что на Северных островах главная ценность — земля, на которой можно хоть что-то взрастить. Я могу дать твоим людям землю — хорошую, богатую, а тебе — деревню или две. Перевезешь родителей, жену с сыном, купишь скот, построишь дом… А если хочешь иного, так стань воеводой. Будешь вторым человеком в княжестве после моего мужа. Отдам всех воинов под твою руку, будешь водить не пять-шесть десятков, а пять-шесть сотен.

Я едва успевал слюни подбирать. Много доброй земли, деревни, свой двор — чем плохо? Да только если б я того хотел, так остался бы в Сторбаше, помогал отцу, а после его смерти занял бы его место. Поди, лендерман на Северных островах — тоже не последний человек. А воеводой… Это княгиня сейчас так говорит, а вернется ейный муж с другим воеводой и погонит меня. Стыд! К тому же конунг Рагнвальд тоже звал меня в свою дружину, пусть не воеводой, не хёвдингом, но тоже не простым воином. И это я еще хельтом тогда не был. Сейчас, может, и хёвдингом позовет.

И с чего вдруг княгиня стала так любезничать? Ну прогнал коняков, так с этим бы любой справился.

— А ты, Мирава Чеславдоттир, хитра. Никак рассказали тебе что-то о битве в Вениборге?

— Вениборг, — улыбнулась она и вернулась на прежнее место. — Хорошее название для Звениславля. Рассказали. И Смоленецкому княжеству нужен воин с таким даром.

— Каким «таким»? — прищурился я.

Уж не сболтнул ли кто из моих хирдманов? Да не, когда бы успел? Значит, кто-то глазастый и смекалистый, скорее всего, из тех воинов, что ехали с Одинцом. Я особо не приглядывался, так что мог и не заметить, как на одного человека стало меньше.

— Таким, что хускарла делает хельтом, а хельта — чуть ли не сторхельтом. Что бы ты ни выбрал, я не обижу тебя ни золотом, ни милостью, ни вниманием. Сама Масторава привела тебя в мое княжество в столь трудный час.

— Хочешь, чтобы я оборонял княжество от коняков… А ну как они отступят? Зачем тогда держать слово, давать золото и земли? К тому же князь мне ничего не обещал. Вдруг он не захочет выполнять обещанное женой? Скажет, что ты всполошилась почем зря. И что тогда?

Всё напускное радушие слетело с княгини, и теперь я видел перед собой обычную перепуганную бабу.

— Не отступят. Им некуда отступать.

— Почему?

Мирава замялась, не решаясь ответить. Но я уже полностью опомнился, стряхнул сытую дремоту и насторожился. Неспроста ведь княгиня предлагает так много случайному хёвдингу, пусть даже с особым даром!

— Всё равно согласия не дам, пока не услышу всю правду.

— Хорошо, — она утерла выступившие слезы. — Где-то там, далеко на востоке, где коняки жили прежде, вдруг появились твари. Много. Коняки отбивались сколько могли, а потом пошли сюда, на запад. Говорят, поначалу они отстраивали дома на новых местах, но потом перестали. Теперь всё добро они возят с собой. Возвращаться им некуда, там всё заполонили твари. Вроде бы стоит их пожалеть, но не можем мы пустить коняков к себе — сейчас к живичским землям подошли самые быстрые воины и самые жадные племена, а за ними следует огромная орда, тьма! Если бы их было немного, мы могли бы принять их, дать землю, дать место для выпаса лошадей. Но коняки — как саранча — идут и пожирают всё на своем пути. А за ними идут твари.

Последних слов княгини я толком и не слышал.

Как же так? Неужто близится конец мира? Неужто Бездна поглотит все земли, пожрёт и нордов, и сарапов, и живичей, потом дотянется до богов? И наш небольшой островок, беспомощно болтающийся в море Бездны, как некогда говорит Тулле, уйдет под воду?

На юге, у сарапов, Бездна вырвалась несколько десятков лет назад. У нас, на Северных островах — зиму назад, если не считать тот первый случай. На востоке, у коняков, это случилось уже давно. И скоро люди будут сражаться друг с другом за последние крохи земли, еще не поглощенные Бездной.

Я резко встал:

— Благодарю за баню, стол и славную беседу, княгиня Мирава, да только не могу я остаться и служить тебе. Когда мы уходили с Северных островов, там тоже случилась беда, и может так статься, что твари начнут теснить нас. Я запомню твои слова, и коли мы не выстоим, я приду сюда, в Смоленецкое княжество, попрошусь под твою руку и буду служить верой и правдой. Если примешь, конечно.

Княгиня тоже поднялась, бледная, с покрасневшими глазами, но снова величественная и гордая:

— Кай Эрлингссон, я услышала твое слово. Пусть будет так. Буду молить богов за твою семью, надеюсь, что мы сумеем дождаться.

Больше говорить нам было не о чем. Мирава передала мне оговоренную плату, позвала девку, и та отвела меня к ульверам.

Хирдманы вовсю пировали, ели-пили, щупали баб. Я заметил, что мои банные девки были покрасивше и помоложе, и стол у княгини был побогаче. Сперва я хотел позвать Тулле, Живодера и других парней, чтоб рассказать им о коняках и Бездне на востоке, но передумал. За одну ночь ничего не переменится, пусть погуляют вволю, отдохнут.

Мне же что-то не веселилось. Так что я прошелся вдоль стола, с кем-то выпил, с кем-то перекинулся парой слов, кого-то хлопнул по плечу, а потом ушел в отдельную опочивальню.

* * *

В те два дня, пока мы ждали возвращения «Лебеди» и Простодушного, пока собирались в обратный путь, я княгиню так и не увидел. Хорошо, хоть не обозлилась и не стала чинить препятствий. Если бы она хотела нанять мой хирд на одно сражение или еще на седмицу-другую, я бы не отказал, но ей нужны воины даже не до осени, а на несколько зим. Или до тех пор, пока коняки не сметут всё Смоленецкое княжество подчистую.

Перед самым отбытием я созвал свое малое вече на борту «Сокола», где пересказал речи княгини. Кроме Агнея, живича из Холмграда, никто особо не удивился. Все в Годрланде слышали о бедствии на юге, да и мы не раз говорили о Бездне на севере.

— Не удивлюсь, если скоро с западной стороны придут морские твари, — усмехнулся Херлиф.

— Тулле, что говорят боги? — спросил я, не дождавшись слов от жреца.

Он поднял лицо к небу, подождал немного, потом нехотя открыл рот:

— Боги молчат.

— Как это «молчат»? Премудрый Мамир тоже? И даже знак какой не подаст?

Одноглазый вздохнул:

— Как-то раз один глупый мальчишка пошел в лес и встретил волка. Он испугался и закричал: «Отец, спаси меня! Помоги!» Но отец не пришел к нему на помощь, потому что уже сделал всё, что нужно: дал сыну нож, научил драться, показал, как убивать волков. Он не мог всегда ходить за сыном и защищать от всех опасностей.

— И что? Убил он волка? Или помер? — нетерпеливо спросил я.

— Не знаю. Они всё еще стоят друг напротив друга.

— Хочешь сказать, что боги уже сделали всё, что могли? — вмешался Простодушный. — И дальше мы сами должны сражаться?

— Боги создали людей, — Тулле загнул один палец. — Дали нам оружие, зерно, огонь, железо, — еще один палец. — Одарили нас силой, — третий палец. — Послали нам дары, — четвертый. — И указали путь, — сжатый кулак. — Что еще они должны сделать?

— Спуститься к нам, сразиться с Бездной и очистить землю от ее гнили, — сказал Рысь. — Ведь боги Дану когда-то уже сражались с Домну! Значит, и сейчас…

— А выдержит ли земля богов? Вспомни бой сторхельтов в Сторборге! Одной лишь рунной силой они сметали дома и калечили людей, а это ведь просто люди! Да и руны их были не так уж велики. Что будет, если сойдет бог с силой, кою мы даже представить не можем? Не сорвет ли его дыхание мясо с наших костей? Не раздавит ли нас его взгляд? Не рухнут ли горы от тяжести его поступи?

— Но как сражаться с Бездной? — пробормотал Хундр. — Даже если убить всех тварей, что она родит, это ее не остановит.

Мы вместе посмотрели на Живодера, что сидел на палубе, вытянув ноги, и ковырялся в ухе.

— С ней не надо сражаться. Ее надо любить! — небрежно сказал бритт.

— Но ты же убиваешь тварей, которых она порождает! — удивился я.

— Собака порождает блох, но если убить блоху, собаке не станет хуже. Твари — не Бездна. Бездна — это сила, много силы, очень много силы. Если любить Бездну, она подарит силу! Если сражаться с ней, она превратит в тварь.

Я обхватил голову руками. Вокруг меня одни безумцы! И неважно, кому они служат: богам или Бездне, их речи одинаково бессмысленны.

Простодушный, единственный разумный хирдман, сказал:

— Ну, как бы то ни было, теперь мы знаем, что не стоит ждать подмоги ни от богов, ни от Бездны. Надо самим справляться. А коли не справимся, так уйдем в Бриттланд или проверим, что там за западным морем.

— Есть еще одно дело, — глухо проговорил я. — Раудборг!

Обвел взглядом ульверов и понял, что большая часть хирда знать не знает ничего о той обиде, что нам причинили в том городе, разве что Милий и Пистос слышали об этом не раз. Потому я коротко пересказал всю историю.

Хундра впечатлил долг Жирных перед нами, он столько золота и не видывал никогда, потому он первым воскликнул, что зарвавшихся купцов надо укоротить.

Дометий пожал плечами:

— Мимо города мы всё равно не пройдем.

Дагейд разозлился из-за несправедливого суда и гибели нордского купца:

— Пусть он уже вышел из-под вашей защиты, но погиб ни за что. Эдак скоро они всех нордов перестанут уважать!

Я опасался, что живичи не захотят влезать в старые дрязги хирда. Но Агней меня удивил:

— Этот Красимир — подлый человек, сын рабыни. Он и в Холмграде много дурного натворил, потому наш князь Здебор его и выгнал. Велигородцы сами виноваты, позарились на малую плату — взяли негодящего хёвдинга. Хотя чего ждать от града, где правят купцы?

— Ты ж сам купеческий сын! — скривился Рысь, он ведь тоже был когда-то рабом.

— Потому и говорю так. Насмотрелся в отцовом доме. Так что сам решай, хёвдинг. Мы поперек тебя не пойдем!

Глава 7

Спустя два волока, три реки, десятки спугнутых кораблей, что разлетались в стороны от одного лишь нашего вида, множество деревушек и несколько городов мы подобрались к озеру, которое здешние живичи называли Странцевым морем. К тому самому озеру, где ловили тварь, оказавшуюся вылюдью. На той стороне стоял Раудборг, или Велигород на живичском.

Скорее всего, слухи о нашем сражении в Смоленце дошли досюда, но никто по пути в Раудборг нас не обходил, так что в точности о нашем прибытии горожане знать не должны. Да и как купеческие пузатые ладьи, где гребцы в лучшем случае хускарлы, могут сравниться с нами?

Я долго сомневался, как лучше поступить. Стоит ли перекрыть реку Альвати, что ведет к озеру? Тогда в Раудборге не сразу узнают о том, что вернулись те самые норды. Но потом всё же передумал. Мы не знали здешних тропинок, и весть о нашем приближении дойдет до города очень скоро, только там будут знать о наших недобрых намерениях, а еще о числе воинов и их силе. Потому мы поступили иначе: в города и деревни на Раудборгской земле заходил один лишь «Сокол», «Лебедь» проходила мимо и будто бы наособь. Хальфсен выспрашивал у купцов, нельзя ли как-то обойти Раудборг по пути к Альдоге, неважно, волоком или реками. Ведь в Странцево море впадает не только Альвати. При этом Рысь прятал нашу силу, приближая ее к той, с которой мы уходили отсюда зиму назад.

Пусть в Раудборге ждут один лишь драккар с хускарлами-карлами, пусть думают, что мы хотим всего лишь вернуться домой, потому постараемся обойти город.

Для этого мы спрятали «Сокола» в лесу, еще до озера. «Лебеди» же придали вид купеческой ладьи, для чего перетащили на нее все товары, что не распродали по пути, поменяли весла на простые, под карлов и хускарлов, убрали щиты. Феликс Пистос вырядился как гульборгский небогатый купец, Милий вроде как его раб-толмач, несколько фагров — помощники, а остальные — наемные воины для гребли и защиты. Причем в наемниках были и живичи, и фагры, и норды, и даже один чернокожий воин. Конечно, купцы из Гульборга обычно не ходят на одной ладье с двумя десятками воинов, иначе ведь груза придется взять меньше, а припасов — больше, но Милий придумал убедительную историю. Мол, Пистос шел сюда на двух ладьях, а на лушкарьских порогах на него напали. Пришлось бросить часть груза со вторым кораблем, а спасшихся воинов брать к себе.

Тех, кто пойдет на «Лебеди», выбрали быстро. Пистос и Милий. Конечно же, Рысь, чтоб прикрывал наши руны. Хальфсена в Раудборге не видели, да и кто, кроме него, разузнает всё, что нам надобно? Два живича от Дагейда, Дометий, Простодушный, Коршун, Трёхрукий, фагры. И я.

Я не боялся, что меня узнают. В Годрланде я загорел едва ли не до черноты, оброс бородой, заматерел и стал больше походить на отца. Поди узнай того мальчишку с тремя волосинами на подбородке во мне нынешнем. Даже зим будто прибавилось. Выдать меня мог лишь топор, потому как я не видел похожих ни на Северных островах, ни в Альфарики, ни в Годрланде. Купцы, может, и не запомнили, а вот воины должны узнать, потому я спрятал свое оружие на ладье, а сам повесил на пояс первый попавший меч, годный для хускарла.

Жаль, что Рысь умел показывать лишь одну и ту же руну на всех. Странно ведь, когда и купцы, и воины одинаковой силы! Только Милий выделялся своей единственной руной.

Вот так мы и вошли в Раудборг.

Изменился я, изменился хирд… Так многое поменялось! А город остался прежним. Убрали столбы, на которых висели окровавленные тела нордского купца и его людей. Не шумели люди, швыряя в нас объедки и камни. Обычная мирная жизнь торгового города. Бурлила пристань, гудели десятки голосов, бегали носильщики, таская грузы, бранились купцы, сберегая каждую монету, блестели от пота лица дружинников, запарившихся в кольчугах и шлемах.

Деревянная ограда, что так меня поразила в прошлый раз, казалась не столь уж впечатляющей после двух рядов каменных стен Гульборга. Вообще после Годрланда в Альфарики всё выглядело проще, площе и беднее. И здешнее многолюдье скорее вызывало улыбку, ведь на одной лишь Арене могло поместиться народу больше, чем живет во всем Раудборге.

Милий с Пистосом уже ступили на причал, чтобы обговорить плату за людей и товар, а мы пока осматривались и принюхивались.

Я знал, что не особо-то и нужен в Раудборге сейчас, всё равно без знания живичской речи ничего не смогу сделать, только сидеть в лесу, прислушиваясь к отголоскам стаи, тоже не хотелось. Мы заранее уговорились, что Милий под крылом Феликса будет заниматься только торговыми делами: договариваться о продаже груза, искать место под лавку, жилье, заводить нужные связи. Желательно, конечно, дотянуться до Жирных, но где мелкий фагрский купец и где крупный богатый род, чьи лавки есть даже в Гульборге?

Живичи разузнают обо всем, что случилось после нашего ухода. В Холмграде мы слышали, что теперь в Раудборге правит не вече, а бывший хёвдинг, нынче Велигородский князь Красимир. Но как оно случилось? Что думают люди? Сколько у Красимира воинов, какой силы?

А мы с Хальфсеном, Дометием и Простодушным пройдемся по Торговой стороне, поглядим, что да как. Я всяко отомщу этому городу, вопрос лишь в том, сколько после этого выживет людей. Отомстить можно ведь по-разному.

Как только мы отошли от «Лебеди» и Рыси, наши руны тут же вернулись к истинным. Потому я и не стал звать с собой Леофсуна: пусть лучше оставшихся на ладье хирдманов прикрывает. Седьмая руна Пистоса вряд ли кого-то удивит, а вот хельты на купеческом корабле уже довольно странно. Впрочем, я-то себя скрыл, удерживая стаю. Дометий заметил это, принялся расспрашивать, что да как, и спустя некоторое время сумел понизить свою силу до хускарла на девятой руне. Этот клетусовец уже не раз восхищал меня своим усердием и умениями, но сейчас я снова удивился. Мне дар Рыси поддался не сразу.

Первое изменение, которое я заметил, — отсутствие клепала на площади. Прежде и на Торговой стороне такое было. В него мог ударить любой житель города, даже иноземец, чтобы созвать вече и разрешить несправедливость. А теперь клепала нет. Хочешь справедливости — иди к новому князю. А князь где? Князь живет на Вечевой стороне, куда хода всякому нет, только богатому и знатному. Вот и ищи теперь честного суда!

А второе — это пепелище на месте дома, где нас приютили в прошлый раз. Я уже не помнил имени того живича, помнил лишь его радушие, помнил его большую семью и просторный чистый двор. Помнил, что он некогда пообещал помогать нордам, так как один из них спас его сына. И что он получил в благодарность? Если узнаю, что их убили из-за нас, сожгу этот город дотла безо всякой жалости. И плевать на возможную вражду меж нордами и живичами! Найдем другой путь в Годрланд! Или поставим здесь свой город, а другим княжествам всё равно не до Раудборга. Коняки же наступают.

Пока я стоял и пялился на останки, откуда давно растащили всё мало-мальски ценное, Хальфсен прошелся по улице и порасспрашивал людей.

— Говорят, будто здесь жил живич, который впустил в дом мрежников-колдунов. Как люд узнал, что те мрежники дочь Ведявы убили, хотели и хозяина порубить, но тот вовремя закрылся, сумел продержаться до прихода дружинников. Но потом ему всё равно тут житья не давали, не продавали ничего, не покупали, плевали на его дочерей, так что он отправил всю семью подальше из города. А потом запылал его двор. То ли кто-то поджег, то ли он сам запалил и ушел… — толмач усмехнулся. — Мне тут наговорили, что какая-то баба не спала той ночью и увидала, как над огнем взметнулся бело-красный сокол, а в когтях у него тот самый живич. Мол, спасли мрежники его, забрали с собой в темные земли, чтобы превратить в чудище. И не примет его после смерти ни матушка Масторава, ни сестрица Ведява, ни сестрица Толава.

Глядя на наши недоумевающие лица, Хальфсен пояснил:

— Это значит, что он не сможет упокоиться ни в земле, ни в воде, ни в огне.

Порой я забывал, что Хальфсен присоединился к нам совсем недавно, настолько он крепко вошел в хирд. А ведь он всю жизнь прожил в Альфарики, знает о здешних верованиях не меньше, чем сами живичи.

— А что князь? И Жирные?

Толмач покачал головой:

— Не здесь спрашивать и не здесь говорить. На вас и так посматривают. Лучше уйти в другое место, где побольше мреж… иноземцев. Или вон в сольхус пойти. Поди, солнечные не так боятся гостей.

— А и впрямь! Дометий за солнцелюба точно сойдет!

Но в сольхус нас не пустили. Дверь была закрыта, на стук никто не откликался. Так что нам пришлось вернуться на «Лебедь» несолоно хлебавши.

Пистос с Милием пришли под вечер, сытые, чуть пьяные и довольные.

— Значит, так, — начал говорить на нордском Милий, пока Феликс пересказывал то же самое на фагрском остальным. — Нынче в Велигороде, ну то есть в Раудборге, всё запутанно и непонятно. Никто толком не понимает, кто сидит во главе и кто решает за всех. Поначалу, после вашего ухода, город подмял под себя здешний воевода по имени Красимир, поставил на всех воротах своих людей, да и купеческие дворы тоже не обошел стороной. Почти сразу созвал малое вече, где предложил сделать его князем, но не вышло. Купцы победнее и послабее вроде поначалу были не против, так как сильные купцы давно забрали себе лучшие места и не пускали никого торговать самым выгодным товаром. Но на собрании даже они не отдали свои голоса воеводе. Прямо нам не сказали, но я так понял, что Жирные пообещали поделиться с ними куском пирога.

Милий глотнул пива, помотал головой и продолжил:

— Воевода после этого озверел, стал чинить препоны торговцам, гнать иноземцев, невзирая на то, откуда они, требовать большую плату за проход. А заодно его люди распускали страшные слухи о мрежниках и говорили, что это купцы виноваты, что нынче нет торговли. Мол, ворожея околдовала не только Хотевита, но и весь его род, ведь она жила в доме Жирных, и других купцов. И спустя несколько месяцев Красимир созвал еще одно вече, но уже большое, куда собрался чуть ли не весь город. Он много наговорил тогда, сказал, что не дело, когда в доме два хозяина, а уж тем более несколько, ведь нет в том доме ни мира, ни порядка. Сказал, что всюду есть князья, которые ратуют не только за свою мошну, но и за всю землю, напомнил о своих заслугах, еще сказал, что и сам княжеский сын, потому не уронит честь Велигорода, встав во главе города. Так его и выбрали князем.

Не повезло Раудборгским купцам, а Жирным, видать, больше всех. Вот кабы не были столь жадными, так я бы на них зуб не точил, даже помог бы, наверное. Хотя чего я ждал от торговцев? У них же все думы только о серебре с золотом! И тут уж неважно, есть ли у тебя в доме лик Масторавы, висит ли круг Солнца или топор Фомрира — если не держишь слово, то и с тобой можно вести себя бесчестно.

Один из холмградских живичей сказал, что ходил к дружинникам, выспрашивал, что там и как, будто думает, а не пойти ли к ним послужить. Так вот, в самом Раудборге сидит лишь личная дружина Красимира да десяток здешних людей, а остальные разосланы по землям. Кто за другими городками присматривает, кто разбойников гоняет, кто по рубежам разъезжает. Так что прямо сейчас в городе едва ли сотня воинов наберется, а то и меньше.

— Он забрал под себя половину купеческих дружинников, — добавил Милий. — Кроме тех, что ушли с ладьями и товаром.

— И как быстро князь сумеет созвать всех воинов?

— Самое меньшее — за седмицу.

— А о нас что-нибудь говорят?

— Почти и не вспоминают. Я особо не расспрашивал, разговор-то о другом был. Но князь явно готовится к войне, только непонятно с кем. Может, с коняками, а может, с Холмградом.

Снова заговорил живич. Как же его там звали? Вторак вроде бы.

— Не знаю, что думает Красимир, но его дружинники говорят, что северные соколы со своей ворожеей сначала поссорились с Ведявой, хозяйкой вод, потому решили уходить через лес. Там они убили немало велигородских мужей, причем не по-людски. Одного вовсе обглодали до косточек.

Ох уж этот Живодер. Это ж он тогда баловался!

— Но и хозяйка леса Вирява на них обозлилась, прогнала с живичских земель. Так что нет им больше ходу сюда ни по воде, ни по суше. Если только вновь птицей обернутся!

Я неловко хмыкнул. У нас как раз «Сокол» и «Лебедушка»! Вот и не верь в сказы да песни после этого.

— Словом, не вспоминают о вас толком, думают, что боги оберегут. Коняков опасаются, на южном и восточном рубежах большая часть дружины стоит. А Холмград ждут, но не больно-то боятся. У Красимира там остались знакомцы. Коли выйдет оттуда войско, так сюда сразу гонцы полетят.

— А ты, Вторак, молодец. Умеешь вызнать, что нужно.

— Так отец меня к своему делу хотел приставить, учил, как к людям подходить надо. Только душа у меня не лежит к торговле. Хочу дойти до третьего потока, чтоб потом обо мне песни пели.

Третий поток — это сторхельт. Не такая уж и далекая мечта. Хотя Вторак всего-то на седьмой руне, ему еще идти и идти.

— Где живет князь? Где дружина? Где хранят оружие? Можно ли увидеть князя в городе? Много ли с ним людей? — спросил Простодушный.

Милий пожал плечами. Странно, если приезжие купцы начнут выспрашивать о таком. Обычно узнают о жене, детках, любимых занятиях, чтобы задобрить князя подходящим подарком.

— Я могу пойти в княжью дружину! — вызвался Вторак. — Всё вызнаю, к тому же проберусь на Вечевую сторону!

— Это долго, — охолонил его Херлиф. — Пока тебя проверят, пока доверят оружие. К тому же ты холмградский, а им тут веры мало. Если и возьмут, так отправят куда-нибудь к конякам.

— Выговор у тебя иной, — добавил Хальфсен. — Тут цокают, а ты чокаешь. Сразу слыхать, что из Холмграда. Как только еще говорить стали?

Вторак покраснел от недовольства, но все ж ответил:

— Тот дружинник тоже из Холмграда был, тоже чокал. И Красимир оттудова. Да и о моем роде он слыхал.

Я хлопнул по колену:

— Ладно. Пока присматриваемся и ждем остальных. Ты, Вторак, пригляди за мостом. Если вдруг князь покажется, дай знать.

Так-то в Раудборг попасть несложно, особенно на пристань, вынесенную за ограды Вечевой и Торговой сторон. Сложно пройти сюда с оружием и броней. Один-два воина еще ладно, мало ли что бывает: отбились от своих, выжили только они, или просто деревенскому парню свезло — получил в наследство меч и решил податься в дружину. Но если ввалится десяток хускарлов-хельтов? Тут уж надобно насторожиться, позвать соратников, допросить, а лучше прогнать незваных гостей.

Часть оружия и брони мы завезли сюда на «Лебеди», остальное либо донесут хирдманы, либо добудем здесь.

Как по мне, слишком сложно и медленно. К тому же нас все равно не пускают на Вечевую сторону, но Простодушный с Дометием настояли. Мол, ни к чему тревожить людей раньше времени.

Мне-то представлялось, как ульверы войдут в город на двух кораблях, как перепугаются жители, завидев знакомую соколиную голову, как мы спрыгнем на причалы с мечами и топорами наперевес и начнем рубить всех подряд, как запалим деревянную ограду и будем стрелять во всякого, кто посмеет оттуда выйти. Как я войду во двор Жирных, схвачу за бороду деда, выволоку на мост, чтоб показать ему полыхающий город, и спрошу, стоит ли того мое золото? Нужно ли было так подличать?

Но Дометий лишь посмеялся над моими думами и сказал, что для такого захвата нужно еще сотни три воинов, а лучше вообще с полтысячи. А с нашими силами лучше всё же действовать осторожно и изнутри. И не стоит сжигать весь город дотла, а отомстить только тем, кто оскорбил хирд. Так что, скрипя зубами, я принял задумку Дометия и Херлифа.

Мы проторчали в Раудборге несколько дней. Один за другим приходили хирдманы, кто в украденной рыбацкой лодке, кто пешком, замотавшись в лохмотья. И люди не замечали, как всех прибывших встречает рыжий однорунный парнишка, что болтался на пристани или у ворот целыми днями. Да и что взять с убогого, который даже говорить не может, лишь корчит рожи да мычит? Как только руну получил? Наверное, с собакой подрался.

Через стаю я слышал, где и кто подходит, и отправлял Рысь им навстречу, чтобы он скрыл их руны. Только живичи с их солидными зимами и невысокой силой проходили свободно. Сторожить драккар я оставил самых приметных хирдманов, у которых иноземность прям из ушей лезла: чернокожих, узкоглазого, фагров, которых ну никак нельзя было не узнать сразу. И Болли. Хоть он и мог менять свой вес, зато толщину прятать не умел.

Но мало войти в город, там еще нужно где-то жить и что-то есть. Феликс с Милием выкупили на месяц целый двор с просторными сараями, где можно хранить товар. Мы прорубили несколько потайных ходов, чтобы можно было зайти с задов прямиком во двор или в пристройку. Пока я лишь тратил серебро, а не возвращал свое добро. И как же это меня злило!

Когда в Раудборг пришли все, кого мы ждали, пришло время действовать. Но князь так и не появился ни разу. Только его дружинники время от времени проезжали по улицам, следя за порядком.

Наверное, можно было обратиться к вингсвейтарам, что так выручили меня в прошлый раз. Но я не хотел. Во-первых, Гуннвид, с которым я сдружился, скорее всего, давно вернулся к себе на остров Триггей. Во-вторых, я не был уверен, что вингсвейтары встанут на мою сторону. Гуннвид даже тогда защищал город, хотя у него убили одного человека лишь потому, что он был иноземцем. Мрежником. Ну, и если вдруг вингсвейтары проведут нас на Вечевую сторону, а мы устроим резню, это будет так же подло, как если бы Жирные в тот раз убили меня, хотя я находился под защитой Гуннвида.

Словом, нет. Я не буду ни о чем просить вингсвейтаров.

По-настоящему неплохую мысль подал Трехрукий Стейн:

— Если всё так, как говорит Милий, значит, меж князем и купцами — вражда. Уверен, если мы пообещаем избавить город от князя и его дружины, купцы найдут способ провести нас тайком на Вечевую сторону. А то, может, еще и приплатят.

Возразил ему Херлиф:

— Для начала хорошо бы узнать, кто из купцов против князя. Мы знаем Жирных, да вот только они тоже знают за собой грешок. А остальные… Если б все были против, так нашли бы способ скинуть с себя ярмо. Наняли бы другой хирд, посильнее, да и впустили бы в Раудборг.

Стейн усмехнулся:

— Оно и верно. В другое время бы так и случилось, да вот беда — коняки нагрянули. Восточные княжества, скорее всего, уже наняли всех, кого смогли.

Тогда поднялся я и сказал:

— Хватит. Делать по уму, по хитрости, по силе… Попробуем по чести! Соберите всех, дайте оружие и идите на площадь, что на Торговой стороне.

Сам натянул подаренную смоленецкой княгиней кольчугу, сверху прикрыл просторной яркой рубахой, шлем кинул в заплечную сумку, нечего прежде времени людей пугать. На пояс — любимый топор.

— Ты чего удумал? — подошел ко мне Простодушный. — Может, обговорим для начала?

Я зло на него посмотрел:

— Мы всё время только и делаем, что говорим. Я твой хёвдинг, Херлиф! Верь мне или уходи.

— Да чего уж, — осклабился он, — я с самого Бриттланда тебе верю.

По пути я заглянул в кузнечную лавку, взял самую здоровенную железную пластину. Торговец что-то залепетал, но Простодушный, что следовал за мной по пятам, кинул ему пару серебряных монет из Годрланда.

На площади еще остался помост, где прежде стояло клепало. Вот на него я и влез, поставил пластину стоймя и ударил по ней боковиной топора. Раздался противный лязг, который ну никак не подходил для моей задумки.

— Не так, — сказал Херлиф. — Пробей дыру в пластине.

Я ударил шипом на обухе топора. Простодушный ловко протянул веревку и привязал пластину к поперечной палке примерно так, как и было прежде.

Донн!

Громкий гул прокатился по всей Торговой стороне. Из домов, лавок и проулков повыглядывал люд и осторожно потянулся к площади.

— Эй! — крикнул дружинник.

Он еще чего-то кричал на живичском, но его быстро оглушил Трехрукий, вынырнувший из ниоткуда. Хорошо, что не убил. Нечего пока народ пугать. Мне нужно, чтоб тут собрался весь город!

Глава 8

Донн! Донн! Донн!

Я колотил по железке до тех пор, пока вся площадь не заполнилась людьми. Хирдманы вылавливали дружинников, отбирали у них оружие, иногда с боем, но чаще хватало и того, что к каждому княжьему воину подходили сразу двое-трое. К тому же они не ждали дурного. Мало ли — взбрело кому-то в голову поиграть в вече! Настучать ему по голове — и довольно! А тут вон оно что оказывается.

Через стаю я слышал, как хирд выправляет мою поспешность. Как лучники запрыгивают на крыши, чтобы вся площадь и ближайшие улицы были под их присмотром. Как ульверы расходятся по сторонам так, чтобы каждый мог видеть другого и следить за окружением. Как входы и выходы на площадь перекрываются. Как хирдманы спешат к мосту, чтобы не пропустить появление княжьей дружины. Хундр, Дометий, Трёхрукий, Дагейд и Коршун ухитрились, не сговариваясь, рассредоточить весь хирд.

Хальфсен запрыгнул ко мне на помост. Верно! Кто-то же должен пересказать мои слова живичам. Милий и Феликс стоят в сторонке, почти без оружия, всё еще в купеческих нарядах.

— Жители Раудборга! — взревел я, легко накрывая не только площадь, но и чуть ли не всю Торговую сторону.

— … Велигорода! — откликается эхом Хальфсен.

Его голос не столь громок, потому на дальних концах ему вторят те люди, что знают нордский, в том числе и Милий.

— Я пришел, чтоб требовать справедливого суда!

И снова выждал, пока мои слова перескажут. Торопиться-то уже некуда.

— И судить будем вас! Ваш город! Ваши порядки! Ваше злодеяние!

Возмущенный рев толпы перекричать было нелегко, но я выпустил рунную силу, не сдерживаясь, а уж потом продолжил:

— Зиму назад мой хирд пришел в Раудборг. Мы привезли вингсвейтаров на свадьбу, помогли добраться сюда купцу с Северных островов и хотели распродать свой собственный товар.

Кто-то, видать, сообразил, о чем пойдет речь. Самые догадливые даже начали подталкивать жен и детей к проходам с площади, а те, что поглупее, закричали: «Мрежники! Колдуны».

— Нас наняли, чтобы изловить тварь, которая долгие годы нападала на корабли и жрала людей.

Новые крики, теперь уже про Ведяву и прочих богов.

— Мы поймали ее. Это была тварь! Вылюдь чудовищного вида. Если таковы ваши боги, если вы кланяетесь тварям, тогда я лишь порадую своих богов, убив вас всех на месте!

И тут гул толпы смолк. Позади всё еще шумели, переспрашивали, и невольные толмачи срывали горло, повторяя за мной.

— Так что? Ваши боги — твари? Ведява — вылюдь, пожирающая людей?

Вперед выступил муж с густой проседью в волосах и бороде, хотел было что-то сказать, но я его перебил:

— Вот уже пять зим, как я сражаюсь с тварями. Видел всяких: и морских, и лесных, и горных. Одна тварь чуть не спалила мой дом! Другая убила моего друга. И всюду твари хотят жрать нас, людей. Какой вид бы у них ни был, есть ли клыки или нет их, если они жрут людей — это твари! Я сам! Своей рукой зарубил тварь из озера! И не стыжусь того! У нас на Северных островах тех, кто убивает тварей, чествуют героями, сажают за свой стол и угощают вволю. А здесь, в Раудборге, нас облили помоями! Замучили нордского купца, который пришел сюда с честными помыслами! Убили других иноземцев! Сожгли дом своего же живича лишь за то, что он дал нам приют!

Я дождался, пока Хальфсен доскажет речь, глубоко вдохнул и продолжил:

— Мы только что пришли из Смоленца, где отбили нападение трех сотен коняков. Сама смоленецкая княгиня, Мирава Чеславдоттир, просила нас остаться! В Холмграде уважаемые купцы умоляли меня взять их сыновей в хирд! В Гульборге нас звали в самые именитые дома! И только тут, в Раудборге, нас погнали, как последних татей! Только тут, в Раудборге у нас забрали весь товар безо всякой оплаты. Почитай, ограбили. Вот каков знаменитый Раудборг, торговый город! Вот она — ваша справедливость! Вот она — ваша честь!

— Так чего же ты хочешь? — прогремел над площадью еще один голос.

Наконец пожаловал и князь, приехал верхом да в окружении дружины. Под четыре десятка их будет, много хельтов, да в хорошем железе. Впрочем, я же видел их зиму назад, знал, с кем столкнусь.

Люд расступился перед княжьими дружинниками, но те близко подбираться не стали, остановились, едва задние вползли на площадь.

— Первое — чтобы весь город повинился перед нами. Второе — уплаты за украденный товар. Третье — виры за убитого купца и его людей. Тогда мы уйдем с миром и без зла.

— А если откажусь?

— Тогда я возьму виру сам!

Красимир усмехнулся в усы, поднял руку и дернул пальцами. Его дружинники подняли луки.

Бездна! Хальфсен! И щитов у нас нет!

Я крутанулся на месте, разрубая веревку на железной пластине, схватил ее и едва успел выставить перед толмачом, как по ней застучали наконечники стрел. Сдавленный стон Хальфсена. Одна стрела всё же вошла ему в ногу.

Несколько стрел полетели в толпу и вонзились в зазевавшихся людей. Мгновение тишины, и площадь огласили переполошенные крики: завопили бабы, увидев раненых, заревели дети, мужики пытались пробиться к выходу и вытолкать своих. Давка, суета! Кого-то явно задавят или затопчут. Но то не моя беда!

Я всучил Хальфсену спасительную железку и глянул на князя. Что ж, значит, таков твой суд, Красимир?

Мои хирдманы ждали приказа. Сколько-то ульверов застряли в толпе, но Дометий не зря отправил большую часть к мосту, да и лучники ждали.

Вперед!

С крыш на дружинников посыпались стрелы. Сейчас кони им больше мешали. Из-за толпы всадники не могли толком сдвинуться с места, укрыться или атаковать. Они ударили рунной силой, чтобы отпугнуть народ, но стало еще хуже. Бабы с дитями попросту валились наземь, прямо под копыта лошадей, мужи, что покрепче, искали своих и оттаскивали подальше.

Я спрыгнул с помоста и пошел к князю.

Но первым до меня добрался другой живич-хельт, он соскочил с лошади и, распихивая людей, рванул вперед. Да только длинным мечом средь толпы особо не помашешь. То ли дело — топор! Я перехватил свой топорик поближе к середине рукояти, коротко, без замаха, вогнал шип в бедро дружинника. Левой рукой вытащил нож и ударил снизу в горло, под кольчужную бармицу. Стряхнул тело и пошел дальше.

Еще трое прорвались. Да и посвободнее теперь стало. За плечом встал Простодушный, я через стаю слышал его жажду боя, его огонь! Хальфсен остался на помосте, там дружинников нет, а от остальных он сумеет отбиться.

Бзынь! Я отбил стрелу одним лишь взмахом топора, даже толком не углядев ее.

Налетел первый дружинник, весь в кольчужной сетке с головы до ног, с длинным мечом, только без щита. Я поднырнул под его руку, лезвие топора бессильно скользнуло по плотным мерцающим кольцам, зато я оказался позади противника. Сразу же прыгнул ко второму, другой конец топорища влетел ему в лицо да ударился в наносник шлема. Вот же нацепили на себя железа! Впрочем, живичу все равно досталось, наносник прогнулся внутрь. Сзади Херлиф бился с первым дружинником, нельзя к нему пропускать воинов! Укол в бок. Я отбил удар и пнул противника в колено. Он пошатнулся, и я махнул ножом. Впустую! А вот шип топора не прошел мимо и пробил дорогую кольчужку. Рана небольшая, но всё ж.

Ладно, хватит играться. И нож с топором замелькали так, будто у меня не две руки, а пять. Когда я остановился, рассеченные кольчужные кольца все еще сыпались под ноги, хельт ошарашенно смотрел на меня, не успев почувствовать боль от нескольких десятков ран. Херлиф добил первого, и я указал на своего:

— Добей!

Мне с того хельта никакого толку, так хоть Простодушный что-то отхватит. Еще одного перехватил человек Хундра, пробившийся к нам сквозь толпу. Я слышал, как волки рвали дружинников с боков и на дальней стороне площади. Первые раненые, правда, больше живичи, непривычные ни к таким сражениям, ни к схваткам с людьми. А каково им будет после боя?

Я уложил еще двоих, потом враги куда-то пропали. Князь с оставшимися дружинниками сумел развернуть коней и уйти назад, к Вечевой стороне.

— Мост! Ворота! — кричал кто-то впереди на фагрском.

Меня обдало волной чужой боли. Я помчался к мосту, перепрыгивая через лошадиные трупы и поваленных людей. Мой живич скрючился, зажимая рубленую рану через весь живот. Бездна!

Я оглянулся. Почти весь люд разбежался с площади.

Ну уж нет!

— Херлиф! Карлов и хускарлов сюда! Не из наших!

Простодушный тут же сорвался с места, я же отыскал еще дышащего дружинника и двурунную подавленную бабу, что уже и двигаться-то не могла, лишь беззвучно разевала рот. Сунул их к живичу, помог сжать нож и направил его руку. Удар! Второй! Живич чего-то бормотал на своем языке, но я даже вслушиваться не стал.

Вскоре вернулся Херлиф, приволок шестирунного перепуганного мужика. Тот, видать, пытался отбиваться, разорвал губу Простодушному, но всё ж не вырвался. Я оплеухой заставил его заткнуться, силой уложил под нож своего живича. И, хвала Скириру, этого хватило.

Лишь после этого я добрался до моста.

— Ушли, сукины дети, — сплюнул Эгиль. — Треть своих оставили и ушли.

И закрыли за собой ворота…

Да, за нами осталась Торговая сторона Раудборга, но мне-то надобна не она. Кровавую виру за нордского купца мы взяли, а вот золото и безднов князь остались на той стороне реки. И продолжать сейчас нельзя, я уже слышал отголоски боли, что скоро накроет моих хускарлов.

— Перекрыть все ворота из Вечевой стороны, чтоб ни одна душа не выбралась. На пристань тоже послать людей. И позови Милия с Дометием! Надо решать, что делать с Торговой стороной.

Сам же просмотрел стаю после боя. Еще один клетусовец поднялся на руну, до девятой. Лундвар вырвал себе восьмую. Наш Стейн, не Трёхрукий, что давно остановился на восьмой, тоже подрос. Пара львят перешагнула порог, но ими пусть Дагейд и занимается. Почти всех живичей отправили подальше от моста, потому никто из них в бою не побывал, кроме того, которого я исцелил. Зато их и хельтовы дары не потрепали.

Я же стаю держал все эти дни и заметил, что если хускарлы не сражаются и не выжимают из себя все силы, тогда их и не треплет боль. Тулле с Живодером говорили мне о том, но я почему-то решил, что хускарлы будут болеть от стаи в любом случае. Ан нет. Пока не пытаются натянуть на себя шкуру хельта, им Скириров дар костей не ломит.

Подранки тоже были, но там царапины, Дударь быстро всё затянет. Живодер уже занялся стрелой Хальфсена.

Хотя… я сразу не понял. Один из хирдманов находился дальше остальных, и не у «Сокола», а где-то тут, в городе или около. Рысь?

— Милий! — окликнул я вольноотпущенника. — Отыщи Леофсуна.

А сам затаил дыхание. Неужто он сумел? Вот же хитрый бритт…

Вскоре Милий вернулся.

— Нет его нигде. Он жив?

— Жив, цел. А еще Рысь ухитрился пробраться на Вечевую сторону!

Вскоре мы перекрыли путь вниз по реке, выстроив корабли в ряд и скрепив их между собой веревками и цепями. Сейчас нам было не до того, чтоб встречать гостей и брать мыто с купцов. На каждых воротах Торговой стороны встали по двое живичей с одним хельтом в придачу. Ворота Вечевой стороны мы попросту завалили срубленными деревьями, кроме тех, что выходили к мосту. Возможно, князь успел кого-то отправить за подмогой, но я за то не переживал. Дружбу он ни с кем завести не успел, а у соседей своя беда под боком ходит. Да и кто будет ввязываться в междоусобные раудборгские склоки? Ведь не полез же никто, когда этот Красимир подмял под себя город!

Пока мы собрали трофеи, пока разослали хирдманов по стенам и воротам, пока перегородили реку, уже и темнеть стало. Потихоньку, сторожко к площади подходили горожане, искали родичей, просили разрешения забрать их тела. Нескольких дружинников унесли, а до остальных и дела никому не было. Впрочем, вспомнил я, Красимир в Раудборг пришел уже со своей дружиной, значит, здесь у них родных не было, разве что кто-то себе зазнобу отыскал.

Я уж хотел сказать, чтоб ненужные тела куда-нибудь отволокли да закопали, как увидел мужичка, что переминался с ноги на ногу в сторонке. Того самого, который хотел мне что-то сказать во время моей речи, да я не дал.

Хальфсен отлеживался где-то со своей ногой, там наконечник стрелы аж кость царапнул, и Дударев дар скоро такую рану не залечит, надо будет хотя день обождать. Милий тоже запропал, и его я через стаю не слышал, потому как даже не пробовал туда затянуть. Кто знает, как перворунного крутить будет? Не помер бы ненароком.

— Чего ждешь? — я всё же подошел к мужику. — Ищешь кого?

Медленно, с трудом подбирая слова, живич заговорил на нордском:

— Тебя жду. Говорить хочу.

— Ну пошли!

Я в последний раз глянул на мост, ведущий к Вечевой стороне. Рысь притаился где-то там, и его не терзали ни боль, ни страх, ни голод. Значит, всё хорошо. Так что я потащил живича к Хальфсену. Говорить можно и с больной ногой, даже лежа.

И как только Красимир управлялся с целым городом столь малыми силами? У меня хирд больше, и две трети людей нынче были при деле. Прочие пока отдыхают, но вскоре встанут на место занятых.

Хальфсена я отыскал в чьем-то доме, и вряд ли хозяева по доброй воле пустили туда хирдманов. Ну да пусть радуются, что не спалили всё к Бездне, а лишь заняли их комнаты.

— Вот, человек побеседовать хочет. Спроси, кто таков и чего надобно. Скажи, что серебром откупаться уже поздно.

Толмач подтянулся, чтобы сесть, стер испарину со лба и заговорил с живичем.

— Спрашивает, чего мы хотим и что будет с городом.

— Я всё на площади сказал. Повиниться, платы за украденное добро, виру за купца. Теперь еще и голову князя.

— Он говорит, что готов повиниться за весь Раудборг, хоть на коленях, хоть на том столбе, где нордский купец висел. Спрашивает про размер виры и платы за товар, мол, Торговая сторона даст нам серебра столько, сколько запросим, лишь бы мы не жгли дома и не убивали людей.

Я почесал затылок. Хмм, а я ведь о таком и не подумал. Почему бы и не взять выкуп за их жизни? К тому же этот берег реки мне особо-то и не нужен. Только вот сколько затребовать? Вира за свободного человека, за жизни его людей, за корабль с товарами… Ну и просто за то, что посмели поднять руку на норда. За клевету и позор, за наше торопливое бегство, за очернение Дагны. И, в конце концов, за Альрика, который именно здесь, на раудборгских землях перестал походить на человека.

Они за паршивого медведя потребовали пять марок серебра. Значит, пусть платят сто, нет, тысячу марок серебром.

И этот муж согласился!

— Просит несколько дней для сбора выку… то есть виры, — проговорил ошеломленный Хальфсен.

— А что насчет головы князя?

— Тут, говорит, он нам не помощник. Сам он небогатый купец, в малое вече его род вхож не был, и хода на ту сторону ему нет, особенно сейчас, когда князь ждет нападения.

— Скажи еще, чтоб взяли нас на прокорм. Стряпать будем сами, а вот снедь пусть несут сюда.

Живич пообещал исполнить всё, как велено, и поспешно ушел. А я впервые призадумался, что брать города намного прибыльнее, чем биться с тварями и помогать со всякими коняками. А главное — ни одного погибшего хирдмана! Четыре марки золота против тысячи марок серебра! И ведь во многих княжествах дружины вместе с князьями стоят на рубежах, бьются с коняками. Приходи в любое, хитростью проберись в город и требуй выкуп. Даже если заходить только в те, что стоят на берегах рек, уже соберем серебра столько, что и на двух кораблях не вывезти…

Нет. Не о том думаю. А ну как не устоим перед Бездной? Куда бежать? В Бриттланд или вот сюда, в Альфарики. Незачем делать соседей врагами. Здесь, в Раудборге, я в своем праве, а остальных трогать не след. Да и подлинный наш враг — не люди, а твари. Вот отобьемся, тогда можно будет и поразмыслить. К тому же грабить годрландские города намного выгоднее!

* * *

Хускарлам понадобились вся ночь и весь день, чтоб до конца отойти от стайной хвори. И мне это сильно не нравилось. Если после всякой битвы половина хирда будет отлеживаться столько времени, ни к чему хорошему это не приведет. Знал бы о том Красимир, мог бы уже напасть на нас.

Рысь все еще прятался на Вечевой стороне. В одиночку ворота открыть он не сможет, уверен, что князь приставил к ним с десяток лучших воинов, но ведь не просто так Леофсун пробрался туда. Хитростью и смекалкой он почти не уступал Простодушному.

Хирдманы говорили разное. Хундр сказал, чтоб мы взяли с раудборгцев и то золото, что нам должны Жирные, а потом уходили, мол, нечего дразнить богов. Агний был слишком удивлен свалившемуся на нас на пустом месте богатству. Дометий говорил, что у нас слишком мало воинов, чтоб взять Вечевую сторону. Феликс предложил снова вызвать князя на переговоры, мол, пусть он тоже заплатит, и мы уйдем. Раудборгу ведь всяко невыгодно сидеть с перекрытой рекой, без торговли и второй половины города.

Молчали лишь старые ульверы. Они слишком хорошо помнили, как нас отсюда гнали и как вероломно напали исподтишка, пробудив в Альрике спящую до того тварь. Серебром за такое не откупишься.

Я передумал всякое. И сжечь деревянную стену, и перебраться ночью, и вызвать князя на божий суд поединком. Но всё решилось проще.

— Значит, вы готовы открыть нам ворота? — удивленно переспросил я у стоящих передо мной мужей. — На Вечевую сторону? С той стороны?

— Верно. Только не Мостовые, а Северные врата.

— И зачем вам это?

— Твой человек заверил нас, что ты не держишь зла на весь Велигород, — спокойно отвечал старший живич на хорошем нордском. — Что тебе нужны лишь род Жирных и Красимир. Он не солгал?

— Так и есть.

— В Велигороде немало купеческих родов, и они не хотят нести ответ за проступки других. Если Жирные задолжали тебе, так они и должны вернуть тебе долг. А Красимир вовсе не князь. Велигород испокон веков обходился без князей, так будет и впредь. К тому же нам не нужна вражда с Холмградом. Поклянись богами, в которых веруешь, что твоя месть не затронет больше ни один род, кроме Жирных и Красимира, и мы впустим тебя на Вечевую сторону.

Я глянул на Херлифа, что сидел со мной по правую руку. Он беззвучно сказал: «Выкуп».

— Красимир сейчас собирает всех мужей, что могут держать оружие. Пусть там больше хускарлы на шестой-седьмой рунах, но их уже набралось с две сотни, — продолжил живич. — Хоть мы и не хотим вражды с тобой, только вот наши жены и дети останутся у Красимира, так что биться будем, не щадя живота. Погибнет немало людей и у нас, и у тебя, и неизвестно, за кем останется победа. Купцы хорошо умеют видеть выгоду. Эта битва невыгодна никому. Но нужно поспешить. Через день-другой Красимир соберет войско и выступит.

Выслушав слова купеческих посланников, я попросил их выйти ненадолго, чтобы обсудить всё со своими людьми.

Первым заговорил Хундр:

— А если это ловушка? Вдруг мы пойдем к Северным воротам, а Красимир выйдет через Мостовые и нападет на нас с двух сторон? Вдруг он уже собрал войско?

Ему возразили Милий и Пистос, что больше всех знали о делах в городе:

— Купцы не особо рады тому, что Красимир занял княжеский престол. Они хотят чужими руками избавиться от него, так что мы просто удачно подвернулись им под руку. Не станут они строить козни.

Простодушный задумчиво подкидывал нож в воздух и ловил его:

— Трудное решение. Если они лгут, мы умрем. Если говорят правду, мы легко получим всё, за чем пришли.

— Они могут поступить иначе, — сказал Дометий. — Подождать, пока мы не убьем Красимира, а потом напасть теми самыми двумя сотнями. Так они убьют двух уток одной стрелой.

— Мы не любим проливать кровь почем зря, — вступился Агний. — Если можно решить дело миром, зачем класть жизни родичей? Ради чего?

— Чтобы не передумали мы, — промолвил Тулле. — С чего бы им верить в то, что нам хватит Жирных и Красимира?

Мы обсуждали предложение купцов еще долго, взвешивали и их выгоду, и свой риск, крутили это и так и сяк. Но кто бы что бы ни говорил, окончательное решение принимать хёвдингу. То есть мне.

Глава 9

Весь остаток дня мы копошились напротив Мостовых ворот. К самим воротам не подходили, чтоб нас не закидали стрелами или камнями, да и на мосту не стояли, а скорее суетились возле. То я вставал и размахивал руками, вроде как что-то объясняю своим хирдманам, то кто-то пронес бочонок со стрелами, а под вечер и вовсе притащили огромное бревно, один конец которого обили железом.

Пусть не сразу, но дружинники на стенах поняли, что мы что-то готовим, созвали людей. Даже княжья шапка с горностаевым хвостом мелькнула.

Я понимал, что мы могли бы пробиться на Вечевую сторону и так. Хельт — это уже мощь, а хельта с даром в силу никакие стены не остановят. Да только за воротами тоже не воробушки сидят, в узком проходе посекут моих хельтов только так. Дометий верно говорит, для захвата города голой силой нужно больше воинов. А вот хитростью…

Когда стемнело, почти весь хирд перебрался к Северным воротам, но держался поодаль, чтоб дружинники не почуяли нашу рунную силу. С даром одного из клетусовцев, что умеет зреть жизнь даже ночью, я видел красноватые фигурки людей на стенах. А уж ульверы мерцали, будто угли затухающего костра. Чудно, что это мерцание не освещало ничего вокруг человека. Я примечал также и мелкие огоньки под ногами, порскающие в разные стороны, — мышей. Интересный дар, не всегда он пригодится, зато сейчас как нельзя кстати. Друг друга-то мы и через стаю слышали, а вот врагов — нет.

На мосту я оставил Болли, которого позвал через стаю сразу после битвы на площади. Теперь уже скрывать его не было смысла, а хельт с тринадцатью рунами мне пригодится здесь. Задача у Толстяка проста: если купцы нас обманут и Мостовые ворота откроются, он должен сломать мост. С его даром это сделать нетрудно.

Мы ждали оговоренного сигнала.

Хундр считал, что нас так заманивают в ловушку, мол, не могут купцы против князя идти, нет в них ни такой храбрости, ни гордости, да и чести немного. Насмотрелся, бедолага, на гульборгские порядки, где всякий торговец вынужден искать себе покровителя среди знати. Тут, в Альфарики, нравы проще и во многом схожи с нашими, нордскими. Будь ты хоть трижды ярл, но если за душой у тебя ни силы, ни доблести, ни разумения — люди тебя слушать не будут. Ни уважения, ни почтения, ни подчинения ты не увидишь. Норды — люди вольные! Коли ярл кнутами начнет страх нагонять, сядут на лодки и уйдут на другие острова. И купцы у нас зубастые, без того далеко не уйдешь.

Но я согласился поверить живичским купцам не из-за этого. Я поверил Рыси. Он этих купцов отыскал, сумел протоптать к ним дорожку, уговорил поверить нам. Они ведь тоже рисковали. А вдруг пришлый хирд не наестся одним лишь князем и родом Жирных? Вдруг захочет вырезать всех на этом берегу Альвати?

Трижды мелькнул огонек на правой башне возле ворот. Затем трижды — на левой.

Стая сорвалась с места. Завал из бревен мигом разлетелся в стороны. Едва слышный стук, живичская брань, сдавленный стон, и ворота распахнулись. Я шагнул вперед всех и схватил за грудки первого попавшегося человека.

— Красимир? — спросил я его.

Он испуганно оглянулся. За воротами нас ждали пять человек, среди которых был и Рысь.

— Я проведу, — сказал Леофсун.

— Обождите, — окликнул нас его сосед. — Кай Лютый! Поговорить надобно…

— После, — бросил я ему и тут же Рыси: — Веди!

Стая разбежалась по окрестным улочкам, вырезая всех встречных на своем пути. Я предупредил купцов, чтоб их люди по городу в темноте не гуляли, мы не будем разбираться, кто враг, а кто друг. Все, кто не в стае, будут убиты.

Терем князь отхватил себе знатный — с несколькими входами, с высоким крыльцом; в окнах кое-где еще горели огни. За оградой через Коршунов дар слышались немалые руны. Я выждал, пока все хирдманы не стекутся сюда, и слегка подтолкнул их. Взмыли в небо красноватые тени и обрушились на княжеских дружинников. Я тоже перемахнул через частокол, в два прыжка подскочил к крыльцу, рванул дверь на себя, разом выдрав и засов, и петли.

На шум высунулась какая-то баба, взвизгнула и тут же поперхнулась собственным криком. Я схватил ее за горло, встряхнул и подтянул к себе.

— Красимир?

Она испуганно завращала глазами и подергала головой. Мне показалось, будто она хотела сказать, что Красимира тут нет. Вряд ли Рысь ошибся с домом. Может, мы перестарались с Мостовыми вратами, и князь стоит нынче там?

Легкое движение рукой, и баба свалилась под ноги со сломанной шеей. Ульверы уже пробрались в терем и осматривали комнаты. Я поспешил наверх. Вламывался в каждую комнату, мужчин рубил на месте, не давая им дотянуться до оружия, баб отправлял в беспамятство оплеухами. Может, кто и помер из них, но не до того было.

Мало… слишком мало людей. Дружинников всего с десяток, бабы большей частью рабыни, рунных почти нет. На одну я даже загляделся, такая красавица, потянулся к завязкам на штанах, так там все воспламенилось, но быстро сообразил, что это не мои мысли. Трудюр, твою же Бездну! Говорил же, что в бою и в стае — ни-ни. Я взбежал на самый верх, судя по всему, там была светелка Красимира, и там на пышных мехах вовсю пыхтел мой шурин, сверкая голым задом.

Бдыщь!

Трудюр отлетел от девки, едва не оставив в ней свой стручок. Девка завизжала, забившись в угол широкой кровати.

— Кай, я…

Я схватил шурина за бороду и, брызгая слюной от злости, заорал:

— Еще раз! Во время боя! Утоплю в нужнике!

Нескольких ульверов дар Трудюра сбил с толку, и они набросились на баб вместо того, чтоб обшаривать терем. Отголоски их страсти докатывались до стаи, хоть и не так мощно, как у шурина. Я взревел, едва не лопаясь от гнева, и это чуток прочистило им голову.

Вспыхнула боль, и я отвесил еще одну затрещину Трудюру, вновь сбив его с ног:

— Из-за тебя моего хирдмана чуть не убили! Пшёл! Сам, своими руками убьешь каждую девку в доме. Понял? Больше ни одной руны не получишь, пока не усмиришь свое торчило!

Он кое-как подтянул штаны, завязал их наспех и под моим бешеным взглядом прирезал девку на кровати, залив меха кровью.

Скотина похотливая! А ведь Тулле предупреждал!

Когда я спустился вниз, почти все ульверы были там. Трудюр сейчас заново обыскивал дом, один из людей Хундра лежал с пробитой головой, его как раз и подловили на девке. Впрочем, помереть вроде не должен, вскоре под даром Дударя очухается.

— Красимир?

— Не нашли, — откликнулся Эгиль. — Может, купцы набрехали? Предупредили его?

— Рысь? — я холодно глянул на Леофсуна.

— Я весь день был у купцов. Не отпускали меня, боялись, что сбегу.

Как бы ни хотелось поскорее заглянуть к Жирным и потрясти за бороду обокравшего меня деда, сначала надо было убрать самую большую угрозу.

— Идем к Мостовым воротам. Рысь, приведи туда того живича, который поговорить хотел. И учти, если купцы обманут, ответ будешь держать ты.

Леофсун безо всякого страха кивнул и исчез во тьме улочек.

— Агний, оставь тут человек пять. Хундр — и двое твоих. Дударь, ты за старшего.

Бьярне хотел что-то возразить, но, глянув на меня в свете факелов, передумал. Я не наказывал его, а хотел сберечь. Он уже хельт, руны ему сейчас не особо нужны, а дар работает и тогда, когда Дударя рядом нет. К тому же он не глуп и сообразит, что надо делать, если вдруг появится враг. Не оставлять же за старшего Квигульва?

И мы двинули к Мостовым воротам. Я вовсю бранил себя за глупость. Не надо было крутиться там днем, сейчас бы поймали князя прямо в кровати вместе с той девкой и уже шли бы дальше. А на стенах дружинники в броне, с оружием и настороже. Да, изнутри стены брать легче, чем снаружи, да вот только стрелкам не нужно много времени, чтоб развернуть луки в обратную сторону.

Я остановился поодаль, укрывшись в тенях ограды какого-то дома, и смотрел на ярко освещенные ворота. На стенах, понятно, было темно, чтоб лучники могли хоть что-то видеть с той стороны, а вот внизу горели огни в жаровнях, дружинники ходили с факелами. Князя я что-то не видел.

Позади хищно затаилась стая, готовая прыгнуть в любой момент. Хускарлы пока держались неплохо, знать, прислушались к мне и Тулле, не стали излишне усердствовать. Зато, коли что, они могли сотворить такое, чего никак нельзя ожидать от хускарла, и это, возможно, спасет кому-то жизнь.

Рысь всё не шел. Я слышал, как он бегает где-то там, но не более. Нашел ли он того живича не нашел… Да плевать! Всё равно с княжьей дружиной надо сладить.

Вперед!

Тишину ночного города пронзил многоголосый волчий вой:

— Ауууу!

И в освещенный полукруг ворвались оскаленные волчьи морды.

— Ауууу!

Слету топор снес чью-то голову. Я оттолкнулся от падающего тела и прыгнул к следующему.

— Ауууу!

Лязг железа! Крики! Скрежет меча по шлему!

— Ауууу!

Многоголовое, многолапое, острозубое… Оно вгрызалось в кольчуги, ломало мечи, карабкалось по стенам, сшибало с них добычу.

— Ауууу!

Вспышки благодати смешивались со вспышками боли, и от этого стая лишь крепчала, свирепела и рвала врагов яростнее.

Я со стрелой в плече с рыком рубил чью-то руку. Я пронзил копьем хускарла, вздернул его к небу и швырнул в жаровню. Искры красиво взметнулись и осыпались на деревянный настил. Я размозжил чей-то шлем вместе с головой своей булавой с шипами. Я ловко поднырнул под замах и вогнал нож под кольчугу, прямо в пах. Я отлетел в сторону, разбрызгивая слюну, кровь и зубы. Я… был всеми, и все были мной.

Лишь резанувшая по сердцу потеря привела меня в разум. Кто-то погиб. Кто-то из моих хирдманов. Теперь я не знал все огни по именам, как прежде, только тех, кто в хирде давно. А болело ничуть не меньше.

Стряхнув дурман стаи, я огляделся. На стенах и в башнях еще бились, а внизу всё закончилось. Нас было чуть ли не вдвое больше, вот и не удивительно, что мы так легко расправились с княжеской дружиной. Впрочем, кто-то мог и удрать. Живичи, кривясь от настигающей их боли, уже начали приглядываться к оружию и броне павших. А вот псы Хундра, наученные на горьком опыте, к добыче пока не притрагивались.

— Агний! — позвал я. — С убитых все снять, сложить в кучу. Потом раздадим кому что нужно. Брать себе разрешаю только кошели и монеты. Браслеты, цепи и прочие висюльки — тоже на хирд. Воров жалеть не стану.

Живич поспешил передать мои слова своим подопечным. И как же порадовало, что все жадные ручонки тут же убрались подальше, даже рубить никому ничего не понадобилось. Может, и не зря Эгиль напридумывал про меня всякого?

— Хундр! Открыть ворота! Пускай Болли с остальными войдут. И да, сначала пусть им крикнут со стены, что это мы, а не князь.

Не хотелось бы потом перебираться через Альвати вплавь.

— Дометий, на тебе стены. Возьми кого нужно и обойди всё, проверь каждую башню. На воротах поставь людей.

Ко мне подошел Простодушный:

— Ну что, пойдем к Жирным?

Он знал, как сильно меня злила кража нашего товара, пусть и невольная. Я постучал пальцами по топорищу и с неохотой покачал головой:

— Сначала Красимир. Жирные уже никуда не денутся, на воротах ульверы.

— Верно. Пусть подождут. К нашему приходу перетрясутся, поди, все.

Я сразу повеселел. А ведь и верно. Они скоро узнают, что Вечевая сторона перешла под мою руку, и вот тогда пожалеют, что не вели дела честно. Пусть вздрагивают от каждого стука в дверь, от каждого проходящего мимо хирдмана!

— Что делать с ранеными? — Херлиф все еще не отошел от меня. — Можно отдать девятирунным. Или на исцеление пустить?

Через стаю я слышал, что раненых у нас немало, больше от стрел, но есть и подрезанные, и оглушенные, и поломанные, одному вон челюсть едва не выбило. Но смертью вроде ни от кого не веяло, Живодер с Дударем справятся.

Хельты? Да, надо бы. Но еще надо поднимать наших низкорунных.

— Живичам под нож. И Пистоса надо поднять на руну. А еще Трудюр должен последним из ульверов перейти в хельты.

Херлиф усмехнулся, похлопал себя по паху:

— Меня тоже пробрало. Хорошо, что такое уже бывало, потому и сумел распознать. А вот новым хирдманам не повезло.

Я дернулся от новой вспышки боли. Воины Дометия столкнулись с кем-то очень сильным.

— Пошли к Дометию Трёхрукого! — крикнул вдогонку Простодушному.

Медленно распахнулись ворота, в них вошел Болли, как всегда, впечатляя своими размерами и толщиной. Его я тоже послал к Дометию. Что-то там у них бой никак не заканчивался. Уж не Красимир ли там? Пытается выбраться из города? Может,есть резон и мне туда сходить?

Но стоило только подумать о том, как из темноты вынырнул Рысь вместе с живичем, что нас встречал у ворот.

— Слушаю, — нетерпеливо бросил я, уже пожалев, что попросил его притащить.

Живич явно не был воином. Три руны, под три десятка зим, весь какой-то огрузлый, не толстый, а скорее опухший. Всё время шевелил пальцами, что походили на мохнатых червей. Большие унылые уши, нос нависал над верхней губой багровой каплей. Глянешь на такого, подумаешь, дундук какой-то, простофиля. Купец ли? Купцы должны выглядеть представительно, чтоб уважение внушать. Или, наоборот, заискивающе, чтоб подольститься к покупателю. Почему прислали такого? Не посчитали нужным отправить кого получше? Или потому и послали его, потому что не жалко? Вдруг бы мы принялись убивать всех подряд?

— Я от Годославских, — сказал живич. — Чтоб пособить вам, дядя позвал князя Красимира погостевать да побеседовать о воинах, что наш род выделит на защиту Велигорода. Надо было сразу идти за мной! — чуть ли не с обидой выкрикнул он.

— Надо было сразу говорить о деле, а не молоть языком почем зря. Где князь сейчас?

— Почём мне знать? Только глухой не слышал, что идет бой.

— Так зачем ты нужен тогда? Рысь, знаешь Годославских?

Леофсун кивнул:

— К ним я и пошел с самого начала.

— Возьми…

Я глянул на хирд через стаю. Все при деле, все заняты. Нас и впрямь слишком мало. Кто на воротах, кто на стенах, кто на Торговой стороне и пристани. Есть раненые, есть те, кто собирает добычу. Херлиф отправил нескольких ульверов пройтись по улицам, приглядеть за порядком и проверить, не упустили ли кого из дружины.

— Ладно! Вдвоем сходим.

Рысь все еще скрывал свои руны, сейчас он выглядел как четырехрунный карл. Впрочем, хельтом купцы бы его вряд ли впустили. Я снова вспомнил предупреждение Тулле о слишком частом применении дара, но ни у меня, ни у Рыси выбора не было. Я должен знать, что делают хирдманы, где они, а Леофсун должен прятать силу, чтобы влезать туда, куда хускарлам и хельтам путь заказан. Да и какой от этого вред? Это с Трудюром всё понятно. А что может случиться у Рыси? Даже если всегда будет прикидываться карлом, свою силу он не утратит.

Жители Вечевой стороны Раудборга затаились в своих домах и притихли. Всех храбрецов и любопытных ульверы уже убрали, так что мы шли по безлюдным улицам лишь в сопровождении собачьего лая, который следовал за нами от двора к двору.

Живич то и дело пытался затеять разговор, говоря что-то вроде: «А это двор Милобуда, он шерстью торгует и сукном», «А этот род ходит к вам, в Северное море, возит воск и пеньку», «Глянь-ка, до сей поры не спят, почем зря свечи жгут. Опять Умил жену и дочерей заставляет до полуночи ткать».

Хвала Скириру, двор Годославских оказался не так уж далеко от ворот. Но там что-то было неладно, потянуло дымом, хотя кто станет топить баню на ночь глядя? И тут из верхних оконцев вырвались языки пламени.

Мы подбежали к двору, я вырвал калитку в ограде. Годославский пентюх взвыл, бросился к дому, рванул подпирающие дверь бревна, но не осилил. Те уходили в землю чуть ли не на локоть. Мы с Рысью легко вырвали подпор, я распахнул дверь, и на меня вывалилась женщина с дитем на руках.

Пока пентюх говорил с бабой, я с сомнением смотрел в задымленные сени, где огонь вспыхнул с новой силой. Стоит ли лезть внутрь? Да и зачем? Красимира там уже нет, это и ослу понятно. Понял, что Годославские его обдурили, вырезал самых сильных воинов, подпалил всё и ушел. Вот только куда?

Почувствовав неладное, я обернулся. Рысь уже выкручивал руку пентюху, чтобы тот бросил нож.

— Это всё ты! Ты! Я говорил деду: нельзя верить нордам! А он меня не послушал! Надо было сразу за мной пойти! Тогда бы все были живы!

Он даже не заметил, как легко с ним сладил воин почти той же силы.

Я подошел и легонько ударил живича по щеке:

— Одумайся! Ты последний мужчина из рода! Еще раз подымешь на меня нож, и Годославские исчезнут вовсе. Ты сам дурак! Надо было сразу говорить, с чем пришел! Теперь винишь деда, винишь меня… А что князя не винишь? Он же убил твоих родичей!

Мы с Рысью обошли дом, убрали и другие подпоры, но оттуда уже никто не вышел, открыли сараи с конюшнями, чтоб спасти скот.

Огонь теперь вырывался не только из окон, он охватил крышу и стены наверху. Соседи повыскакивали наружу, наплевав на угрозу от нас и страх, стали таскать воду, поливать стены своих домов и сараев, что были ближе к терему Годославских.

Рысь, не сводя глаз с переливов пламени, спросил:

— И что теперь?

— Ничего, — сплюнул я. — Если Красимир сбежал из города, то и пусть. Мне плевать, вернется он сюда или сгинет в болотах. А вот если затаился здесь, вот тут уж беда.

— Обыскать дома…

— Он сам хельт, поди, и с собой взял хельтов. Если слать хускарлов на поиски, только сгубить их. Да и хельтов надо посылать впятером, не меньше. Не напасешься же. Разве что Коршуна отправить. Пусть проверит всех хельтов на Вечевой стороне, особенно если почует разом трех-четырех в одном месте. Это же живичи, тут много таковых не будет.

— Сейчас?

Я прислушался к стае. Дометий вычистил всех тараканов на стене и сейчас раскидывал людей. Через дар казалось, будто мы накинули сеть на всю Вечевую сторону, и ни одна рыбешка не сумеет прорваться через нее. Жаль, что ячеи были все же крупноваты, для плотного охвата не доставало хускарлов, что сейчас понемногу приходили в себя после переизбытка сил.

Зарево от горящего терема освещало чуть не всю Вечевую сторону Раудборга. Люди выходили из домов, спешили к пожарищу со всех концов с топорами и ведрами. Если не остановить огонь, может сгореть половина города, ведь тут даже улочки были выстланы деревом. Сушь в последние дни стояла изрядная. Если ветер задует чуть сильнее, то искры будут разноситься на перелет стрелы.

— Надо помочь с пожаром.

Я позвал через стаю всех, кто не был занят на стенах и не ранен.

Забавно! Прежде я сам думал спалить весь Раудборг, а теперь вот вынужден спасать его! И ведь от кого? От Красимира, что так ратовал за свое княжество. Но тому есть причины! Что взять с погорельцев? Жизнь? Последнюю рубаху и единственный браслет?

А вот с человека, у которого есть свой дом, добро в сундуках да серебро под половицами, получится содрать многое! Ведь ему можно пригрозить, что спалишь всё его богатство.

С Торговой стороны я взял тысячу марок серебром, а здесь живут самые зажиточные купцы, значит, они могут заплатить еще больше. Например, целую телегу серебра! Или тысячу марок золотом! Не, вряд ли они наберут столько золота. Откуда? Я такое даже вообразить не мог.

И впрямь брать выкуп за города прибыльнее, чем убивать тварей!

Полночи ушло на тот пожар. Никто и не пытался тушить терем Годославских, все бились за то, чтоб огонь не перекинулся на соседние дворы. Хирдманы порубили все сараи, конюшни и ограду вокруг полыхающего дома, оттащили всё деревянное подальше, взрыли землю по кругу. Болли проломил стену терема так, чтобы он завалился в нужную сторону. Бабы волокли защитникам ягодные отвары да водицы, чтобы облить одежу, мужики перекидывали ведра от колодца до двора с подветренной стороны, чтоб затушить перелетающие искры, а потом и головни.

Всё, что осталось у Годославских, — это скот, которые на время забрали к себе соседи, телеги, седла, сено, чуть зерна и кое-какой товар, который ульверы успели раскидать из сараев. Может, что и вернут потом, а может, уже и нет. Скорее всего, самому Годославскому вернули бы все до последней кочерги, а вот пентюха, который даже не помогал при пожаре, могут оставить без всего. Но это уж точно не мое дело!

Впрочем, наша помощь не осталась незамеченной. То один купец, то второй подходили ко мне, спрашивали, что тут случилось да как, благодарили за избавление от тяжелой руки Красимира, звали переночевать к себе в гости, правда, возможно, лишь для того, чтобы князь ненароком не заглянул к ним. А один шепнул, что догадывается, где может скрываться беглец.

Глава 10

В просторной светелке пахло утренней свежестью и дымом. Прохладный ветерок залетал через распахнутые оконца, а дымом несло по большей части от меня и Рыси, что сидели в красном углу. Купцы-то успели умыться да переодеться. Мы бы тоже могли так сделать, но я не захотел надевать чужую одежу и остаться безо всякой брони.

Вдоль стен на широких скамьях расселись лучшие мужи Раудборга, богатейшие купцы. Все в солидных зимах, с длинными убеленными бородами, в парчовых кафтанах и шелковых рубахах, в золотых и серебряных украшениях. Мы с Рысью и Простодушным были зимами вровень с их внуками, да и выглядели не так внушительно. Если, конечно, не смотреть на руны.

Преувеличенно тяжело поднялся один из мужей, видать, чтоб выглядеть еще старше, чем он есть:

— Я, Деян, глава рода…

— Ваши имена мне знать ни к чему, — оборвал я его и встал сам.

Дометий еще до сбора малого вече предупредил, чтоб я не давал ни слова, ни воли живичам. Если бы я хотел сесть на место князя или остаться наемным хевдингом — другое дело, тогда следовало бы их выслушать, приглядеться, кто с кем союзен, а кто друг другу козни строит. В нашем же случае лучше сразу показать, кто тут главный и за кем сила.

— А вот мое запомните хорошенько! Я Кай Эрлингссон по прозвищу Лютый, хёвдинг сноульверов. Зиму назад вы опорочили мой хирд! Заставили бежать, бросив дорогой товар. Убили купца и его людей, что всего лишь пришли в Альфарики вместе с нами.

Со мной также был и Хальфсен, но он мои слова живичам не пересказывал. Некоторые мужи сами неплохо знали нордский, а кто не знал — взял с собой того, кто знает.

— Я пришел сюда не для того, чтобы освободить вас от Красимира, и не для того, чтобы выпрашивать справедливость как милостыню. Я пришел, чтобы очистить доброе имя хирда, отомстить тем, кто осмелился поднять на нас руку, и взять виру!

— Так всему виной Красимир и Жирные! — сказал один из купцов. — С них виру и надо брать!

— Красимир оплатил ее кровью своей дружины. С Жирных я возьму золотом. Но ведь не только они охаяли нас, ославили колдунами и пособниками ворожеи, не они забрасывали нас грязью, не они избили нордского купца и примотали его к столбу.

Взгляды всего вече то и дело обращались на худого старика, что вздрагивал всякий раз, когда называли его род. Гореслав Жирный. Тот самый ублюдок, который предлагал мне три марки серебра за половину товара и семь марок за остальное. Десять марок серебра за всё. За Альрика, видать, тоже.

— Сколько ты хочешь? — вздохнув, спросил другой купец.

— За избавление от Красимира — десять марок золотом. За то, что не сожжем Раудборг в назидание другим княжествам, — десять тысяч марок серебра.

Сказал — и самому страшно стало. Если согласятся, то оба корабля будут набиты серебром. Отец станет богатейшим ярлом на всех Северных островах. Да что там — он будет богаче конунга Рагнвальда, а этого могут и не спустить с рук. Да и людей у отца маловато для такого.

— Десять тысяч гривен? — взревел купец Деян. — Да с чего бы? По твоей милости мы уже остались без дружины и защиты. А ну как коняки доберутся и до нас? Нам же нужно искать новый хирд, нового хёвдинга! Чем мы им платить будем? Все хирды на живичских землях уже разобраны по княжествам.

— Угомонись-ка, — тихо промолвил другой. Тихо-то тихо, но все сразу примолкли, услыхав его голос. — Уважаемый Кай Эрлингссон, Деян погорячился, да только в его словах есть правда. Хоть мы и богаты, всё серебро вложено в корабли, в товары, в людей, что их охраняют, в лавки. За один день столько мы не соберем. Потому есть у нас другое предложение. Ты со своим хирдом поживешь в Велигороде, под вами будет весь город: стены, ворота, мыто с проходящих кораблей, с нас же стол и кров. К первому снегу мы постараемся собрать столько серебра, сколько надо. Будем торговать в убыток, лишь бы расплатиться с вами честь по чести.

Купцы согласно закивали, поглаживая бороды.

Я же усмехнулся. Они думают, что я настолько глуп?

— Хочешь нанять мой хирд до зимы, а расплатиться вирой, которую и так мне должен? Давай лучше сделаем иначе.

— Поведай нам, Кай Эрлингссон! Мы всегда готовы выслушать мудрые речи.

— Сколько на Вечевой стороне дворов?

— Около полутысячи, — сказал старик.

— Здесь вас два десятка. Два десятка самых богатых родов. Хальфсен, если с них взять по двести марок, сколько выйдет с остальных дворов?

Толмач быстро прикинул на пальцах:

— Немногим больше десяти марок со двора.

— Не так уж и много. Пусть даже ровно десять марок, а с вас по двести. Это тяжко собрать? Я готов взять пряностями, оружием и броней под хельтов, твариными сердцами.

— Тяжко, — кивнул старик.

— И в домах не найдется столько серебра?

— Нет.

— Тогда я готов сделать иначе. Кто откажется платить, я тому сожгу дом и виру требовать не стану. Судить вам. Что дороже: дом со скарбом или двести марок серебра? Вы привыкли торговать, знаете всему цену, так что быстро сумеете решить, как выгоднее.

Купец хотел что-то сказать, но я ударил кулаком по лавке, от чего она треснула:

— И сроку вам — седмица! Через семь дней мы либо уйдем из Раудборга с серебром, либо ваш город и впрямь станет красным.

На сей раз купцы решили промолчать. Неужто они и впрямь думали загрести жар моими руками и не заплатить за это? Что я из ненависти к Красимиру, которого толком и не видел, брошу своих хирдманов в сражение и просто уйду? Рысь говорил, что Годослав не один решил впустить нордов на Вечевую сторону, всё малое вече согласилось с ним. Живичам и так повезло, что их детям и внукам не пришлось сражаться с нами, погибло бы гораздо больше людей, да и плату я потребовал бы совсем иную. Содрал бы по три шкуры за каждого убитого и раненого ульвера.

— Второе дело, с которым я к вам пришел: Красимир всё еще в городе. И он засел у одного из вас.

Судя по взглядам, многие купцы подозревали это, но не знали наверняка.

— Вы все видели, что случилось с Годославом и его родом. Вряд ли Красимир пощадит и тех, кто прячет его сейчас. Потому мне проще всего сделать то же самое: подпереть двери и сжечь там всех. Напомню, у Годославских выжила безрунная рабыня и дите, их попросту не почуяли дружинники. Остальные были убиты.

На лбу у одного купца выступили крупные капли пота, он затрясся и крепко стиснул пальцы, чтобы его дрожь не заметили.

— Или кто-то проведет моих хирдманов внутрь, и мы сделаем всё сами. Авось кто и уцелеет.

— Не могу! — простонал купец на живичском. — Красимир сказал, если кто с двумя потоками пройдет около дома, он убьет моих внуков.

Остальные мужи чуток отодвинулись от него, словно только сейчас почуяли князеву вонь. А я понял, почему князь выбрал именно этого купца. Видать, решил, что раз тот не умеет говорить по-нашему, то и столковаться нам будет трудно.

Как хорошо, что мы заранее обговорили, что спрашивать и как отвечать. Сам бы я точно ляпнул про Рысь, который и сейчас притворялся низкорунным толмачом. Пусть думают что хотят, лишь бы не опасались Леофсуна.

— А если ты приведешь в дом карлов в живичском наряде? Князь не всполошится из-за оружных карлов? Или хускарлов?

— Не должон, — через Хальфсена передал купец.

— А чего Красимир хочет? Чего ждет? Почему не выбрался из города? — спросил Простодушный.

— Хочет пересидеть, пока вы реку не откроете, а потом уйти на моей ладье. Как ни крути, а воины с двумя потоками нужны нынче всюду. Может, думал в дружинники податься? Дальше он не рассказывал, — поспешно выложил купец. — Он хотел через стену, отправил одного воина проверить, но тот не вернулся. Вот Красимир и не стал пробовать.

Дометию пришлось несладко на стене. Если бы не подмога Трехрукого и Болли, хирд потерял бы пару-тройку хельтов, так жестоко и яростно бились дружинники Красимира. К тому же там оказался один из приближенных князя, его правая рука или заплечный, что вовремя спохватился, собрал людей, завалил входы в башню и отбивался до последнего. Вот он вызывал уважение, и я приказал похоронить его с оружием в руках. Может, как раз его Красимир и отправил к стене.

— Почтенный Кай Эрлингссон! А вот насчет реки. Когда вы думаете открыть проход? Сейчас самая пора, и с севера идут торговцы…

— Вот Красимира изловим и тогда откроем.

На этом собрание закончилось. Я так и не сказал ни слова Жирным, хотя было видно, что дед ждет. Но мне так понравилась мысль Простодушного насчет страха грядущего, что я решил изводить Жирных своей якобы забывчивостью. Пусть думает, пусть трясется, пусть ждет!

Чтобы не спугнуть князя, я не стал слать много людей. Я сам, понятное дело — Рысь, клетусовец-лучник и один из псов, у которого был необычный дар. Он мог раз в несколько вдохов сорваться с места и исчезнуть так быстро, словно его там и не было. Пока он был хускарлом, то мог рвануть лишь прямо и на шагов пять-шесть, хельтом же он научился поворачивать во время рывка и скакать уже на десять-пятнадцать шагов. Так пес и нападал, и уворачивался, и защищался. Хундр говорил, что его любили на Арене, каждый рывок встречали радостными криками и звоном монет.

В дом мы вошли легко, но уже в сенях нас встретил княжеский дружинник. Благодаря Рыси наши руны его не напугали. Он только хотел спросить у купца, кто это такие, как пес уже вогнал нож ему в горло до самого хребта.

— Снимай! — шепнул я Леофсуну.

И тот высвободил из-под своего дара клетусовца, чтобы казалось, будто дружинник-хельт все еще жив.

Купец говорил, что сам князь засел наверху, в лучшей светелке, один его воин всегда внизу и еще один возле комнаты, где живет купцова сноха и внуки. Всех рунных мужчин Красимир держал взаперти. Я еще подивился, почему он главу рода отпустил на вече.

— Чтобы я разузнал, чего ты хочешь, надолго ли здесь. И еще сказал, чтоб я просил открыть реку. Мол, чем быстрее он уйдет, тем скорее отпустит моих родичей.

И впрямь. А вдруг бы я передумал и решил взять город под свою руку?

Дальше мы разделились. Я с Рысью двинулся к Красимиру, клетусовец и пес — ко второму дружиннику. Меткий стрелок и прыгун должны сладить с ним так, чтоб тот не успел вырезать всю семью купца.

Я думал выбить дверь, но Леофсун меня придержал. Робко поскребся о косяк, дождался ответа на живичском, который я не разобрал, медленно потянул дверь на себя, и в ту щель ужом ввернулся я с топором наготове.

Красимир сидел возле окна с толстенной книгой в руках. Увидев меня, он вскочил, но книгу не бросил, а бережно положил на скамью.

— Норд! Как ты… Почему всего четыре истока? Вот, значит, каков твой дар! Теперь понимаю, как ты пробрался в город незамеченным. Дар не воина, а помойной крысы.

Я лишь ухмыльнулся ему в ответ.

— Что ж, пусть будет так. Всё решит поединок, — торжественно молвил он.

— Рысь, это твоя руна, — сказал я и отошел к стене.

Много чести — со мной биться. К тому же силой мы с Красимиром равны, лучше я Леофсуну отдам благодать, чем попусту тратить на себя. Хотел было сказать Рыси, чтоб перестал скрывать свою силу, но передумал. Пусть князь гадает, воин какой руны ему противостоит.

Леофсун вытащил ножи, к которым привык больше, чем к мечу. Брони на нем не было вовсе, как и шлема. Впрочем, и Красимир не был готов к бою: только пояс с оружием оставил на себе.

Они встали друг напротив друга и медленно пошли по кругу. Красимир сделал несколько выпадов вперед, проверяя прыткость противника. Длинный меч и высокий рост играли ему на руку. Невысокий щуплый Леофсун с двумя ножами, один — скрамасакс длиной в локоть, второй — короткий, лезвие едва ли с ладонь, не казался грозным воином. Да еще и скрытые руны…

Красимир из очередного выпада резко перешел в плотный натиск: удары почти без замаха часто рубили воздух. Рысь уворачивался, всё время пятясь назад, а когда до стены остался всего шаг, он вдруг кувыркнулся князю под ноги, полоснул по икре и поднялся за его спиной. Красимир тут же развернулся, но Леофсун успел располосовать ему плечо.

Любопытно, каков дар князя? Лишь бы не как у Отчаянного, а то крови из него вытекало немало.

Снова ложные выпады, снова плотный натиск, только на сей раз Красимир ждал чего-то такого. Зря Рысь не вытащил меч, потому он никак не мог подобраться ближе. Я лениво отлепился от стены, чтоб подсобить своему хирдману, коли что. Мы тут не в круге чести и не на божьем поединке, и ударить в спину я не побоюсь.

Леофсун вертелся, как головастик в иссыхающей луже. Князь его снова припер к стене. Я шагнул вперед и остановился, услышав нежелание Рыси. Его огонек прямо-таки полыхал задором и восторгом перворунного. И началась пляска! Рысь вдруг подпрыгнул к самой крыше, ударил Красимира ногой в лицо, извернулся в полете и пнул его в спину. Затем его руки замелькали быстрее, чем крылья воробья. Я ждал брызг крови, но Рысь бил не ножами, а кулаками с зажатыми в них рукоятями. Что-то у кого-то хрустнуло.

Звякнул оброненный нож. Леофсун тут же схватил Красимира за запястье правой руки и сильно выкрутил, вынудив того бросить меч. Я мысленно перебирал тех, к чьим дарам он обратился: Дометий, Болли, Трехрукий, клетусовец-ловкач, Сварт… Удар за ударом Леофсун перепробовал все боевые дары.

— Сторхельт? — простонал князь. — Ты же сторхельт!

— Не угадал, дядя, — усмехнулся Рысь, вогнал скрамасакс Красимиру в грудь и скривился, переживая приход благодати.

Одиннадцатая руна. Давно пора! Сколько битв он прошел с того момента, как стал хельтом? Пустынные твари, Брутусово поместье, коняки, ночной бой в Раудборге… А у него ведь нет никакого условия!

Я отрубил князю голову и взял ее с собой.

Внизу нас поджидали уже закончившие свой бой хирдманы. Они не стали играть со своим противником и быстро убили дружинника. Тот и порезать никого не успел.

Кое-как отделавшись от благодарного купца, мы отправились на площадь, где подвесили за волосы княжью голову к деревянному столбу, на котором прежде висело главное городское клепало. Пусть народ полюбуется.

* * *

На следующее утро мы открыли для прохода реку, а заодно и Мостовые ворота. Ни к чему одной половине Раудборга отгораживаться от второй. Да и нам так было проще. Охранять город я не собирался. Пусть купцы сами ставят своих людей на ворота и на пристань, ульверы же за ними присмотрят.

Я не опасался внезапной атаки еще и потому, что за седмицу купцы не успеют отправить весточку и получить подмогу от соседних княжеств или от тех же вингсвейтаров.

Так что мы отлеживались, отдыхали, зализывали раны, перебирали оружие и броню, чтоб оставить себе лучшее. И ждали обещанного серебра.

Купцы каждый день подходили ко мне и заводили разговоры о слишком большой дани, о собственной бедности, о жадности покойного Красимира, который забирал себе всё мыто, о коняках, что мешают доброй торговле. Два-три раза я их послушал, а потом надоело. Я запретил ульверам пускать ко мне купцов, вон, пусть Простодушный с Хальфсеном и Милием отдуваются.

В целом, я готов был снизить виру. Пусть не десять тысяч марок серебра, а хотя бы пять! Это уже немалое богатство. Да что там… Огромное богатство! Невероятное! Немыслимое! Но если уступить с самого начала, купцы будут давить еще и еще. Посоветовавшись с ульверами, я решил, что соглашусь уменьшить дань лишь в самом конце, перед уходом из Раудборга.

К Жирным я так и не пошел. Решил играть с ними до последнего. Каждый день я останавливался напротив их ворот, недолго смотрел и уходил, так и не заглянув в гости. Потом и мои хирдманы переняли это. Весь день с утра до вечера ульверы по двое-трое стояли возле их двора, громко переговаривались, швыряли камни в ограду, обсуждали, когда же их хёвдинг прикажет запалить этот дом. Те, кто знал всю историю, не раз упоминали огромный долг Жирных передо мной, называли и сто золотых марок, и тысячи годрландских илиосов.

На четвертый день Милий поведал, что лавки Жирных теперь обходят стороной даже жители Раудборга. По городу ходили слухи о страшной каре, которую обрушит на них пришлый воевода. Соседи наполняли бочки водой и держали их поближе к той стороне, где жили Жирные.

На шестой Жирные сдались и пришли ко мне. Точнее, самый старший из Жирных — старик с даром чуять ложь. Он сильно изменился за этот год: ушла надменность, и взгляд из сытого-довольного стал просительным. Так-то лучше! Я до сих пор не мог забыть, как он говорил, сколько заплатит за мой товар, и что я не смогу созвать вече, потому письменами Хотевита с записанным долгом хоть задницу подтирай. А еще именно этот старик послал тех воинов, из-за которых сорвался Альрик.

И вся моя выдержка полетела в Бездну!

Пятьдесят марок? Долг? Да плевать! Жирные не откупятся одним лишь серебром.

Старик пошатнулся от испускаемой мной рунной силы.

— Почтенный Кай Эрлингссон! — прохрипел Жирный. — Я безмерно счастлив, что ты вернулся в Велигород, ведь теперь мой род сможет вернуть долг.

Он судорожно вдохнул, постучал по своей груди и продолжил:

— С прошлой весны это тяготило мою душу и не давало жить спокойно.

Вот же лживая сука! В тот раз он говорил со мной через толмача, а сейчас вспомнил нордскую речь.

— К моему великому огорчению, описи переданных нам товаров не сохранилось, потому долг я рассчитал неточно.

Если бы письмена лежали передо мной, я бы швырнул их старику в лицо, но для пущей важности я заранее передал их Милию. По моему знаку бывший раб положил перед Жирным два договора: первый был написан Хотевитом еще в Раудборге, а второй составлен законником в Гульборге.

Пятьдесят две марки золотом! Вот сколько стоит «честное» слово и доброе имя Жирных.

Старик быстро просмотрел оба договора, даже фагрские письмена ему не стали помехой, закашлялся и лишь потом сказал:

— Мой внук не разбирается в ценах, к тому же в Годрланде тот же товар зачастую стоит дороже, чем здесь…

— Ты со мной торговаться вздумал? — прошипел я. — Хватит!

— Прошу простить, я не посмел бы…

Но было уже поздно!

— Вепрь! Забери все, что он принес, и посчитай.

Ульверы быстро обыскали и купца, и его людей, открыли принесенный сундук, взвесили серебро и золото, что там лежали.

— Марок тридцать будет, если пересчитать на золото.

— Тридцать, — медленно сказал я, глядя на старика. — Тридцать…

Рывком я очутился возле Жирного, с трудом удерживаясь от того, чтоб не сломать ему шею, схватил его за шиворот и поволок прямиком к его дому. Все старые ульверы, что были в хирде прошлой весной, да и многие новые последовали за нами.

На улицах народ ахал, завидев, как мальчишка-норд безо всякого почтения тащит почтенного купца волоком. Перед нами расступались, даже разбегались, но когда я подошел к дому Жирных, там уже собралась толпа живичей.

— Обыскать! Забрать всё ценное! — сказал я негромко.

И со злобной радостью смотрел, как мои волки врываются со всех входов, слушал, как визжат перепуганные бабы, как плачут встревоженные дети. Вскоре хирдманы начали спускаться, швырять во двор мешки, набитые добром, и снова уходить внутрь. Потом они перешли на сундуки и короба, а под конец потащили уже всё подряд, вплоть до шкур и недотканных полотен.

— Смотри, старик! — тряхнул я Жирного. — Вот цена твоей жадности!

Кто-то попытался остановить волков, но, отхватив по морде, быстро заткнулся.

— Если бы за тобой был лишь долг серебром, на этом бы я и закончил. Но ведь есть еще и долг крови!

Старик задыхался, глядя на разоряемый дом, всё чаще стучал себе по груди, словно хотел проломить ребра.

— Вепрь! Выведи всех баб и безрунных! Остальных не выпускать.

Я знал Вепря и знал, что он выволочет даже тех, кто с перепугу будет цепляться за столы и лавки. Он хотел отомстить за Альрика, но не ценой крови невинных.

Когда орущие и вопящие бабы были выведены из дома, почти все с дитями на руках, без разбору, кто рабы, а кто из рода Жирных, я отдал последний приказ:

— Сжечь!

Ульверы подперли двери, обложили стены мешками с соломой, что осталась с прошлого лета. Вепрь сам высек огонь, зажег пук соломы и поднес к дому. Поначалу огонь робко пробовал на вкус предложенное блюдо, а как распробовал, так вмиг разгорелся и охватил жадными языками весь терем по кругу.

Смотри, Альрик! Этот костер и эти души в твою честь!

Лишь когда смолкли последние крики из дома Жирных, я заметил, что старик испустил дух.

Глава 11

Виру нам принесли в тот же день, когда был сожжен род Жирных. Много-много серебра и монетами, и витыми гривнами, и перстнями-браслетами. Часть виры уплатили золотом и самоцветами, и до самой ночи Милий, Пистос и другие ульверы взвешивали добро, высчитывали, сколько это будет в серебре, и спорили с раудборгскими купцами. Принесли и коробочки с пряностями. Я открыл одну и расчихался, Рысь едва успел вырвать коробку у меня из рук, чтобы я ненароком весь перец не выдул.

Оружия было мало. Лучшее уже забрал Красимир для своей дружины, а мы его сняли с мертвых тел по праву добычи. Впрочем, я согласился взять и кое-что под хускарлов, на Северных островах пригодится и такое.

Вряд ли горожане набрали ровно десять тысяч марок серебра, но хватило и этого. Мы и так перегрузили корабли, ведь было еще и свое оружие, своя броня, припасы на весь хирд на пару седмиц, собственный скарб…

Добро Жирных мы забирать не стали. Некуда. Серебро, монеты разных земель, украшения, кое-какие ткани взяли, а остальное так и осталось лежать на их дворе. Что-то прихватили соседи, что-то — женщины Жирных.

Мне запомнился один выживший мальчишка, который прожил не меньше десяти зим, но пока не дорос до первой руны. Как же он смотрел на меня! Со злостью, чистой и откровенной. В своих мечтах он явно перегрызал мне горло или вонзал нож прямо в сердце, почти как я когда-то при виде Торкеля Мачты.

Я тогда снял нож со своего пояса, дал тому мальчишке и сказал:

— Запомни. Я Кай Эрлингссон! Подрастешь — приходи ко мне. Буду ждать.

Одна дуреха вдруг надумала, что я собираюсь убить того мальца, разрыдалась, кинулась мне в ноги и давай бить земные поклоны, видать, умоляя пощадить сына, ну или племянника — кем он там ей приходился? А парнишка серьезно так кивнул и засунул нож за плетенку, что была у него вместо оружного пояса. Вряд ли он знал нордский, но суть уловил.

Глядишь, зим через десять на Северные острова придет молодой живич с единственным желанием — убить Кая Эрлингссона. Пусть! К тому времени я уже стану сторхельтом, и ни один юнец не будет мне страшен.

А на другой день мы отплыли. Вверх по Ольхове и прямиком до озера Альдоги.

Я думал, что раудборгцы затаят на нас злобу, ведь мы ободрали их город и оставили без дружины, но даже так нашлись живичи, что захотели войти в мой хирд. Может, позарились на наши богатства? А может, их подослали, чтобы они втерлись в доверие и вызнали про мой дар? Посоветовавшись с Простодушным и Дометием, я отказался брать раудборгцев.

Шли мы ходко, на ночь приставали к берегу. Ближе к Альдоге встретили нордский кнорр, напоминающий малой осадкой живичскую ладью: видать, с самого начала строили с расчетом и на наши моря, и на альфарикские реки. Я приказал вывесить за борт белый щит в знак мира, а когда мы сошлись с кнорром поближе, предложил встать лагерем пораньше. Мы рассказали бы вести из южных княжеств и Годрланда и с радостью бы послушали, что нынче творится на северных землях.

Хвала Скириру, купец слышал прежде о хирде снежных волков, хотя изрядно удивился и нашей силе, и тому, сколько у нас иноземцев, потому сразу же согласился.

Звали торговца Гудмундом. Мне он пришелся по нраву, особенно когда предложил распить бочонок с отличным нордским пивом, я же угостил его годрландским вином, которое на Северных островах подают лишь на стол конунгу.

— Кай, значит, — сказал довольный Гудмунд, отведав иноземный напиток. — Из Сторбаша… Не слышал о таком. Вроде снежные волки ходили с другим хёвдингом, но имени не назову. Запамятовал.

Сам торговец был всего на третьей руне и не старше трех десятков зим, но среди его людей я приметил и хускарлов. Как по мне, Гудмунд изрядно рисковал, раз шел столь небольшими силами в Альфарики. Впрочем, Игуль, тот купец, которого мы провожали в Раудборг, тоже рунами не радовал. У торговцев свой путь, и они не спешат тратить зимы на получение благодати.

— Везу твариные кости и шкуры. Сейчас этого добра на Северных островах полно. Этой зимой Рагнвальдовы воины немало набили добычи. Меха там знатные! В Альфарики вряд ли распродадим, зато в Годрланде, я слышал, такое любят. Не для шуб, конечно, а для дома. На стену повесить или на пол уложить. Небось приятно ноги с лавки сразу в мягкое совать. Зерно бы надо скупать, да много ли его поместится на кнорр? А серебра с него мало, хотя конунг обещал заплатить вдвое. Вот думаю пока.

Говорил он охотно, а мы жадно слушали. Вдруг промелькнет что-нибудь о Сторбаше или деревнях, откуда другие ульверы родом?

— Тем летом тяжко пришлось. Повсюду повылазили Бездновы отродья! Пока льда не было, в море хоть не выходи! На корабли нападали, на берега выползали, не одну рыбацкую деревушку разорили. Твари! Никаких воинов не напасешься, чтоб повсюду расставить. И так с тех земель, что ближе к погибельному острову, людей увезли. Увезти-то увезли, а прокорм откуда взять? А как лед встал, так и вовсе беда! Дуром твари пошли. Рагнвальдова дружина без продыху билась с ними. Чуть раны заживут, и заново в бой. Оттуда и мой товар! Нынче на Северных островах другого нет.

Мы переглянулись с нордами. Рыбацкие деревеньки… Да половина моих нордов родилась в таких. И Сторбаш на берегу стоит.

— Поговаривают, что Рагнвальд разослал корабли во все стороны, чтобы отыскать новые земли. Уж не знаю, правда или нет. Может, рано он перепугался? Небось, твари-то не бесконечные, скоро перебьем их, и затихнет Бездна надолго. Бывало ведь такое, что в один год рыбы в море полно, а в другой — едва-едва на похлебку за весь день наберешь. Может, и с тварями так? Урожай нынче на тварей, — Гудмунд хохотнул над шуткой, которую явно говорил уже не раз.

Так. Сторбаш далек от земель Гейра, Хандельсби поближе будет. Значит, у отца еще есть время. Коли что, посажу всю семью на корабли и увезу! Серебра полно, так что можно бросить скарб и взять лишь самое нужное. Вот только куда? Туманный остров скуп на урожаи, там едва хватает прокорма для своих жителей. Альфарики? Не сейчас, когда наступают коняки. Бриттланд? Для начала нужно, чтобы Набианор забрал оттуда своих Солнцезарных. О Годрланде мне и думать не хотелось, под сарапов всяко не пойдем.

— А что в Альфарики делается? — спросил Гудмунд, отсмеявшись. — Мы на Триггей заходили, ну к этим, островным хирдманам, так у них там пусто. На всю крепость — пара десятков воинов, и всё. Вроде как всех живичи повыгребли. Неужто снова князья склоки затеяли?

После таких вестей я и говорить не хотел, потому ответил Рысь. Пересказал про коняков, про Смоленецкое княжество, а под конец предупредил торговца о Раудборге, мол, нынче там нордов не особо любят, так что лучше бы Гудмунду пройти через город поскорее, не задерживаться. Мол, мы помогали купцам приструнить зарвавшегося хёвдинга, что полез на княжий престол, да немного перестарались. Потом Леофсун поведал и о Годрланде, о приезде Набианора и о его даре, о тварях на южных землях.

Гудмунд слушал с раскрытым ртом. Как я понял, он прежде ходил в Бриттланд да к Альдоге, а сейчас торга с Бриттландом нет, вот он и продал свой старый кнорр, построил за прошлое лето нынешний и отправился на новые земли.

— Вон оно что! — протянул купец. — Тогда мне нет резона держать товар до Гульборга, там и своего такого хватает. Надо распродавать здесь, у живичей. Недаром Нарл привел вас ко мне навстречу, иначе бы я в убыток вошел.

На радостях купец открыл еще один бочонок с пивом, а мы и не возражали. Даже после сладких годрландских вин и ядреной живичской медовухи я все же тосковал по горечи нордского пива. Хмель меня не брал, зато хоть вкус почувствовал.

Просидели с Гудмундом мы едва ли не с полночи. Он изрядно захмелел: хлопал меня по плечу, рассказывал, откуда он родом, по каким островам ходил, как искал, у кого бы купить новый корабль…

— Сейчас многие кнорры рубят вот так. Пусть товара возьмут меньше, зато по рекам и порогам ходить легче. Хотя я слыхал, что из Бриттланда наши купцы вернулись живыми. Сарапы не мешают торговать. Только возить оттуда нечего! Серебра там нет, зерна самим не хватает, Бездновы сарапские лошади не хотят жрать траву, им овес подавай! Да еще и бритты того, попрятались. Скот изрядно драугры подъели. Слыхал о драуграх-то? Вот же страхи какие! И взять с них нечего. Не торговать же человечьими костями!

Уже Гудмундовы хускарлы взяли своего торговца, повели отсыпаться, а он всё говорил и говорил, размахивал руками, порывался вернуться и еще выпить.

Хороший человек. Всяко лучше заносчивых живичей. Да, изрядно прост и слишком откровенен, зато честен, не прячет за каждым словом какую-нибудь хитрость, а еще не скуп. Уверен, что пиво у него с радостью выкупили бы те норды, что давно живут в Гульборге или в Холмграде.

Потому наутро, когда Гудмунд еще отсыпался, я передал его людям кошель с годрландскими фенгари и подарил пару мечей под хускарлов. Конечно, это был слишком щедрый дар за пару бочонков пива, но мне захотелось, чтобы этот торговец удачно сходил в чужие земли и вернулся с прибытком.

Я впервые ощутил себя богачом. Лишь ярлы и конунги могут дарить серебро и оружие, а теперь еще и я. И это радовало душу ничуть не меньше, чем когда такое дарили мне. Быть щедрым сумеет не каждый, вспомнить хотя бы ярла Торира Тугую Мошну или ярла Гейра Лопату.

Мы отплыли, не дожидаясь пробуждения Гудмунда.

По Ольхове до Альдоги корабли прошли всего за несколько дней, да и на озере, что напоминало своим простором море, мы задерживаться не стали. Я старался не подгонять хирд, но всякий раз подымал людей всё раньше и приставал к берегу на ночь всё позже. Хускарлы редко садились за вёсла, ведь с хельтами-гребцами мы шли быстрее.

Зря я позволил князю и Жирным так просто умереть. Надо было сделать их хеймнарами(1)… Ведь из-за них мы застряли на целую зиму в Годрланде. Хотя благодаря этой зиме ульверы стали богаче и рунами, и людьми, и серебром. Может, потому Скирир и направил меня к сарапам? Может, Мамир-судьбоплет увидел грядущее Северных островов и решил, что лишь вот этот хирд сможет спасти их от Бездны, только для этого нужно убрать Альрика и проложить новую тропку, пусть кружную да запутанную.

Мы прошли по краю Альдоги, потом по речке Ниво и добрались до Дёккхафа — Мрачного моря. Можно было, как в прошлый наш проход, идти вдоль берегов с разбойничьими племенами, но я сказал плыть прямиком на запад, проверяя путь по встречным островам. Передохнём на Триггее, у вингсвейтаров.

Время от времени мы видели и другие корабли, как драккары, так и живичские ладьи, но те почему-то не спешили сближаться с нами. Видать, решили, что воины на «Соколе» ограбили купца из Альфарики, а вместе с товаром и жизнью заодно и ладью забрали. Да и по веслам было понятно, что нас никак не меньше полусотни. Прошлым летом я бы тоже обошел такую пару стороной.

Я почти перестал спать, сидел по ночам на корме, вцепившись в правило, смотрел то на тонкие лунные блики на волнах, то на щедрую россыпь звезд, и сам не понимал, откуда берется такой страх, что вгрызается прямиком в кишки, терзает изнутри и отравляет своим ядом любой кусок, что я клал себе в рот. Ведь ничего нового от торговца я не узнал. Я сам, своими глазами видел тварей на острове Гейра, сам сражался с ними, слышал, как прошла первая зима, в которую воины Рагнвальда стерегли ледяной проход. Любой бы понял, что дальше будет хуже. Так почему прежде я не особо задумывался о беде, что нагрянула в Северное море?

А потом догадался.

Слишком многое случилось с той поры, слишком многое я повидал и услыхал. Теперь я знаю, что в землях Гейра не случайный выплеск Бездны, не «урожайный год на тварей». Бездна пришла к нам надолго. Пришла, чтоб поглотить наши дома, деревни и острова, чтобы отравить зверей в наших лесах и рыб в наших морях.

Я сражался с пустынными тварями! Они шли с юга, где Бездна уже выжила людей из их домов, и даже сарапские воины, завороженные своим пророком, не в силах одолеть этих тварей. Я сражался с коняками, которых Бездна гнала по миру несколько десятков, а то и сотен лет. Пока им есть куда бежать, но рано или поздно они упрутся в море. Куда они пойдут дальше? Сумеют ли пересесть с лошадей на корабли?

Ко всему прочему, у меня свербела мысль, будто я упускаю что-то еще.

Лишь когда к борту лениво прошел Живодер, развязал веревку на штанах и зажурчал за борт, я вспомнил.

— Живодер! Подь сюда!

Он выждал, пока не иссякнет струя, поправил штаны и побрел ко мне, обходя спящих хирдманов.

— Помнишь болото? — спросил я. — Болото в Бриттланде, куда мы ушли, как убили Хрокра. Ну, того, кому ты вырезал сердце!

Бритт кивнул.

— Ты что-нибудь почуял там?

— Дурной запах, тяжелое место, — сказал он.

— Нет, я не про то. Оно похоже на то, что было в землях Гейра? Даже не так. Не станет ли то болото Бездной, как на землях Гейра?

Живодер вдруг расплылся в своей самой безумной улыбке:

— Кай понял! Да! Болото — это яйцо! Бездна — курица. Она снесла яйцо и спрятала его. Скоро из того яйца вылупится еще одна курица. Яйцо долго лежало, пришла пора!

— И ты знал? Знал еще тогда, в Бриттланде? Почему никому не сказал?

— Не знал. Яйцо не пахнет курицей, яйцо пахнет яйцом. Понял потом. Много потом. У Лопаты. Там пахло и разбитой скорлупой, и курицей! Тогда понял.

— Как ее остановить? Как убрать и яйцо, и курицу, и петуха заодно, если он есть? Знаешь?

Живодер развел руки в стороны:

— Плохо слышу Домну, когда она далеко. Тулле видит ее через мертвый глаз, я глаз не дам. Домну любит красивых! Без глаза я некрасивый.

Я зарычал, едва сдерживая гнев. Живодер хорошо говорил на нордском, но стоило завести с ним беседу о Бездне, как я вовсе переставал понимать его слова. Может, разбудить Рысь? Вдруг он сумеет пересказать этот бред более толково?

— Верно ли, что ты слышишь слова Бездны, лишь когда она рядом? Возле земель Гейра услышишь?

— Там слышал, да! Она шептала мне прямо в уши. Альрик не пустил. Хорошо, что не пустил. Тогда я был слабый и без свадебного дара. Домну не согласилась бы пойти за меня.

— А сейчас? — насторожился я.

— Я сильный. Мало, но сильный. Надо лучше! И даров мало. Надо больше! Домну красива и переборчива, за всякого не пойдет. Я ей помог! Тогда, на речке. Но мало-мало…

Он помолчал, внимательно посмотрел на меня и сказал такое, от чего мороз прошел по моей спине:

— Кай тоже по нраву Домну! И узоры на спине, и сильный, а твой свадебный дар лучше моего. Если пойдем вместе, она может выбрать тебя.

Его рука легла на рукоять поясного ножа.

— Мне не нужна Домну, — быстро сказал я. — В Сторбаше жена ждет и двое детей.

— Та жена не помеха, — медленно проговорил Живодер, но руку убрал. — Ты пообещал! Домну моя!

— Твоя! Только твоя!

Он снова осклабился и вернулся на свое место досыпать. Я же трясущейся рукой вытер холодную испарину, проступившую на лице. Я сильнее Живодера, двенадцать рун против десяти, но я бы не хотел проверять на собственной шкуре, кто из нас победит.

Безднов бритт! Я вдруг понял, что мало что знаю о нем, хоть и хожу с ним бок о бок вот уже две зимы. А Живодер и не спешил ничего рассказывать. Про то, что ему не нужно твариное сердце, он молчал до последнего. Вдруг он скрывает и другие тайны? Например, какой-нибудь интересный дар? Да, в стае ульверы делят дары на всех, но ведь они бывают всякие. Вдруг умение Живодера пока попросту не пригождалось? Или им сперва нужно овладеть, как, к примеру, талантом Рыси?

Наутро мы пошли дальше. Ни Живодер, ни я больше не заговаривали о Бездне. Только безумный бритт вдруг снова вспомнил былое ремесло. На сей раз он взялся резать и прижигать лицо с шеей — единственные чистые места на его теле. Каждый день на нем появлялись новые раны, куда он втирал пепел или сухие перетертые травы. Тело хельта быстро заживляло небольшие порезы даже без Дударева дара, потому Живодеру приходилось делать их глубже, чем прежде, и сыпать всякую дрянь, чтоб замедлилось исцеление и на том месте появился шрам.

Скорее всего, так он делал себя красивее для Домну. Хвала Скириру, что ему не вздумалось поженить меня, иначе как-нибудь ночью я бы проснулся от режущей боли на своем лицо.

На остров Триггей я ступил с облегчением, как и все хирдманы на «Соколе». Хотя бы пару дней не видеть опухшую изуродованную рожу Живодера! В этот раз у пристани стояло немало кораблей, оно и немудрено — середина лета, самое время ходить торговать.

Оба постоялых двора — и живичский, и нордский — были переполнены людьми, потому я велел купить нам дров для костров, свежего мяса да пива с медовухой побольше. Нам не привыкать спать без крыши над головой, а вот попотчевать горячей пищей своих людей стоило. Все же несколько ночей подряд провели на корабле и сухомять жевали.

Сам я этими делами заниматься не стал, на драккаре для того есть Вепрь, да и Простодушный не бегал по дворам, отправил Свистуна. Каждому ульверу выдали по полмарки серебра, чтоб купил себе чего нужно. Мало ли — рубаха прохудилась, или там кольчугу надо подправить! Я-то в Раудборге все-таки прикупил сапоги, да не одну пару, а сразу десяток, разных размеров и цветов — и под женскую ногу, и под мужскую. Больше, конечно, на подарки родичам, но и себе подобрал ярко-синие с красными языками пламени. Такую красоту уж никак не пропустишь.

Сам же я решил прогуляться по поселку и прихватил с собой Трудюра, чтобы он не потратил всё на девок. Пусть потерпит, поучится воздержанию! А ведь стая должна была его усмирить, в стае все слышат чувства других и перенимают их. В стае нет страха, нет опаски, нет гордыни! Но шурин ухитрился переплюнуть шесть десятков воинов и наделить их своей ненасытностью. Силен, конечно, но не туда, куда надо.

Мы неспешно проходили меж лавок, присматривались к товарам. Подарков я набрал немало и в Годрланде, и в Альфарики: там и броня отцу, и серьги-бусы для матери, Ингрид и Фридюр. Будут ходить не хуже, чем жены ярлов или даже конунгов. Ткани я тоже прихватил всякие, нашьют себе платьев, каких нет ни у кого на Северных островах. Но раз уж я решил дать передышку хирду, так можно глянуть, чем люди торгуют.

Там, возле свечной лавки, нас и нагнал мальчишка-карл с приглашением от Стюрбьёрна Сильного, главы вингсвейтаров. Так что пришлось подыматься в гору, к крепости.

— Кай Безумец! — оглушительным басом поприветствовал меня Сильный.

Даже встал и распахнул руки, будто хотел обнять меня, как старого друга. Вот только попадать в его лапищи мне вовсе не хотелось. Я уж и забыл, какой он огромный! Если бы Стюрбьёрн был не так красив и хорошо сложен, любой бы решил, что он измененный.

— Нынче у меня другое прозвание. Зови меня Кай Лютый!

— Так оно лучше! Хёвдинг может быть жестоким, но уж точно должен быть разумным, — расхохотался великан и тут же посуровел: — Слыхал о той несправедливости, что с тобой учинили в Раудборге, сын рассказывал. Рад, что справился, что выжил и что лишь окреп. Стал хельтом! И людей у тебя прибавилось. Уже не два десятка! Не надумал пойти ко мне в вингсвейт?

Я улыбнулся, понимая, что это лишь шутка. Какой хёвдинг захочет пойти под чью-то руку?

— Ты ведь возвращаешься к себе, на Северные острова? Уже слыхал, что там творится?

Стюрбьёрн не стал дожидаться моего ответа, сразу продолжил. Судя по всему, он так привык быть старшим и решать за других, что даже с хёвдингом вольного хирда говорил, как со своим воином. Или тому виной мои малые зимы и невысокий рост? Хотя рядом со Стюрбьёрном любой будет выглядеть ребенком.

— Я ждал, что Рагнвальд позовет меня на подмогу, но он не позвал. То ли загордился, то ли забыл обо мне. Сейчас уж и поздно звать, почти все вингсвейтары ушли в Альфарики. Даже Гуннвид, мой сын, там. На днях пришел корабль, «Морской змей», слышал о таком? — и снова Стюрбьёрн даже не взглянул на меня. — Торговец говорит, что фьорд возле Хандельсби заперт какой-то тварью. Так что теперь ни оттуда, ни туда хода нет. Пробовали отбить, да не вышло.

Он замолчал, а я вспомнил узкий извилистый фьорд, по которому нужно ходить с опаской, ведь легко можно напороться на мачты кораблей, затопленных там, вспомнил город, охватывающий оба берега в самом его конце, драккары и кнорры, вечно теснящиеся возле двух пристаней. Хандельсби не так уж и велик, всего три-четыре тысячи жителей, но ведь их нужно еще и прокормить. Уверен, что там были и хирды, отдыхающие после сражений с тварями, и часть конунговой дружины…

— Так что ты, друг Кай, уж напомни Рагнвальду о старом Стюрбьёрне. Да, мой отец враждовал с Зигвардом Безухим, но нам, их сыновьям, делить уже нечего.

Я недоуменно посмотрел на великана. Зачем ему так нужно это приглашение? Почему нельзя прийти на помощь так, безо всякого зова? А потом догадался. Старый медведь не простил до конца былые обиды, непомерная гордость не позволяла ему перешагнуть через них. Он хотел, чтобы нынешний конунг признал, что не справляется без подмоги, признал, что ему нужен Стюрбьёрн. Только так глава вингсвейтаров убедит себя, что его отец всё сделал правильно. И когда подымал восстание против Зигварда из-за отмены помолвки, которой толком не было, и когда погибал весь его род на копьях Карла Черноухого, и когда Олаф был жестоко казнен…

Конечно, я пообещал передать весть конунгу Рагнвальду.

* * *

1 Хеймна́р — живой обрубок человека: без рук, без ног, без носа, без языка.

Глава 12

После беседы Стюрбьёрн сам проводил меня к воротам крепости, а заодно прошел мимо тех вингсвейтаров, что еще не уплыли в Альфарики, словно показывал, кто придет на подмогу Рагнвальду, коли что.

Это были настоящие вековые дубы, а не люди. Изрядно потрепанные прожитыми зимами и пройденными битвами, покрытые глубокими шрамами, но всё ещё могучие и крепкие. От каждого веяло силой и спокойствием. Такие не разозлятся из-за пустых насмешек, не кинутся с ножом, а будут терпеть до последнего, после чего попросту выдавят жизнь из обидчика. Скорее всего, именно эти мужи прошли со Стюрбьёрном весь путь от изгоев Северных островов до знаменитых вингсвейтаров.

В кои-то веки я узрел воинов выше меня рунами. Хельты в тринадцать-четырнадцать рун и сторхельты. Столько сторхельтов за раз! И по многим можно было угадать, какой дар им отвесил Фомрир. Теперь я явственно мог убедиться, как дар меняет человека. Ладно, сам Стюрбьёрн и его сын Гуннвид, у них в роду все мужи такие огромные. А вон тот сторхельт явно вырос и раздался вширь благодаря дару силы. А у того необычный взгляд, аж кости царапает, да и сами глаза какие-то чудные. У третьего на спине проступал горб, только вот с каким даром он может быть связан, я не разобрал.

Когда я вернулся к своим хирдманам, посмотрел на них по-новому. А как они будут выглядеть спустя несколько зим? Как изменится их облик? Останутся ли они в хирде до конца или уйдут, едва лишь получат достаточно серебра для выкупа земли и невесты?

Мы расположились в стороне от поселка и пристани, разожгли костры. Вепрь выкупил несколько живых свиней, уже успел их зарезать, выпотрошить и разделать. Одуряюще пахло похлебкой на свиных потрохах, которую я не ел с позапрошлой зимы. Отец всегда готовил ее лишь в тот день, когда резали на зиму скот, и там не было ничего, кроме воды, самих потрохов, соли и острых пахучих трав. Ни крупы, ни репы, ни лука. Отец всегда приговаривал, что это похлебка ярлов!

Фагры и сарапы морщили носы, но те норды, что прожили в Годрланде много зим, расселись вокруг котла и с глупыми улыбками втягивали носом густые ароматы, видимо, вспоминая свои семьи.

Постепенно возвращались из поселка загулявшие ульверы. Вернулся и Хальфсен с ворохом услышанных вестей, уселся рядом и скривился от запаха. Бедолага! Он же только по крови норд, а родился и вырос среди живичей, потому никогда прежде не ел похлебку ярлов. Ну ничего, пусть сначала попробует.

Лавр принес мне запеченную репу и налил пива, только вот его вкус был изрядно подпорчен рассказом Хальфсена.

После тяжелой зимы, во время которой погибло немало сильных воинов, Рагнвальд созвал мужей со всех Северных островов, только вот вчерашним пахарям и козопасам не хватало ни умений, ни сноровки биться с тварями. Это люди все похожи друг на друга: две ноги, две руки, одна голова и одно сердце в груди. Всегда понятно, куда бить и чего ждать. Твари же бывают всякие: порой дольше угадываешь, как ее бить и куда, чем сражаешься.

С одной стороны, такие битвы делают выживших воинов сильнее, дарят им немало рун, но и погибают там гораздо чаще. Хальфсен говорил про сотни убитых, но то было пересказано со слов купцов, да и купцы, поди, не своими глазами всё видели. А как людские пересуды меняют правду, я и сам не раз слыхивал, так что много веры толмачу не давал.

На все Северные острова прославился некий Вагн Акессон, который отважно бил тварей со своим хирдом всю зиму и весну. Я вспомнил того нахального мальчугана, который в еще меньшие зимы, чем у меня, уже был хёвдингом, и порадовался, что он еще жив. Из-за слепого бесстрашия и упрямства Вагну дали прозвище Быкоголовый. Но юный хёвдинг не обиделся, а даже возгордился и велел приделать к своему шлему бычьи рога. Как по мне, глупое решение, ведь с рогами шлем легко сбить с головы или разрубить, зато вполне в духе Вагна.

Впрочем, когда-то и я гордился прозвищем Безумец, не понимая, что это вовсе не похвала. Стюрбьёрн верно сказал: ходить под безумцем не всякий захочет, хёвдинг должен быть разумным. Лучше уж быть Лютым, особенно к врагам, но не к своим хирдманам.

Еще Хальфсен рассказал про ярла Гейра, запомнил его лишь потому, что мы не раз упоминали это имя. Потеряв семью, родовые земли и почти всех воинов, Гейр Лопата решил уничтожать тварей без роздыху. На своем драккаре он ходил вдоль островов и выискивал Бездновых отродий. Его люди гибли, но те, что выживали, получали новые руны, становясь сильнее. Сам ярл всего лишь за год поднялся до восемнадцатой руны, еще немного, и он перешагнул бы через сторхельта. Но с самого начала лета от него ни слуху ни духу. В последний раз его видели в Хандельсби незадолго до появления той морской твари, что перекрыла фьорд. Гейр наспех залатал кольчугу, взял припасы, ушел на север и пропал. Думается мне, на его драккар напало морское чудище и пожрало всех, кто на нем был, потому как на суше вряд ли бы кто с ним сладил.

Ходили, конечно, слухи, будто ярл Гейр получил двадцатую руну и боги забрали его к себе, чтобы оделить новыми дарами, дабы спасти Северные острова, но в такое поверят лишь дети да глупые бабы.

К этому времени похлебка ярлов доспела, и Лавр уже принес большую миску, где в жирном отваре исходили паром куски свиного сердца, печени и легких. Хирдманы вовсю уплетали варево, заедая свежим хлебом и запивая пивом.

Я сидел на склоне холма, выше остальных и подальше от костров, потому видел сразу весь хирд, видел море, лениво накатывающее волны на каменистый берег, видел розовое закатное небо и кривые сосны. Кричали чайки, внизу смеялись ульверы, разговаривая меж собой на смеси языков, чуть поодаль живич играючи рубил дрова. Пристань осталась в стороне, но отсюда я мог различить торчащую мачту «Сокола» и знал, что сразу за ним стоит наша «Лебедушка», так ладью ласково называли в хирде.

Чуть наклонив миску, я отпил похлебку прямо так, через край. И вдруг ощутил, что я дома. Сколько дней мы прошли вместе, сколько рек! А сколько таких ночевок у нас было? Даже с теми живичами, что вошли в хирд последними. Не счесть! Хотя… С того дня, как мы покинули Гульборг, минуло почти три месяца.

Пусть я до сих пор не знал имен всех хирдманов в отличие от Простодушного, пусть не знал, как Дометий, всех их даров, но их огоньки горели во мне! Я слышал их и чувствовал. Возможно, это последний день, когда мы можем так спокойно посидеть. На Северных островах всё будет иначе. Но прямо сейчас я был счастлив!

И даже бубнеж Хальфсена о тварях, битвах, погибших хирдах и опустевших деревнях не особо мешал.

— Кай!

Я вздрогнул, едва не расплескав драгоценную похлебку.

— Кай, с тобой хочет поговорить живич, попросил меня помочь с пересказом, — негромко проговорил Милий, стоя за моим плечом.

— Какой живич?

— Из холмградских, что под Агнием.

— Ну, пусть подойдет, поговорим, — нахмурился я.

Странно, что живич не пошел к своему старшему, к Агнию, а обратился напрямую ко мне.

— Я так ему и сказал: ступай, мол, к хёвдингу, но он отказался. Хочет при всех. То ли боится, то ли говорит не только за себя.

Я отыскал взглядом Агния. Тот горячо спорил о чем-то с живичем Хундра, словно и не знал, что затеял его младший.

— Не пойму что-то, — процедил я сквозь зубы. — Подойти не подходит, говорить хочет при всех, но при том не стесняется послать тебя с вопросом вместо того, чтоб сказать напрямик.

Хальфсен, что прислушивался к нашему разговору, рассмеялся:

— Да он тебя боится. Вдруг ты решишь убить его или там пальцы отрубить? Он же не видел, с чего ты на Хундра взъелся.

Словом, я согласился, Милий махнул кому-то рукой, один из хирдманов поднялся на ноги и заговорил. Мне не понравилось, что все, кто понимал живичский, сразу посмотрели в мою сторону.

— Все волки сегодня ходили в поселок и встретились с купцами, — пересказывал Милий его слова. — Там все говорят о большой беде, что настигла Северные острова, о несметных полчищах тварей, что ходят как по воде, так и по суше. Вот Суморо́к и спрашивает, правду ли бают люди? И не о том ли тебе поведал тот купец, что встретился нам раньше?

Что ж, справедливый вопрос. В последнее время я держался наособицу и редко говорил с простыми хирдманами, всё больше с теми, к кому привык. Хотя я все же подметил удивление на лице Агния.

— Правду. Бездна, или как зовут ее живичи — Ватыркай, пришла на наши земли и разослала во все концы свое племя.

Хальфсен тут же подхватил мои слова и громко пересказал их на живичском.

— Большую ли плату положит северный князь за нашу помощь? Хватит ли ему золота и серебра, чтоб нанять наш хирд?

«Плату»? Какую, в Бездну, «плату»? Там же мой дом, моя семья! Уверен, что Рагнвальд не оставит меня без награды, но я же не иду к нему наниматься! Я возвращаюсь к себе!

И тут я понял, к чему ведет речь этот живич. Как поняли и старые ульверы, и Агний с Дометием и Хундром. Простодушный, прихватив миску с кружкой, неспешно пересел так, чтоб оказаться между мной и хирдом. Кого, любопытно, он хотел защитить? Меня или хирдманов?

Живич, не дождавшись ответа, продолжил:

— Надо ли нам идти туда? В наших княжествах враги полегче. Мы уже били коняков, и плату за то нам дали немалую. Не лучше ли воротиться в Смоленец или какое другое княжество? Там хирд станет и богаче, и сильнее. Даже если не златом-серебром, так князья поделятся землями, деревеньками и скотом. Будем жить ничуть не хуже вингсвейтаров.

Те хирдманы, что пришли после Годрланда, одобрительно загудели. Живичи из псов и львят, уже обученные мной, молчали, но даже так я чувствовал, что они поддерживают этого Суморока. Чувствовал безо всякой стаи.

Я забыл, что стая — это не стадо, послушно следующее за пастухом. Мы сражаемся вместе, но мы не единое целое. Во всех хирдманах течет разная кровь, так почему фагры, сарапы и живичи должны биться за Северные острова? Они там даже и не были никогда.

А может, этот живич затеял разговор еще и потому, что с отплытия из Раудборга я ни разу не призывал стаю? Трудюр на своем примере показал, как дар может взять верх.

— Кай, — вдруг заговорил Простодушный, — что-то я не пойму, кто там стоит. Купец или воин?

— Разве не для того собирают хирд? — упорствовал Суморок. — Чтобы найти того, кому нужны воины, а потом убивать его врагов за серебро? Или тварей, если те мешают ему? Кто захочет биться просто так? Даже княжеские дружинники сражаются за кров, корм и серебро.

Жаждал ли я богатств, когда уходил из Сторбаша с Альриком? Да. Но я тогда думал не о сундуках, набитых серебром, не о десятках рабов и не о шелковых рубахах. Я хотел вернуться домой хельтом или даже сторхельтом на большом корабле, хотел покрасоваться перед соседями, одарить своих родителей так, чтобы они больше ни в чем не знали нужды. Хотел доказать каждому, кто когда-то смотрел на меня свысока, что я лучше их всех!

Сражаться за новую руну! Сражаться ради мести! Сражаться ради братьев! А если за это еще и серебро дадут, так вообще здорово!

Впрочем, я был всего лишь мальчишкой, а этот живич прожил больше трех десятков зим. Он уже не ищет славы и не мечтает стать сильнее. Тогда зачем он мне?

— Скажи, Суморок, получил ли ты сегодня полмарки серебра?

— Да, — неуверенно кивнул живич.

— Хорошо! Ты пришел в хирд по доброй воле и не клялся в верности, потому не стану держать тебя силой. Иди!

— Идти? Куда идти?

— Куда хочешь. Ты вольный человек. Хочешь — иди направо, хочешь — налево. Больше ты не мой хирдман, а я не твой хёвдинг. Если кто еще хочет уйти, пусть тоже уходит!

Я обвел взглядом хирдманов. Ни львята, ни даже псы что-то не торопились подняться.

— Но я не хочу уходить! — воскликнул Суморок. — Всего лишь хотел…

— Хотел указать своему хёвдингу, куда вести хирд? — снова подал голос Херлиф. — С каких пор хускарлы указывают хельтам? И одной зимы не пробыл в хирде, а уже возомнил себя самым умным?

Простодушный отложил миску, подошел к живичу:

— Думаешь, никто не понял, что ты затеял? — почти ласково сказал Херлиф. — Знал же, что хёвдинг тебя не послушает. Потому и удумал говорить с ним прилюдно, чтобы другие хирдманы тоже сказали свое слово, — и взревел: — Ты что, песий сын, решил, что тут Раудборг? У нас вече нет!

Жаль, что Хальфсен не сумел повторить слова Простодушного так же, а просто пересказал.

— Я… я поступил глупо, — выдавил живич. — Разреши остаться в хирде!

— Нет, — спокойно ответил я. — Пошел вон!

— Тогда… тогда я требую свою долю. От всей добычи, что хирд получил в Альфарики.

Агний сидел, не подымая головы, поди, раздумывал, какой палец на руке у него лишний. Простодушный оглянулся на меня, как бы спрашивая: сразу прибить наглеца или чуток погодить.

— Какую твою долю? — спросил я. — Тебе уже всё отдали.

— Смоленец! Все знают, что княгиня дала четыре марки золотом за коняков.

— А ты их бил? Или всю битву просидел за стенами города!

Живич скрипнул зубами, уже понимая, что не получит ничего.

— Тогда Велигород! Хирд там взял много серебра!

— Это была вира! Вира за украденный товар, вира за убитых нордов. И самая большая вира — за смерть Альрика.

— Но я сражался! Дважды! На площади и потом ночью, у ворот!

— И скольких ты убил? Где твои руны? Но даже если и так, сколько стоит год службы хускарла? Агний, ты лучше знаешь, какова плата в Альфарики.

Встревоженный живич вскочил на ноги, даже не дослушав пересказа Хальфсена, едва распознал свое имя.

— От трети до половины марки серебра.

— Слыхал, что говорит твой старший? За год — половину марки. Всего за два боя ты получил годовую плату. Так чего ты еще хочешь?

Хвала Скириру, Суморок не стал задавать глупых вопросов, вроде «куда мне идти?», «как добраться до дома, ведь мы на острове?», а быстро собрал свой скарб в мешок и пошел к поселку. Может, попросится под руку Стюрбьёрна? Хотя тот вряд ли его возьмет. Ну да ничего — пойдет на службу к какому-нибудь купцу.

— Передай на корабли, чтоб его не пускали на борт, — тихо сказал я Милию.

Тот кивнул и отошел от меня.

Простодушный сходил за миской и пересел поближе.

— Зря прогнал, — едва ли не уткнувшись лицом в похлебку, пробормотал он. — Теперь все на острове узнают, сколько у нас серебра и каков твой дар.

— Половина Раудборга знает про нашу добычу, а значит, скоро услышат все. К тому же на Триггее нет никого сильнее нас. Разве что Стюрбьёрн, но он не затеет со мной вражду из-за серебра.

— Ой ли? Я Стюрбьёрна сам не видел, но ради такого богатства любой ярл бы наплевал на честь и обычаи. Даже на конунга.

— Ты говорил с Гуннвидом, его сыном. Отец точно такой же.

Херлиф задумчиво покрутил ложку меж пальцев:

— Да, такой и впрямь не будет грабить. Но ярлы Северных островов вряд ли столь совестливы. Твоему отцу не хватит сил, чтобы отбиться.

— Хватит, — оборвал я друга. — Я прогнал живича и менять решение не стану.

— Тогда лучше отплыть завтра.

С этим я спорить не стал.

После двух кружек пива и недолгих раздумий мне пришло в голову, что стоит всё же поговорить с хирдманами. Для этого попросил Хальфсена пересказывать мои слова дважды: на живичском и фагрском языках.

Я встал и легонько потянулся к дару, связав воедино всех хирдманов. Солнце давно скрылось из виду, и небо понемногу наливалось чернотой, обнажая блестящую россыпь звезд. А наши затухающие костры перемигивались с ними алыми угольками. Лиц уже было не разобрать, виднелись лишь очертания людей. Впрочем, я и так чувствовал каждого.

— Я Кай, сын Эрлинга, лендермана Сторбаша, и Дагней, его жены. На первую руну отец дал мне не козу и не собаку, а раба. Никто в Сторбаше больше не предложил столь щедрый дар богам. Но боги не услышали меня и не послали благодать. Я один остался безрунным. Меня били. Били много и нещадно.

Среди хирдманов послышались смешки. Я и сам ухмыльнулся: сейчас-то это вспоминалось иначе.

— Потому отец отвез меня в забытую богами рыбацкую деревушку, где я целыми днями чинил сети и помогал солить рыбу. Я бы сдох там в первую же зиму или несколькими зимами позднее, но мне повезло: на деревушку напали. Соседнему ярлу вздумалось порадовать перворунных щенков, и он послал их вырезать рыбаков, у которых и было-то всего по две-три руны. На меня напал такой же мальчишка, что и я, но с руной, в кольчуге, шлеме и с секирой. Не иначе Фомрир направил мою руку, и я сумел убить перворунного свиноколом. Так я и получил благодать богов.

Кто-то снова рассмеялся. Свинокол — это и впрямь смешно.

— Только вот тот мальчишка оказался сыном ярла. И на меня открыли охоту…

Торкель Мачта. Всего лишь пять рун, нынче я на такого воина даже не взгляну и в хирд не возьму, а тогда он казался мне чуть ли не Фомриром. Как же я его боялся! Сколько раз просыпался из-за дурных снов про него?

— Меня спас Альрик Беззащитный. Случайно, но спас. А потом еще и взял в свой хирд. Мы все тогда были карлами, даже хёвдинг. И корабль у нас был другой, с волчьей мордой. Из-за Торкеля с нами никто не хотел иметь дела, потому Альрик хватался за любую работу. Мы бились с троллями за бочонок пива и полторы марки серебра на всех, ловили морскую тварь на Рыбака, отстаивали честь и земли ярла Сигарра, охотились на великана у ярла Гейра Лопаты. Там я своими руками убил Торкеля Мачту, пусть тот и был уже при смерти.

Зря отец вызвал на конунгов суд ярла Скирре. Тот откупился серьгами, но от мести за сына не отказался.

— Так что по весне наш хирд ушел с Северных островов. Один купец нанял нас на год для охраны, и мы поплыли на Туманный остров. Там мы узнали, что этот купец каждую весну приходит с новым хирдом, а уходит без него, оставляя воинов на расправу тамошним жителям. Но мы поговорили с ними и узнали хитрый купцов замысел.

На том острове я женился, а в придачу к Аднфридюр получил еще и ее братца, Аднтрудюра, который, несмотря на свои зимы, ни разу не был с женщиной. Каким тихоней он тогда казался!

— С Туманного острова мы пошли прямиком в Бриттланд. Хотя там живут такие же норды, как и мы, но многое там устроено совсем иначе. Рунные дома, рабы-бритты, стриженые бороды… Наш хирд не пришелся ко двору. Из-за пустой ссоры сожгли наш корабль и убили кормчего, из-за лживого навета бриттландский конунг объявил нас изгоями, так что нам пришлось скрываться в лесах с бриттами, что не хотели становиться рабами.

Там мы встретили Херлифа, Ледмара и Фастгера. Там меня попытался зарезать Леофсун. Да и Живодер расчертил мою спину узорами тогда же.

— А потом по всему Бриттланду поднялись мертвые. Драугры. Не все, только те, что не были упокоены как следует, но зато они поднимались с теми рунами, что были у них при жизни, с теми же умениями и даже дарами. Многие драугры сохранили свое оружие. Несмотря на обиды и изгнание, Альрик пошел к тамошнему конунгу, чтобы предупредить о мертвецах. Вместо благодарности Харальд повелел хёвдингу сразиться в поединке богов, чтобы доказать свою правоту. Альрик тогда был на десятой руне, но еще не отведал твариного сердца. Мы всем хирдом искали подходящую тварь. Не успели. Хёвдинг победил, но шагнул на одиннадцатую руну.

Пока я говорил об этом, снова вскипел гневом. Не только Жирные виновны. Конунг Харальд! Вот кто еще должен ответить за смерть Альрика! Неблагодарный конунг! И гнев мой отозвался во всей стае.

— Все ульверы сражались с драуграми. Мы защищали Сторборг вместе с другими хирдами и воинами. Обещали ли нам плату? Нет. Обещали ли справедливость? Нет. После победы мы убили того, кто сжег наш корабль, забрали его драккар и ушли из Бриттланда. На новом корабле, с новыми хирдманами и с хёвдингом, в котором уже пробудилось безумие.

Именно там, в Бриттланде я получил шестую руну и дар Скирира.

— Неподалеку от Сторборга лежит странное болото, которое дурманит разум всякому, кто слабее шестой руны, там водится множество тварей, которых я не видел больше нигде. Это в наш мир пробивается дурной воздух Бездны. И скоро там будет то же, что и в южных пустынях, — я посмотрел на фагров. — То же, что гонит коняков в живичские города. То же, что пробудилось на Северных островах.

Я рассказал хирдманам и о нашем возвращении. Как мы спасали Сторбаш, как отомстили ярлу Скирре, как солнечные жрецы заворожили сына Рагнвальда и как я пытался его расколдовать. А затем поведал о землях ярла Гейра Лопаты.

— В Раудборг наш хирд пришел с богатым товаром, чтобы поменять его на серебро и оружие. Вы все уже не раз слышали, что с нами там приключилось. Из Альфарики мы уходили с голыми задницами, всего серебра только и было, что на руках и шеях носили. А Альрик вовсе стал беспамятным. И никто из ульверов не упрекнул меня, хотя тогда я стоял во главе хирда.

Помолчав немного, я продолжил:

— Не обещаю, что на Северных островах вы получите сундуки, полные злата и серебра. Да и землю для дома и пашни вы вряд ли раздобудете в тех краях. Я обещаю вам лишь много битв, много благодати и рун, громкую славу и крепкую стаю. То, для чего боги и создали воинов! Хотя бы где-то мы должны одолеть Бездну. Воины Набианора сдерживают ее на юге. Коняки — на востоке. На севере нас оборонить некому. Там Бездна еще не вошла в полную силу. И мы сладим с ней!

Эпилог

Я крепко сжимал широконосое копье, пояс привычно оттягивали кольца толстенного каната из живичской пеньки, а внутри уже закипал азарт грядущей битвы. Только вот место для боя не особо удобное. Я-то ладно, уж Флиппи Дельфину вертеться угрём в воде не привыкать, а вот хирд близко подобраться не сможет — слишком уж опасен для кораблей фьорд возле Хандельсби. Впрочем, и не надо, тварь-то хельтова, с ней я и один справлюсь.

Перед входом я, как всегда, немного помедлил, чтобы прохладная морская вода нежно облизала мне ноги, а уже потом полностью занырнул в соленые волны. Я любил море, а море любило меня, не случайно же сам Нарл взглянул на меня и оделил своим даром. А вот тварь, похоже, не спешила со мной встретиться, пряталась среди обломков кораблей во фьорде.

Не по нраву мне это поручение, а отказаться нельзя, и не потому, что Рагнвальд приказал. Что мне тот конунг, когда я уже несколько зим как сторхельт? А потому, что тварь влезла именно в этот фьорд! Единственный проход к Хандельсби. Только поэтому я переступил через главную свою заповедь: никогда не сражаться с тем, что мне неведомо. Об этой твари знали лишь то, что она еще не перешагнула за пятнадцатую руну, а вот ее облик никто описать не мог. Сам конунг ее не видел, а те воины, что встретились с ней и выжили, врали кто во что горазд.

— Это гроздь щупалец, которыми она утаскивает небольшие суда на дно…

— Нет, у твари длинное и гибкое тело — само как щупальце!..

— Нет, это вообще дрянь с огромным телом, живущая только на дне, а отросток у нее — это как рот…

Тьфу! Нарл её знает. Главное, что силой особо не полыхает — и то хорошо.

Толчок. Внизу я ощутил волнение водяной толщи. Вот и обнаружила себя рыбка… Только странно, что рунной силы не слышно, как будто трехрунный мальчишка-карл в воде плещется… Нет. Ничего. Теперь совсем пропала куда-то. Надо у скальных дозорных спросить — вдруг видели, куда метнулась…

В несколько гребков я взлетел ввысь, вынырнул и застыл на месте.

На берегу бушевала сама Бездна: повсюду лежали разорванные пополам тела. Разом я потерял не меньше десяти хирдманов, хотя до того две зимы проходил без единой смерти. Еще трое вжались в камни, зажимая кровавые огрызки вместо рук или ног. Что за…?

Три мощных гребка руками — и я вышел на берег неподалеку от десятиногой туши в толстом панцире размером с валландского быка. Тварь угрожающе щелкала здоровенными клешнями, смотрела на меня круглым глазом на шевелящейся ниточке, но в атаку не лезла — чуяла сторхельтову силу.

Я подпрыгнул, замахнулся копьем, целясь в глаз. Бронированная мерзость отскочила с быстротой, которую я не ожидал от неповоротливой на вид твари, а глаз втянулся куда-то внутрь панциря. Плохо. Придется долго ковырять, прежде чем достану до сердца.

Отыскал взглядом верзилу-хельта на четырнадцатой руне. Живой. Уже хорошо.

— Акке! Копьё сюда!

В девяти шагах от меня в прибрежный песок воткнулся кол с железным наконечником — Акке заранее себе прикупил, к сторхельту готовился. Как раз то, что нужно. Мое копье делалось для тварей без панциря, чтоб оставлять широкие раны.

Я снова разбежался, на лету выхватил копье. Непривычно тяжелое! Оттолкнулся от земли и ударил что было сил в буро-коричневую броню. Бум. Скшшшш. Копье скользнуло в сторону, оставив лишь небольшую царапину на спине твари. Будто в стальной умбон ударил ножиком. Плохо дело. Почти всех моих молотобойцев уже покромсали на куски. Всего один остался. Надо отвле…

Что-то жестко сдавило мне ногу и потянуло прямо на клешню. Я отчаянно швырнул копье, попал прямо в щель между нижней и верхней половинами панциря, но в тот же миг меня самого отбросило куда-то вправо. Оглушительный клекот разнесся по берегу, и мои парни тут же набросились на тварь со всех сторон.

Слегка оглушенный, я приподнял голову.

Кровь.

Много крови.

Вокруг лежали погнутые секиры, поломанные копья, молот…

Надо встать. Скорее… Я стоял на четвереньках и не понимал, почему такая слабость. Впервые с тех пор, как отведал твариное сердце, я был настолько слаб. Нарл, дай мне силу! Я одной лишь волей вздернул себя на ноги и тут же повалился набок. Левая нога словно онемела, но в то же время ее резало жесточайшей болью.

Превеликая Бездна!

Я оперся на руки и посмотрел на ноги. На ногу. Ниже левого колена не было ничего, только боль и буро-красный песок. А в сотне шагов от меня бушевала раненая тварь. Из-под панциря торчало древко копья Акке, и какой-то толстый розовый жгут хлестал землю вокруг бугристого уродливого тела.

— Мразь! — взрыкнул я и выпустил всю свою рунную мощь на волю.

Хускарлы, стоявшие в двадцати шагах от берега, упали как подкошенные, а тварь завизжала так, что уши заложило. Дернулась влево, вправо, а потом засеменила к морю.

— Стоять, Безднова отрыжка!

Не глядя, я закрутил две петли каната вокруг ножа. Бросок. Удалось зацепиться за одну из суставчатых лап прямо в месте сгиба. Второй рукой я схватил чей-то меч и воткнул по рукоять в землю. Только бы удержать…

Дохни! Сдохни же, тварь. Пусть она лопнет изнутри. Я раздавлю ее прямо в панцире всей мощью шестнадцати рун! Из ушей потекло что-то теплое. В голове слышен только тонкий противный свист. Чудовище металось, дергало руку. Еще держать! Плечи разрывало болью, но пока еще силы хватало.

Еще рывок. Меч переломился, и тварь махом перескочила к воде, утаскивая меня за собой.

Нарл…

* * *

Пиво снова подали безвкусное. Как вода. Нет ни голосов, ни шелеста волн, только еле слышный шум. Вместо левой ноги — обрубок, постоянно дергающий болью.

Если я верно понял то, что показывали руками Вагни и Йорген, то в тот миг, когда тварь скрылась в море, подоспела конунгова дружина. Никто не ожидал, что тварь выскочит на берег. Никто… Веревку, что утягивала меня на глубину, успели перерубить, а меня самого тут же понесли к Орсовым служительницам.

И вот уже седмицу я сплю там, где велят, ем то, что дают, пью то, что наливают выжившие хирдманы. То и дело меня хлопают по плечу, что-то говорят, но у меня нет сил поднять голову и посмотреть им в глаза. Я не хочу видеть жалость друзей и насмешки врагов.

Если бы бой шел в воде, я бы точно эту гниль в одиночку уделал… Точно бы уделал! Да! Точно бы убил! Только бы в воде! Точно! Убил бы. В воде лишь бы! Сволочь! Точно… В воде… Тварь! Уделал бы… размазал… Выродок… Точно бы…

* * *

Напоминаю, что это конец первой песни, а не всей книги. Продолжение здесь же

Песнь 2. Глава 1

Когда закончилась похлебка и выкупленное пиво, когда утихли разговоры, и ульверы улеглись спать либо встали на страже, я поначалу тоже привычно завернулся в одеяло, но сон никак не шел.

У меня из головы не выходила пропажа ярла Гейра. Мы не были друзьями, даже маломальской приязни меж нами не сложилось. Я ему не нравился, потому что убил Торкеля на его землях и поставил слово ярла под сомнение, он мне — потому что чуть не закопал меня заживо. Пусть ульверы, тогда еще бывшие под Альриком, вывезли ярла с обреченного на погибель острова, но пришли слишком поздно. Всю семью Гейра к тому времени уже сожрали твари прямо на его глазах.

Так что, хотя любить его мне было не за что, уважать я его уважал. Он хорошо правил своими землями, несмотря на скудность урожаев люди ели сытно и жили мирно, сам ярл не чурался битвы и неспроста поднялся аж до сторхельта.

Если кто и должен был выжить в такие времена, так это ярл Гейр Лопата. Но он, как и большинство воинов, привык сражаться на суше. Для водных тварей почти ни у кого не было ни подходящих даров, ни умений, ни опыта, кроме разве что Флиппи Дельфина.

К тому же корабли… Драккары хороши многим: и быстротой, и легкостью, и устойчивостью, а вот крепостью похвастаться не могут. Бездарный хускарл одной лишь силою пробьет дыру в борту, хельт же легко сломает киль — хребет драккара. Да, почти все норды неплохо плавают, но плавать и сражаться в воде — не одно и то же.

А ведь тварям, чтобы захватить Северные острова, не нужно ждать зимы и ползти куда-то сквозь льды. Им довольно лишь заполонить окрестные воды и перекрыть морские пути. Что станется, если все люди будут заперты на своих островах? Тот же Сторбаш себя худо-бедно прокормит. Да, лишних детей снова начнут относить в лес. Да, стол немного оскудеет рыбой, пропадут пряности, но прожить можно на хлебе, козлятине и сырах. А что делать с железом? Со льном, который у нас почти не выращивают? Корабли, паруса, утварь… Глиной отцов остров тоже не богат. Скоро мы станем жить, как на Туманном острове: одеваться в шкуры и шерстяные вещи, охотиться с костяным оружием, есть корешки да шишки. А еще следить, кто на ком женился и кто кому родней приходится.

Да, многие жители Сторбаша никогда не покидали родные берега. Но туда часто заходили торговцы, рассказывали о чудесах, что в мире творятся, привозили, помимо товаров, новые песни и сказы.

Словом, я боялся. Если уж ярл Гейр со своими могучими и опытными воинами пропал, что уж говорить о нас? Вдруг мы не дойдем до островов или нас потопит какая-нибудь тварь после, и все наше богатство окажется на дне моря?

— Херлиф! — позвал я, усевшись и отбросив одеяло.

Отозвался почему-то Хальфсен, тогда я отправил его за своим «малым вече».

Меня чуть кольнула укором совесть: я совсем перестал звать на такие сборища Тулле. Он сильно отстал по рунам, я уже не мог полагаться на него в бою, и это как-то передалось на всё остальное. Я не искал больше его поддержки, не просил подсказок, а сам он не напрашивался. Держался со всеми ровно, но дружбы ни с кем близкой не водил, чаще сидел наособицу, ел наособицу, молчал. Будто поставил меж собой и хирдманами стену. Может, так и надо было по их жреческим обычаям, только по душе ли это ему самому?

Тулле всегда мечтал жить с земли, сажать ячмень и просо, пасти коз, растить детей, но бог судьбы Мамир, видать, уготовил ему иную жизнь. Прежде Тулле был изгоем из-за безудержных приступов ярости, во время которых он мог и убить ненароком, а теперь — из-за видений, чудных речей и покровительства Мамира.

А вдруг ему уже и не интересны мелкие дела хирда? Ведь Тулле говорит с богами, видит мир по-иному, и заботят его теперь совсем иные мысли.

К тому моменту, как подошли разбуженные Хальфсеном Херлиф, Дометий, Хундр, Пистос с Милием, Вепрь да Дагейд с Трёхруким, я уже успокоился насчет Тулле. Пусть лучше спит.

Я поведал ульверам о тревожащих меня мыслях и добавил:

— Потому хочу часть серебра оставить здесь, на Триггее. Мало ли как дальше сложится. Надо, чтоб те, кто выживет, не остались ни с чем, даже если потонут оба корабля или погибнет хирд. И чтоб семьи ульверов, если вдруг им придется покинуть свои дома, тоже смогли купить землю и скот в новом месте.

Речь шла, конечно, о тех семьях, что живут нынче на Северных островах. Сейчас нордов в хирде немного, едва ли два десятка наберется, да и не у каждого из них есть родные, о которых стоит позаботиться. Свистун, к примеру, не женился и не завел детей, а родители давно померли. Родичи Сварта относились к нему хуже, чем к рабу, так что вряд ли он захочет поделиться с ними серебром.

— Хорошая задумка, — кивнул Простодушный. — Надо было еще где-нибудь в Альфарики прикопать.

— Нужно место найти приметное, но чтоб люди туда не забредали, — сказал Хундр.

— Можно, конечно, и закопать, — заметил я, — но лучше передать Стюрбьёрну. К тому же он и его сын умеют читать по-живичски. Если дать ему грамотку с именами всех хирдманов и попросить, чтоб он раздал серебро лишь им и тем, кто назовется родичем кого-то из нас, тогда будет еще надежнее. И я не буду тревожиться, что кто-то из псов сбежит и заберет все добро себе.

Хундр нахмурился, но смолчал.

— Не слишком ли ты доверяешь Стюрбьёрну? — спросил Вепрь. — А ну как приберет всё себе? Как было с Жирными.

— Хочешь, сходим к нему вместе? Поглядишь на него и сам скажешь, что думаешь.

— Я бы сходил, — отозвался Херлиф.

— И я, — кивнул Дометий.

— А живичи? Им ничего говорить не будем? — уточнил Милий, заметив, что с нами нет Агния.

— Пока нет. Если докажут, что им можно верить, тогда и скажем.

Хундр заметно повеселел, поняв, что псы перестали быть изгоями и отщепенцами хирда. Теперь на их месте оказались живичи, и всё из-за одного дурня.

Мы обсудили, чего и сколько оставим на Триггее, потом пошли на пристань, отобрали кой-чего из добычи и оттащили все в укромное место. Я не хотел, чтобы остальные хирдманы узнали об этом до нашего отплытия. Расскажем им потом, когда будем ближе к Северным островам.

Едва рассвело, мы отправились в крепость. Хвала богам, Стюрбьёрн вставал рано, потому нам не пришлось ждать его слишком долго. Я рассказал главе вингсвейтаров свой замысел, дал грамотку с именами всех хирдманов, что заранее написал Милий, и попросил помощи.

— Ну, коли доверяешь, так и я не откажу, — пробасил Стюрбьёрн.

Я же с удовольствием посмотрел на потрясенные лица своих хирдманов. Хотя Херлиф видел зиму назад Гуннвида, но Стюрбьёрн превосходил всякие ожидания. Дометий и вовсе не догадывался, каков собой Сильный, в разговорах я как-то не упоминал его рост и мощь.

Но, когда мы занесли сундук, набитый серебряным крошевом и годрландскими монетами, а следом завернутые в плотную ткань мечи и кольчуги, удивился уже Стюрбьёрн.

— Ты же не всё добро отдаёшь? — спросил он. — Если так, то лучше оставайся здесь. Ни к чему выходить в море с дурными мыслями, Нарл такое не любит.

Я рассмеялся:

— Не всё. Лишь небольшая часть нашей удачи.

— Сколько тут марок? Давай, я тебе хотя бы клятвенник напишу!

— Не надо! — тут же вскинулся я. — Ничего писать не надо! Я верю твоему слову, и этого довольно.

Отныне я не поверю ни единому начертанному слову, ведь меня дважды обманывали письменами: что в Альфарики, что в Годрланде. Лучше, как и впредь, верить не записям, а человеку и сказанному им слову. Так оно надежнее будет.

— Ну, как знаешь! Я уж привык, что любой уговор надо записывать: и с живичами, и с фаграми, и с сарапами. А соль в том, что они всякий раз думают, как бы надурить с обещанной платой. Приятно иметь дело с братом-нордом!

Я улыбнулся. Значит, не только меня хотели обхитрить, но и Стюрбьёрна.

Глава вингсвейтаров посуровел, положил лапищу мне на плечо и сказал:

— Клянусь мечом Фомрира и бородой Скирира, что не возьму ни единой монеты себе и передам всё либо тебе, либо твоим хирдманам, либо их семьям по первой же просьбе.

— Всё разом не отдавай. Каждому понемногу, — поправил его я. — Вдруг они не разом придут, а будут по одному по двое добираться. Мало ли как сложится! Две-три марки на брата будет довольно.

— Добро!

Мы попрощались с приветливым хозяином острова Триггей, вернулись на пристань и наконец отплыли.

* * *

И снова я не захотел медлить и идти вдоль берегов, где можно встретить друлингов и их хитрые капканы для кораблей. Сейчас нам бояться было нечего, ведь не такие же они дурни, чтоб лезть к столь сильному хирду, но я не хотел попусту тратить время.

Так что вскоре мы вышли из Дёккхафа прямиком в наше Северное море. Я узнал его сразу, безо всяких примет и островов, по одному лишь запаху, цвету воды, по волнам и ветрам.

Я скучал по северу.

После тесных рек Альфарики, после жаркого вонючего моря Годрланда, пресной водицы Дёккхафа здесь пахло свежестью, солью и свободой!

Наш «Сокол» расправил ослабшие от безделья крылья, подхватил ветер и помчался домой, выгнув парус дугой. «Лебедушка», впервые попробовавшая Северное море на вкус, тут же отстала, потому пришлось укротить бег драккара, подсобрав парус.

Сам я стоял у кормила, как хёвдинг и кормчий, потому холодные колкие брызги теперь доставались не мне, а тем хирдманам, что сидели на носу. Там по обычаю располагались самые тяжелые и длинные весла, а значит, и самые сильные воины — псы да львята. Ох как же они кривились, когда «Сокол» подпрыгивал на очередной волне, а потом плюхался вниз, обдавая их морской водой!

Одно лишь омрачало мою радость: в любой момент мы могли столкнуться с морскими тварями. Конечно, они и прежде встречались тут, но теперь их стало намного больше, и какова их нынешняя сила — мы не знали.

Вот же забавная штука! Бог-воин у нас Фомрир. Рассекатель тверди, создатель фьордов, убийца Тоурга и погубитель тварей — так его называют скальды. Песен и сказаний о нем немало, да только предстает он там либо могучим воителем, либо разгульным шалопаем, либо остроязыким насмешником. Все воины почитают Фомрира, смеются над его шутками и неудачами, но не боятся! Даже когда я еще служил богу-воину, во мне не было страха перед ним. Я радовался всякий раз, когда восклицал «Тебе, Фомрир!», но не опасался его мести или гнева.

К Скириру обращаются с уважением, но не боятся его. Корлех, Фольси, Мамир, Миринн, Хунор… Всё то же самое.

Лишь один бог внушает страх. Это Нарл.

Хоть его и называют богом-корабелом, Нарл не только следит за драккарами и кноррами, но и владеет всеми морскими просторами, или, может, не всеми, а только нашими, северными, ведь в других краях есть свои боги. А значит, по его велению вздымаются бури и рождаются шторма. Море изменчиво, неукротимо и капризно. Если на суше встретишь врага, можешь либо убить его, либо убежать. А что делать, если столкнешься с ним в море?

Я всегда боялся умереть в воде. Почему-то мне не хотелось после смерти идти на Нарлов корабль и грести до скончания времен. Лучше уж быть в дружине Фомрира! И хуже всего в такой смерти, что никто не расскажет родителям и жене, что я погиб, ведь море редко забирает лишь одну жизнь с судна, чаще оно глотает драккар целиком вместе со всеми хирдманами.

Резкий хлопок паруса пробудил меня от дум. Что-то слишком много их, этих дум, появилось в последние дни.

«Лебедь» шла, чуть приотстав и сбоку. «Сокол» привычно поскрипывал, подскакивая на мелких упругих волнах, гнулся и дышал, будто живой.

— Чую тварь! — выкрикнул Коршун, перегнувшись за борт так, словно хотел уткнуться в воду носом. — Хельт или выше! Идет с запада.

Я приподнялся и осмотрел водную гладь. Вот-вот должны были показаться острова. Лучше встретить тварь там. Затем передал кормило Рыси, а сам взлетел на вершину мачты и оттуда разглядел небольшое пятнышко поодаль. Остров! Или крупная скала. Вмиг слетел вниз, забрал кормило и повел драккар туда.

— На вёсла! — взревел я. — Во всю мощь!

Под парусом редко гребли, особенно когда ветер так крепок, но я не хотел рисковать ни кораблями, ни людьми.

На «Лебеди» тоже вытащили вёсла почти одновременно с нами. Там хельтов было поменьше, ну так и корабль тоже полегче. Была бы у ладьи мачта повыше да парус пошире, так она бы не отставала от нашего драккара.

— Вроде мимо идет, — снова крикнул Коршун. — Не к нам.

Я промолчал. Мимо или нет, лучше уж быть подальше. А вдруг она чует хуже Коршуна? Вдруг она передумает?

И гребцы изо всех сил налегали на весла, подталкивая и без того скорый бег корабля, от чего «Сокол» уже не просто подпрыгивал, а подлетал на волнах. Живичи, впервые вышедшие в море, крепко ухватились за борта, чтоб ненароком не выпасть, и бормотали что-то на своем языке.

Раздался треск. Один из гребцов вытащил из уключины обломок весла, выбранился и швырнул его в воду.

На миг показалось, будто я тоже слышу рунную силу в море. Она двигалась поодаль от нас и в противоположную сторону. Вскоре мы пройдем вровень и потом разойдемся.

Взмах. Другой. Третий.

Тварь осталась позади. Отголоски рунной силы размылись, и я больше не слышал ее. Мы прошли? Я уже хотел сказать, чтоб гребцы убрали весла, но тут…

— Она почуяла нас! — крикнул Коршун. — Идет следом!

— Быстро?

— Почти как мы. Не отстает, но едва ли догоняет.

Я ошибся. Надо было в Раудборге не живичей поднимать по рунам, а Коршуна. Ему всего лишь шаг до хельта, а его дар нужен и важен не меньше боевого.

Остров понемногу приближался, тварь шла следом. Ладья с каждым взмахом вёсел отставала от нас на несколько шагов, а я ничего не мог поделать. Стая? Я вдруг осознал, что дар уже пробудился, вот только когда именно, не знал. Может, с первого же крика Коршуна.

Взмах. Другой. Третий.

Милий не выдержал тряски, свесился за борт и тут же отхватил оплеуху от взметнувшейся волны, окатившей его по пояс.

Только бы не было скал возле берега. Вспороть себе брюхо вдали от поселений, на самом краю Северного моря, не хотелось бы, а живич, что чуял подводные рифы, остался на «Лебеди».

— Убрать парус! — велел я.

До острова оставалось всего ничего. Те хирдманы, что не сидели на веслах, споро подтянули парус. На «Лебеди» делали то же самое.

Взмах. Другой. Третий.

— Вёсла в воду!

Все гребцы разом опустили вёсла и замерли. Драккар сразу же сбавил ход, хотя треснула еще одна рукоять.

— Легче гресть!

«Сокол» пошел легонько и вскоре подошел к берегу вплотную. Хирдманы убрали вёсла, несколько носовых спрыгнули в воду и подтянули драккар ближе к суше, пока не послышался скрип киля по камням. Вскоре подошла «Лебедь».

В паре десятков шагов за кормой взметнулись брызги, мелькнул то ли хвост, то ли ласт твари. Кто-то сунул мне в руки копье, и я приготовился бить, если тварь подойдет ближе. Но та пока держалась поодаль.

— Рун шестнадцать, — тихо сказал Коршун.

Снова плеск. На сей раз взмыла голова на вытянутой шее. Кого-то эта тварь мне напоминала.

— Будто хуорка резвится, — выдохнул кто-то из нордов.

Верно! И впрямь похожа на хуорку, только та рунами похвастать не могла, просто зверь, хоть и вредный.

Простодушный перескочил с ладьи ко мне. Его руки чуток подрагивали после этой гонки.

— Пять вёсел сломали, — тихо сказал он.

— У меня два, — ответил я.

— Чего она не нападает? — послышался слабый голос Милия.

— Мелко! Тут она так повеселиться не сможет.

Мы не раз сталкивались с морскими тварями, которые легко выползали на берег, но, видать, так умели не все.

Бездново дитя металось из стороны в сторону, но ближе не подплывало. Чуяло мясо и руны, а взять не могло!

— Коршун, возьми кого-нибудь и осмотри остров. Проверь, есть ли тут люди или твари.

Стаю я пока не отпускал, потому сразу узнаю, если что случится.

Ульверы какое-то время смотрели на беснующуюся тварь, а потом разошлись по делам. Кто взялся осматривать корабли: не разошлись ли доски после яростной погони, не треснуло ли что; кто пошел за дровами для костра, кто еще куда.

Шестнадцать рун. Не очень-то и много. Будь та тварь на суше, мы бы легко ее убили, но в море… Подождем немного. Может, она сама уйдет? А коли нет, то попробуем сладить с нею и так.

— Дометий! — позвал я и проследил, как один из огоньков поспешил ко мне.

— Да, хёвдинг!

— Есть ли в стае дары, связанные с водой?

— Есть, но мало. Один у моего Алкея — он может долго не дышать. А второй — у того живича, что чует отмели.

— Почему так мало… — пробормотал я.

— На Арене нет боев в воде, — вдруг сказал Дометий, хотя я и не ждал ответа, — бойцы редко получают такие дары. Алкей шагнул через порог, когда сражался с тварью, что выдыхала ядовитые облака. Про воду мы потом догадались. В Годрланде есть воины с такими дарами, но они не с Арены.

— Тогда, может, и другие дары сгодятся для воды?

— Почти все. Только Отчаянного лучше не пускать. Кровь призовет других тварей.

Ну, так-то он верно говорит. Сила — она и в воде тоже сила. И Квигульв не разучится бить копьем, даже если окажется в море. Да только довольно ли этого? Когда я в прошлый раз столкнулся с морской тварью, то на всю зиму слег от тяжелых ран. Да, тогда я еще не стал хельтом, к тому же был отравлен Бездновым пойлом с ядом от Росомахи, но моя сила была со мной.

Я осмотрел стаю. Коршун с тремя хирдманами отошел уже далеко, но все они были спокойны. Видать, на острове никого нет.

Погодь! С того дня, как мы ушли с Триггея, я дар не призывал. Того живича я из стаи не изгонял, но сейчас все ульверы ощущались рядом, не было никого дальше сотни шагов. Чудно!

Неужто мой дар сам убрал Суморока? Ведь только сегодня он пробудился без моего на то повеления! Вдруг слова Тулле уже сбываются, и дар берет надо мной верх? Что, если я разозлюсь на кого-то из хирда? Того тоже выбросит из стаи?

Нет, надо чуток охолонуть и поразмыслить.

Я потянулся к огням, вглядываясь в каждый, неважно, горел он или потух. Боль от умерших хирдманов не исчезла до конца, но изрядно притупилась, особенно когда в стаю вошли новые люди, так что я почти не замечал ее. После смерти живича в Раудборге боли не стало заметно больше. Я мог бы вовсе пропустить, если бы в момент его гибели дар спал. Резкий укол — и всё.

— Херлиф! — окликнул я Простодушного.

Тот уже вернулся на «Лебедь» и что-то бурно обсуждал со своими людьми. Наверное, ладья всё же повредилась, пока мы шли к острову. Услышав мой зов, он тут же вернулся.

— Да, Кай!

Я всегда знал, что Херлиф умен и хитер, гораздо умнее меня. Сейчас меня это не злило, у каждого свои достоинства. Простодушный умнее, Дометий учёнее, Милий и Хальфсен знают языки и грамоту, есть ульверы ловчее и быстрее меня. Пока они идут за мной и слушают меня, их сила лишь укрепляет хирд. Но что, если кто-то посчитает меня недостойным?

— Тот живич… Суморок вроде бы, — я не сводил взгляда с лица Херлифа. — Ты не знаешь, что с ним стало?

— Знаю. Он умер, — Простодушный вообще не удивился вопросу и ни капли не испугался.

— Как он умер?

— Его убили. По моему повелению. Он ушел в глубокой обиде и явно рассказал бы всем о хирде: о нашем богатстве, о нашей силе и наших слабостях.

С трудом подавив гнев, я выдавил:

— А меня спросить не догадался? Не мне ли решать такие дела?

Херлиф вздохнул:

— Если отвечать по обычаю, тогда я скажу, что ты изгнал его из хирда и он больше не был под твоей защитой. Что я делаю с людьми вне хирда не так важно, если то не идет во вред. А если отвечать по сердцу, тогда я скажу, что защищал не только ульверов, но и твою семью. И прошу: не изгоняй того, кто знает твою силу. Лучше выставь его на бой против одного из нас или вели убить. Иначе я так и буду убивать тишком после.

Я стиснул кулаки, чтоб не вспылить:

— И кто его убил?

Кто еще из ульверов решил действовать за спиной своего хёвдинга? Скорее всего, это кто-то с «Лебеди», недаром Простодушный уже больше двух месяцев на ней главный. Кто? Эгиль? Нет, он знает меня дольше Херлифа. Квигульв? Он слишком глуп, чтоб сохранить такое в тайне. Дометий или кто-то другой из клетусовцев? Возможно. Они также рачительны, как и Простодушный. Львы? Псы? Тоже может быть. Я плохо знал их.

— Я! — ответил Херлиф. — Пусть кровь пролил другой, но вина целиком на мне.

Клятая Бездна!

Мой гнев прокатился во всей стае, от чего каждый хирдман вздрогнул, и все их взгляды обратились ко мне. Простодушный стоял передо мной как ни в чем не бывало.

Бездна, он даже не боялся! И не жалел о своем решении!

Я даже с «Лебеди» убрать его не мог, потому что нельзя менять старшего на корабле, когда вокруг ходят морские твари! Он прекрасно справлялся со своим делом, хирдманы его слушались…

А еще потому что в глубине души я знал, что он прав.

Глава 2

До самой ночи я просидел на корме «Сокола», глядя на изредка всплывающую тварь, чтоб понять, как она выглядит целиком. То взметнется ласт с бахромой по краям, то растроённый хвост, то голова на длинной шее. Или у нее там две головы? Так сразу и не понять.

Коршун обошел весь невеликий островок: ни тварей, ни людей, только странные грязные пузыри, что застыли и покрылись твердой коркой. Ульверы подумали, что это могли быть яйца тварей. Никто ведь не видел их детенышей или гнезд! Одни лишь боги знают, откуда берутся твари, может, и вовсе появляются из земли, как черви и жуки, разве что земля та должна быть отравлена Бездной. Расколупали те пузыри, но кроме вони и мерзотной гущи ничего не нашли. Хотя если разбить куриное яйцо, оттуда тоже не всегда вываливается цыплёнок. Словом, мы так и не поняли, что это: то ли и впрямь твариные яйца, то ли их дерьмо, то ли отрыжка.

А еще на острове не было ни единого зверя крупнее мыши. Скорее всего, твари тут всё же погуляли, потом изголодались и сдохли. Или уплыли. Бездна их знает!

Стаю я давно отпустил, не хотел, чтоб мой гнев перекидывался на хирд, а сам думал о Херлифе и убитом живиче. Нет, мне не было жаль Суморока. Умер и умер, к тому же его, поди, закололи или прирезали — не самая худшая смерть. Если, конечно, Простодушный не поручил это Живодеру.

Я так не хотел наказывать Херлифа! И в то же время был готов избить его до полусмерти. Если спустить ему это с рук, что будет потом? Он всегда станет решать что-то за моей спиной? Считает меня слишком глупым или слишком робким? Вздумал учить меня жизни? Оберегать от трудностей? Кто он, Бездна его задери? Мой хирдман или моя мать?

Несколько раз я вставал с твердым намерением врезать Херлифу и всякий раз садился обратно. Потому что Лютый — это, конечно, хорошо, но даже у лютости должны быть причины. Не рассказывать же всем, что после ухода из хирда их прирежут!

И я придумал.

Вечером, когда хирдманы мирно хлебали Вепреву стряпню, я поднялся и громко сказал:

— Та тварь не хочет пока уходить, потому завтра останемся здесь же. А чтобы не заскучать, я предлагаю всем хирдманам сразиться со мной в честном бою. Каждый, кто меня одолеет, получит десять марок серебра!

— Это годится лишь для хельтов! — выкрикнул Отчаянный. — А что хускарлам?

— А хускарлы пусть бьются меж собой. Победителю дам пять марок серебра и руну, если будет выбор, кому ее вручить. Руну и твариное сердце.

— Вот это дело! — обрадовался Лундвар.

Он давно рвался в хельты и сейчас, будучи на девятой руне, вполне мог стать победителем.

Хирдманы оживились, загомонили, обсуждая, кого они легко одолеют, а с кем придется повозиться. Я же посмотрел на Херлифа, и тот кивнул в ответ.

Наутро парни расчистили от кустов и крупных камней небольшую площадку. Для жребия Милий предложил настругать небольшие дощечки, на которых будутначертаны углем знаки, и раздать их вслепую. У кого знаки совпадут, те меж собой и бьются. Но то для хускарлов. Для хельтов проще — каждый, кто хотел испытать мою силу, подымал руку и шел в круг.

Многие десятирунные не хотели вставать против двенадцати рун вовсе. Вровень со мной стояли двое псов, а сильнее были лишь Болли и Трёхрукий. Но даже так желающих набралось больше десятка. И это радовало.

Первым против меня вышел Дометий. Длинный меч и большой вытянутый щит против топора и щита. Свой дар я пробуждать не стал. Просто сила одного воина против другого, и я при таком раскладе слабее, ведь хирдманы-то свои дары прятать не станут. С Дометием трудность в том, чтоб дотянуться до него, пробиться через его щит и дар.

Я не стал выдумывать ничего особенного и пошел в прямую атаку, уповая на силу и быстроту своих рун. Рубились мы в полную силу и на своем привычном оружии, только в последний момент надо было придержать руку, чтоб не убить ненароком. Порезы и небольшие раны — это ничего. Пусть.

Щит Дометия словно стал неодолимой стеной. Куда бы я не ударял, как бы скоро не перескакивал, всюду видел надоедливый красный кулак, намалеванный на белом поле щита. Так что я попросту проломил его шипом топора и уже хотел разбить в щепу, как Дометий признал поражение.

Следующим вышел Эгиль Кот. Он дрался совсем иначе: вертелся, юлил, кидался в ноги. Впрочем, мы с ним не раз сходились в шуточных боях, я уже знал его любимые удары и хитрости, потому быстро одолелКота.

Чернокожий львенок. Длиннорукий, длинноногий, гибкий и сильный, хорошо обученный, он быстро подстроился под меня и вскоре перешел на встречные удары. Уворот и тут же укол мечом. Отбил и тут же напал. Если бы я был с ним на одной руне, так точно бы проиграл, а так отсушил ему руку щитом и оглушил обухом топора.

Потом один за другим вышли двенадцатирунные псы. И я понял, что Арена неплохо обучает своих бойцов, при том не как в рунных домах Бриттланда, где мальчикам подсовывают лишь израненных или ослабленных тварей, и те дерутся с ними под присмотром наставников, чтоб не дай Фомрир не поранились. На Арене же нет места слабым. Убей или умри! Вот и псы, выйдя на площадку, стряхнули с себя привычную расслабленность и оскалили зубы.

Единственное, что меня спасало, так это их малый опыт сражения с людьми. Арена редко позволяла бойцам биться до смерти друг с другом, ведь это потери, лучше уж пусть схлестываются люди и твари.

Первого я одолел, когда подцепил его меч бородкой топора и врезал левой рукой в челюсть. Второй пес на такую хитрость уже не вёлся, не отбивал удары, а уклонялся от них. С ним я провозился подольше, но все же сумел сбить с ног. Я на той же руне был немного сильнее и немного быстрее, чем они.

Хоть об том и не говорили вслух, но каждый старший должен был выйти в круг. Каждый из них должен был показать себя, чтобы их люди увидели силу хёвдинга в сравнении с теми, кого они знали. Только Агния я вытаскивать не стал, потому как слишком мал рунами.

Дометий уже был. Потом пошел Дагейд, а следом Хундр. Впрочем, бои с ними были неинтересны: они не рвались победить, да и руны у них были поменьше.

Остался только Простодушный.

Он уловил мой взгляд и спокойно направился ко мне, прихватив щит и привычный длинный меч. Но в круг первым заскочил Живодер и дернул изувеченной щекой, так он нынче улыбался.

Раны на его лице подживали, но еще не затянулись полностью, потому он старался толком не говорить и не хмуриться, чтобы они не открылись заново. Вспухшие багровые рубцы с толстой коркой исполосовали его лицо вдоль и поперек, только светло-голубые глаза сверкали как прежде. Пока я не мог разобрать, что за узор он вырезал на себе.

Что ж, поглядим, каков Живодер-хельт!

Пробный замах. Я едва удержал удар, чтоб не разрубить плечо безумного бритта, и с трудом сдержал стон — его меч рассек мне мясо на груди.

— Хр-хр-хр, — засмеялся сквозь зубы Живодер.

Мы обошли друг друга по кругу.

Что это, задери его Бездна, было? Какого ляда он не защищался и не уклонялся?

Я снова напрыгнул на Живодера и едва увернулся от его удара, но на сей раз я руку придерживать не стал, и мой топор с хрустом рассек кольчугу бритта. Его рубаха тут же окрасилась багрянцем.

Это уже не случайность! Живодер не собирался отбивать мои удары, а пропускал их все, надеясь лишь на мое милосердие. Или не надеясь. Он будто хотел обмениваться ранами до тех пор, пока один из нас не упадет. Как победить безумца, который сам лезет под топор, и при том не убить его?

Сшибка! Я подсек его ногу, он полоснул меня по боку; хвала Скириру, моя кольчуга на сей раз выдержала удар. Еще одна сшибка. Мое плечо ожгло огнем, а Живодер захромал на левую ногу. Без Дударя раны затягиваться не спешили, без Отчаянного делали нас слабее. А ведь у меня впереди бой с Простодушным!

Тогда я сделал вид, что собираюсь ударить снизу вверх, поймал меч Живодера на железную оковку топора и рванул вперед, навалившись всем телом на бритта. Тот полетел наземь и замер, почувствовав нож у своего горла.

— Ты проиграл!

— Хр-хр-хр, — снова проскрипел бритт и кивнул.

Вот же Безднов ублюдок!

На бой с Херлифом я вышел уже не столь бодрым. Две довольно глубокие раны горели и дергали болью, к тому же они были на плече и груди, а значит, каждый взмах руки будет даваться сложнее. Безднов бритт! Он хотя бы вычистил свой меч после Раудборга?

— Может, отложим бой на завтра? — предложил Простодушный.

За прошедшие три зимы он изрядно окреп, прибавил в рунах, но с виду мало изменился: те же светлые кудри, такие же огромные коровьи глаза с длинными густыми ресницами. Бабы его любили почти так же, как и Трудюра.

Шурин обычно брал напором и бешеной страстью. Я не раз видел, как какая-нибудь заморенная родами и трудами баба, поймав на себе пылкий взгляд Трудюра, вдруг розовела, расправляла плечи и молодела едва ли не на пять зим. Так было и в Годрланде, и в Альфарики, и на Северных островах — бабы везде одинаковы.

С Херлифом же было иначе. К нему липли женщины постарше, обманувшись его наивными глазками и смущенным видом. Каждая хотела пожалеть бедняжку и сделать его настоящим мужчиной. Ну, а чего ж? Вон какой детина пропадает! Я же за ласку платил либо монетой, либо бусами, либо мечом, как было у Смоленецкой княгини.

— Нет. Так хоть немного сравняемся по силе.

Тянуть я не стал и сразу перешел в наступление. Мой топор, уже отведавший сегодня крови, жаждал еще. Херлиф едва успел отбивать удары щитом, стараясь принимать их на умбон, но доски всё равно разлетались в щепу. И вскоре Простодушный сбросил обломки щита с руки.

Да у него даже дара толкового нет, как, впрочем, и бестолкового! Я сделал его вторым человеком в хирде, дал корабль и людей! А он возомнил, что отныне может думать и решать за меня? Я терпел такое только от Альрика, ну так ведь он был хёвдингом, старшим и сильнейшим. А почему я должен теперь сносить это от простого хирдмана, который к тому же ниже меня рунами?

И я бил почти во всю силу, только отвернул острие топора в сторону. Херлиф не сопротивлялся, то ли не мог, то ли не хотел, и тяжелые удары сыпались на него градом. Руки, ноги, живот… Под конец раненое плечо подвело меня, и топор пошел не так, как было задумано. Шип скользнул по щеке Простодушного, вспоров кожу. Светлая борода вмиг стала красной.

Бой окончен.

— Живодер! — крикнул я. — Сделай так, чтоб шрама потом не осталось!

Бритт прихромал к Херлифу, покрутил его голову, заставил открыть рот, чтоб взглянуть, не прошел ли шип насквозь, и сказал:

— Шрам будет. Но борода прикроет.

Я повернулся к Болли и Трёхрукому Стейну, но те явно не собирались подымать свои задницы ради десяти марок серебра.

— Ты ранен, — лениво сказал Стейн.

— Слегка, — нахмурился я.

— Не хочу, чтоб ты ненароком убил меня, не сумев удержать топор из-за раны.

Норды рассмеялись, да и я невольно усмехнулся. Вряд ли бы я одолел Трёхрукого без помощи стаи, даже будучи здоровым, но его слова мне изрядно польстили.

— Тогда начинаем бои хускарлов! — сказал я, затем вышел за пределы круга и тяжело опустился на траву.

Слишком много боев подряд. Слишком много крови вытекло. Казалось бы, уже хельт, а значит, и сил, и выносливости стало гораздо больше, но в сражениях с равными ты вынужден двигаться быстрее, отбивать удары мощнее, самому рубить сильнее, потому выматываешься едва ли меньше, чем какой-нибудь карл.

Хускарлов было много, а площадка всего одна. Бои проходили поочередно, и потому первый круг закончился уже под вечер. Почти все шести- и семирунные повылетали, кроме тех, кому повезло сразиться с равными по силе. Никто иного и не ожидал. Последние бои явно будут между девятирунными.

Меня неприятно удивил Отчаянный. Как и прежде, он безо всякой нужды получил несколько глубоких ран и лишь потом начал сражаться в полную силу. Притом силу эту он плохо чувствовал, едва не убил своего восьмирунного противника. Если бы не вмешался Дометий, который приглядывал за бойцами…

Так что я решил не призывать свой дар, хотя изначально собирался. Пусть Лундвар помучается ночью, чтоб завтра, когда начнутся более тяжелые бои, сражался уже изрядно ослабленным. Он должен думать! Должен понимать, когда уместно лить кровь, а когда лучше приберечь силы.

Правда, я и сам проснулся следующим утром не в духе. Раны всю ночь ныли, и как бы я ни повернулся, всё равно где-нибудь да болело. Безднов Живодер! Чтоб его всю ночь твари драли!

С моря тянуло прохладой и сыростью. Поверх ровной глади низким пологом стелился туман, и стоило подуть ветерку, как белые клочки, точно овцы, спешно побежали к берегу, но исчезли, не успев до него добраться.

Тихо.

Даже крикливые чайки еще не покинули гнезда, чтобы поохотиться за рыбой.

— Тварь ушла, — сказал подошедший Коршун. — Еще ночью.

— Уйдем после всех боев. Наверное, завтра утром, — немного помолчав, я добавил: — Хорошо, если ты победишь. Мне нужен твой дар, а у хельта он будет еще сильнее.

После утреннего перекуса сражения меж хускарлами пошли по второму кругу: вчерашние победители бились меж собой. И на сей раз все низкорунные воины ожидаемо проиграли, остались лишь девятирунные.

Короткая передышка — и начался третий круг. Только бойцов оказалось девять. Тогда Милий сделал еще одну деревяшку, безо всякого знака. Кто вытащит ее, тот пройдет в следующий круг без боя: удача для воина тоже важна. Повезло Свистуну.

Отчаянный встретился с клетусовцем с даром в силу. И я с удовольствием смотрел, как клетусовец медленно и уверенно перемалывает Лундвара, несмотря на дар последнего, как спокойно уклоняется от ударов, как в конце несколькими взмахами обезоруживает и приставляет меч к его горлу. После окончания этого боя я подарил клетусовцу серебряный браслет в знак восхищения его мастерством и выдержкой.

Лундвар явно разозлился, но смолчал. Надо будет с ним поговорить, иначе он по глупости решит, что я сделал это ему в укор. Ну, так и есть, но не совсем.

После третьего круга осталось пять бойцов: два клетусовца, один фагр из львят, Коршун и Свистун. Пустая дощечка на сей раз досталась Коршуну. Видать, сами боги благоволят старым ульверам!

Клетусовцам не повезло встретиться в бою друг с другом. Они отлично знали все любимые уловки противника, знали дары, знали, кто из них двоих сильнее, но все же не отступили, бились до упора, честно и яростно. Победил силач, что и немудрено. У второго дар в дыхание, который далеко не всегда пригождается в бою один на один.

Свистун встретился со львенком и с первого же удара уложил того наземь. Хитрец! Вот пример того, как правильно применять свой дар.

Пятый круг. Три бойца. Еще одна жеребьевка. Вновь пустую дощечку получил Коршун.

Я подозвал Милия:

— Это ведь честный выбор? Не помогаешь никому?

Вольноотпущенник поклялся, что всё по справедливости.

На сей раз дар Свистуна не сработал. Если бы мы выждали какое-то время после предыдущих боев, всё было бы иначе, но сейчас его дар посчитал, что на клетусовца уже нападали. Наверное, потому Свистун и проиграл. А может, потому, что был уже изрядно стар, а опыт далеко не всегда побеждает молодость.

Так что в последней битве сошлись Коршун и клетусовец-силач.

У Коршуна было на два сражения меньше, потому он не так устал, но его дар бесполезен в бою. Клетусовец же изрядно выложился в последних кругах. Он тяжело дышал, ворот его рубахи пропитался потом, и кое-где проступали алые пятна, оставшиеся после боя с Отчаянным, но держался он по-прежнему уверенно и спокойно.

Чем больше я узнавал клетусовцев, тем больше восхищался самим Клетусом. Уверен, что он выбрал этого воина далеко не из-за дара. Да и мало ли было на Арене бойцов с таким даром? Только у меня в хирде их несколько: среди живичей пара да у псов трое. Нет! Этот еще умеет думать, разгадывать противника и подстраивать бой именно под него. Отменный воин!

Я думал, что последнее сражение клетусовец начнет точно так же, как и предыдущие — с прощупывания. Скорее всего, Коршун ожидал того же, потому он был ошеломлен резким напором. После первых же ударов силача развалился щит, и спустя несколько вдохов Коршун признал поражение.

— Недаром я пожаловал тебе браслет, — улыбнулся я, вручая победителю пять марок серебра. — Ты отличный воин! Поди, и хельту было бы нелегко с тобой сладить.

И тут я сообразил, что силач не получил ни одной руны с того самого дня, как присоединился к хирду. А ведь это было еще в Годрланде! Неужто у него какое-то условие? Вряд ли он так плохо сражался в Раудборге…

После награждения я расспросил Дометия об этом воине.

— Нет, условия у него нет. Вернее сказать, есть, но не посланное свыше. Клетус запретил Дамиану переходить на второй порог, прежде чем тот не научится терпению.

— А… — раскрыл я рот и тут же закрыл.

— Дамиан на девятой руне уже полтора года, — пояснил Дометий. — Но теперь он доказал, что готов, потому может получить и вторую половину награды.

— У всех хирдманов Клетуса были такие условия?

— Не у всех и не такие, но были. Дар меняет воинов, и нужно крепко держать их в узде, чтобы они не потеряли себя после второго порога.

По сути, я сделал то же самое, когда велел Трудюру убить всех баб в княжеском тереме, а потом запретил ему получать руны. Только я это сказал в гневе, толком не подумав, а Клетус, видать, говорил о том после изрядных размышлений.

— А тебе он тоже что-то запретил?

— Не совсем, — покачал головой Дометий. — В пустыне он велел мне нападать на незнакомых тварей и убивать каждую с трех ударов. Я всегда был излишне осторожен, долго выжидал. Меня на Арене не любили. Хотя я всегда побеждал, зрители считали, что мои бои скучны и очень затянуты. Потому я и не гожусь в хёвдинги — буду сидеть и думать, пока не станет поздно.

— Ко мне ты явился на второй день после смерти Клетуса.

— Так я же прошел его условие.

Волна глухого раздражения поднялась во мне. Хорошо, что Клетус был хёвдингом лишь у шести моих хирдманов, иначе бы они все сравнивали нас. И я явно проигрывал ему во всем. И умен он был, и силен, и грамоту разумел, и прочим премудростям был обучен, на мечах — лучше всех. Поди, и висы умел складывать, и с девками без устали мог баловаться! Единственная глупость, которую он совершил, — это нападение на Набианора прямо на Арене. От нее же и помер.

— Не стоит оглядываться на мертвых! Они уже мертвы, а значит, проиграли нам, живым. Ты не Клетус. У тебя иной путь. Зачем учить каждого воина отдельно, если в бою мы все едины?

Я хлопнул Дометия по плечу и ушел.

Мы провели на острове еще одну ночь. Морская тварь так и не появилась, и я велел отплывать.

Вид у нас, конечно, был потрепанный, особенно у Живодера. Да и остальные могли похвастать свежими рубцами да багровыми кровоподтеками. Херлиф кривился всякий раз, когда поднимал руку, его щека опухла, кусок бороды был сбрит, и там виднелись грубые стежки шелковой нитью. Зато в моей душе наступил мир.

Глава 3

Дальше мы продвигались лягушачьим шагом: прыгали от острова к острову и прислушивались, нет ли поблизости морских тварей. Коршун неустанно всматривался в серые воды Северного моря, чтобы уловить рунную силу как можно раньше. Хвала Скириру, островов тут было много. Конечно, большая их часть — это всего лишь голые скалы, торчащие из воды, или крошечные осколки суши, поросшие мхом и лишайником, но нам и такое подходило, лишь бы уберечь корабли.

Чтобы не напороться на рифы, которыми обычно окружены такие островки, я забрал к себе на «Сокола» того живича, что угадывал в воде скалы и отмели. У него было какое-то длинное живичское имя, которое оканчивалось на -слав: Мирослав, Китослав, Мореслав… На «Лебеди» его прозвали Гармой в честь звезды, которая всегда стояла на одном месте и указывала путь мореходам. И теперь Гарма сидел возле Коршуна, также вглядываясь в темные волны.

Впрочем, Северное море велико, и Бездна еще не успела набить его своими отпрысками настолько плотно, чтобы невозможно было пройти без встречи с ними. Так что мы шли хоть и медленно, рывками, зато спокойно.

Всего лишь раз мы столкнулись с тварью, и то было на суше.

Едва мы пристали к берегу и вытянули корабли, как Коршун вздрогнул и сказал:

— Хельт, рун двенадцать. Вон там, — и указал на холм, что густо порос кустами.

— Один? — на всякий случай переспросил я.

Полусарап кивнул.

Я со вздохом потянулся к дару, обхватил разом весь свой хирд и тоже услышал смутную рунную силу наверху.

— Рысь, глянь!

Леофсун вмиг перекинулся в безрунного и исчез в зарослях. Я же велел всем взять оружие, надеть броню и быть готовыми к бою.

Вскоре бритт вернулся.

— Тварь, — подтвердил он наши опасения. — Такая черная! Как мешок с жижей. Мы били такую две зимы назад, когда ходили с Магнусом.

Я помнил ее. Как раз тогда ярче всего проявился дар Энока, и после убийства этой твари он стал хельтом, хоть и ненадолго.

— Убить ее нетрудно, — сказал я, — зато хлопотно. Сделаем так! Хельты придержат тварь, чтоб не сбежала, а бить будут хускарлы на восьмой-девятой рунах. Те, кто мельче, не смогут пробить ее тело так, как надо. Ее сердца прячутся в толще и постоянно гуляют, потому лучше взять копья и бить сразу в несколько мест. Благодать получит тот, кому благоволят боги и кому удастся проткнуть последнее сердце.

Хускарлы разобрали копья, хельты взяли щиты, и мы все вместе поднялись на холм, проломив себе путь сквозь кусты.

Нынешняя тварь хоть и была поменьше рунами, зато размерами превосходила прежнюю в два раза, раздулась так, будто вот-вот лопнет. Казалось, будто черная тучка, набухшая от сдерживаемых дождей, опустилась на землю, чтобы отдохнуть перед тем, как вновь взмыть в небо. Но, почуяв нас, тучка вмиг вылупила из своего тела десяток лап, раззявила пасть и застыла на месте, готовая как убежать, так и наброситься.

— Хельты! Обойдите кругом! Щиты вперед! Защитить хускарлов! — рявкнул я.

Сам же остался в стороне. Мне с нее всё равно никакой благодати не получить, пусть уж лучше в хирде появится еще один хельт.

— Хускарлы! Бить из-за щитов! Всем разом! Вперед!

Это была чудная стена щитов — всего в один ряд и кругом. Слыша друг друга через стаю, хускарлы разом вогнали в разбухшее тело твари полтора десятка копий и тут же выдернули их. Из ран выплеснулась черная жижа, точно так же, как и было тогда. Тварь завизжала всей тушей, задергалась, ее лапы превратились в плети и начали хлестать во все стороны, но хельты держали удар, прикрывая собратьев. Хускарлы морщились от мерзких звуков, кривились, зажимали уши. Твариный визг словно проникал в кости, от него ломило зубы и звенело в ушах.

Ну уж нет. На сей раз скармливать ей козу мы не будем.

— Еще! — подстегнул я стаю.

И снова копья вонзились в тварь, хоть и не так глубоко, как в первый раз. Но стоило им выйти из ее тела, как она вдруг выплеснула два больших сгустка, отрастила лапы подлиньше и попыталась перескочить через нашу стену. Дометий, стоявший как раз на той стороне, куда метнулась тварь, подпрыгнул и со всего маху отбил ее щитом назад.

Рядом послышались знакомые гортанные звуки — это Милий, поднявшийся вслед за нами, выворачивал свои внутренности возле меня. И чего это он вдруг? Ведь немало же повидал в той же пустыне и на Арене! А потом я взглянул на сгустки, что выплюнула тварь. Когда с них стекла гуща, там можно было различить полупереваренные человеческие тела. К горлу подступил комок, но я сглотнул слюну и перевел взгляд обратно на тварь.

В третий раз на нее обрушились копья хирдманов. И меня опалило чьей-то благодатью. Тварь сдохла. Так легко! Так быстро! Ни один ульвер не был ранен. А в прошлый раз такое же Бездново отродье, пусть и чуть выше рунами, едва не оторвало мне руку и поломало мой топор.

Я отпустил стаю и велел закопать тела людей. Да, они обрели бесславный конец, пусть хоть погребены будут по всем обычаям. Может, боги сжалятся и примут их души? Сердца твари я решил не забирать: слишком уж слаба она была.

Увы, десятую руну получил не Коршун и не Дамиан, которому она была обещана, а фагр из львят, но тут уж как вышло. Всякому могло повезти. Если бы это была какая-то иная тварь с головой и единым сердцем, тогда я бы приложил все усилия, чтоб отдать руну Дамиану. Впрочем, клетусовец не был в обиде. Со слов Дометия, он радовался и тому, что ему вообще позволено отныне расти в силе.

Мы задержались на том острове на всю ночь, чтобы помочь львенку съесть твариное сердце и до конца стать хельтом. А на следующий день уже показались высокие холмы и узкая лента фьорда, ведущего к главному городу Северных островов — Хандельсби.

До последнего момента я не знал, как лучше поступить. Пойти ли напрямую в Сторбаш или всё же заглянуть к конунгу? Конечно, я хотел увидеть родных, похвалиться перед ними хирдом и богатствами, но мне было страшно. А вдруг там сейчас пустые дома и жирная черная тварь, раздувшаяся, как торговый кнорр, а внутри нее тела моей Фридюр, сына, Ингрид…

К тому же Суморок натолкнул меня на мысль, что не стоит доверять всем своим хирдманам безоговорочно, несмотря на стаю. Незачем показывать, где стоит мой дом и где живет моя семья. Лучше сходить в Сторбаш со старыми ульверами, а новых можно ненадолго оставить в Хандельсби под присмотром Простодушного. Может, не все доживут до нашего возвращения, зато секреты останутся внутри хирда.

Словом, я всё же решил зайти в Хандельсби и узнать из первых уст, как нынче обстоят дела на Северных островах. Вот только перед фьордом больше не крутились конунговы корабли, как прежде, и не давали проводника, который помогал пройти меж затопленных судов. И непонятно, что там с морской тварью. На Триггее говорили, что убить ее не удалось, но с той поры прошло уж немало времени. Вряд ли конунг Рагнвальд согласился бы терпеть такое слишком долго, а если бы и стерпел, так оставил бы какой-то знак перед фьордом, мол, сюда пока нельзя, иначе сдохнете.

И мы вошли во фьорд. Впереди «Сокол», «Лебедь» сразу за ним. На носу Коршун с Гармой, один вынюхивает тварей, второй говорит, куда идти, чтоб не зацепиться дном за торчащие мачты. На веслах — одни лишь хельты, что не сводили с меня глаз. Медленно, взмах за взмахом, мы продвигались вперед по извилистому руслу, огибая все преграды. А высокие берега, что в начале сжимали фьорд в тугих тисках, постепенно становились всё ниже, позволяя нам видеть всё дальше, пока совсем не опустились до уровня воды. И там уже раскинулся город Хандельсби.

Вплоть до самой гавани Коршун так и не учуял ни одной твари. И мы плавно подошли к пристани.

Кораблей тут нынче было немного, что чудно: уж в середине лета тут должны толпиться и торговые кнорры, и драккары ярлов с лендерманами, да и вольные хирды тоже часто гостили в Хандельсби, выискивая новую работу. Некоторые суда я даже узнавал. Например, вон те три! Кто на Северных островах не слыхал о могучем Флиппи Дельфине и его немалом хирде? Кто не знал его стяг с прыгающим дельфином?

Я невольно вспомнил, как впервые увидел его в Сторбаше. Он уже тогда был на пятнадцатой руне, хоть и не съел второе сердце твари, а я был всего лишь перворунным мальчишкой. Помню, как я возмущался, что Флиппи не хотел убить хуорку, что закрыла море для одной отцовской деревни. Сейчас мне было понятно его нежелание — это всё равно, что сейчас какой-то ярл попросит меня и весь мой хирд поохотиться на тролля. Вроде бы и несложно, но зачем? Это не принесет ни славы, ни рун. Повезло, что Флиппи позарез нужно было сердце твари!

Ха, неудивительно, что фьорд нынче свободен. Кто, если не Флиппи, лучше всего мог справиться с таким делом, как морская тварь?

Едва я ступил на берег, как ко мне поспешил смутно знакомый хельт. Его золотая курчавая борода напоминала овечью шерсть, и я вспомнил. Холгер Золотое Руно! Обычно он встречал корабли перед фьордом, а теперь вот на пристани.

Я потянулся было за мошной, чтобы заплатить за свои корабли, но он махнул рукой, показывая, что ничего не нужно.

— Один корабль мне знаком, — сказал Холгер, — второй уж больно похож на живичскую ладью. Да и твое лицо я прежде видел, только вот имя запамятовал…

— А я тебя отлично помню, Золотое Руно! — воскликнул я. — А что запамятовал, так то неудивительно. Прежде снежные волки ходили на одном корабле…

— Волки! Верно! А ты никак Кай Безумец? Ох и вырос же ты! А ведь был таким мальцом…

Хоть я и видел Холгера всего пару раз, а говорил с ним и того меньше, но как же я был рад! Мы с ним обнялись, будто старые друзья.

— Кай! Ну надо же! Два корабля! А хирдманов сколько? Судя по веслам, не меньше пяти десятков!

Радость и гордость захлестывали меня по самую макушку. Ведь я и впрямь выполнил свою давнюю мечту: вернулся домой хельтом и хёвдингом на двух кораблях, набитых серебром, а под моей рукой аж шесть десятков хирдманов, к тому же едва ли не половина из них хельты. Чего еще пожелать? Жаль, что не так много людей было на улицах, и не все увидели мой хирд, но это ничего! Слухи еще разойдутся!

— Ну, пойдем-пойдем! — Холгер приобнял меня за плечи и потащил за собой. — Конунг будет рад тебя увидеть да послушать о твоих подвигах!

Но я вырвался из его хватки, позвал с собой всех старших, заодно прихватил Милия с Пистосом, пусть Рагнвальд услышит вести о Годрланде и Набианоре прямо от фагров. Взял заранее отложенные подарки для конунга и его семьи, пусть видит, что я не с пустыми руками пришел, а с большой добычей. В последний момент с «Сокола» спрыгнул Тулле и сказал, что тоже пойдет. Я лишь кивнул.

Мы пошли по главной дороге прямиком ко двору Рагнвальда. Холгер болтал без умолку о том о сём, избегая, впрочем, разговоров о тварях и напастях. Заодно упомянул, что Сторбаш, насколько он слышал, цел и невредим.

Позади тихо переговаривались Милий и Пистос на своем, на фагрском. И я услышал, как Милий спросил у Простодушного, когда же мы доберемся до самого города.

Поначалу я удивился. Разве они ослепли? Мы уже идем по Хандельсби!

А потом взглянул на главный город Северных островов глазами урожденных гульборгцев. После высоких каменных стен, белоснежной пристани, мощеных широких улиц и многоярусных домов, после золотых крыш солнечных храмов и непомерно огромной Арены на десятки тысяч зрителей что они видят здесь? Узкие вытоптанные сотнями ног дороги, деревянные низенькие домики, повсюду ходят куры, лежат в грязи свиньи, бегают голозадые мальчишки.

Все мое воодушевление вмиг исчезло.

Это на Северных островах я силен, и мой хирд имеет какой-то вес. А в Годрланде мы по-прежнему пыль под ногами Набианора.

Уже и конунгов двор показался блеклым и простым, и кольчуги дружинников бедными, и длинный дом походил на сарай. Зря я взял с собой Пистоса, поди, не таким он представлял Хандельсби.

Холгер безо всякого стеснения провел нас прямиком в главный зал, где конунг Рагнвальд в окружении людей стоял возле стола, оперевшись на кулаки. Я узнал его сына Магнуса, он немного подрос за эту зиму, но рунами так и остался хускарлом, узнал Стига Мокрые Штаны, и вот он внезапно поднялся до сторхельта, никак я его не догоню. За плечом конунга торчал долговязый тощий жрец. А остальных я со спины не признал, но судя по невеликим рунам, то скорее были либо торговцы, либо ярлы.

— Конунг, — ясный голос Золотого Руна пронзил угрюмую тишину зала, — радуйся, я привел нежданного гостя!

Рагнвальд нехотя поднял голову, мельком глянул на нас, кивнул:

— Приветствую вас от лица всех Северных островов. Благодарю, что прибыли к нам в столь нелегкое время. Холгер, проводи гостей в свободный дом, скажи, чтоб их хорошенько накормили.

— Отец, это же Кай! — воскликнул Магнус и расплылся в улыбке.

Конунг посмотрел на нас внимательнее, даже шагнул вперед:

— Кай, сын Эрлинга, по прозванию Безумец? Так ты жив?

— Всё еще жив, все еще сын Эрлинга, но уже не Безумец, — отозвался я. — Вернулся со своим хирдом после долгого похода. Позволь поделиться с тобой частью нашей удачи!

По моему знаку парни положили на стол все дары, что я приготовил для конунга, но Рагнвальд едва ли удостоил их взгляда. Он больше вглядывался в меня и моих людей, среди которых были и иноземцы.

— Хельт? Двенадцатая руна? Это очень хорошо. А где прежний хёвдинг?

— Альрик, — подсказал Магнус.

— Перешел в лучший хирд, — ответил я.

Рагнвальд промолчал.

— Это еще не всё, конунг, — продолжал радостно сиять Холгер. — Ты спроси, на скольких кораблях он пришел и велик ли его хирд.

Если бы Пистос с Милием не остудили мой пыл, я бы уже выпалил и о хирде, и о наших подвигах, теперь же всё это казалось пустым и мелким. Но я не стал разочаровывать ожиданий Холгера:

— Шесть с половиной десятков хирдманов, из них три десятка хельтов, но почти все на десятой руне. Может, помнишь Болли Толстяка и Трёхрукого Стейна? Они тоже со мной.

Рагнвальд замер, а потом повернулся к тем, кто пришел прежде нас, и вежливо их выпроводил. Остались лишь Магнус, жрец, Стиг и еще пара дружинников. Потом он крикнул, чтоб принесли выпивки и чего-нибудь поесть, а сам снова и снова осматривал каждого за моей спиной. Ну, вряд ли конунг помнил Простодушного и Тулле, а остальных он и вовсе впервые видел.

Рабыни внесли снедь и кувшины с медовухой, только ставить их было некуда. Конунгов стол был накрыт синей тканью, а поверх нее зачем-то разбросали камни. Причем часть из них зачем-то вымазали красным, некоторые целиком, а некоторые наполовину. Я хотел было убрать тот, что лежал прямо передо мной, но Стиг придержал мою руку и покачал головой, мол, не трожь.

Сначала конунг приветливо спросил, где мы были и удачно ли сходили в поход, сказал несколько слов на фагрском Феликсу и вроде бы понял, что тот ответил. Мне показалось, что наши вести особо Рагнвальду и не интересны, потому рассказал в нескольких словах. Мол, прошли через реки Альфарики в Годрланд, видели Набианора, потом вернулись.

— А нынче что думаешь делать? Уверен, что слухи дошли и до Альфарики, так что главное ты уже знаешь.

— Думаю сходить в Сторбаш, родных навестить, поделиться с ними добычей.

— Это и так ясно, — отмахнулся конунг. — А дальше?

Я невольно почувствовал себя точно так же, как за столом у смоленецкой княгини, только бани и девок не хватало. Словно меня за кого-то сватают, а лица невесты не показывают, чтоб сразу не убежал.

— Ты, конунг, прямо говори. Я хитростями и намеками в Годрланде объелся.

— Прямо, — Рагнвальд постучал пальцами по столу. — Что ж, будь по-твоему. Ты одним из первых побывал в землях Гейра и видел всё своими глазами, так что и впрямь скрывать ничего не стоит.

Он остро глянул на Агния и Пистоса, но ничего про них не сказал. Видать, решил, что раз уж я их притащил, так сам за них и ответ держать буду.

— Вот это Северное море, — Рагнвальд обвел руками стол. — А это острова, — он указал на камни. — Не все, лишь самые крупные, где есть поселения. Это остров Гейра, — большой камень в углу стола, весь залитый красным. — Это Хандельсби, — самый большой серый валун. — Красные камни — это острова, захваченные тварями. Жители либо погибли, либо сбежали. Наполовину красные — там, где нынче идут бои. Там сражаются мои дружинники и вольные хирды.

Я встал, обошел стол и взглянул на него снова.

Клятая Бездна! С десяток ближайших к Гейру островов уже красны. И это всего за одну зиму! Если так пойдет и дальше, то уже через десять-пятнадцать зим все Северные острова перейдут под власть Бездны!

— Мелкие ярлы и некоторые лендерманы забрали свои семьи и ушли. Кто в Бриттланд, кто на восток, к Альфарики. Другие же созвали воинов и пришли ко мне сражаться. Потому я и спрашиваю, что собираешься делать. Под твоей рукой немалая сила, и нам бы она пригодилась. Но ты не ярл и не лендерман, а вольный хёвдинг, потому приказывать я тебе не стану. Да если б и приказал, удержать не смогу.

— А где Сторбаш? — спросил я, не сводя глаз со стола.

— Вот тут, — конунг указал на один из самых дальних от Гейра камней. — Твой дом пока цел и невредим. Эрлинг же нынче сражается с тварями вместе с моей дружиной, он пришел в Хандельсби по первому зову и привел два десятка воинов.

Я вздохнул:

— Мой хирд с тобой, конунг. Но скажу сразу: коли твари начнут подбираться к Сторбашу, я брошу всё и увезу свою семью и семьи своих хирдманов.

— В Бриттланд?

— Нет. Скорее, куда-нибудь ближе к Альдоге. А в Бриттланд плыть не стоит. Не сейчас, так через десяток-другой зим там будет то же самое. Но там нет моря, что помешало бы тварям захватить все острова разом, а значит, всё случится гораздо быстрее.

— Откуда знаешь? — резко спросил Стиг Мокрые Штаны.

— Знаю. Недалеко от Сторборга лежит болото, где Бездна скоро вырвется наружу. Она уже сейчас копит там яд и тварей.

Рагнвальд переглянулся со Стигом. Сторхельт будто что-то понял, кивнул и поспешно вышел из дому. Вслед за ним поднялся и Мамиров жрец:

— Конунг, здесь есть мой собрат. Мне нужно с ним поговорить!

Получив дозволение, жрец махнул Тулле и вместе с ним скрылся за другой дверью.

— Заплатить мне нечем, — сказал Рагнвальд, — всё серебро уходит на покупку зерна и оружия. Зато в твариных сердцах недостатка нет.

Он выждал, не начну ли я возмущаться и отказываться от прежних слов, а потом продолжил:

— Если хочешь, можешь пойти на острова, где нынче бьются дружинники. Или выберешь сражаться своими силами? Хирд у тебя немаленький, так что сил хватит и самим.

— Сначала я бы хотел сходить в Сторбаш, проведать жену и сына. Потом вернусь и пойду туда, куда скажешь. Но лучше мы будем биться одни. И нам так привычнее, и не надо решать, кто главнее.

Я вспомнил о поручении, что мне дали на Триггее:

— А еще Стюрбьёрн Сильный ждет, когда же ты позовешь на помощь его вингсвейтаров. Он нарочно оставил при себе самых сильных воинов, почти что одних сторхельтов.

— Стюрбьёрн? Сын Олафа? Но он же… Мой отец вырезал весь его род, — растерялся Рагнвальд. — Он же не думает…

— Я знаю Стюрбьёрна не так давно, зато неплохо сошелся с его сыном Гуннвидом, и готов поклясться своим даром, что он давно отпустил прежние обиды. Лишь гордость не позволяет ему бросить Триггей и свою крепость, чтобы прийти на помощь. Тебе надо лишь послать зов!

Конунг еще немного помолчал, а потом вдруг расхохотался:

— Холгер, безднов сын! Ты и впрямь привел хороших гостей в мой дом! Давно я так не радовался!

Золотое Руно заулыбался еще шире, показав разом все зубы.

Отсмеявшись, Рагнвальд встал из-за стола и сказал:

— После таких вестей у меня появилось немало дел. Магнус, проводи гостей в лучший дом, проследи, чтобы их накормили и напоили. Вечером я жду тебя, Кай, и твоих людей на пиру. Поведаешь всем о том, как побывал в Годрланде и что делал в Альфарики!

Глава 4

В Хандельсби, неподалеку от конунгова двора, издавна были приготовлены места для почетных гостей. Там стояли и обычные длинные дома, и бани, и сараи для хранения скарба. От обычного двора гостевой отличался лишь отсутствием скотины и огорода, даже конюшни не было, ведь все гости сюда прибывали не верхами, а по морю.

Нам выделили аж два длинных дома, хотя мы могли бы разместиться и в одном. Милий с Простодушным сходили к пристани и привели хирдманов сюда. Рабы уже вовсю топили бани, тащили одеяла и шкуры, зажигали масляные лампы, выметали случайный сор.

Потом хирдманы по пятеро-шестеро сходили в бани, чтоб смыть пот и соль последних переходов. Я переоделся в лучшие одежды, с трудом вычесал спутанные волосы и заплел их в короткие косицы, надел украшения и вот так отправился на конунгов пир. Весь хирд я, конечно, тащить не стал, сказал, чтоб каждый старший выбрал двоих-троих с собой. Остальные голодными тоже не останутся, им принесут угощения прямо в дома.

Я ожидал, что Рагнвальд устроит великолепный и пышный пир, как в ту зиму, которую снежные волки вместе с Альриком провели в Хандельсби. Тогда всех у дверей встречал чернокожий великан, плясали сарапские рабыни, тогда я впервые попробовал заморские вина и отведал непривычные лакомства. Да, сейчас я понимал, что тот конунгов пир был беднее и хуже, чем любой из гульборгских, на которых я побывал, но всё же подспудно ожидал чего-то такого.

Шагнув за порог, я увидел Рогенду, конунгову жену, одетую в обычное нордское платье, хоть и щедро расшитое золотыми нитями да богато украшенное бусами; сверкали фибулы, мягко покачивались серьги, поверх платка вились тонкие цепочки. Она с улыбкой приветствовала гостей и делала с каждым несколько шагов, как бы провожая к столу. Рядом с ней стояли ее подруги-помощницы, раз уж дочерей подходящего возраста у конунга не случилось.

Внутри пиршественный зал также дышал севером: медвежьи шкуры на стенах, твариные шкуры на лавках. Вместо живичских ярких свечей повсюду висели искусно выкованные масляные лампы, на столах столь же красивые деревянные миски да чаши с вырезанными узорами. Из кувшинов пахло пряными травами, вился дымок от зажаренного кабана, в больших горшках подали форикол из баранины и капусты, из-под протертого ягодного соуса выглядывали ломти тушеной оленины, мимо скользнула рабыня с копченой на сосновых шишках сельдью. Всё то, что хоть изредка, да бывает на столе у любого норда.

Сам Рагнвальд сидел во главе стола, возле него старший сын и наследник Магнус, дальше — старые конунговы дружинники, сторхельты и хельты, несколько ярлов, нынче гостивших в Хандельсби, крупные торговцы, хёвдинги вольных хирдов. Кого-то я узнал, кого-то видел впервые…

Когда все расселись и наполнили чаши, конунг поднялся и поприветствовал гостей:

— Знаю, многие уже отчаялись, особенно после пропажи ярла Гейра, что бился с тварями, не жалея себя, но боги не оставили Северные острова. После долгого похода вернулся хирд сноульверов, снежных волков. Прежде их хёвдингом был прославленный Альрик Беззащитный, который всегда бился с врагом в одной лишь рубахе, а сейчас на его место встал Кай, сын Эрлинга, по прозванию Лютый.

Он понял чашу, глядя на меня, и я встал, чтобы показать себя остальным.

— Снова он! — раздался звонкий мальчишеский голос. — А отец еще говорил, что не стоит торопиться! Он всего на две зимы меня старше, а уже хельт!

Я оглянулся и увидел парнишку, что едва перевалил за шестнадцать зим. Вагн Акессон! Его щеки всё еще не заросли волосами, но он уже стал хускарлом! Да, пока на шестой руне, но две зимы назад он был всего на третьей. Видать, боги благоволят ему, раз он до сих пор жив!

— Что изменит еще один хельт? — спросил хускарл, чью бычью шею опоясывала толстая серебряная цепь. По одежде он больше походил на ярла, чем на хирдмана или дружинника.

— Кай пришел в Хандельсби на двух кораблях, привел шестьдесят пять воинов. Из них три десятка — хельты!

— Да пожрет меня Бездна! — воскликнул Вагн. — Где ж ты так погулял? Остались ли в тех местах еще воины?

Хотя он постоянно влезал поперек конунга, никто за столом не рассердился на него. Видать, Акессона здесь все хорошо знали и уважали.

— Я хочу выпить за удачу Кая Лютого! — судя по всему, Рагнвальд собирался произнести большую речь, но передумал и сказал попросту: — Дранк!

— Дранк! Дранк!

Мы дружно опустошили свои чаши.

— Кай! И впрямь поведай, где ты был и что повидал! — попросил меня Магнус.

Я с тоскою глянул на исходящие паром яства, но отказываться не стал. Рассказал о нашем походе через Дёккхаф и ловушке друлингов, о Дагне и Раудборге, о коварстве тамошнего воеводы, о великолепии Гульборга. О Набианоре упомянул лишь коротко, пусть сперва Рагнвальд услышит это, зато описал пир у Брутуса и жестокие забавы его сыновей. В конце коротко поведал о битве под Смоленцом и наказании раудборгского воеводы. Потом сел, опустошил вновь наполненную чашу, чтоб смочить горло, и принялся набивать брюхо.

Люди за столом громко обсуждали услышанное, но Магнус первым сумел поймать главное в моих словах. Или, может, вторым после Рагнвальда, но заговорил именно он:

— Выходит, что Бездна появилась не только на Северных островах! Она уже давно буйствует на юге и востоке!

— А я сразу говорил, что нечего бежать! Надо биться с ней! — сквозь общий гомон прорвался голос Вагна.

Мальчишка не выдержал, ушел со своего места, растолкал моих хирдманов и влез между мной и Херлифом.

— А знаешь, какой дар мне послали боги? — спросил он и тут же, не дожидаясь ответа, выпалил: — Я могу застращать любую тварь!

— Это как?

— Если я встану перед тварью и крикну по-особому, она ненадолго замрёт. Только это действует всего один раз. Если крикнуть перед той же тварью второй раз, ничего не будет. Мамиров жрец говорит, что это Фомрир послал мне такую помощь. Хотя отец говорил, что если есть условие, то всегда будет и дар.

— У тебя и условие есть? — удивился я.

— А то! Ни у кого такого нет! Я руны получаю только от тварей. Ни от людей, ни от зверей благодати нет.

— Как же ты тогда первую-то… — ошарашенно сказал я.

— А, — отмахнулся мальчишка. — Отец заставил меня зарезать всю скотину в доме. Ну, не всю, а одну корову, одну лошадь, одну козу и даже собаку, а потом привел меня на зимнюю охоту в Хандельсби и помог добить гарма. Я враз до третьей руны поднялся. Тогда я и решил, что хочу стать хёвдингом. Это лучше, чем сидеть ярлом на земле!

Он отхлебнул медовухи и продолжил, нарочито пригорюнившись:

— Эх, я-то думал, что твари полезли из-за меня. Ну, вроде как боги прислали сюда их, чтобы я поднялся выше двадцатой руны и стал богом, как Фомрир. А теперь приперся ты и говоришь, что твари нынче повсюду, куда ни плюнь!

Мы еще немного поговорили с Вагном. Потом я у него спросил:

— На пристани я видел корабли Флиппи Дельфина, а на пиру его почему-то нет. Уж не повздорил ли он с Рагнвальдом?

Вагн удивленно уставился на меня, а потом рассмеялся:

— Я уж и забыл, что ты только прибыл. Об этом давно все знают. Флиппи сразился с морской тварью, которая сидела во фьорде Хандельсби, но та оторвала ему ногу. Уж потом конунговы дружинники выманили ее на берег и убили. А Флиппи с тех пор умом тронулся. Целыми днями пьет да бормочет чего-то. Мамиров жрец ходил к нему, но ничего не смог сделать. После этого многие вольные хёвдинги раздумали сражаться с тварями и сбежали, точно блохи с дохлой лисицы. Но мы-то не блохи! Да и Северные острова пока не сдохли! Я вот точно буду биться до конца! Так что скоро я догоню тебя! Поглядим, кто первым доберется до сторхельта! А у тебя есть дар? Он стал сильнее после десятой руны?

Хотя меж мной и Вагном было всего две зимы разницы, я вдруг почувствовал себя очень старым. Он слишком много болтал, слишком громко смеялся, а его слова перескакивали с одного на другое быстрее, чем я успевал моргнуть. Очень утомительный мальчишка!

Уже под конец пира Рагнвальд поставил на стол бочонки с хельтовым медом, чтобы и хельты смогли хоть немного захмелеть. Вагн к тому времени осоловел, и хирдманы унесли его. Помню, потом кто-то заиграл на тальхарпе, застучал бодран, запела лира. Полились висы скальдов, прежде мной не слыханные, о свершениях совсем недавних. Там я услышал и о Флиппи Дельфине, и о тварях, убитых Гейром Лопатой, об отважных воинах, что сражаются с порождениями Бездны и в зной, и в мороз.

* * *

Хотя мне не терпелось поплыть в Сторбаш, чтоб встретиться с семьей, я все же задержался в Хандельсби на несколько дней — Стиг Мокрые Штаны сказал, что скоро должен вернуться мой отец.

Город жил, как и прежде. Люди также пасли скот, сеяли овес и ячмень, ловили рыбу и охотились, разве что высокорунных по улицам ходило меньше. Да и на меня поглядывали нынче с подозрением: мол, чего это хельт не с тварями бьется где-то там, а почем зря в городе отсиживается? Уж не труса ли он празднует?

Каждый день Рагнвальд говорил либо со мной, либо с моими хирдманами. Как я и думал, Пистос, сын благородного семейства Годрланда, вызвал у конунга немалый интерес. Феликс приходил с таких бесед выжатый, как клюквенный жмых.

На третьей или четвертой встрече со мной завели разговор о Скирировом даре. Стиг Мокрые Штаны выспрашивал, как изменился мой дар, что я нынче могу и не передумал ли насчет дружины. Рагнвальд предложил усилить меня воинами из тех хирдов, что изрядно поуменьшились после стычек с тварями. Что могут сделать десять хускарлов? Мало чего. А вот если их влить ко мне, пусть и на время, мой дар поможет быстро привыкнуть им к нашим боям. Я отказался.

Мы уже предполагали, что Рагнвальд постарается подсунуть воинов, чтобы те на своей шкуре испытали, что значит Скириров дар. И мне все еще не хотелось, чтоб все узнали о том, что я могу раскидывать чужие дары на весь хирд. К тому же снежные волки — это не случайный сброд, чтоб всякий мог прийти и уйти по своему желанию. Ну и хускарлы для хирда — это нынче обуза, а не основа, о чем я, конечно, не стал говорить конунгу.

Стиг изрядно разозлился. Он махал своим сторхельтовым кулачищем над моей головой, проклинал бестолковых мальчишек, которым на голову свалился дар Скирира, а те поджали хвосты, боясь взять на себя большую власть, увещевал и пугал скорым разорением Сторбаша:

— Пойми, дурень! Твари за одну зиму отобрали у нас десяток островов. Твой сын не доживет до первой руны! А ты тут морду воротишь от толковых хирдманов! Что, места на кораблях не хватит? Или боишься, что тебя из хёвдингов попрут?

Рагнвальд молча смотрел на меня, словно хотел увидеть, испугаюсь я или нет.

— Мой сын — не твое дело, — медленно протянул я, едва сдерживая гнев. — Увезти его отсюда я всегда успею. И сноульверы — это мое дело. Даже конунг не может лезть в жизнь вольного хирда. Я согласился сражаться с тварями, а как мы это будем делать — не тебе решать.

Стиг побагровел, раскрыл рот, но тут Рагнвальд с силой ударил по столу.

— Хватит! Кай прав. Не нам судить о его силе и даре! Вдруг дар Скирира может удержать только шесть десятков? Тогда мы и впрямь только сделаем хуже.

Я враз успокоился и улыбнулся. Детская уловка! Наверное, сейчас я должен поспешить и заверить конунга, что у моего дара нет предела. Я столько времени провел, играя в затрикион с Дометием и Пистосом, что подобные хитрости нынче угадывал с первого же слова. Да, бои продумывать загодя, как Клетус, я пока не наловчился, но хотя бы на глупые подначки не вёлся.

— Прости Стига, — мягко сказал Рагнвальд. — Он родился на одном из тех островов, что нынче под тварями, — и, даже не помедлив для приличия, продолжил: — Слышал, ты прежде был знаком с Флиппи Дельфином.

Я растерянно моргнул. Как-то уж очень неожиданно он поменял мотив своей песни.

— Видел пару раз. Он несколько зим назад помог отцу.

— Потеряв ногу, он будто утратил разум. Всё бормочет и бормочет чего-то. Может, ты сможешь встряхнуть его?

— С чего бы? Флиппи, поди, меня и не запомнил.

— Сказать по чести, я всех хёвдингов к нему отправляю. Потому что надеюсь, что кто-нибудь сумеет пробудить в нем гордость. А еще, — голос конунга помрачнел, — чтобы каждый хельт и даже сторхельт уяснил, что нельзя относиться к тварям с небрежением! Даже если те ниже рунами. Каждый может оказаться на месте Флиппи!

Больше мне улыбаться не хотелось, но я все же попытался пошутить:

— Тогда лучше отправить к Дельфину Вагна!

— Быкоголовый Вагн только с виду легок и бестолков. Его крепко учат уму-разуму, и в бою он осторожен, как хромая крыса.

— Хорошо, конунг. Раз такова твоя воля, я схожу к Флиппи. А после возвращения из Сторбаша мой хирд пойдет на тот остров, который ты укажешь!

К Флиппи я пошел лишь под вечер. Хальфсен к этому времени уже разузнал, где тот живет. Рожденный и выросший среди живичей, наш толмач быстро привык к нордским обычаям и, по своему обыкновению, всего за несколько дней завел немало знакомств в Хандельсби. Его восемь рун в семнадцать зим считались немалой силой, потому с ним охотно беседовали и замужние женщины, подыскивающие женихов для своих дочерей, и воины, что видели в нем равного, и торговцы, которые рады были поговорить о других землях.

А вот Милию не повезло. Раз у него есть руна, то, по меркам Северных островов, он не раб, но к двадцати зимам остаться на первой руне — стыд. Да и выглядел Милий далеко не как воин: ни нужной крепости рук, ни мозолей на ладонях. Грамоту знает? Так большинство нордов и не слыхивало о ней. И хотя вольноотпущенник неплохо знал нордский, говорить с ним никто не хотел.

А еще прошел слух, будто этого чудного перворунного ульверы держат на корабле заместо бабы, мол, нарочно взяли в Годрланде ради такого. Пару раз ему прилетали оплеухи. Просто так отвесили, мол, стоит не там и смотрит не так. Раба бить бы не стали, потому как бесчестно колотить безрунного, но Милий-то с руной! Ульверы за него, конечно, вступились, только от этого стало еще хуже. Что за мужчина такой, за которого другие в драку лезут? Пришлось Милию сидеть в гостевом доме и носа наружу не казать.

Я недолго думал и пошел к Дельфину вместе с Хальфсеном. Простодушного я теперь звал с собой редко, а Тулле до сих пор не вернулся от здешнего жреца. Магнус говорил, что у них там какие-то важные дела, в которые даже конунга посвящать не стали.

Хирду Флиппи отдали большой двор на другом берегу фьорда. И мне там сразу не понравилось. Возле дома развели грязь, густо воняло мочой и помоями, будто воины ленились дойти до отхожего места и ссали, едва шагнув за дверь. Нас при входе ни о чем не спросили, лишь один глянул окосевшим взглядом и снова уснул.

Внутри же воняло потом, дымом и Бездновым пойлом. Я этот запах ни с чем не спутаю. За столом сидело полтора десятка мужей, рядом крутились бабенки зачуханного вида. Один невнятно рассказывал какую-то историю про тварей, только его никто и не слушал. А во главе стола полусидел-полулежал очень широкоплечий мужчина с мощной выпуклой грудиной, грязные волосы спадали вниз, закрывая его лицо, но по крепкой сторхельтовой силе его нельзя было спутать ни с кем.

— Флиппи Дельфин! — громко сказал я.

— Чего тебе? Снова чушь всякую говорить будешь? — недовольно отозвался мужик, что сидел возле сторхельта. — Выпить принес?

Я подошел, схватил говорившего за волосы и вышвырнул из-за стола.

— Все вон! — рявкнул для непонятливых.

Бабенки тут же выметнулись наружу, мужчины выползали медленно и неохотно, потому Хальфсен пинками помог им.

— Еще один… Нашлись тут тоже, — услышал я бурчание одного из них.

— Сходи-ка во двор, — сказал я Хальфсену, — поговори с ними, узнай, где хирдманы Флиппи. Их было три корабля, наверное, под сотню. Не могли же они помереть все разом?

Толмач кивнул и скрылся за дверью.

Я же сел возле Флиппи, чувствуя себя тем перворунным мальчишкой, который стоял в двух десятках шагов от домика и пытался сдюжить перед огромной сторхельтовой силой, что рвалась оттуда. Дельфин выделялся не только широкими плечами, но и преизрядным ростом. Даже когда мы оба сидели, я доставал ему макушкой всего лишь до подбородка.

Видеть некогда славного и великолепного хёвдинга столь жалким было больно. Почти так же больно, как Альрика в его последние месяцы. Но тут ведь не Бездново безумие, не засевшая внутрях тварь виной. Может, и удастся его вытащить?

— Флиппи! — позвал я. — Флиппи Дельфин!

— Убил бы… — пробормотал он. — В воде убил… А она плетью…

— Та тварь мертва!

— Сука… убью… Выпить!

Он приподнял голову, и я увидел его мутные красные глаза, слепо шарящие по столу. Углядев чужую чашку, Флиппи протянул длиннющую ручищу, схватил, но я вырвал у него посудину, отшвырнул ее, а потом опрокинул весь стол.

— Как смеешь! — взревел Дельфин, подскочил было, но тут же тяжко упал обратно на лавку.

На краткий миг он даже полыхнул сторхельтовой силой, вдавливая меня в стену. Но я обрадовался. Глядишь, и очухается!

— Как смеешь ты! Славный Флиппи жрет, как свинья, и живет, как свинья! — воскликнул я.

Но он снова опустил голову и померк. Теперь я ясно видел культю на месте ноги и болтающуюся штанину.

Нет, так не годится. Так не пойдет! Я не соглашусь сдаться на этот раз.

— Хальфсен! — крикнул я.

Толмач влетел в дом и замельтешил:

— Эти мужи не из хирда Флиппи, так, пьянчуги-прилипалы. Он уж месяц такой! Хирдманы его и так и сяк пытались вернуть в разум, но на прошлой седмице плюнули и ушли с конунговой дружиной. Остался заплечный, он-то и уговорил хирдманов пойти сражаться. Обычно он всегда рядом, но второй день его не видать.

— А чего корабли не взяли?

— Пьянчугам-то откуда знать? — пожал он плечами. — Это надо у заплечного спрашивать.

— Подсоби-ка мне!

Я поднырнул под руку Флиппи и поднял того на ноги. Или на ногу. Хальфсен подхватил с другой стороны, и мы поволокли сторхельта наружу. Поначалу он хотел шагать сам, но дважды сбивался и обрушивался на нас всей своей немалой тяжестью. Дельфин хоть и был худ, но весил преизрядно, будто его кости и мясо отлиты из железа.

Мы успели пройти всего несколько дворов, как Флиппи вдруг очухался и взревел:

— Куда вы меня тащите?

И шарахнул сторхельтовой силой вновь. Я-то устоял, а вот Хальфсену пришлось потяжелее, он споткнулся и рухнул на колени, вслед за ним повалился и Флиппи. Вот же! Я хотел прежде дотащить его до нашего дома, отмыть в бане, выгнать из его тела Бездново пойло, а уж потом разговоры разговаривать. Всё-таки это Флиппи, а не чих собачий! Но сейчас я видел перед собой лишь кучу твариного дерьма.

Потому я пробудил свой дар, нащупал огонек Дельфина и разом втянул его в стаю. Буаха! Я осел на землю под тяжестью всей его невообразимой силы, будто взвалил на плечи целый драккар со всеми гребцами и грузом. Но почти сразу стало легче! Очень легко! Обострился и слух, и нюх. И флипповский огонь вдруг встрепенулся, заблестел яркими искрами. А еще вдруг на меня накатило желание пощупать какую-нибудь бабу. Накатило и тут же испуганно схлынуло.

Трудюр! Сукин сын! Знает, что я редко пробуждаю стаю безо всякого повода, особенно в городах и на ночевках! Наверное, хотел по-тихому погулять с бабенкой, но тут ощутил мой дар и струхнул. Вот уж я ему устрою! Привяжу к столбу за его торчило и забуду на седмицу!

— Что это? Кто ты?

Всё еще злясь из-за проступка шурина, я не сразу понял, что это сказал Флиппи.

Глава 5

— Что это? Кто ты?

Голос Флиппи прозвучал так ясно и четко, будто не он только что еле шел и бредил. Сам Дельфин сидел на пыльной дороге, едва разминувшись с кучей коровьего навоза, грязные лохмы свисали, точно мокрая пакля, но взгляд был прям хёвдингский. Меня аж пробрало. Ну, почти.

— А ты кто таков? — резко спросил я.

— Флиппи Дельфин, трехсудовый хёвдинг.

— Вона чего! А я думал, калека подзаборный.

Его взгляд упал на обрубок ноги, на мгновение помутнел, но тут же прояснился.

— Та тварь… просто орех в твердой скорлупе, — еле слышно проговорил он. — Откуда взялась та плеть? Никто не знал, какова она.

— Ее убили. Благодаря тебе. Теперь фьорд чист.

— Так кто ты? Откуда взялся? И почему я… — Флиппи замялся, не зная, как выразить свои ощущения, — почему мы… Почему я слышу многих?

— Я Кай Лютый, сын Эрлинга, лендермана Сторбаша. Несколько зим назад ты убил хуорку в землях моего отца в обмен на твариное сердце.

Оперевшись на мое плечо, Флиппи поднялся, снова глянул вниз и скривился.

— Хёвдинг без ноги. Сторхельт, что не может даже ходить. Как ходить по морю? Я не устою даже при небольшой качке.

— А плавать? Плавать сможешь? Каков твой дар? Я знаю только, что он от Нарла, не более.

Он ожег меня гневным взглядом. Не все воины любили рассказывать о своих дарах, особенно если те были чуть заковыристей, чем простая сила или увёртливость.

— Ты спрашивал, почему слышишь многих, — сказал я. — Это мой дар. Ты слышишь моих хирдманов. Если сейчас отпущу, не станешь ли ты снова полубезумным пьяным калекой, который только и может, что рыдать над своей никчемной ногой?

Флиппи призадумался:

— Пока не отпускай. И давай-ка отойдем. Не хочу стоять посреди дворов.

Хальфсен снова подпер сторхельта с другого бока, и мы медленно поковыляли дальше. Только с каждым шагом я ощущал, как на меня наваливается тоска, жалость к себе и желание напиться. Эдак из-за Флиппи у меня весь хирд сопьется. Так не пойдет.

Я развернулся и поволок Дельфина к морю. Дотащил до берега, бросил и потребовал:

— Хватит! Хватит нюни распускать! Уже месяц пьешь! А другие бьются с тварями вместо тебя. Ты хёвдинг! Где тогда твои хирдманы? Ушли сражаться! С чужими хёвдингами! Но те не знают сил и даров твоих хирдманов, не знают, что может твой хирд. Какой ты в Бездну хёвдинг после этого? Не можешь стоять? Так дерись лежа или вплавь! Или распусти уже хирд и пей сколько влезет!

— Какое тебе дело, хельт? — разозлился Флиппи.

Он сидел задницей в воде и не мог встать. Хотя нет, мог, но почему-то не вставал. Да я на одной руке бы прополз весь Хандельсби! Флиппи сейчас напоминал Ящерицу после ранения Торкеля, тот тоже разнюнился всего лишь из-за одного шрама на лице. Глянул бы на нашего красавца Живодера! Тот весь в рубцах и ожогах и при том доволен. Что нога? Вон, вырезать деревяшку, подложить под обрубок — и можно ходить. А в море нырять и без ноги можно.

— Да никакого! Корабли мне твои приглянулись. Ты ж всё равно больше не будешь ходить по морю. Отдай, а?

Дельфин аж взвился от такой наглости. Оперевшись на руки, он с трудом поднялся и посмотрел на меня сверху вниз. Какой же он высоченный! Я невольно отшагнул назад, но продолжил говорить:

— Я ж не просто так. Серебром расплачусь. Пятьдесят марок за корабль! Столько Безднова пойла купишь! На всю жизнь хватит. И это… хирдманов тоже заберу. Пусть я и слабее, зато с двумя ногами.

Хоть я и был готов, но всё же отступил еще немного перед выплеснувшейся сторхельтовой силой. При этом Флиппи обшаривал свой пояс, чтобы ухватиться за оружие, только там ничего не было, даже паршивого ножа.

— И нечего рунами своими давить! — закричал я. — Толку от твоих рун, коли ты безногий? Любой карл тебя обойдет. А я и в воде быстрее тебя буду!

Разбежался и нырнул во фьорд, как был, только подосадовал, что хорошую рубаху испорчу. Дар Флиппи почувствовался сразу. Обычно я под водой мало что чуял, а теперь слух обострился настолько, что я слышал, как волны на той стороне фьорда трутся о борта кораблей. Слышать-то слышал, но разбирал мало. Флиппи свой дар знает лучше и, поди, на слух мог эти корабли и посчитать, и сказать, драккары то или кнорры, груженые или нет.

Я сделал с десяток взмахов, прежде чем услыхал, что позади плеск стих. И сторхельтова сила стремительно приближалась. Я поплыл так, что смог бы перегнать лодку с десятком вёсел, при том даже не выныривая за воздухом, благо в моем хирде был подходящий дар, да и дар Дельфина тоже должен сработать.

Быстрее! Еще быстрее! Но тут мимо меня скользнула длинная хищная тень. Флиппи! Он даже не бил ногами, а лишь изгибал тело, как змея или угорь, и изредка взмахивал руками, с каждым гребком вырываясь на десяток шагов вперед.

Что ж, тогда… Я усилием воли выкинул Флиппи из стаи. И едва удержал подкативший к горлу ком. Тяжесть вод разом навалилась на меня, и хотя я еще мог не дышать, но плыть стало гораздо труднее. Наверх! Пора всплывать. Здесь, в глубинах, всё же не место людям.

Дельфин замер где-то там, внизу. Я его уже не видел и не слышал, только чуял его рунную силу. Если он и теперь не сдюжит, значит, так тому и быть. Может, и впрямь выкупить его корабли? И хирдманов. Со мной им всяко будет лучше, чем с другим хёвдингом. Никто не возьмет их всех, а разбредаться по разным хирдам им вряд ли захочется.

Вот так, размышляя о том о сем, я доплыл до пристани, где стояли Флипповы суда, взобрался на причал, встряхнулся и пошел взглянуть на них поближе.

Я и прежде слышал, что Дельфин строил свои корабли сам и будто они отличались от обычных драккаров, но особо никогда не вглядывался. А сейчас своими глазами узрел, что они особые. Мощный киль обит железом, притом железом не простым, а с небольшой примесью твариных костей, нижние доски толще обычных. Наш «Сокол» явно ходит побыстрее, но Флиппи и не скоростью брал. Так-то хирдманов у него не настолько много, они хорошо уместились бы и на двух. Третий корабль смотрелся скорее как золотая цепь на шее ярла — показать всем вокруг, как богат и удачлив этот хирд. Но я видел Флиппи в бою с хуоркой, с тремя кораблями он мог ловить тварей лучше.

С Флипповых судов на меня подозрительно поглядывали воины, что сторожили их. Ну еще бы, вынырнул какой-то странный хельт и вместо того, чтоб пойти обсохнуть, кружит возле них и глаза пялит. Один даже подошел к борту и открыл рот, как из воды наконец вынырнул Дельфин. Вынырнул, подплыл к причалу и легко взмыл наверх, усевшись на мокрые доски.

— Флиппи! — воскликнули на корабле.

И хельт на четырнадцатой руне тут же спрыгнул, подбежал к своему хёвдингу, что-то начал спрашивать.

— Погодь, — отстранил его Дельфин. — Как там тебя? Эрлингссон? Скажи еще раз, каков твой дар.

— Стая, — ответил я. — Весь мой хирд — это стая. Мы слышим друг друга, держим друг друга и помогаем, — подошел к нему поближе и шепнул на ухо: — А еще делим дары друг друга на всех.

Флиппи сидел и молчал, весь сгорбившись и свесив руки. Я подождал немного, потом пожал плечами и пошел прочь. Я и так сделал больше, чем собирался, и рассказал больше, чем стоило. Жаль его хирдманов. И корабли жаль. Может, Рагнвальд потом заберет их?

— Эрлингссон! Не хочешь ли как-нибудь поохотиться со мной?

Я оглянулся и оскалил зубы:

— Как-нибудь.

* * *

Мы проторчали в Хандельсби еще несколько дней, а отец всё никак не возвращался. Так-то это ничего не значило. Хирды могли задержаться на седмицу-другую по разным причинам: шторма, ранения или поломка корабля. Может, отец отсиживался на каком-нибудь острове, выжидая, пока уйдет морская тварь. Потому я решил сходить в Сторбаш без него. Вернусь, и тогда встретимся.

Плохо еще, что Тулле так и не вышел от Мамирова жреца. Даже Магнус не мог сказать, в чем там дело. Поначалу через стаю я слышал, что Тулле жив и здоров, слышал, что он не в Хандельсби, а где-то выше, в горах, скорее всего, вместе со жрецом. А потом вдруг перестал его слышать вовсе. Я чуял, что его огонь не погас, да и болью меня не резало, но теперь Одноглазый будто оказался за стеной. И, как ни странно, это меня успокоило. Значит, жрец чему-то учит Тулле, а не пытается его забрать. Это пусть. Чем больше умеет и знает мой хирдман, тем лучше.

В Сторбаш я собирался пойти на одной лишь «Лебеди» и только со старыми проверенными ульверами, однако Простодушный оставался в Хандельсби за старшего. Ладью я отдам отцу, она отлично подойдет для небольших походов в ближайшие деревни, а вернемся мы на одном из спрятанных драккаров, что когда-то отобрал у нападавших на Сторбаш Альрик.

Перед отплытием я раздал часть серебра хирдманам, часть оставил в Хандельсби вместе с оружием и прочими вещами, но немалую его долю я отвезу в Сторбаш. Пусть хранится там. В случае чего уверен, что отец не поскупится и отдаст серебро моим ульверам.

Мы готовились отплыть с рассветом. И когда Офейг уже отвязывал «Лебедь», на пристани показались двое мужчин. Они побежали к нам, и один из них крикнул:

— Кай! Погоди! Возьми с собой Хакона!

Я придержал ладью, пока они не добрались до нас, потом махнул рукой, мол, давай сюда. Младший тут же перескочил через борт и остановился, повернувшись к берегу.

— Отец!

— Иди! Кай, увези Хакона! Я этого не забуду, клянусь топором Фомрира!

— Харальд! — прервал я хорошо знакомого воина. — Давай тоже к нам!

— Я на службе у конунга, не могу.

— Рагнвальд позволит, я с ним поговорю. К тому же ты скоро вернешься. Я ненадолго, лишь родных проведать.

— Отец, пойдем! — воскликнул Хакон.

Харальд, некогда Косматый, а ныне Прекрасноволосый, чуток посомневался, посмотрел назад и перепрыгнул на «Лебедь».

— Вёсла разобрать! — крикнул я. — На воду!

И ладья легко отплыла от пристани.

Пока мы петляли по фьорду, вглядываясь в воду и еле перебирая веслами, мне было не до разговоров. Лишь когда «Лебедь» вышла в море, я смог выдохнуть.

Только сейчас я рассмотрел, что Хакон в свои четырнадцать или около того зим уже был на пятой руне, а нравом и выдержкой мог бы сравняться с мужем тридцати зим. Это Вагн Быкоголовый, ярлов сын, мог выкрикивать глупости за конунговым столом. Да, он тоже прошел немало сражений для юнца, но его всегда прикрывали и поддерживали воины из дружины отца. Хакон же видел разоренную деревню, обугленные трупы матери и братьев, жил у чужих людей, пока Харальд бегал по хирдам и выгрызал себе руны, а потом и вовсе присоединился к хирду отца. Сравнивать Хакона и Вагна — все равно что сравнивать дикого кабана с домашней свиньей.

Едва Харальд запрыгнул в ладью, мальчишка тут же успокоился, сел так, чтоб никому не мешать, и поприветствовал ульверов, которых знал.

Харальд Прекрасноволосый дорос до хельта, видать, немало за прошлую зиму поубивал тварей.

— Ну, что случилось и почему ты хотел, чтоб я взял Хакона с собой.

— Скиррессоны, — выплюнул Харальд. — Они никак не угомонятся. За две зимы пропали почти все мои хирдманы.

— Пропали? — удивился я.

— Да. Ни трупов, ни крови. Пошел отлить — и исчез. Осматривал вместе с дружинниками остров — и исчез. Может, Скиррессоны оставили нас напоследок? Я — ладно, но Хакон должен жить.

— Почему раньше ко мне не пришел? Мы тут уже седмицу живем.

— А толку? Мы вон тоже едва не на конунговом дворе ночуем. Боялся, что они догадаются и поспешат нас прирезать, потому и пришел лишь перед отплытием. Я не прошу тебя взять Хакона в свой дом или свою деревню, не хочу принести беду на твой порог. Оставь его где-нибудь в другом месте, в Мессенбю или где еще. Он сильный и смекалистый, сам справится.

Хакон слышал, что говорил его отец, и явно был не согласен с ним, хмурился, кусал губы, но молчал.

— Если они так хотят отомстить за Скирре, то и до меня доберутся, — я усмехнулся. — Ну, или попытаются. Так что Хакон пусть поживет у моего отца в Сторбаше. А ты… Не хочешь пойти ко мне в хирд?

— К чему? — пожал плечами Харальд. — В конунговой дружине тоже немало хельтов, а толку с того?

— Так суть не в рунах, а в дарах. Мой немного схож с твоим, только тянется не к одному человеку, а сразу ко всем хирдманам.

— Чуешь, где каждый из ульверов?

Я кивнул.

— И если я вдруг исчезну…

— Я узнаю. И найду. И хельтов у меня предостаточно, чтоб сладить с остатками Скирревой дружины.

Лучших-то мы уже перебили вместе с их ярлом.

— А если там тоже какой-то дар? — спросил Харальд, хотя было видно, что он уже согласен. — Ведь даже безрунного не так просто незаметно убить, а уж хускарла — тем более.

— У моих хирдманов тоже кое-что за пазухой есть. Справимся.

На попутном ветре да с хельтами на вёслах мы долетели до Сторбаша уже на следующий день. Хотя меня и не было всего-то одну зиму, но чудилось, будто прошло уже с десяток. Наверное, потому, что мы далеко уходили и немало повидали на своем пути.

Когда «Лебедь» вошла в хорошо знакомую бухту и передо мной предстала старая деревянная пристань, холмы с виднеющимися крышами домов, те же сараи, я наконец-то смог вздохнуть свободно. Подспудно я ожидал либо пепелище, либо разоренный тварями город, но уже сейчас мог видеть, как мальчишки сбегают с холма, чтобы поглазеть на незнакомый корабль, пришедший в Сторбаш. Приди я на «Соколе», меня бы уже встречала Ингрид, да и мать с Фридюр приготовились бы к моему приходу, но живичскую ладью тут видели впервые.

Потому первым меня поприветствовал Даг, услыхавший о прибытии нового корабля, а за ним стояли четырех-пятирунные мужи, чтоб ежели чего…

— Даг! Нынче ты заместо Эрлинга? — крикнул я, подводя ладью к причалу.

— Кай, — отозвался он.

Мальчишки на пристани услыхали мое имя, восторженно завопили, и некоторые тут же метнулись наверх в город, чтоб рассказать всем, кто причалил.

Сторбашевец поймал канат и обвязал его вокруг кнехта, ульверы уложили весла и по одному начали выпрыгивать на деревянные мостки. Я сошел последним, кивнул Дагу, окинув его взглядом. Он почти не поменялся, лишь борода стала гуще да взгляд суровее. Да и весь Сторбаш выглядел точно так же, как и раньше.

— Эрлинг ушел по зову конунга охотиться на тварей, — сказал Даг.

— Знаю. Мы только что из Хандельсби, правда, отца там не застал. Скажи, чтоб подготовили дом для моих хирдманов.

Даг не стал задавать вопросов, кивнул и отправился обратно в город. Я же велел выгрузить весь наш скарб и отнести к тингхусу, а сам прихватил заранее подготовленный мешок с подарками для семьи, махнул Трудюру, чтоб шел за мной, и двинулся к дому.

Всю дорогу я ожидал, что в меня вот-вот врежется вихрь, повиснет на шее и завизжит голосом Ингрид: «КайКайКайКайКай!», но так и не дождался. Вокруг крутились мальчишки, особенно после того, как я кинул им горсть серебряных годрландских монет, внимательными взглядами провожали женщины, выглядывающие из своих дворов, мужчины здоровались, щуря глаза, чтоб оценить наши руны, но Ингрид так и не показалась.

Помимо старых ульверов, Харальда с Хаконом и Хальфсена, я прихватил с собой также Пистоса, Милия и Лавра. Двоих последних я намеревался оставить здесь. Лавр с боевым опытом и четырьмя рунами пригодится Сторбашу, к тому же я обещал дать ему угол, где он сможет жить свободно и спокойно. Да, ему придется туговато, нрав у Северных островов тяжелый, но он привыкнет, да и мои домочадцы помогут. А вот как устроится Милий… Он отличный парень, несмотря на единственную руну, умный, толковый, хваткий, но слишком уж хлипкий. Сейчас я понимал, что лучше было оставить его в Годрланде, пусть и под завороженным Сатурном Пистосом, или в Холмграде, там его грамота и знание языков пригодились бы. А что в Сторбаше? Будет ли лучше, чем в Хандельсби? Пять зим назад я бы первым над ним поизмывался.

Меня встречали на пороге дома. Дагней, Аднфридюр с младенцем на руках, за ее юбку держался темноволосый хмурый мальчуган в одной рубахе. Ингрид стояла позади них, а на ее плечах, вцепившись в волосы, сидел еще один паренек, мой брат Фольмунд. У меня аж в горле пересохло не пойми с чего.

Совсем недавно нас в семье было лишь трое: Эрлинг, Дагней и я, а нынче вон сколько народу!

Я поклонился матери, подхватил на руки мальчишку, что держался за юбку Фридюр, потянулся к жене.

— Сын, — сказала она, показывая младенца.

Ульварн внимательно осмотрел мое лицо, потом взялся ручонками за золотую цепь на моей шее и потянул к себе.

— А я? — недовольно пробурчала Ингрид.

И вся неловкость, что была меж нами, наконец треснула. Мать громко позвала всех в дом, Я обнял Фридюр, и младший сын, притиснутый меж нами, разревелся. Ингрид пыталась удержать Фольмунда, которому приглянулись браслеты на мне. Трудюр что-то бубнил за моим плечом.

Так мы всей гурьбой и ввалились в дом. Нас с Трудюром тут же усадили за стол, и хотя ничего к нашему приезду готово не было, но колбасы, лепешки, сыры да копченую рыбу из кладовой принести недолго. Все бабы разом защебетали. Мать говорила об отце и одновременно выспрашивала, где я был и почему так долго не возвращался. Фридюр успокаивала младшенького, в ухо мне упрямо сопел Ульварн, пробовавший цепочку на зуб, Фольмунд играл с серебряным браслетом, который мне пришлось-таки отдать. Ингрид же изучала мою одежду, украшения и оружие, то и дело задавая вопросы.

Трудюр поставил мешок с дарами на пол и начал вытаскивать из него все подряд: ткани, бусы, кошели с серебром, тонкие острые ножи в богатых чехлах, черепаховые гребни и шелковые ленты; вынул короб с цветными узорчатыми плошками, привезенными из Годрланда. И под конец выставил на стол раудборгские сапоги. Даже невозмутимая Дагней ахнула, увидав такую красоту.

Я пожалел, что не надел такие сапоги, прежде чем сойти с корабля. Тогда бы весь Сторбаш ахнул от изумления. Конечно, женщины тут же кинулись их примерять. Хорошо, что я набрал всяких, на любой вкус, а если не по ноге будут, так можно и несколько носков надеть или тряпок напихать.

Мать почти не изменилась за это время, а вот Фридюр похорошела, еще больше округлилась. Уже не девчонка с тонкими ручонками, как при первой встрече, а взрослая женщина, жена и мать. Движения ее стали более плавными, сдержанными, спокойными, я залюбовался, глядя, как она возится с дитем. Ингрид тоже изрядно вытянулась. В прошлый раз она была совсем еще маленькой, а нынче погляди — почти девица. Еще несколько зим, и можно замуж выдавать. Больше она не станет прыгать в воду, чтоб первой меня встретить, потому как девице такое не к лицу.

Мы проговорили до самой ночи. Я рассказывал про Годрланд и Альфарики, а они — про местные уловы, редких торговцев да прошлые морозы. Мальчишки, набаловавшись с новыми игрушками, вскоре угомонились, их уложили спать первыми, а за ними потянулись и остальные.

Фридюр сперва накормила грудью младшего сына, укачала его и лишь потом легла ко мне.

— Как думаешь его назвать? — спросила она. — Может, в честь твоего деда или отца?

Но я уже толком не слышал, крепко прижал к себе жаркое тело жены, пахнущее молоком, и потянулся к подолу рубахи.

Глава 6

Утром я проснулся от того, что прямо по мне проскакал табун лошадей. Я ухватил одну за ногу, дернул и увидел, что это братец Фольмунд, чтоб его сожрала Бездна, зачем-то решил пробежать по всем лавкам. Хотя я знал зачем — чтоб догнать Ульварна, который уже успел удрать.

Фольмунд негодующе закричал, его вопль подхватил мой второй сын. И я подумал, что пора сходить к ульверам, посмотреть, как их разместили, не забыли ли накормить. Да и вообще надо пройтись по Сторбашу. Вдруг что-то изменилось?

Сыновья — это, конечно, хорошо, но сейчас они слишком мелкие и глупые. Недаром же говорят, что до шести зим сын сидит под материнской юбкой, а уж потом переходит под отцову руку. Но если я так и буду ходить в походы, каким вырастет Ульварн? Особенно если его будут растить три женщины? Надо подумать, кому можно доверить воспитание сына после шести зим. Почему-то на ум приходил лишь один человек — Альриков отец. Хоть он страшный ворчун, упрямец и брюгзливый старик, но дети у него выросли толковые, и внуков всех возрастов полно, Ульварну не будет скучно. И я готов был отдать ухо на отсечение — Альмунд обрадуется еще одному мальчишке.

А в Сторбаше и впрямь кое-что поменялось. Та старая стена, которую строили против огненного червя, нынче поднялась на полтора моих роста. Только к чему? Ныне опасность грозила с моря, а не со стороны острова. Всех мужей, что были выше пятой руны, забрал Эрлинг, оттого казалось, будто остались лишь бабы да дети малые. Парни моих зим и малых рун разошлись по своим делам: кто на охоту, кто на рыбалку, кто ушел на дальние выпасы.

Ульверы, видать, уже выспались, вышли из дому, и их тут же разобрали бабоньки: кому надо крышу починить, кому — стену сарая подпереть, кому дрова нарубить. Для хускарлов и хельтов дело плёвое, и никто из хирдманов не отказался подсобить. Хотя бы потому что это мой родной город, да и бабоньки тоже в долгу не останутся: накормят досыта, обстирают, подлатают, а, может, еще чем отплатят. К тому же со мной пришли лишь старые ульверы, что прожили тут целую зиму.

Жаль, что я мало кого из жителей Сторбаша узнавал. Мелюзгу, что вилась вокруг хирдманов, я никогда и не пытался запомнить, девки моих зим повыходили замуж, понарожали детей и сильно поменялись за эти годы, а мужей, бывших хирдманов отца, ныне тут не было, все уехали с Эрлингом.

— Вовремя ты пришел, — сказал подошедший Даг.

— Разве? — усмехнулся я. — Крыши и сараи могли бы и подождать.

— Надолго к нам?

— Нет, на седмицу или меньше. Потом пойдем с тварями биться. Как урожай? Голодно не будет? Я серебро привез, коли что, можно и закупить побольше.

— Ежели новых ртов не будет, сдюжим.

Это он так спрашивает, не придет ли мой хирд зимовать в Сторбаш? Даг просто не знает, сколько у меня людей. Коли придем, так будем зимой друг друга жрать не хуже Бездновых тварей.

— Так почему вовремя? С чем пособить надо?

— Тут у нас объявились твари. Вроде ниже хельта, но сильные и вёрткие. Когда Эрлинг отбыл, пришел вестник из деревни, что за Растрандом, мол, кто-то скот дерет. И пастуха у них задрали. И тех охотников, что пошли глянуть, тоже. У меня тут только карлы о двух-трех рунах остались. Я бы даже Хакана послал, но он помер зимой.

Хакан Безносый. Тот старик, что учил перворунных сражаться на мечах и копьях. Умер, значит. И, судя по всему, от соломенной болезни(1). Чести в том немного, но старик большего и не заслужил, раз не сумел преодолеть страх перед настоящими битвами.

— Если покажешь, где твари, завтра можно сходить.

— Я сам провожу. По морю за полдня доберемся.

Мы долго говорили с Дагом, стоя неподалеку от каменной стены. Кнут, его отец, ушел вместе с Эрлингом, и все хлопоты свалились на плечи Дага. Я узнал, что наши бритты неплохо пережили свою вторую зиму на Северных островах, хоть им порой приходилось тяжко. Несколько бриттов согласились пойти биться с тварями в обмен на скот и зерно, к тому же отец пообещал расплатиться с ними и серебром.

Сам Даг ничего не спрашивал о моих походах и свершениях. Он видел вокруг себя только Сторбаш, деревни да море, как будто всего остального мира не было вовсе. Его заботило лишь, как пережить зиму, стоит ли распахать еще земли, вырастет ли ячмень, придет ли рыба. Сарапы, далекие твари, конунг — всё это для него звучало как сказы о богах.

— Я оставлю ладью и дам серебра. Сходи на осеннюю ярмарку в Мессенбю, закупи всякой снеди побольше. Скота там, зерна, железа, чего-то еще — словом, все, в чем есть надобность.

— Скот еще кормить чем-то нужно, — ответил Даг.

— Возьми под нож. Оставишь только тот, что можно прокормить. Сколько серебра надо?

Даг задумался.

— Одна корова стоит полмарки. Если взять хотя бы десяток, это уже пять марок. Да и не поместятся они в ладью.

— Я дам пятьдесят марок серебра. Думаю, ты не спустишь их попусту.

— Значит, ты зимой сюда?

— Нет. Со мной лишь часть хирда. Всего подо мной нынче больше шести десятков хирдманов. И половина из них хельты. Сторбаш нас не прокормит.

Вечером я сходил к Дагу домой и передал ему обещанное серебро, а остальное, как и прежде, укрыл в отцовых амбарах.

На другой день мы сходили за тварями и вернулись еще до заката, прихватив в Растранде «Жеребца». Непонятно, откуда тут взялись гармы, да еще целая стая, да еще и летом, но мы их вырезали одним махом, причем отдали руны тем, кто больше всех отставал: Пистосу, Видарссону и Бритту. Восьмирунных среди ульверов становилось всё меньше.

Если бы не этот поход, я бы удрал из Сторбаша побыстрее.

После Бриттланда родной город показался мне тесным, а уж после Альфарики и Годрланда мне было тут маятно, будто в клетку засадили. Вне Сторбаша случалось много всего дурного: и твари, и коняки, и Жирные с Брутссонами, но там я жил! Сражался, убивал, голодал, боялся, злился… А здесь каждый день одно и то же. Да, теплая жена под боком, сыновья, но уже на пятый день я готов был вплавь уйти к острову Гейра.

Наверное, потому я так удивился, когда подошел Свистун и сказал, что хочет покинуть хирд.

— Если позволишь, я б остался жить здесь. Сторбаш похож на деревню, откуда я родом, но там уж никто меня не вспомнит.

— Ты же хотел стать хельтом, — неуверенно произнес я.

— Хотел. Да только смотрю на людей и вижу, что нет в том толку. Я прожил уже почти пять десятков зим, а ни детей, ни внуков. Кому нужны те руны? Устал я. Да и слишком стар для Фомрировой дружины. Ты уж не серчай, хёвдинг.

Я вздохнул. Свистун ходил с ульверами две зимы и вырос с шестой до девятой руны. Еще немного, и стал бы хельтом.

— К тому же моя сила может пригодиться и здесь. Тех же гармов я и один убил бы. А еще я поспрашивал: тут нет наставника для карлов. Мои умения ты знаешь…

Что порадовало, Свистун заговорил со мной об уходе наедине, не при остальных ульверах, так что если бы мне вздумалось отказать, никто бы и не узнал. Этот старик всегда хорошо понимал, как должно себя держать.

— Хорошо. Воля твоя. Сколько серебра тебе надобно для хозяйства? Только всё посчитай. И дом надо построить, и сараи, и скотину купить. Да и на дар жене, если вдруг соберешься жениться.

Свистун криво усмехнулся:

— Так уже посчитал. Чтобы на всё хватило, нужно марок двадцать серебра.

— Я дам в два раза больше, а взамен пригляди за Лавром и Милием. Возьми к себе в дом, пока они своим не обзаведутся.

— Конечно, хёвдинг.

До этого я и помыслить не мог, что кто-то из ульверов захочет оставить хирд и осесть на земле. Такое прежде случалось раз или два, но уже довольно давно. Неужто вскоре кто-то еще уйдет? Если смотреть на тех, кто постарше, то это Вепрь, Коршун, Бродир Слепой да Квигульв. Я даже подошел к Вепрю, спросил, не собирается ли и он уходить.

— Думаю, но не сейчас, — кивнул он. — Сначала прогоним тварей, а уж потом и я пойду на покой. Сказать по правде, после смерти Альрика я хотел уйти, едва мы вернемся на Северные острова. Но раз уж я стал хельтом, так должен еще немного послужить хирду. Зря, что ли, ты на меня целое сердце истратил?

Что и сказать? Вепрь всегда переживал за хирд больше, чем за самого себя.

Я переговорил с Дагом, рассказал ему про Свистуна, Лавра и Милия, что останутся здесь. Даг порадовался, что в Сторбаше появятся девятирунный воин и четырехрунный карл, а когда узнал об умениях Милия, обрадовался еще больше, хотя для чего четырехязыкий толмач здесь? Детей развлекать? Сюда и нордские торговцы нечасто заглядывают.

Хакона я хотел поселить к своим, чтоб хотя бы один мужик в доме был, но стоило мне заикнуться об этом матери, как та на меня злобно зашипела:

— Совсем ум растерял? Ему сколько зим? Четырнадцать? И ты хочешь, чтоб он жил под одной крышей со мной, твоей женой и Ингрид?

— Хакон толковый парень, незлобивый, спокойный… — отвечал я растерянно, не понимая, что в том дурного.

— Да хоть бы и так! Через зиму-другую Ингрид заневестится, а кто к ней посватается, если она под одной крышей с чужим мужчиной живет? Да ты только подумай, какие слухи по Сторбашу пойдут! И о жене своей тоже подумай. Думаешь, ей легко сидеть и тебя по году ждать? Хорошо хоть хватило ума детей понаделать, всё бабе не скучно.

Словом, каким бы я ни был хёвдингом, хельтом и мужем, но Хакона в отцов дом я не смог принять. Впрочем, Даг подсобил и в этом деле: взял мальчишку к себе, сказав, что я уже расплатился за все хлопоты.

В последний день перед отбытием я устроил пир для всего Сторбаша, на котором признал своего второго сына и дал ему имя Скирольв, волк Скирира.

* * *

И снова в Хандельсби мы пришли неузнанными. Мало кто слышал о Йоре Жеребце и его драккаре с конской мордой, разве что Скиррессоны могли припомнить, что несколько зим назад их отец нанял два хирда, один из которых ходил на корабле со змеем на носу, а второй — с лошадью. И возвращаясь в конунгов город на «Жеребце», я будто плевал им в рожу, показывал, что не боюсь их мести. Но за то будет и плата — теперь придется держать стаю всё то время, пока мы в Хандельсби.

Я пробудил дар еще в гавани, показывая хирдманам в городе, чтоб мы близко. Подумал чуток, нащупал огонек Харальда Прекрасноволосого и притянул его в стаю. Взгляд его меня посмешил, хорошо хоть лезть с разговорами не стал, решил обождать до берега.

На причале нас ждал Простодушный. Едва я сошел за борт, как он сказал:

— Приветствую, хёвдинг! Эрлинг вернулся в город. Его людей изрядно потрепали, зато почти все живы.

— Добро, — обрадовался я. — Принимай драккар. Теперь будешь на нем ходить. И того… поменяй весла, мы их чуток переломали, пока шли.

Смешно сказать, но те якобы могучие хирдманы Жеребца ходили с веслами под карлов, легкими и ломкими, как сухой вереск.

— С тобой хочет один человек перемолвиться. Всю плешь мне проел, выспрашивая, когда вернешься.

— Кто?

— Заплечный Флиппи.

И впрямь за спиной Херлифа топтался смутно знакомый хельт, кажись, он в тот раз помогал Дельфину выбраться из воды. Но мне нынче было не до него и его полоумного хёвдинга, я хотел увидеть отца.

Оставив все хлопоты Простодушному, я решил сразу сходить к гостевым домам, где-то там я и отыщу Эрлинга, но Флиппов хельт перегородил путь.

— Кай Эрлингссон! Тебя хочет видеть Дельфин, — сказал он, глядя на меня сверху вниз.

— Хочет — пусть приходит, — бросил я и попытался обойти хельта, но тот вновь встал передо мной.

— Сейчас.

— Обождёт! — рыкнул я и шагнул в сторону.

— Знаешь, кто таков Флиппи? И каков у него хирд? Даже конунг говорит с ним уважительно.

— Со мной тоже!

Четырнадцать рун… Сбегу-то я легко, но что я за хёвдинг, если всякий заплечный будет мне указывать, что делать.

Тут подошли ульверы, подкрепляя мои слова силой, и заплечный Флиппи поубавил гонору:

— После твоего ухода Дельфин продержался несколько дней. Мы выстругали ему деревянную ногу. А потом ему снова стало худо. Не знаю, что ты делал в прошлый раз, но прошу помочь Флиппи снова.

— Обождёт! — повторил я и прошел мимо.

Будь он вежлив с самого начала… Да нет, я бы всё равно поступил также. Поди, за день-другой Флиппи не помрёт и не сопьётся. И разве сторхельты вообще могут упиться до смерти?

Расспросив мальчишек, я вызнал, куда поселили хирд моего отца, и поспешил туда, но меня снова остановили. На сей раз воин посильнее Флиппова — сам Стиг Мокрые Штаны.

— Эрлингссон, тебя хочет видеть конунг.

Я открыл было рот, чтоб ответить ему то же самое, что и заплечному Дельфина, но всё же сдержался:

— Я только ступил на берег, еще не смыл с себя соль и не смочил горла. И отца не видел с прошлой зимы.

— О нем и пойдет речь.

Нехотя я поворотил к конунгову двору, нехотя открыл дверь и нехотя вошел в большую залу. Прежде это было честью, нынче стало больше тяготой. Всё те же лица, даже жрец был здесь. Я наскоро проверил стаю, Тулле уже не мелькал где-то за оградой Хандельсби, а затесался среди остальных ульверов. И тут из-за стола поднялся старый поседевший хускарл о восьми рунах, глянул на меня…

— Сын, — только и сказал он.

— Отец?

Мы крепко обнялись. Теперь я был вровень с ним по росту и выше по силе, и это почему-то не радовало.

— Мне говорили, что ты нынче хельт, но про двенадцать рун умолчали, — проговорил Эрлинг. — Слышал об Альрике. Видать, он пришелся по нраву Фомриру. Создатель фьордов любит умных и хитрых, хоть сам не таков.

— Потому бог-воин и не спешит забирать тебя в свою дружину, — криво усмехнулся я. — Ждет, пока и ты не отведаешь сердца твари.

— Я не тороплюсь. Слыхал, гадость еще та.

— Уж не хуже лепешек-поскребышей по весне.

Так много седины в его волосах и бороде… И не скажешь, что у Эрлинга второй сын едва старше внуков.

— Много тварей убил? — спросил я.

— Да не так уж много. Твой Полузубый машет мечом куда шустрее.

Конунг выждал немного, а потом окликнул:

— Эрлинг! Эрлингссон! Я бы дал вам пару дней для семейных посиделок, да медлить нельзя. Кай, глянь сюда.

Отец похлопал меня по плечу и слегка подтолкнул к конунгову столу, на котором всё так же были раскиданы камни. Вроде бы красного цвета не стало больше, но я не мог за это поручиться. Впрочем, с прошлого раза минуло не так много времени, если бы твари захватывали по острову в седмицу, все норды бы уже погибли.

Рагнвальд продолжил:

— Не знаю, слышал ты или нет, пару месяцев назад пропал ярл Гейр со своими людьми. Он ходил к дальним островам и бился с самыми сильными тварями. В последний раз он пошел вот сюда.

Конунг указал на залитый красным камень, который лежал третьим от острова Гейра.

— Эрлинг пришел позже, потому что морская тварь повредила его корабль, и ему пришлось застрять на одном островке, пока не залатали борт. Что, если и с Гейром случилась та же беда?

Я удивленно посмотрел на Рагнвальда.

— Ну не верю я, что Гейр мог так просто сгинуть! — рявкнул конунг. — Вдруг он сидит на том острове и не может выбраться? Вдруг его драккар разбит, а люди живы?

— Хочешь, чтобы я сходил за ним? — спросил я напрямую.

— Да. Я бы послал Флиппи, только он нынче не в ладах с собой, да и хирдманы его в походах. Твой хирд второй по силе. Коли нужно, я дам хускарла с подходящим даром, чтоб чуял морских тварей издалека.

— У меня есть такой, — хмуро пробурчал я, — жаль, что не хельт, девятая руна всего.

— Помогу поднять его до хельта! — тут же предложил Рагнвальд.

А до меня дошло, что хоть конунг не нанимает мой хирд за серебро, но с ним можно уговориться на что-то иное.

— Еще я заберу к себе Харальда Прекрасноволосого.

— Бери.

— И на втором драккаре нужны вёсла под хельтов и хускарлов, иначе нам их седмицу ждать придется.

— Будут тебе вёсла.

— А ещё…

Конунг стукнул по столу.

— Об остальном поговорим, когда привезешь Гейра.

— Если он жив, — осторожно добавил я.

— Да. И пройдись вдоль берегов других островов, что на пути туда. Вдруг он застрял на одном из них? Хочешь, отправлю с тобой Стига?

— Благодарю, конунг, но я справлюсь сам. Хотя коли ты не доверяешь…

Рагнвальд махнул рукой, мол, доверяю:

— Тогда обожди пару дней и отправь ко мне того хирдмана, что чует тварей. Стиг подымет его до хельта и поможет с твариным сердцем.

— Нет. Сердце он будет жрать при мне.

— Добро!

Добравшись до ульверов, я отправил Коршуна и Херлифа к конунгу, одного — за руной, второго — за вёслами, сказал Прекрасноволосому, что отныне он в моем хирде с позволения Рагнвальда, а потом увидал Тулле, расспросил, куда он запропастился да чему выучился у конунгова жреца.

— Теперь я могу расти рунами, — ответил Одноглазый. — Прежде не рос, ибо боялся, что перемены через твой дар затронут весь хирд.

— А нынче?

— Нынче я могу отгородиться от стаи.

Но Тулле наотрез отказался говорить, каких перемен он так опасается и что будет, когда он станет хельтом. Я и без стаи чувствовал меж нами высокую стену, да и остальные ульверы тоже. Даже те хирдманы, что были с Альриком еще до моего появления, держались от Тулле в стороне.

Лишь после этого я отправился в дом, где поселили отца с его людьми.

Я поведал ему о недавнем походе в Сторбаш, похвалил перед Кнутом его сына, Дага, поблагодарил Полузубого и подарил ему серебряный браслет со своей руки. Бритт не обязан биться с тварями, пока те не нападают на Сторбаш, о том был уговор, но он всё же пошел с Эрлингом и потому заслужил награду.

Отец же рассказал, с какими тварями они встретились и что видели на оставленных людьми островах. Не всегда рыбаки да козопасы успевали уйти вовремя, и Эрлинг видел пустые дома с человеческими останками. Пару раз он находил детей, которых спрятали родители, только не все они доживали до прихода хирдманов. Как-то снял полумертвого мальчонку, которого привязали к макушке сосны. Если бы не дождь, прошедший накануне, так тот бы помер от жажды.

— Думаю забрать с десяток сирот в Сторбаш, — говорил Эрлинг. — Уж прокормим как-нибудь. Вон Полузубому людей не хватает, да и девок надо за кого-то отдавать. Лучше уж за тех, кого сами вырастим, чем за незнакомцев.

— Хочешь воротиться домой? — спросил я. — Тебе и на нашем острове хватит битв. Недавно вот гармы средь лета объявились. Коли я попрошу конунга, он не откажет.

— Какой же я лендерман тогда? — усмехнулся отец. — К тому же в Сторбаше есть кому заместо меня встать. Фольмунд, Ульварн, второй твой сынишка — вона сколько мужей народилось! А соломенная смерть меня страшит больше, чем твариная пасть.

Другого ответа я от него и не ждал.

* * *

1 Соломенная болезнь — так называлась смерть от болезни или старости. Считалось, что позорнее ничего не существует и быть не может.

Глава 7

До Флиппи я так и не добрался. Сначала я сидел с отцом и его людьми, поделился кое-каким оружием, да и серебром не обидел, потом Стиг привел десятирунного Коршуна и передал твариное сердце под него. Я узнал, что у Рагнвальда есть особое местечко, где дружинники становятся хельтами и сторхельтами, — нарочно выкопанная пещера в горах поодаль от Хандельсби. Там и впрямь было удобно: подопечный никуда не убежит и людей не потревожит.

Коршун держался неплохо, на меня не кидался, на стены не лез, послушно грыз жилистое сухое мясо, вот только нещадно блевал. Я даже боялся, что он не справится, ведь для становления хельтом нужно, чтоб твариная плоть оставалась внутри воина, а не выходила наружу. А потом пригляделся к рвоте: вода, желчь, утренняя каша… комков мяса там не было. И уже на половине сердца Коршун полыхнул хельтовой силой. Когда он уснул, мне пришлось натаскать воды из ручья и ополоснуть каменные полы, чтоб не задохнуться.

Еще полдня я провел у конунга, запоминал, как добраться до того острова, где пропал Гейр. Прежде-то нас вёл Альрик, а уж он исходил всё Северное море еще будучи Однорунным, вместе с торговцем заглянул в каждую мелкую деревеньку. Я же провел несколько зим в чужих землях, потому свои знал куда хуже, к тому же сидя на веслах многого не разглядишь и не запомнишь. Вот и пришлось выслушивать от Стига, сколько дней пути от одного острова к другому и как их узнать. У каждого были свои приметы, причем сразу несколько — ведь к острову можно подойти с разных сторон, и для всякой стороны приметы свои. Простодушный тоже слушал. Мало ли что случится в пути? Вдруг разойдемся из-за бури или твари какой? Если что забудем, так Херлифу подскажет Вепрь, а мне — Болли или Трёхрукий. Они в свое время тоже немало погуляли по Северному морю.

А потом мы отбыли.

Сначала шли медленно, проверяли, как изменился дар Коршуна: нарочно расходились кораблями, завязывали полусарапу глаза, и тот должен был угадать, в какой стороне «Жеребец». Хускарлов он нынче слышал за три сотни шагов, хельтов — примерно за восемь сотен, значит, сторхельтову тварь угадает еще раньше. Хотя вода мешает его дару, и морских чудищ Коршун учует гораздо ближе.

Плыли мы от острова к острову, держась берегов и скал, пару раз выжидали, пока тварь проплывет мимо, один раз пришлось подналечь на вёсла, чтобы вовремя уйти. И я не мог понять, всегда ли в Северном море было так много тварей или прежде мы их попросту не слышали? Ходил же наш драккар как-то до Коршуна. Впрочем, корабли пропадали и раньше, а ярлы звали вольных хирдманов только тогда, когда одна из морских тварей заплывала к ним во фьорды и отказывалась уходить.

Когда показался остров с приметной двурогой горой, у которой один рог порос деревьями, а второй был лысым, я понял, что мы прибыли на место, осталось лишь причалить. Берег с этой стороны был скалистым, неудобным для высадки, я всматривался, пытаясь разглядеть останки Гейрова драккара.

— Стой, — крикнул Коршун, стоящий на самом носу «Сокола».

— Вёсла в воду! — тут же откликнулся я.

Гребцы резко опустили лопасти в море, от чего корабль сразу сбавил ход, а потом и вовсе остановился.

— Чую сторхельтову тварь, — пояснил наш слухач. — Не пойму, то ли на острове, то ли в воде меж нами.

— Гейр — сторхельт, — сказал я. — Да и среди его людей были таковые.

Тварей от людей Коршун, увы, отличать по их рунной силе не умел.

— Может, стоит подойти ближе? — предложил Хальфсен.

Я не сводил взгляда с Коршуна. Он перегнулся за борт, вслушиваясь, а потом отпрянул:

— Назад! Она приближается!

— Табань!

Хирдманы как сидели, так и начали грести, только на сей раз не тянули вёсла на себя, а толкали их рукояти вперед. Да, долго так не поплаваешь, но нам того и не нужно. В несколько рывков «Сокол» отлетел назад на полсотню шагов и остановился по знаку Коршуна.

— Тварь быстро скакнула вперед, а потом встала. Это точно в воде, — быстро говорил полусарап. — Странно, что она больше не движется.

Мы выждали еще немного. Тварь нас не преследовала, но и не уходила к берегу.Затаилась.

— Пойдем кругом, — наконец решился я. — Хальфсен, дуй на мачту, смотри, нет ли где Гейрова корабля или хотя бы обломков каких.

«Сокол» неспешно пошел вдоль острова, по-прежнему держась примерно в тысяче шагов от него. «Жеребец» следовал за ним, отставая еще на полсотню шагов. Постепенно берег становился всё ниже, и вскоре я увидел подходящее место для высадки. Но и там не было ни единого намека на корабль Гейра.

Морская тварь осталась позади, и я решил пристать здесь. Только кое-что меня тревожило. Бездновы отпрыски гуляют где хотят, и нет ничего удивительного в том, что этой приглянулся какой-то берег. Но почему она не пошла за нами? Вряд ли тварь испугалась наших рун, среди нас нет ни одного сторхельта. А если именно эта сожрала хирд Гейра, так мой будет ей на один зуб. Ее словно держало что-то возле берега.

Потому я сказал идти медленно и быть готовыми сразу отступить, гребцами оставил лишь хельтов и девятирунных, остальные разместились возле сложенной мачты. «Жеребец» должен был ждать на месте.

Весла мягко опускались в воду и поднимались снова. Коршун едва ли не висел на носовой фигуре драккара. Пес, что греб на самом носу, внезапно нахмурился и с силой потянул на себя рукоять, словно весло запуталось в водорослях. Хотя что для хельта те водоросли? Не прочнее осенней паутины. Потом гребцы за ним тоже уставились на свои вёсла, чтоб увидеть, что же они такое зацепили.

— Суши́! — крикнул я. — Что там? Трава? Медузы?

— Так ничего вроде нет, — неуверенно сказал пёс, — весло выходит чистое. Но грести тяжело, словно вчерашнюю кашу ложкой черпаешь.

— Лундвар! Нырни-ка…

— Тварь! — завопил Коршун. — Идет сюда. Быстро!

— Табань!

Мы снова дернулись назад. И снова тварь остановилась так резко, будто врезалась в стену. Троллев уд! Зато мы убедились, что это Бездново отродье сидит тут, как на привязи, и не может отойти от берега больше чем на тысячу шагов. Но как нам теперь добраться до острова? Как узнать, выжил ли кто из хирда Гейра?

Я велел подплыть к той твари так близко, чтобы ее можно было коснуться веслом. Уже не только Коршун — все на «Соколе» почуяли ее рунную силу. Казалось, высунь голову из-за борта и увидишь тварь! Но там не было ничего! Даже тени в воде я не видел. Уж не невидимая ли она? Если Гейр шёл к острову так быстро, что не успел ее вовремя почуять, а почуяв, не успел повернуть назад, тогда его хирд мог полечь тут целиком, сожранный невидимым цепным псом.

— Трёхрукий, опробуй-ка! Потыкай в воду.

Стейн легко вытащил хельтово весло из уключины, крутанул его и, взяв за самый кончик, осторожно погрузил лопасть в воду так далеко, как только смог.

— Ну да, будто застывший кисель, — сказал он.

Но никто не хватался за дерево зубами, когтями или щупальцами.

— Ладно, — протянул я. — Идем вдоль этого киселя. Коршун, следи за тварью.

Время от времени мы останавливались и прощупывали веслом воду, снова и снова натыкаясь на тот же кисель. И всякий раз невидимая тварь мчалась к нам и замирала.

Остров был немаленьким. Мы прошли мимо четырех заброшенных рыбацких деревушек, миновали фьорд, который уходил далеко вглубь, так что, может, тут и городишко прежде был, вроде моего Сторбаша. Потом берег вновь стал обрывистым, а дальше прямо к самой воде подступала гора, та самая, двурогая. Где-то меж ее вершинами, видать, пробился родник, который по мере спуска наливался силой, ускорял свои воды и бурно врывался в море мутным потоком.

Когда мы проходили напротив его устья, Коршун вдруг сказал:

— Надо проверить воду здесь. Тварь отстала.

Трёхрукий уже привычно побултыхал веслом, и на сей раз ему ничего не помешало. Мы подошли к острову ближе, но и там киселя не было. Шаг за шагом мы подползли к самому устью, так и не наткнувшись на тварь или гущу. Коршун опустил руку в воду, вытащил и лизнул пальцы.

— Пресная, — ухмыльнулся он.

Может, эта тварь не терпит пресной воды?

Я немного посомневался, но всё же сказал, чтоб хельты и девятирунные взяли оружие и высадились на берег.

— Трудюр, отведи «Сокол» подальше и жди. Вдруг тварь передумает? Через стаю поймешь, когда надо будет нас забрать. Ну, а ежели чего, так вернешься в Хандельсби.

Как только мой драккар отошел в море, пришел черед «Жеребца». Простодушный также высадил своих людей и отослал корабль обратно под началом Вепря.

Мы немного отошли от берега и остановились, чтоб подумать, как быть дальше.

— Я бы остался здесь, — сказал Дометий. — Хочу посмотреть, что это за тварь такая.

— Добро, — согласился я. — Подбери себе еще троих, кому тоже это любопытно.

Всего на остров сошло четыре десятка воинов. Нет нужды ходить всей толпой, особенно когда мы связаны моим даром, потому я предложил разделиться. Дометий останется у моря, я пойду к восточному концу, а Болли поведет оставшихся к западному. Благодаря Коршуну ульверы почуют любых рунных, неважно, тварей или людей, прежде чем они нас. Так мы скорее отыщем хирдманов Гейра или тварей, что их сожрали.

Мы растянулись цепочкой так, чтоб между двумя соседними хирдманами было около пяти сотен шагов и побежали. Остров был немаленьким, мы его не прочешем и за седмицу. А если Гейровы хирдманы укрылись в пещере, так даже Коршунов дар не поможет, через каменную толщу слышно гораздо хуже. Может, они оставили какой-то знак на случай, если конунг пришлет сюда людей?

Но я пока ничего не чуял. Пару раз мы натыкались на свежие звериные следы, и это радовало, ведь обычно твари пожирали всё живое. Бездна ненавидит жизнь. Или, может, завидует ей, потому и пытается сотворить какое-то ее подобие. Твари вместо зверей, измененные вместо людей, она сама — вместо богов. И Живодер — жрец ее.

Мы подошли к подножию двурогой горы, но лезть на нее не стали, а пошли понизу. Над нами нависали каменные склоны, едва поросшие мхом и редкими кустами, что впивались корнями в трещины. Под ногами трещали сухие ветви и прошлогодние сосновые шишки. Чудилось, будто на этот остров никогда не ступала нога человека. В лесу перекликались птицы, встревоженно каркали вороны.

Рысь по своему обыкновению прятал руны и шел чуть поодаль. Может, потому он стал первым, на кого напали. Из-под земли вдруг вывернулся длинный червь толщиной в руку и обвился вокруг ног Леофсуна. Не успел Рысь и пикнуть, как мы бросились на подмогу. Только сейчас до нас донеслась рунная сила червя: всего в шаге от сторхельта.

Следом за первым появился второй червь, третий, четвертый… Они вмиг опутали Рысь с ног до головы, но я по-прежнему слышал силу лишь одной твари. Засунув топор обратно в поясную петлю, я вытащил нож, не хотел зацепить ненароком Леофсуна. Взмах, и один червь отвалился, рассеченный на две части. Десяток ульверов освобождали Рысь, убирали червей с его тела, как вдруг он заорал так, словно его в кипяток засунули.

— Быстрее!

Дамиан, клетусовец-силач, начал рвать червей голыми руками, но отдернул ладони и показал нам. На грубой мозолистой коже вздулись огромные пузыри, будто он схватил головню из костра.

— Да уберите этих червей! — закричал я.

Рубаха на Леофсуне пошла дырами, в которых виднелись такие же багровые полосы с пузырями. Я сек червей десятками и не понимал, почему они до сих пор не закончились? Их же не было столько с самого начала!

И тут Квигульв, что стоял позади всех, вдруг растолкал хирдманов и вогнал копье прямо под ноги Рыси, вытащил и снова ударил. Черви замерли, а потом быстро втянулись под землю.

Живодер сорвал остатки рубахи с Леофсуна, коснулся его ожогов, понюхал и сказал:

— Надо смыть, иначе будет хуже.

— Дамиан, отнеси его к ручью. Живодер, пойдешь с ними, поможешь, потом вернёте Рысь на берег.

Тащить Леофсуна дальше незачем, черви неплохо его изжарили в невидимом огне.

Да что это за остров такой? Невидимая морская тварь, невидимый огонь… Может, зря я взялся за это дело?

— Это не огонь, — сказал фагр из львят. — Это кислая вода. Ее получают из скисшего вина, хотя вряд ли твари умеют делать вино.

Я оглянулся. Земля и трава вокруг нас были изъедены пятнами, но ни одного червяного обрубка я не видел.

— Где, Тоуржья отрыжка, черви?

— Они уползли под землю, — ответил Квигульв и указал копьем. — Потому я туда и бил.

Значит, это была всего одна тварь, а черви — что-то вроде щупалец медузы.

— Будем ее вытаскивать? — спросил Видарссон.

Как? Копать землю? А если у нее там норы вплоть до самой горы?

— Нет. Идем дальше. Только больше не расходимся.

Мы собрались в кучу и пошли уже настороже. Остров не пуст. И теперь я не верил, что мы отыщем Гейра. Он бы зачистил здешние леса и горы, даже если бы думал, что останется здесь жить до конца времен. Скорее всего, мы не найдем даже костей.

— Я не слышал ее рун, пока не вылезли черви, — сказал Коршун.

— Видать, твари, что порождены в подобных местах, отличаются от тех, к коим мы привыкли, — отозвался я. — И в пустыне озерная тварь была уж больно хитрой. И морская тварь чудная. И эти черви… Они умеют прятать силу, умеют нападать исподтишка, умеют заманивать к себе. Троллево дерьмо! Я будто в первый раз вышел на охоту!

До самого вечера мы шли, держа в руках топоры и мечи, прислушивались к каждому шороху, оборачивались на крики птиц, но кроме нескольких спугнутых зайцев, никого не встретили. Переночевать остановились на небольшом холме. Деревьев на нем не росло, кусты мы вырубили, а поросшие мхом валуны, выглядывающие из-под дерна, давали надежду, что тут червяная тварь не выползет. Так как припасов мы не прихватили, то и костер разжигать не стали. Я раскидал, кто за кем будет стоять на страже, себе выбрал последнюю смену и сразу уснул.

Несколько раз просыпался из-за отголосков боли. У хирдманов, что пошли с Болли, выдалась нелегкая ночь. Выдернутый из сна в очередной раз, я уже не стал ложиться, а уселся рядом с одним из сторожей.

Было тихо. Звезды блекло освещали горные вершины, обступившие нас со всех сторон, только мы сидели в полнейшей темноте. Ветви раскидистого дерева закрывали над нами небо, и я не мог разглядеть, кто же из хирдманов возле меня. Лишь благодаря дару я понимал, что это один из псов.

То ли из-за усталости, то ли из-за стаи мне снова захотелось спать, и я впал в такую дремоту, когда вроде бы спишь, а вроде бы и нет, и так легко спутать явь со сном. Перед глазами мелькали чьи-то лица, тела, блестели разноцветные бусы, я мог разглядеть каждую резную бусину.

И снова чужая острая боль разбудила меня. Я оглянулся и не увидел пса, что сидел рядом, но всё ещё слышал его через стаю. Протянув руку, я ощупал землю поблизости, сначала наткнулся на корень дерева, потом нашел ногу того пса и дернул к себе. Тот не шелохнулся. Но он был жив. Я же видел его огонь внутри стаи! Так почему же он не проснулся? Я встал, помотал головой, прогоняя навалившуюся дремоту, легонько пнул засоню. Потом сильнее. Схватил его за грудки и поднял. Бездна! Из-за этого дерева я не видел ни зги. Зачем мы вообще решили заночевать под ним?

По спине прополз холодок. Я вспомнил, что ложились мы на лысом холме, усыпанном камнями. Не было тут никаких деревьев!

— К бою! — закричал я и швырнул свой страх прямо в стаю.

Хирдман в моей руке слегка пошевелился, кое-кто подскочил сразу, но далеко не все.

— Разжечь огонь! Скорее!

Я и сам отшвырнул сонного пса, нащупал на поясе мешочек с трутом и огнивом. Искру-то я высеку, а жечь что? Ни веток, ни хвороста, ни сухой травы. Тогда я содрал с ноги пса обмотку и в несколько движений поджег.

Утопи меня Нарл! Теперь, в свете от горящей вонючей обмотки, я ясно видел, что никакое это не дерево. Сторхельтовая тварь! Тело ее было сплетено из сотен колышущихся жгутов, которые наверху разделялись, напоминая ветки, а на концах этих веток истекали слюной головы-шишки. Почему я не услышал ее рунной силы прежде? Нет! Не так. Сейчас я понимал, что слышу ее уже давно, меня не шарахнуло ее внезапное появление, просто я будто бы привык к ней. Ведь я не удивляюсь всякий раз, когда вижу рядом с собой кого-то из ульверов, я привык ощущать их рунную силу.

Вокруг раздавались проклятия и возгласы проснувшихся хирдманов. Сбоку зажегся еще один огонь. Потом еще один.

— Уходим, пока она не напала! — велел я. — Вытащить всех, кто еще спит! Скорее!

Есть ли у этой твари глаза или уши? Может, мы успеем убраться от нее подальше?

И мы почти успели. С каждым вынесенным хирдманом ветки-жгуты тянулись всё ниже и ниже, а когда мы подхватили последнего — Видарссона, тварь всё же догадалась, что добыча уходит. И несколько жгутов с силой вонзились в его тело. Я подскочил, рубанул топором, но острая сталь отскочила так, будто ударилась во что-то мягкое, зато крепкое. Тогда я сунул к жгуту горящую обмотку. Твари это явно не понравилось, она заволновалась, замельтешила ветвями, но Видарссона не отпустила. Кто-то из хирдманов на скорую руку смастерил факел и тоже поднес огонь к вцепившимся жгутам, кто-то пытался рубить мечом…

— В Бездну! Вырежьте их!

Дагейд вспорол ножом бедро Видарссона и при пляшущем свете отхватил кусок его плоти с вгрызшимся жгутом. Брызнула кровь. Второй присосался к боку, третий — к голени. Хвала Скириру, они не вошли слишком глубоко.

Мы оттащили Видарссона в сторону. Благодаря дару Дударя кровь быстро остановилась и раны начали понемногу рубцеваться. А меня стало потрясывать от ужаса. Хорошо, что та тварь оказалась небыстрой. Хорошо, что она не напала сразу. И хорошо, что меня разбудила боль кого-то из стаи.

— К-к-коршун, — сквозь стучащие зубы проговорил я. Почему-то меня еще и знобило, хотя ночь была не особо холодной. — К-к-коршун!

— Тут я, — отозвался он. — Пытаюсь разбудить их.

— Н-н-надо раз-развести к-к-костер! К-к-кажись, она б-боится огня.

Через силу я заставил себя встать и нарубить веток. Свежие гореть будут плохо, но искать сухие долго, и мне не хотелось отходить от хирда. Вскоре взметнулись к небу клубы дыма и заплясали языки костра. Дагейд перевязывал раны Видарссона. Коршун сидел возле спящих ульверов и даже не пытался будить их. Квигульв топтался неподалеку, не сводя взгляда с дерева на холме. Нотхелм Бритт что-то бормотал на бриттском, то и дело касаясь пальцами своего лба. Псы нервно оглядывались назад и жались к огню.

— Разбудите их! Хоть пятки в огонь суйте! — сказал я.

— Видарссон спит, — медленно ответил Коршун, — а ему вон сколько мяса вырезали.

— А если они никогда не проснутся? — спросил Хундр.

Я подошел к спящему Стейну, легонько пнул, ущипнул за ухо, похлопал по щекам. Ничего. Поднял ему веко и увидел лишь закатившийся наверх зрачок.

— Бритт, почему ты не спишь? — спросил я. — Ты же хускарл. Спят только хускарлы и некоторые хельты.

Он пожал плечами:

— Я спал далеко, на краю.

Мои пальцы почему-то были липкими, хотя я не вляпывался ни в кровь, ни в грязь. Я понюхал их и учуял сладковатый медовый запах, потом наклонился к Стейну и ощупал его лицо и волосы. Он весь был липким.

— Слюна. Те жгуты… Ветки. С них что-то капало…

Я взял бурдюк с водой и плеснул Стейну в лицо. Ничего! Плеснул еще раз, его же рукавом протер ему рыло, снова полил. Тот лишь закряхтел в ответ.

— Промойте лица остальных. Глядишь, к утру очухаются.

Как только рассветет, вернемся к берегу и уйдем с этого Безднова острова. Ни один ярл не стоит всего моего хирда!

Глава 8

Ждать рассвета пришлось недолго. Я едва успел согреться, как небо медленно начало белеть. Пинками, бранью и водой мы растормошили спящих хирдманов, но, даже встав на ноги, они оставались вялыми. Видарссон не понимал, откуда у него взялись раны, да еще такие чудные. Стейн ощупывал мокрый ворот рубахи и хмуро смотрел вокруг: уж не пропустил ли он дождь? Пес недовольно пытался обвязать ногу хоть чем-то, раз уж его обмотку я пустил на розжиг. Пришлось рассказать им, что было ночью.

— С такими тварями мы не сладим, так что возвращаемся на берег — да поживее!

Напоследок я глянул на холм, как и все, кто был рядом. Обычный каменистый холм без единого деревца или кустика.

— Оно свернуло ветви, скукожилось, а потом пропало, — сказал Квигульв, который так и простоял до утра, пялясь на ту тварь.

А потом мы побежали. И пока бежали, я всё думал, почему все три твари, что мы встретили, так отличались от прежних. И дело не только в том, что они умели прятаться и подкрадываться. Я привык, что порождения Бездны обычно походили на зверей или гадов. У них были лапы, щупальца, ласты, хвосты, чаще всего можно было угадать, где у них голова, рот и глаза. Те твари бегали, прыгали, рычали, а эти… Пусть червяная выползла, обманувшись низкими рунами Рыси, но почему потом удрала? Нечасто я видел, как твари удирали, у них попросту не хватало разумения, чтоб убежать.

На острове Гейра все твари так или иначе походили на привычных нам, даже та, что поломала Энока. И в пустыне тоже, если не считать живого озера. Так почему тут иначе? Остров таков? Или что-то еще примешалось?

Лучше уж встретить сторхельтовую тварь о пяти — восьми ногах, с мордой, хвостом и клыками, пусть даже она будет величиной с дом! Ее хотя бы понятно, как убивать.

Еще я попытался через свой дар позвать Болли и его хирдманов, но так, чтобы Толстяк понял, что нужно вернуться к берегу, а не мчаться к нам на выручку. А еще так, чтобы не зацепить Дометия и ульверов на кораблях. Вожак стаи ведь не говорит каждому волку, что нужно делать, а лишь призывает всех разом либо велит убегать. Через какое-то время Болли развернулся и пошел назад, значит, что-то он сумел разобрать.

К устью ручья мы прибежали к полудню. Я сразу же пошел глянуть, как там Рысь.

Леофсун сидел в одних лишь портках, закатав их выше колен, и смотрел, как возится Дометий возле моря. Все тело Рыси было исполосовано подживающими ожогами, покрытыми засохшей бурой жижей.

— Чего голяком ходишь? — спросил я.

— Да Живодер облепил какой-то грязью, говорит, что лучше без одежи. Чтоб всё в меня втянулось, а не липло к рубахе. А чего вернулись так рано? Нашли кого?

— Не. Только сторхельтову тварь, которая чуть всех не сожрала. Надо уходить. Дождемся Болли, и всё. Что Дометий? Узнал чего?

— О, лучше сам его спроси, — рассмеялся Леофсун. — И Хальфсена кликни, чтоб с ихнего языка пересказал.

Хальфсен — единственный из ульверов, кто ступил на этот остров на восьмой руне, но остался с Дометием на берегу. Он просился со мной. Верно я ему отказал, иначе та тварь со жгутами попыталась бы сожрать его. И неизвестно, проснулся бы он на следующее утро или нет.

Я подошел ближе к берегу и увидел, что на камнях лежат непонятные белесые сгустки, похожие на сопли. Дометий с Хальфсеном и двумя фаграми вырезанными из сучьев крюками вытаскивали из воды еще какую-то мерзость.

— Дометий, что там с морской тварью? Узнал чего?

Клетусовец даже отмахиваться не стал, так был занят, поэтому ответил толмач:

— Много чего! Видишь? Видишь, что мы нашли? — Хальфсен вот только что на месте не прыгал.

— Сопли? Медузу? Это здоровенная медуза?

— Нет! Если вытащить из воды, то да, похоже! Она на солнце будто тает, как медуза. Но в воде она выглядит как трубки.

— Трубки?

— Трубки!

Может, сюда добрался дурманящий воздух? Или они тут без меня хельтовым мёдом обпились? То-то Хальфсен такой веселый.

— Их там много, и они переплетены. Вроде паутины, только разом во все стороны, от дна и до верху. Потому и грести было тяжело, весла упираются в эти трубки и вязнут. Их так просто еще и не вытащить. Дометий сначала мечом вырезает кусок, а уж потом мы вытаскиваем.

— Так тварь — это какие-то трубки? — еще раз уточнил я.

— Нет. Не совсем. Я думаю, что тварь — это что-то вроде морского паука, который бегает по трубкам и хватает добычу. А Дометий говорит, что трубки — это сама тварь, но она вроде как ходит внутри них и может ими двигать. Паук не может шевелить паутиной, он лапами заворачивает в нее мух, а у этой — трубки могут сами двигаться.

Теперь я совсем запутался. Пауки заворачивают мух? Разве те не прилипают сами к паутине, а пауки их потом жрут? Да и что значит: «трубки сами двигаются»?

Хальфсен всё понял по моему лицу и что-то крикнул Дометию. Тот кивнул, вытащил еще пук соплей и подошел к нам:

— Надо только мясо найти или рыбу. Но маленьких она не ест, надо не меньше овцы, — продолжил объяснять толмач.

— Дерево, — сказал Дометий. — Бросим дерево. Пусть Кай бросит — да подальше.

Будто распоследний дурень, я вырубил небольшое бревнышко, поднатужился и забросил его на полсотню шагов. Оно с шумом плюхнулось в воду.

— И чего?

— Жди. Чуешь тварь поблизости? Ее тут нет.

Рунной силы сначала не было слышно, но потом где-то вдали я ощутил ее приближение. Быстро! Очень быстро! А потом бревно затрещало, изломалось в щепу и исчезло под водой, словно невидимый великан сжал его в своей лапище.

— Вот так она и корабли топит, — тихо сказал Хальфсен.

— Да чтоб меня тролли сожрали, — пробормотал я. — А она точно не тронет мои корабли?

Дометий позвал меня прямо к самой кромке воды, указал на мотню, висящую на его деревянном крюке. И впрямь выглядело так, будто прозрачные толстые и полые нити переплетались меж собой, образуя пышный клубок. Клетусовец не стал его вытаскивать из воды, а потащил за собой, направляясь к тому месту, где многоводный ручей впадал в море. Чем ближе мы подходили, тем больше клубок съёживался, а попав в пресную воду, и вовсе превратился в плотный белесый комок.

— Не тронет, — сказал Дометий. — Тут ей смерть.

— Хм-м, смерть… так как ее убить? — уже бодро спросил я, изрядно обрадовавшись.

— Мы не знаем, — из-за спины ответил Хальфсен. — Лучше бы порубить саму тварь, но как ее поймать? Можно заманить в какой-нибудь заливчик и там оборвать всю паутину, без нее тварь не сможет удрать. Но невозможно так ударить, чтоб разрубить всю разом, до самого дна. Дометий думает, что надо делать это постепенно. Резать ее нити с одного края, пока она вся не закончится. Но тут чуть ли не всех жителей Северных островов надо согнать…

Я прикинул. Это весьма немаленький остров, даже чтобы пересечь его с востока на запад, потребуется не один день. Тварь раскинула свою сеть на тысячу шагов от берега, и неизвестно еще, до какой глубины. Тут и года мало будет.

А еще подумал, надо сказать своим, в Сторбаше, чтоб проверяли берега. Если где начнет такое расти, нужно убрать сразу, не дожидаясь, пока тварь опутает весь остров.

— Кай! — окликнул меня Рысь. — Давай хоть костер разожжем! Если Гейр жив, он увидит дым и сам придет.

Я махнул рукой, мол, делай что хочешь. Вскоре взметнулся в небо густой столб дыма — Рысь щедро набросал в огонь свежей сосновой хвои.

Эти твари… Я полагал, что на Северных островах силы моего хирда будет достаточно. Три десятка хельтов! Мы должны были пройтись по всем оставленным землям и вычистить всю погань, что напустила Бездна. Нет, наверное, мы смогли бы порубить ту тварь-дерево, если бы взялись все вместе. Порубить, или сжечь, или как-то еще ее изничтожить. Но она же тут была не одна такая! Еще неизвестно, с чем столкнулся Болли…

Толстяк подошел ближе к вечеру. Раненых среди его хирдманов было побольше, чем у меня, некоторые даже не могли идти, и их тащили на закорках.

По словам Болли, на них тоже напали ночью, исподтишка. Спящие вдруг проваливались под землю, и там их пытались перемолоть чьи-то жесткие челюсти, хвала Скириру, беззубые. Не сразу спохватились, не сразу сообразили, как лучше вынуть человека из ловушки. Первых тащили прямо так, и они едва не остались без рук или ног. А потом Болли догадался подпрыгнуть и врезаться в землю своим удесятеренным весом. Только после этого подземные твари позволили отобрать свою добычу.

Кто-то поломал кости, кому-то изрядно помяли бока и грудь так, что вдохнуть было тяжело. Как и у нас, больше всего пострадали девятирунные. В болоте Бриттланда туго приходилось только карлам, а на этот остров не стоило ступать тому, кто еще не стал хельтом.

И я уже в который раз повторил:

— Уходим. С утра, едва рассветет, отплываем.

Я решил остаться еще на одну ночь лишь потому, что люди Дометия переночевали безо всяких потерь, даже Хальфсена с его восемью рунами никто не тронул. Раненым после нелегкого перехода нужно было чуток отдохнуть и подлечиться. Да и боялся я идти ночью по морю, кишащему тварями.

Спалось мне плохо. Я то и дело просыпался, вслушиваясь в темноту и всматриваясь в ночные тени. Не выросло ли над нами дерево? Не появились ли ямы? Не вспыхнула ли боль у кого-то из хирдманов? Но стоило слегка задремать, как меня разбудил Коршун:

— Тварь! Сторхельтова. Много рун!

Я поднял на ноги всех здоровых хирдманов, проклиная себя за глупость. Надо было сесть на драккары еще вечером! Покружились бы ночь возле острова, а с утра отплыли…

Всех раненых мы оттащили поближе к устью ручья, на них хотя бы с моря никто не нападет. А сами выстроили стену щитов между ними и островом. Только бы это была обычная тварь! С лапами! С когтями! С головой!

Тварь шла неспешно. Нет, не тварь. Твари! Когда они подобрались ближе, я ясно слышал и сторхельтову силу, и несколько хельтовых, и еще одну непонятную, на грани.

Кто-то подбросил дров в полуугасший костер, и языки пламени осветили смутные очертания чего-то движущегося. Стрелки уже подняли свои луки…

— Я Гейр Лопата, — донеслось из полумрака. — Вы из дружины Рагнвальда?

И вскоре в освещенный круг вошли шестеро воинов. Гейра я узнал сразу: невысокий, сухой, как прошлогодний хлеб, всё та же длинная коса и пронзительный взгляд. Только силой от него веяло преогромной. Сколько это рун? Наверняка больше семнадцати, в Хандельсби я слышал о восемнадцати, но это было до острова. Четверо хельтов на четырнадцати рунах и один — на пятнадцатой. Вон оно что. Сердца он пока не съел.

— Не дружинники, — коротко бросил Гейр, окинув нас быстрым взглядом. — Кто старший?

— Я, — ответил я и выступил вперед.

— Помню тебя. Вроде сынок Эрлинга, ходил под Беззащитным. Хевдингом стал? Пусть. Это все твои люди?

Лопата говорил так, будто мы жили на его земле и пришли просить милости. Да будь он хоть двадцатирунным! Это я его спасаю! И уже во второй раз. А он мне: «сынок Эрлинга?» Будто я мальчишка несмышленый.

— А это все твои? — вместо ответа спросил я.

Меня окатило сшибающей с ног силой. Словно вонзилась разом сотня ножей и прибила к земле. Моим хускарлам пришлось и того хуже: если б не стая — повалились бы, как скошенная трава.

Через свой дар я повелел своим отступить подальше. На месте остались лишь те, кто мог это выдерживать: Болли, Трёхрукий, несколько псов. Дометий и Простодушный держались на одном упрямстве.

— Меня зовут Кай Эрлингссон по прозвищу Лютый, и я хёвдинг снежных волков, — сквозь зубы выговорил я. — Это мой хирд, а в море стоят мои корабли.

Сила наконец схлынула, и я едва не опозорился, слишком шумно втянув воздух.

— Верно. Моя вина, — так же холодно и повелительно сказал Гейр. — Кай Эрлингссон. Ты быстро поднялся.

Только после этих слов я махнул рукой, приглашая их к нашему костру. Спать теперь мы всё равно не ляжем.

Что-то изменилось в Гейре с последней нашей встречи. Руны — это понятно, но было что-то еще. Он держал себя так, будто уже стал заплечным Фомрира, и при этом всё время думал о чем-то далеком и очень важном. Казалось, даже прибытие моих кораблей ему не столь интересно, хотя он проторчал на этом острове больше двух месяцев.

Люди Гейра жадно хватали высохшие лепешки и грызли их с таким наслаждением, словно не ели пару седмиц, ломали твердый сыр и закатывали глаза от его ядреного соленого вкуса. Что они тут вообще жрали? Вроде бы зверье здесь было, судя по следам, но вряд ли много. До рыбы не добраться из-за морской твари. Орехи? Грибы? Желуди и лебеду?

Сам Лопата жевал размеренно и спокойно, толком не разбирая, что кладет в рот.

Я рассказал им про тварей, с которыми мы столкнулись, про морского паука с его сетью, и как мы пробрались через его путы.

— Сонное дерево? — переспросил Лопата. — Ерунда. Боится раскаленного железа. Долго вози́ться. Червей не видел. Земляную тварь заметить легко — над ней трава не растет. А вот про морскую не знал. Думал, она всюду. Зря не проверил, иначе бы давно ушел отсюда. Плот или лодчонку бы сделал.

Угу, и сдох в море в пасти следующей морской твари. Хоть бы подивился, что «сынок Эрлинга» оказался умнее его!

— На кораблях много людей? Какой силы? — Гейр снова уставился на меня так, словно хотел копье вогнать мне в грудину.

— Зачем? — спросил я напрямик. — Завтра мы сядем на мои драккары и вернемся в Хандельсби. Я здесь только для этого! По просьбе конунга!

— Нет! — вырвалось у Лопаты. — Я должен убить его!

— Кого?

Но Гейр меня уже и не слушал:

— Завтра он придёт! Всегда приходит! Чует мою силу. И завтра я его убью. Твой хирд должен его сдержать. Стена щитов! — он плескал слюной. Его глаза горели таким жаром и безумием, коего я не видел даже у Живодера. — Нужно крепкое копье! На этот раз я сумею.

На лицах его последних хирдманов явно проступал страх. Они точно знали, о ком говорил Гейр, и не хотели с ним встречаться. Но Гейра они боялись еще больше.

Да и как такому возразить? Он расплющит меня одним ударом и не посмотрит, стая там у меня или нет. Против такой силы никакой дар не выстоит!

— Копье? — вдруг заговорил Простодушный. — У нас есть одно. Очень хорошее, под стать сторхельту. Пронзит даже столетний дуб, расколет даже каменную скалу!

Горящий взгляд Гейра перешел на Херлифа.

— А откуда он придет? С запада? С востока? — продолжал заговаривать зубы Простодушный.

Я же тихонько поднялся, отошел на самый край светового круга и поманил Гейровых людей. Один переглянулся с остальными, кивнул и двинулся ко мне. Мы убрались с ним подальше, и лишь потом я заговорил:

— Что с Гейром? Он обезумел? С кем он хочет биться?

— Он стал таким после потери своих земель, — тихо ответил хельт. — Рвался убивать тварей… Половина дружины полегла в тех боях, а ему хоть бы что. Правда, на сушу он нас вытянул, когда та тварь проломила корабль. А здесь… все эти ямы, деревья, черви — мелкие твари. Самый сильный тут кабан.

— Кабан? — не поверил я своим ушам.

— Тварь, похожая на кабана. Три рыла, клыки, десяток копыт. И она здоровенная! Холкой выше тебя. Шкуру не пробить ничем. Глазки мелкие, стрелой не попасть. И восемнадцать рун.

— Всего восемнадцать? Разве Гейр не сильнее?

— Они уже три раза схлестывались. Кабан слишком силен и быстр. Ярл переломал об его шкуру все мечи. Но ты не сумеешь уговорить его уйти отсюда. Он вбил себе в голову, что должен убить ту тварь.

— Да пусть остаётся тогда! Уйду без него. Вы-то со мной?

Хельт тяжело вздохнул:

— Мы служили ярлу всю жизнь. Он лучший воин из всех, кого я знаю. Лучший ярл! Я готов отдать за него жизнь. Но этот кабан… Мы просто сдохнем почем зря. Да, мы уйдем с тобой.

Я уже хотел было возвращаться, как вспомнил кое-что странное:

— А почему Гейр сказал, что тварь придет завтра?

Воин отвел взгляд:

— Она чует ярла. Кабан сожрал всех тварей на острове, остались лишь те, что умеют прятаться. Хельтов он замечает, лишь если пройдет мимо, а вот сторхельта чует издалека. Ярл обычно сидит в пещере, чтоб кабан его не услышал, но стоит ярлу выйти, как тот всегда приходит. Правда, по ночам тварь спит, потому мы и пришли ночью.

Вернувшись к костру, я услышал, что Херлиф всё еще обсуждает с Гейром, как тот будет разделывать кабанью тварь, как сдерет шкуру и сделает из нее доспехи, как вырежет сердце и прибережет его до своей двадцатой руны.

— Надо только копье взять, — кивал Простодушный. — Жаль, что мы оставили его на драккаре. Тяжеловато оно для хельтов. Ничего, завтра кликнем корабль, и тогда…

Я понимал, что делает Херлиф, но не был с ним согласен. Даже если мы заманим Гейра на «Сокол», что сделает безумный сторхельт, когда поймет обман? Нет, с ним надо говорить прямо. Ярл Гейр Лопата всегда говорил прямо и отвечал за свои слова.

— Он врёт, — перебил я. — Никакого копья у нас нет. И с кабаном мы драться не будем, а уйдем с рассветом.

Гейр поднялся, гневно уставился на меня, и я снова почувствовал, как на плечи начинает давить его огромная сила.

— Конунг велел мне привезти выживших в Хандельсби, — упрямо повторил я. — Там сделаешь копье под свою руку, наберешь новых хирдманов, найдешь корабль. Потом делай что хочешь! Хочешь — иди на остров и бейся хоть с сотней кабанов. А это мой хирд! Мои корабли! И тут я хёвдинг!

Глаза Лопаты утратили безумный блеск и поблекли:

— Верно говоришь. Верно. Пусть будет так.

И Гейр вновь уселся к костру. А я отвернулся и вытер со лба проступивший пот.

Едва небо посветлело, как я послал зов на корабли. «Жеребец» медленно расправил вёсла и двинулся к берегу, осторожно прощупывая путь. Ульверы на кораблях еще не знали, что путь к устью не опасен.

Всех раненых я сразу отослал на «Жеребца», даже если те изначально шли на «Соколе». Гейра с его людьми я думал посадить на свой драккар: если Лопата так часто будет выходить из себя, его сторхельтова сила может навредить ульверам. Взамен я оставлял себе Дометия с его людьми.

«Жеребец» отплыл также неторопливо, потом зашевелился «Сокол». Мне жуть как хотелось поторопить Трудюра, крикнуть гребцам, чтоб махали вёслами поживее. Драккар прошел половину пути до берега, как случилось то, чего я и опасался.

— Тварь! — крикнул Коршун.

Мы и так были наготове, все при оружии и в броне. Нам оставалось лишь встать стеной щитов, чтобы задержать тварь хоть ненадолго. Разбегаться смысла нет! Нам нужно всего лишь дождаться корабля. Гейру дали одно из копий, с его людьми также поделились оружием.

И тут я увидел это!!!

Больше быка. Быстрее лошади. Темное, здоровенное, злобное… Я не успел разглядеть тварь толком, как она уже налетела на нас. Единственное, что я успел — втянуть в стаю Гейра.

Бам! Тварь со всего разбегу врезалась в нашу стену. Щиты разлетелись в щепки, люди — в стороны. Лишь Дометий устоял на месте.

Гейр ударил копьем, из пробитой раны брызнула черная жижа. Боль! Один из псов отлетел со вспоротым животом — тварь отчаянно размахивала острыми копытами. Сторхельтова сила гуляла во мне, и чудилось: ударь я по скале — и та разломится на две половины. Я выхватил топор и вогнал его со всей дури в одно из мерзких рыл, что шевелились на морде твари. Потом в бочину! И ничего! Даже царапины не появилось. Стрелы отлетали от кабаньей шкуры, мечи бессильно скользили по густой шерсти… Гейр ударил снова, на сей раз древко не выдержало напора и переломилось.

Надо удержать тварь! Иначе она нас всех перетопчет!

Тут перед мордой Безднова кабана встал Болли, схватился руками за торчащие клыки и начал раздуваться. Он рос вверх и вширь, а под его ногами проминалась земля. Тварь фырчала, била копытами, но не могла вырваться из хватки Толстяка.

— «Сокол»! — крикнул кто-то из ульверов.

Кабан махнул головой, и Болли отлетел назад, сдуваясь обратно. Тогда Гейр встал на его место, но вместо попытки удержать тварь он начал ее дубасить голыми кулаками. Может, наши топоры и не прорубали шкуру, но удары сторхельта явно пришлись кабану не по вкусу.

— Уходим! Живее! — крикнул я и первым побежал к Толстяку.

Тот лежал в беспамятстве, вялый и растекшийся, как кисель. Вместе с Трехруким мы подхватили его и поволокли к драккару. Дометий взял на руки пса со вспоротым животом… Даже люди Гейра не отставали и бежали к кораблю.

Когда мы все были на борту, я посмотрел на берег.

Гейр бил без устали, молотил по рылам, по глазам, по пастям, а тварь прыгала вокруг него, наскакивала, щелкала клыками… Ярл выглядел таким маленьким рядом с кабаном, но при этом таким яростным.

Я послал ему зов через стаю и тут же махнул своим, чтоб отплывали. Ульверы успели взмахнуть веслами дважды, когда Гейр отскочил от кабана и огромными прыжками помчался к нам. Вмиг он долетел до берега, нырнул в воду, доплыл до корабля и вскарабкался на борт.

— Навались!

И «Сокол» стремительно отошел от Безднова острова, где металась и яростно визжала взбешенная тварь.

Глава 9

Я отпустил стаю, едва мы вышли за границы морской твари. Отпустил и скорчился от выворачивающей кости боли, словно кто-то пытался оторвать мне руки и ноги. Рядом царапал ногтями палубу Дометий, стонал сквозь стиснутые зубы силач Дамиан, стучал о борт головой Хундр… Но хускарлы держались неплохо, не зря я их оставил на драккарах. Они-то уже знали о последствиях и, почуяв прилив небывалой силы, сдерживали себя, к тому же им и пришлось всего лишь немного помахать вёслами.

Гейр удивлённо смотрел на хельтов, бьющихся в припадке. И сквозь пелену боли я услышал, как Тулле объяснил ему, что это не какая-то хворь и скоро всё пройдет.

— Падучая? — спросил Лопата.

— Нет. И не отрава. Это секрет нашего хирда.

В этот день драккары так и не сдвинулись с места. Другие морские твари, видать, обходили стороной этот остров из-за невидимой сети, потому здесь было не столь опасно.

К утру хельтам стало намного лучше, и мы отплыли наконец. Да, у меня еще тряслись руки, да и тело побаливало, но я уже мог ходить, грести и держать кормило. Бывало и похуже! К примеру, вчера. И это было чудно́, ведь хускарлы отлёживались всякий раз по несколько дней.

Мы бодро прыгали от острова к острову, стараясь избегать морских тварей. Ярл Гейр неплохо знал здешние места и подсказывал, где удобные бухты или чистые пологие берега, чтобы пристать. Он вообще вёл себя очень тихо, не лез с советами или указаниями, не мешался ульверам, помогал вытаскивать драккар на песок во время стоянок. Никакой ярловой надменности, безумных вспышек с криками «надо убить эту тварь!», разве что на вёсла не садился, но лишь потому, что сторхельт и у нас не было подходящих.

Поразмыслив, я понял, в чем тут суть. Ярл Гейр, несомненно, властный человек и привык к послушанию, едва ли не к покорности, но при этом он еще и воин. Как только он сел на мой корабль, старшим стал я. Я — хёвдинг, и мое слово тут закон. В походах и бою не может быть двух хёвдингов, и Гейр это понимал. Он всего лишь гость… Нет, даже не так, ведь гость в доме всегда получает самое лучшее. На моих драккарах Гейр и его люди — всего лишь груз, который нужно доставить до места.

А еще он ничего не сказал о стае. Скорее всего, не заметил перемен в пылу битвы, ведь почти сразу налетела та кабанья тварь. Во время первой ночевки я выждал, пока Гейр заснет, пробудил свой дар и быстренько выкинул ярла из стаи.

Словом, Гейр меня в пути не беспокоил. Беспокоили наши раненые. Рысь, Видарссон и поломанные земляными ямами поправлялись неплохо. Живодер знал своё дело, не зря же мы выделили на «Соколе» отдельный закуток под его травы и порошки. Только псу с разорванным животом становилось всё хуже, и даже Дударев дар не помогал. Если бы кабан вспорол только кожу, Живодер бы сумел ее залатать, но копыто пробило псу кишки. Я надеялся довезти его до Хандельсби и попросить у Рагнвальда помощи. Сумел же конунг за день поднять Коршуна на руну! Может, и этого хирдмана спасет? Но на третий день плаванья пес помер. Мы похоронили его на ближайшем берегу, и Тулле положил ему на грудь камень с вырезанными рунами. Я не знал, в каких богов верил покойник, да это и неважно, зато он точно не станет драугром.

А еще Болли. Он так и не очнулся. Живодер лишь развел руками, ведь на теле не было ни одной раны, да и кости всё целы. Тулле сказал, что душа всё ещё внутри, а значит, Толстяк может открыть глаза в любой момент. Мы вливали ему в рот воду, разведенную с вином, обмывали во время стоянок, но больше сделать ничего не могли.

Так мы и пришли в Хандельсби.

Гейр сразу же направился к Рагнвальду, я последовал за ним. Тулле снова увязался за нами, ему зачем-то понадобился Однорукий. Наверное, опять застрянет там на седмицу-другую по каким-то жреческим делам.

Поначалу в дом нас не пустили, потому как конунга не было на месте. Я даже растерялся немного, привык думать, что Рагнвальд с утра до ночи торчит в той зале, пялится на стол с камнями или говорит со всяким, кому вздумается прийти: ярлом ли, хёвдингом или простым горожанином. Оказалось, что конунг отбыл из Хандельсби по какой-то надобности, но его сын Магнус здесь и может решать любые дела за отца.

Тулле улизнул еще во дворе. Так что в залу вошли лишь мы с Гейром, а следом появился и Магнус.

— Я-ярл Гейр! — обрадовался конунгов сын. — Ты жив! Вот уж добрая весть!

— Рагнвальдссон, — кивнул Лопата. — Мне нужно крепкое копье под сторхельта, три десятка воинов не слабее хельта и корабль.

Магнус перестал улыбаться и перевёл взгляд на меня. А что я? Я лишь пожал плечами. Мое дело сделано, сам разбирайся с Гейром.

— Ярл, у нас нет кузнеца, чтоб выковать оружие под сторхельта. Кормунд — лучший на всех Северных островах, но и он такого не может.

— Не нужно прям именно сторхельтово. Пусть будет как под хельта, только всё из железа с твариным прахом да потяжелее. Древко такой толщины, чтоб рука могла обхватить. И два десятка щитов из такого же железа. Тоже тяжелые и толстые.

— Кормунд работает не покладая рук. На щиты и копье уйдет немало времени. Да и людей лишних нет, все под своими ярлами или хёвдингами. Корабль дать могу, но зачем всё это?

— Надо воротиться на тот остров и убить тварь! Сгодится и чей-то хирд. Вот у этого мальца неплохие воины, — и Гейр кивнул в мою сторону, — если убрать хускарлов.

От столь неожиданного выпада я даже не разозлился, наоборот, меня почему-то это позабавило. Хочет взять мой хирд? Да пусть только попробует!

— Кай, я благодарю тебя за возвращение ярла Гейра. О награде поговорим после, — Магнус поморщился, вспомнив о чем-то: — И зайди к Дельфину, его заплечный одолел меня своими просьбами.

— О наградах можно и после, — согласился я. — Но прежде скажи, где я смогу быстро поднять своих хускарлов. Мне не нужны конунговы угодья, пусть это будут дикие твари на одном из красных островов, лишь бы их было там много и мой хирд мог с ними сладить. Если вдруг забыл: под моей рукой три десятка хельтов.

Магнус задумался, глядя на стол с камнями. А Гейр одобрительно глянул на меня и сказал:

— Пойду с ним, пригляжу, пока куется мое копье.

— Мне не нужен чужой пригляд, — прорычал я.

— Малец, я не стану лезть в дела твоего хирда. Просто не хочу сидеть сложа руки. Разве тебе не пригодится сторхельт, раз уж толстяк лежит колодой? Да и раненых нынче многовато.

— С Гейром есть подходящее место, — сказал Магнус. — На днях ушли все люди с Птичьего острова, хирд из хускарлов не смог одолеть тамошних тварей. Говорят, их там нынче много. Если выждать, то твари начнут жрать друг друга и расти в рунах, так что лучше пойти туда поскорее.

— Где это? — я подошел к столу.

— Вот. Земли ярла Халлстайна, — Магнус указал на один из камней. — Берёшься?

— Да. И мне нужны твариные сердца, десятка два. Возьму их сразу.

— Добро.

— Тогда выйду через два-три дня. Нужно дать парням передохнуть.

Я попрощался с Магнусом, помедлив, кивнул и ярлу Гейру. Хоть меня и не порадовало его предложение, но сторхельт на неизвестном острове с непонятными тварями лишним точно не будет.

Пока меня не было, Херлиф взял все дела хирда на себя: позаботился о переносе раненых, о кормежке для всех, позвал мастеров, чтоб осмотрели наши корабли на всякий случай, обновил припасы на драккарах и вычистил бочки, подготовив их для следующего похода. Так что я смог со спокойной душой отдохнуть, не заботясь о мелочах.

Тулле появился лишь к вечеру второго дня, и что-то в нем переменилось. На его шее висели чудные бусы из костяных шариков, на которых были вырезаны руны. От мертвого глаза по лицу поползли темные языки, в волосы вплелись узкие лоскуты, кусочки железа и еще какой-то сор. А еще мизинец на его левой руке был обмотан тряпкой, через которую проступала кровь.

— Тулле?

— Теперь меня зовут иначе, — сказал он. — Мое имя — Фродр.

Меня продрало холодным ужасом.

«Фродр» означает знающий или мудрец. Тут-то ничего страшного, пугало другое. Я слышал, что жрецы Мамира отрекаются от старой жизни, уходят из рода и меняют имена, только не думал, что это коснется и Тулле, ведь он прежде всего сноульвер, а уж потом жрец. А теперь он полностью вышел из-под покровительства Фомрира и перешел под руку Мамира.

Неужто Тул… Фродр хочет уйти из хирда?

— Нет, я не уйду, — усмехнулся краешком рта жрец. — Моя судьба связана с твоей. Тулле не мог помочь, он был слишком слаб, он мало знал и плохо видел. Фродр тоже не силён, зато может подсказать намного больше. Только у каждого знания есть своя цена.

И он бросил взгляд на окровавленный палец.

— Может, не стоило… — неуверенно начал я.

— Это мой выбор.

— Тогда скажи, брать ли с собой Гейра? После его сторхельтовой силы нам было не так худо, как хускарлам после хельтовой. Почему? Будет ли потом хуже?

Фродру даже не понадобилось гадать на рунах или вопрошать богов. Он ответил сразу:

— Хельты отведали твариного сердца. Их тела готовы принимать бо́льшую силу, пусть даже и заёмную. Если в стае будет сторхельт, хельтам от того будет только польза. Они привыкнут, и боль будет уходить всё быстрее. А хускарлы — это обычные люди, без твариной частицы. Если влить в них слишком много силы, они лопнут, как переполненный бычий пузырь.

— Так просто? — недоверчиво спросил я. — Безо всяких загадок? Прежде твои слова запутывали еще больше.

— Однорукий научил спрашивать и понимать ответы, — спокойно молвил жрец.

— Как убить того кабана? Натолкнемся ли мы на морскую тварь? Как победить Бездну?

Раз уж он у нас теперь мудрец, так пусть поведает сразу всё. Но Фродр лишь улыбнулся:

— За каждый ответ надо платить.

— Про хельтов ты рассказал просто так.

— За это ты расплатился болью. Если бы спросил перед последним походом, что будет, когда в стаю берешь сторхельта, даже Фродр бы не сказал ничего.

— Но ты знаешь, как победить Бездну!

Фродр глянул своим единственным глазом так, что я сразу понял: знает, но не скажет. Я еще не заплатил. Или время еще не пришло. Или Мамир нынче встал не с той ноги.

— Мне нужно стать хельтом, — сказал Тул… Фродр.

— Это и есть плата?

— Первая ее часть.

* * *

Перед тем как отплыть, я собрал всех живичей, что подобрал в Альфарики, и сказал им прямо:

— В ближайшем походе я положу все силы, чтобы поднять всех до хельтов, отдам дорогие твариные сердца, потрачу немало дней. У вас самые малые руны из всего хирда, а значит, вы — самая большая обуза. Толку с вас мало, а хлопот много. И если кто-то после всех моих усилий решит, что ему дальше не по пути со снежными волками, я могу и разозлиться. Потому скажите сейчас, идете ли со мной или вернётесь домой.

Живичи молчали. Пусть они сами не ступали на кабаний остров, зато видели раненых и слышали наши рассказы. В другой раз им придется биться с подобными тварями, уже не получится отсидеться на корабле.

Семнадцать воинов! Это немалая часть моего хирда, но сейчас они больше помеха, чем подмога с их шестью-семью рунами.

— Мы пойдем с тобой, — сказал Агний.

— Нет, — качнул я головой. — Не мы, а ты. Пусть каждый говорит за себя.

— А мы все станем хельтами? — спросил один из живичей на неплохом нордском.

— Хирд поможет, но не станет делать всё за вас. Кто-то может помереть, кого-то ранят. Но хускарлов в моем хирде больше не будет!

— Когда все сольют два истока, что будет тогда? — спросил другой.

— Будем биться с другими тварями, посильнее. Вроде тех, что были на кабаньем острове, — видя их сомнения, я добавил: — Тем, кто решит уйти, я дам по десять марок серебра. И никаких обид меж нами не будет.

Один живич выступил вперед, глядя мимо меня.

— Хальфсен, дай ему обещанную плату.

Увидев, как толмач отсыпает серебро, поднялся второй живич и тоже получил свою долю. Я знал, что даю им намного больше, чем они заслуживали. Но они всё же шли за мной какое-то время, не бузили, честно исполняли, что велено. И мне легче — не придется тянуть шестирунных аж до хельта.

— Кто ещё?

Я обвёл взглядом оставшихся и уже хотел уйти, как поднялся еще один живич. Пожалуй, единственный, кого бы я не хотел отпускать: Гарма, что умеет видеть скрытое под водой.

— Я сказать, что… — он запнулся и перешёл на живичский, а Агний поспешил пересказать его слова мне. — Хочу сказать, что наши отцы неправы. Сколько зим видел Кай? Меньше двух десятков, а он уже хельт. Я слышал о шестирунном мальце-хёвдинге. Борода еще не выросла, а он — хускарл! Мы хуже здешних мальчишек! Нам не было места в семье, раз мы получили негодящий дар, но мы и здесь оказались негодны, раз боимся. У нас и бога для воинов нету.

Намешал он, конечно, всякого. Что хотел сказать?

— Потому я хочу перейти к богу северян. Он помогает тем, кто сражается с тварями.

Вот это было верно! Как живичи вообще не вымерли без бога-воина? И ведь у них больше десятка всяких богов: есть для воды, есть для огня, есть для лесов, полей и домов, а того, кто приглядывает за воинами — нет. Хотя Фомрир помогает лишь тем, кто сам по себе неплох, на жевателей угля он вряд ли взглянет.

Сразу после этого я нашел Херлифа и запретил ему трогать живичей:

— Буду держать их в стае, пока не уйдут из Хандельсби. И если что… Да и незачем уже. К зиме мы станем настолько сильны, что никакие живичи не будут страшны.

— Как скажешь, хёвдинг, — только и ответил Простодушный.

Я не стал затягивать с отплытием, и уже на следующее утро мы пошли к кораблям, оставляя в Хандельсби Болли и других раненых. Хвала богам, у Видарссона и Рыси всё было не так плохо, и они уже окрепли.

На пристани нас уже ждал ярл Гейр. Один. Без своих хельтов и почти сторхельта. Зато с копьем, мечом, щитом и броней. Я не стал ничего спрашивать, лишь негромко сказал, проходя мимо:

— Помни, кто тут хёвдинг.

Хотя, если подумать, что я мог ему сделать? Он сторхельт, при том далеко не на пятнадцатой руне, а у меня всего лишь двенадцатая. Гейр может прихлопнуть меня как муху в любой момент. Каким бы безумным ярл ни был, он отличается от тупых измененных, что лишь сильны и быстры под стать руне, но толком не помнят ни воинских ухваток, ни боевых хитростей.

До Птичьего острова мы добрались быстро, всего с двумя ночными привалами, но приставать не спешили. Коршун почуял морскую тварь, болтающуюся у побережья, потому мы пошли вокруг острова. Возле брошенной рыбацкой деревеньки крутилась другая морская тварь, мы ее, конечно, не видели, но руны отличались от первой. Пришлось пройти еще немного, прежде чем нашли подходящее место, где нет Бездновых отродий. На всякий случай мы шли медленно, прощупывая воду перед собой веслом.

Стоило кораблям пристать к берегу, как я и без Коршуна услышал чужую рунную силу. На острове и впрямь было немало тварей! Я спрыгнул на камень, предвкушая скорый бой. Бояться тут нечего, до меня доносились лишь хельтовые руны. Для нас — плёвое дело.

— Первая тварь — Дамиану! — сказал я.

Обещанная награда за победу в боях меж хускарлами. Наконец я расплачусь с долгом перед этим клетусовцем.

Но стоило нам немного отойти от воды, как твари вмиг разбежались, их рунная сила исчезла, и даже Коршун не мог их унюхать.

— Нас слишком много, — заметил Рысь. — И с нами сторхельт.

Твари хоть и глупы, да кое-что всё же разумеют.

— Можешь его спрятать?

— Не знаю. Попробую. Но всех я точно не укрою. Да и для него кое-что надобно…

А вот об этом-то я и не подумал. Как охотиться на мелких тварей, если те будут разбегаться? И как скрыть руны Гейра, если не взять его в стаю? Рысь может скрывать только руны тех, кто внутри стаи.

Для начала я решил испробовать самое простое:

— Гейр, останешься на «Соколе». Ты пугаешь добычу.

— Хорошо, — согласился ярл. — Только сперва пусть твой хирдман сцепит всех.

— Сцепит?

— Скрепит всех в единую цепь. Как на том острове, перед кабаном.

Сторхельт стоял и спокойно смотрел на меня своими жуткими светлыми глазами. Значит, всё-таки заметил… И даже что-то понял, раз напросился в ненужный ему поход. Ведь не тварей же убивать он сюда приплыл? Не отнимать же благодать у хускарлов?

— Зачем?

— Это кто-то из живичей? — будто бы не слыша, продолжал он. — Только они становятся хускарлами будучи в возрасте, когда появляется хоть какое-то разумение. Всё же есть толк от поздних рун.

Я невольно усмехнулся, ведь совсем недавно живич говорил обратное.

— Да и зачем иначе ты бы потащил их сюда? — договорил Гейр.

Спорить с Лопатой я не стал. Лень.

— Мы уже скреплены, — бросил я. — Сиди на корабле! Если понадобишься, Вепрь тебе скажет.

Пусть только попробует ослушаться! Хоть я не мог его избить или заставить, зато мог вернуться в Хандельсби и оставить его там, разругаться с Магнусом и сказать, чтоб больше никого не засовывал к ульверам против моей воли.

Едва мы отошли от кораблей на несколько сотен шагов, как Рысь скрыл наши руны до пятой, но нас всё равно было слишком много. Ведь не охотятся на зайца вдесятером! Потому я решил пойти вперед, чтоб отыскать первую тварь.

Она выскочила на меня сама, захотев пожрать низкорунного мяса. Я был готов почти ко всему: к ходячим деревьям, к огромным кабанам, к червям хоть огненным, хоть земляным, так что эта меня ничуть не испугала. Уродливая несуразная морда, которую будто расплющил кузнечный молот, и множество тонких, обтянутых сморщенной кожей лап. Некоторые были короткими и беспомощно болтались под мордой, длинные бесшумно переступали по камням, даже из бугристой спины торчали лапы с пучками шевелящихся когтей. Скорее всего, эта тварь шустро бегает. Не спугнуть бы!

Ульверы осторожно окружили нас со всех сторон, и ко мне шагнул Дамиан с копьем в руке. Мечи годятся больше против людей, а для охоты лучше подходят копья, топоры и стрелы. Я отошел назад, чтоб отдать клетусовцу обещанную руну. Это живичей я собирался подпускать лишь к раненым и слабым тварям. Хирдманов, что сражались на гульборгской арене, можно не жалеть, они видели всякое и бились со всяким, а уж те, что прошли через учение Клетуса, сами могли хоть кого поучить.

Дамиан обошел вокруг твари, та не сводила с него взгляда и рывками поворачивалась то к нему, то ко мне. И впрямь быстрая! Я едва моргнул, как она прыгнула на клетусовца, выбросив вперед когтистые лапы. Дамиан легко отбил атаку, подставив под удар не слабую деревянную часть древка, а его укрепленную железом сторону. Отбил и тут же лихо крутанул копье, выбив щебень из-под лап Безднова отпрыска. В хирде есть дары на ловкость, еще есть Квигульв, потому я за Дамиана не боялся. Но это была первая наша добыча на Птичьем острове, и если мы убьем ее чисто, без ранений и ненужных смертей, это придаст ульверам храбрости. Особенно живичам.

Удары сыпались один за другим. Дамиан колол без устали, тварь скакала, будто кузнечик, она могла вмиг перескочить не только вперед или назад, но и вообще куда угодно, еще эти наспинные лапы били не хуже копий. Пару раз тварь пыталась уйти, но не смогла прорваться через заслон хельтов.

Пару лап клетусовец ей перебил, и она уже не могла скакать так быстро, как вначале. Дамиан, как и на хускарловых боях, неторопливо перемалывал противника в своих жерновах, поди, доказывал Дометию, что и впрямь достоин стать хельтом. Под конец израненная тварь наскочила на хирдмана, протащила свое тело по копью, насаживая себя еще глубже, и уже протянула короткие лапки к лицу Дамиана, как тот отбросил копье, выхватил меч с пояса, отсек ей сначала одну пару лап, потом другую и последним ударом раскроил морду.

Долгожданная благодать опалила через стаю и меня.

— Возвращаемся к кораблям! Надо построить домик для перехода в хельты. Чую, нам он пригодится.

Глава 10

— Ургх! — в который раз взревел обезумевший ульвер.

Я устало выбранился, схватил его за руки и напрягся. Он вновь забился в припадке, стараясь вырваться из моей хватки. Казалось бы, да и пусть его… Но он же хотел вырвать всё то, что делает его мужчиной! Я и так едва не проворонил первую попытку, попросту опешил, когда он, откусив от твариного сердца в очередной раз, сорвал с себя штаны. Еще подумал, как буду объяснять жене, почему убил ее брата. А Трудюр взял и ударил себе промеж ног! Меня скрутило от одного лишь вида. И вот я уже полдня сторожил его приступы и не давал покалечиться.

Наконец он повалился наземь и заснул. Я глянул на его посиневшее хозяйство, вздохнул и сел, опершись спиной о необтесанные бревна. Пусть сам потом разбирается или Живодер что подскажет. Я сделал что мог.

Как я и обещал, шурин стал хельтом в самом конце, после всех шестирунных живичей. И далось это сложнее, чем казалось в начале. Первую тварь Дамиан лихо завалил, да и выловили мы ее легко. А потом мы две с лишним седмицы бегали по Птичьему острову, чтоб он провалился в Бездну, и выискивали других тварей. Искали, окружали, убивали, снова начинали поиск. Я разделил хирд на три части, с одной ходил сам, вторую отдал Херлифу, а третью — Дометию. Вторым после Дамиана хельтом стал Тул… Фродр, и для этого понадобилось четыре или пять тварей, а ведь он был уже на восьмой руне! Живичам и того больше.

Фродр… Я даже опасался помогать ему с поеданием сердца. Мало ли что может вытворить Мамиров жрец? Вдруг у них это как-то по-другому проходит? Хоть я и не мог придумать, что там может произойти такого, с чем я бы не сладил. А Фродр взял сердце и выставил меня вон! Сказал, сам сделает всё как надо. Я просидел у порога всю ночь, прислушивался к звукам в доме, но так ничего и не услыхал. Утром Фродр вышел как ни в чем не бывало, разве что бледен был сильно да его правая ладонь настолько крепко сжалась в кулак, что из-под пальцев капала кровь. Зато живой и хельт.

А ведь еще и тварь каждому была потребна своя. Девятирунному не подсунешь под топор тварь с четырнадцатью рунами! Вдруг благодати будет слишком много? И шестирунному она не сгодится, у него силенок не хватит пробить ее шкуру. Потому несколько раз тварей добивали сами хельты. А вот зачем Магнус навязал нам Гейра, я так и не понял, там не было ничего, с чем бы не справились ульверы.

Когда Птичий остров был исхожен вдоль и поперек и Коршун не слышал больше никакой рунной силы, кроме как с моря, нам пришлось поплыть к соседнему острову. Там мы едва не сцепились с каким-то мелким хирдом, который не хотел уступать свое место, впрочем, Гейр одним своим видом угомонил их хёвдинга. И снова охота! Обрывистые горы с множеством трещин и пещер, лесные тропы и непролазные чащи, ручьи с болотистыми берегами… И твари, твари, твари. Всякие: прыгучие, ползучие, ядовитые, клыкастые, когтистые, пушистые и лысые, с панцирем и с шипами. Если бы к тому времени на одного хускарла не приходилось по два-три хельта, кто-то бы наверняка погиб. И так Живодеру пришлось немало потрудиться, залечивая раны, многие ульверы обзавелись новыми шрамами, и их было бы еще больше, если бы благодать не исцеляла.

Под конец мне обрыдло всё: и твари, и охота, и вспышки благодати в стае, и особенно то варево, которым нас потчевал Вепрь. Припасов мы взяли на две седмицы, а прошло почти четыре. Дичи в лесах мало, и та, что осталась, пугалась каждого шороху, так что мы жрали рыбу, вяленое мясо и те крохи урожаев, что недособрали здешние жители перед тем, как удрать с острова. Херлиф не раз предлагал вернуться в Хандельсби, передохнуть, взять припасов, узнать у Магнуса, где лучше поохотиться, и выйти снова. Но я же сказал, что после этого похода в моем хирде хускарлов не будет! А раз сказал — надо выполнять.

Но теперь всё! Трудюр получил долгожданную десятую руну.

Я знал, что это лишь начало. Знал, что тот же Птичий остров недолго останется свободным от тварей и те скоро появятся вновь. Да, конунг пришлет людей, чтоб сторожить, но надолго ли этого хватит?

Скоро зима. Закончилось лето, да и месяц Хунора(1) тоже. Близилось Мамирово(2) время. Скоро выпадет первый снег, ударят морозы, пролягут ледяные мосты меж всеми островами Северного моря. И твари с Гейровых земель вновь хлынут на наши…

Трудюр проснулся ближе к утру, недоуменно посмотрел на свои голые ноги, скривился от боли, когда попытался встать. Я вытащил из мешка портки и кинул ему, знал, что лучше взять запасную одежу, потому как бывало уже всякое.

— Только гляди, чтоб больше твой уд вперед твоей головы не шёл. Иначе я доделаю то, что ты этой ночью хотел сотворить. И вообще жениться тебе надо!

Шурин криво усмехнулся, кое-как оделся и чуток враскоряку пошел к двери.

Ульверы встретили нас радостными криками и шутками. Каждый хоть что-то да сказал о том, каков нынче у Трудюра дар и что он теперь может делать своим торчалом. Сам шурин не огрызался, привык за эти зимы к насмешкам хирдманов.

Фродр подошел ко мне и сказал:

— Опробуй теперь свой дар.

— К чему? Я же ни одной руны не получил.

— Хельты. Теперь под твоей рукой почти одни хельты. Ты не поменялся, зато поменялась стая.

Я одной мыслью слил всех хирдманов воедино. Те даже не вздрогнули, привыкли уже к такому, но их движения стали немного иными. Как огромные косяки селедки, где все рыбы знали свое место и хоть не умели говорить, вместе поворачивались, разлетались в стороны, пропуская пловца, и сливались вновь. Вот и хирдманы также скользили друг меж друга, слыша соседа не ухом, а через стаю. Только я разницы никакой не заметил. Стая — она и есть стая.

Так что я покачал головой и сказал ульверам, чтоб готовились к отбытию. Пора возвращаться в Хандельсби!

Вскоре драккары взмахнули десятками лап-вёсел и отошли от берега. Я, как всегда, сидел у кормила и разглядывал свой хирд. Этот месяц изрядно сплотил нас. Если прежде хирдманы держались порознь: псы с псами, живичи с живичами, львята со львятами, то нынче уже нельзя было различить, кто откуда. Не зря Дометий настаивал, чтоб к хускарлам приставляли всякий раз разных хельтов.

Лишь Фродр да Живодер держались наособь. С Мамировым жрецом и так было понятно, а вот с бриттом всё пошло наперекосяк, как только зажили последние шрамы на его лице. Не, Живодера в хирде уважали за его лекарские умения: ни одна рана под его рукой не пошла гнилью. Но эти узоры… Если взглянуть на Живодера мельком, то вроде ничего такого, обычное лицо: два глаза, нос, рот. Ну ожоги, ну шрамы, видали и похуже. Если же вглядываться подольше, то понемногу лицо менялось. Откуда-то появлялось третье око, жуткое, нечеловечье, на щеке прорезался еще один рот, искривленный в усмешке… И вот ты уже смотришь на чудовищную морду измененного, в которой сложно угадать, кем был человек до этого. Я всегда отводил взгляд при появлении третьего глаза. Отчаянный на днях поспорил с кем-то, сказал, что будет смотреть на Живодера, пока не закипит вода в котле. Поначалу еще хорохорился, улыбался, насмешничал, потом побледнел, сцепил пальцы, чтоб не было видно, как трясутся руки, а под конец его вырвало. Спрашивать, что он там увидел в конце, никто не стал.

* * *

Когда «Сокол» и «Жеребец» подошли к пристани и закрепились, ярл Гейр перескочил на причал одним из первых и громко, чтоб слышали все ульверы, сказал:

— Хочу войти в хирд снежных волков. Есть ли тот, кто не желает этого?

Разговоры враз стихли. И почти все хирдманы невольно посмотрели на меня.

— К чему? — спросил я. — Ты ведь ярл и сам хёвдинг. Зачем тебе идти под мою руку?

— Ярл без земель. Хёвдинг без хирда и кораблей, — усмехнулся Гейр.

— Конунг даст тебе и людей, и корабль.

— И я снова их потеряю. Моя удача плоха. Твоя гораздо лучше: ты дважды помог мне.

Я глянул на ульверов:

— Есть кто против?

Мой взгляд зацепился за Фродра. Он единственный, кто не выглядел удивленным. Нет, даже не так. Жрец перебирал пальцами костяные бусины на своей шее и смотрел на Гейра так, словно сам всё это и придумал.

Прежде бы я загордился. Как же, сам ярл Гейр рвется под мою руку! Тот самый Гейр, который когда-то хотел закопать меня живьем! Тот самый Гейр, чьи руны выше всех на Северных островах! Самый суровый и самый сильный ярл просится в хирд мальчишки. Только вот не из-за меня он того хочет, а из-за Скирирова дара.

Не услыхав возражений, я не стал тянуть, схватил огонек Гейра и взял его в стаю. Вот теперь ульверы вздрогнули, почуяв огромную чужую силу, что ворвалась в их тела. Вздрогнул и Гейр. Не сводя с меня глаз, он чуть склонил голову, показывая, что признает мое первенство.

Я махнул рукой, чтоб Херлиф занялся делами хирда, а сам подошел к Гейру и негромко сказал:

— Пойдем поговорим.

Он отвел меня к дому, где поселили его людей. Внутри дрых один лишь хельт, да и тот вскочил, едва мы вошли, выслушал повеление Гейра насчет еды и пива и тут же исчез. Я успел лишь заметить, что нынче дружинник Лопаты выглядел лучше, чем на острове: отъелся, отоспался, и пропало затравленное выражение с лица. Может, потому Гейр и не позвал своих в поход? Может, и у Лопаты есть сердце?

— А теперь начистоту, — сказал я, усевшись за чисто выскобленный стол. — Прежде, при Магнусе, ты хотел, чтоб тебе дали людей и корабль, даже на мой хирд нацелился. А нынче сам готов под мою руку идти. Ты сторхельт, восемнадцать рун…

— Девятнадцать, — поправил ярл.

Я аж задохнулся, услыхав это, но сглотнул слюну и продолжил:

— Любой воин пойдет за тобой. На всех Северных островах нет никого сильнее тебя. Да и в других землях вряд ли отыщется хотя бы десяток воинов, равных тебе.

Гейр слушал меня с безразличным видом, будто я хвалил не его, а кого-то другого.

— А еще не хочу, чтоб кто-то оспаривал мои слова, — добавил я. — Ульверы уже сталкивались с предательством. Я убивал тех, кто прекословил, и рубил пальцы тем, кто их не остановил. С тобой так не выйдет.

Ворвался Гейров хельт, поставил на стол бочонок с пивом, затем рабыни быстро расставили блюда с мясом, рыбой и хлебом. Не сказав ни слова, они тут же ушли.

— Пальцы, — коротко усмехнулся Гейр. — Я за такое живьем закапывал. Поверь, малец, я знаю, что такое верность и как надо повиноваться, причем получше тебя. Не о том думаешь… Я прожил больше четырех десятков зим. У меня была семья, дети, земли, корабли, дружина. Сейчас нет ничего. Только месть.

Он говорил так холодно, будто и не о себе вел речь.

— Честь, слава, богатство… К чему это, если после меня не останется ничего? Потому единственное, чего я хочу, — это вырезать всех тварей, выжечь свой остров дотла. Пусть лучше он провалится на дно моря, чем там будут жить эти Бездновы отродья! — его глаза полыхнули огнем и тут же погасли. — Но для мести одного меня мало. Нужен крепкий хирд. Собирать его заново, притираться, приучать к повиновению нет времени. Твой хирд нынче сильнейший. Может, еще у Флиппи неплох, но я слыхал, что с ним стало, да и бултыхаться в воде не по мне.

Гейр наполнил кружки, единым махом выпил одну, забросил кусок тушеной козлятины в рот и начал медленно пережёвывать. Он будто бы подбирал нужные слова, чтоб убедить меня в чем-то.

— Да, ты прожил мало зим. Но конунг уже дважды полагался на тебя, дважды послал ко мне на подмогу. Рагнвальд не так хорош, как его отец, хотя и Зигвард особым умом не блистал, но в одном Беспечному не откажешь: он умеет подбирать нужных людей для всякого дела. Он и Кормунда отыскал, и Однорукого тоже, да и малец Стиг неплох. Я видел твой хирд в деле, видел, как вы сражаетесь, как говорите, как живете бок о бок. И видел Скириров дар — твой дар. Пока ты готов биться с тварями, я буду идти за тобой. Рядом, за плечом или впереди — как скажешь.

Я отхлебнул горького пива и задумчиво сказал:

— Когда-то Альрик сказал, что воин без дара вряд ли сможет стать сторхельтом. Чем боги одарили тебя?

— Твари… я знаю, как их бить. Не ведаю, дар это или опыт, на моем острове тварей всегда было много, и я убивал их со своей первой руны.

— Среди снежных волков был воин с таким даром. Меткий стрелок, он всегда видел, куда надо бить.

Гейр качнул головой:

— Не так. Я не знаю, куда бить, знаю лишь как. То твариное дерево… я не видел, где его сердца или головы, но догадался, что его нужно рубить раскаленным железом.

— А кабан?

— Его убить еще проще — надо лишь пробить шкуру. Это не самая сильная и не самая быстрая тварь, просто шкура уж больно крепка. Будет подходящее оружие, и я его убью.

— И еще одно. Твои люди…

— Их семьи погибли вместе с моей. У Хольми остался лишь второй сын, он его отправил к брату жены несколькими зимами ранее. Это хорошие воины. Если примешь их, не пожалеешь. Если нет, они всё равно будут сражаться с тварями.

Вот так мой хирд пополнился еще шестью воинами, из которых двое — сторхельты. Но я согласился взять Гейра не из-за его силы или разговоров о мести. Если бы Тул… Фродр не упомянул, что сторхельтова мощь не станет помехой для хирда, я всё же отказал бы Лопате. Мы еле-еле избавились от хускарловой хвори после боев, и проходить то же самое с хельтами не хотелось. Но Фродр сказал, что это пойдет нам на пользу. Осталось убедиться, что жрец не ошибся.

Я расспросил о дарах Гейровых людей и остался доволен. У троих ничего особенного: сила да вёрткость, самые частые у нордов. У четвертого была стойкость к ядам, он получил ее схожим с Дударем образом: будучи на пятой руне, столкнулся с ядовитой тварью, убил ее, но яд уже проник в его кровь. Он уже почти помер, когда ярл Гейр отыскал его и помог заколоть еще одну тварь. Полученная благодать исцелила его, а заодно подарила такую вот способность. Его и хмель нынче не брал, и жрать он мог что угодно, вплоть до тухлятины. Да, невкусно и тошно, зато животом потом не страдает. Ему и змей подсовывали ядовитых, и грибами-поганками кормили, и хоть бы что!

А последний, как раз сторхельт, обладал таким даром, который мне давно хотелось добавить в стаю: крепкая кожа. Правда, Гейр сказал, что у Кеттила и Арнодда он получше будет, недаром же у них прозвища Кольчуга и Железный. У гейровца кожа именно что крепкая, а не железная, больше как мозоли на ладонях: обжечься сложнее, и скользящий удар не оцарапает, но копье, топор и клыки пробьют легко.

Мы просидели с Гейром до самой ночи. Когда его дружинники вернулись, он не стал ничего им объяснять, коротко бросил:

— Отныне Кай — наш хёвдинг.

Второй сторхельт спросил лишь, когда перебираться под крышу ульверов: сейчас или на утро. И больше никаких расспросов. Я даже задумался, а не стоит ли тоже прикопать кого-нибудь?

Гейр предложил остаться на ночь у них, но я отказался: и так не зашел к Болли, к раненым, не спросил про отца, не показался конунгу, не узнал новых слухов.

На улице темень стояла непроглядная, так что я прихватил с собой масляную лампу. Толку от нее было мало, из-за ветра крошечный огонек метался и прыгал. Я шел больше наощупь, чувствуя через дар ульверов и слыша невеликие руны горожан, спрятавшихся в своих домах. Хотя не все руны тут были столь малы. К примеру, я слышал и нескольких хельтов. И то вовсе неудивительно, раз уж в Хандельсби собрались лучшие воины со всех Северных островов.

Кажись, тем хельтам тоже не спалось, раз они решили прогуляться по спящим улочкам. Впереди мигнул огонек, и вскоре я увидел троих мужей. Один поднес к моему лицу свет и воскликнул:

— Да это же сам Кай Эрлингссон!

Я хмыкнул. Нынче меня и впрямь знал весь город.

И тут на меня обрушилась гора!

* * *

Очнулся я от резкой боли в челюсти. Едва открыл глаза, как еще один удар прилетел мне в нос. Хрустнула кость, и я начал судорожно сглатывать кровь, стекающую внутрь глотки, чтоб не захлебнуться.

— Охотились на мышь, а поймали лису, — прозвучал чей-то голос.

Крепкий пинок под ребра заставил меня закашляться. Я дернул плечами и понял, что сижу со скованными позади столба руками, ноги… Сукины ублюдки! Они сломали мне ноги! В тусклом свете я видел торчащие кости. Неужто не отыскали железа для ножных оков? Боль накатывала постепенно и сразу отовсюду, слепнем вгрызалась в живот, резала ножом ноги, стучала в голове бодраном. Мысли ползли медленно, тяжко, и я не понимал, ни где я, ни что со мной.

— Редкая удача — застать самого Эрлингссона одного! Ну что, отрыжка червя? Без хирда ты лишь вошь под Мамировым ногтем.

Еще один пинок откинул меня вбок, и мерзко заныла кость в руке, куда пришелся удар. Но я не упал. Столб удержал.

— Так еще лучше, — сказал второй голос. — И за отца, и за мать, и за Роальда отомстим. Харальд всё равно никуда не денется.

— Никак Скиррессоны? — прохрипел я и сплюнул кровавой слюной.

— Смотри, сразу смекнул, в чьи руки попал.

Следующий удар пришелся прямо по сломанной ноге. Вспышка боли ослепила меня, и я с силой ударился затылком об столб, прокусив губу, чтоб не взвыть.

— Погодь. Еще помрет раньше времени.

— Сразу не сдохнет. Двенадцать рун! Скорее замаюсь бить.

Чуть отдышавшись, я разлепил глаза и увидел тех, кто меня поймал. Их рожи были мне незнакомы. Да и откуда? Я никогда прежде не видел старших сыновей Скирре.

Один хельт на десятой руне, второй — хускарл на восьмой. Ни в жизни не поверю, что эти два ублюдка сами сумели меня поймать. Перед тем, как меня вырубили, я чуял хельтов, и те были посильнее.

— Глянь, как зырит. Трэлево дерьмо!

Я едва успел отвернуться, чтоб кулак пришелся на скулу, а не в глаз.

— Мать хотела содрать с него шкуру… — злобно прошипел хускарл.

Он-то и бил меня всё время.

Хельт сидел в сторонке и задумчиво точил какую-то железку. Я прищурился: кажись, это был свинокол.

— Или сделать из него хеймнар и подкинуть под дверь Эрлингу? Освежеванный хеймнар! Логмар, как тебе?

— Успеется, — сказал хельт. — Для начала пусть расскажет, кто из его хирда убивал отца. Имена, прозвания, руны, дары. Всё!

Логмар… Я даже не знал прежде их имен. Логмар означает справедливый. И в этом ему не откажешь. Разве не справедливо отомстить за смерти брата, отца и матери?

— Мы убили всех людей Харальда. Всех до единого! Тебя хотели оставить под конец, но ты сам напросился. Зачем спас его? Зачем взял к себе? Тупая свинья!

Я сжался в ожидании удара, но это не помогло. Боль вспыхнула с той же силой.

— Слышал, у него самого есть дети, — не замолкал хускарл. — Вряд ли в его деревне остался хоть кто-то выше пятой руны. Может, нам навестить их? Приласкать жену, поблагодарить мать за такого сына…

— Ни к чему, — оборвал его Логмар. — Они отца не убивали.

Я обмяк. И впрямь справедливый. Да будут к нему благосклонны боги после его смерти! И где, в Бездну, мои хирдманы? Почему…

Твариный уд! Стаи не было! Я держал ее всё время с того момента, как мы прибыли в Хандельсби. И ведь наловчился не отпускать дар даже во сне, но, видать, удар по голове вышиб его напрочь.

Едва я потянулся к дару, как хускарл вновь обрушился на меня, молотя руками и ногами без разбору.

Никогда…

Никогда прежде…

Даже когда я не получил первой руны…

Когда он остановился, я едва дышал. Ноги превратились в сплошное месиво, один глаз не открывался, рук я толком не чувствовал. Зато… у меня всё еще был мой дар!

Я опустил голову, чтобы кровь изо рта вытекала наружу и не мешала дышать. Стая! Вспыхнули разом огни хирдманов, и я повелел: «Ко мне! Быстро! Все!»

Увидев, где мои хирдманы, я понял, что нахожусь на том же острове, только в стороне от Хандельсби. Скорее всего, Скиррессоны сделали укрытие в горах, может, отыскали пещеру, чтобы притаскивать сюда жертв и вдоволь пытать. Где-то здесь они их и закапывали.

Теперь осталось продержаться до прихода ульверов. Это просто. Я всего лишь должен молчать. Молчать и держать дар. Нельзя вырубаться. Нельзя умирать!

* * *

1 Месяц Хунора — с 24.08 по 22.09

2 Месяц Мамира — с 23.09 по 23.10.

* * *

Печатаем первые три тома Саги. Для подробной информации прошу перейти в блог:

https://author.today/post/567705

Глава 11

С каждым вдохом мне становилось чуть-чуть лучше. Постепенно прояснялось в голове, кровь перестала течь в глотку, и я смог дышать носом. Тонкие острые вспышки боли пробежали по рукам, зато я хоть их теперь почувствовал, сумел пошевелить пальцами и ощупать цепь.

Скиррессонов ублюдок, тот, что не Логмар, сыпал проклятиями и угрозами, не зная, что он уже почти мёртв, всё требовал назвать имена ульверов, которые были со мной во время убийства Скирре. Явно мать нагуляла его от другого мужика, скорее всего, трэля, потому как ярл-то был поумнее. Мне понравилась эта мысль, и я высказал ее вслух.

Бедолага аж захлебнулся от ярости, вытащил меч и замахнулся, но вовремя остановился:

— Нет! Нарочно хочешь разозлить, да? Чтоб я тебя убил, да? Чтоб сразу к Фомриру в дружину, да? Не-ет, так просто ты не сдохнешь! После смерти твоя душа будет гнить вечно! Боги побрезгуют даже взглянуть на нее.

— И впрямь ошибся, — прохрипел я. Очень хотелось пить, язык высох и царапал дёсны. — Не трэль то был, а бодливый козёл. Потому от твоей матери так воняло козлятиной!

Хускарл едва успел вывернуть меч и ударил плашмя, краем полоснув вскользь по плечу. Я глянул: ни капли крови не выступило, видать, дар крепкой кожи помог.

— То-то мои хирдманы носы воротили, когда ее драли, — договорил я.

Резкий скрип остановил взбешенного хускарла. Это поднялся Логмар, и лавка проскрежетала по полу.

— Угомонись, — холодно сказал хельт. — Они мертвы, и дурные слова уже не замарают их.

Потом подошел, посмотрел на меня сверху вниз:

— Знаешь, я говорил отцу, что не стоит мстить за Роальда. Ты убил его в честном бою один на один, и нет чьей-либо вины в том, что боги отвернулись от него. Отец не послушал. Когда ты убил Торкеля Мачту, я надеялся, что на том всё и кончится. Увы, я ошибся. Отец зашёл слишком далеко, как и мать: угрожать твоей семье было подло. Но ты убил их обоих. У нас нет выбора. Мы должны отомстить.

Я слизнул подсохшую кровь с губ, чтоб хоть так смягчить жажду, и сказал:

— Скоро твари доберутся и до ваших земель. Мой хирд…

— Хирд выберет другого хёвдинга. Твоя смерть ничего не изменит.

— Нет, — я хрипло рассмеялся, — мой хирд…

В дальнем углу распахнулся тяжелый полог, внутрь ворвался хельт и закричал:

— Враги! Они режут наших!

— … здесь, — закончил я говорить.

Я напряг плечи. Сила Сварта, дар Отчаянного, мощь двух сторхельтов и почти десятка силачей! Цепь не выдержала и лопнула.

Логмар соображал быстрее брата и бросился ко мне, сжимая свинокол. Я только и успел вскинуть высвобожденные руки, чтобы остановить удар. Мгновение мы смотрели друг другу в глаза, а потом его снесло в сторону с такой силой, что он влетел в стену и сполз по ней на пол в беспамятстве. Небольшую комнату тут же заполнили воины: мои хирдманы, снежные волки.

Выругался Эгиль, охнул Хальфсен, кто-то позвал Живодера. Я знал, что жалок: сижу на полу с переломанными ногами, с разбитым в мясо лицом, весь в крови, на руках — обрывки цепей. Не так должен выглядеть хёвдинг самого сильного хирда.

— Скиррессоны, — прошипел Харальд, протиснувшись вперед. — Ублюдки. Под самым Хандельсби сидели.

Только сейчас я сумел рассмотреть своих похитителей. Оба уже не мальчики, каждому за три десятка зим. Логмар, видать, в мать пошел: рослый, видный, с густой светлой бородой. Сразу видно — ярл! Второй же, хускарл, поплоше: и ростом поменьше, и морда кривовата, и борода жидковата. Подъярлок, не иначе.

— У них всего десяток хельтов был, правда, один аж на четырнадцатой руне, — отчитался Хальфсен. — Пятерых убили, остальные пока живы. Оставили, чтоб если что…

— Пить! — оборвал я толмача, увидев заветный бурдюк на поясе у Дометия.

Мне поднесли бурдюк, и я, захлебываясь, принялся глотать тепловатую воду, разведенную с вином. Он же фагр, привык к вину, а не к пиву.

— Что с ними делать будем? — спросил Эгиль. — Сразу закопаем или Живодеру отдадим?

Не успел я ответить, как заговорил Гейр:

— Отведем к конунгу.

— Зачем? — удивился Кот. — Тут суд не нужен, и так всё ясно. Мы в своем праве!

— Так надо. Рагнвальд должен показать всем, что нынче межусобные распри запрещены. Поверь, он не пощадит их.

— Кай, что скажешь?

Бурдюк вывалился у меня из рук и покатился по полу, внезапно заломило плечи, и я весь затрясся, будто припадочный. Неужто уже накатило после того, как я позаимствовал силу сторхельта? Слишком быстро… Наверное, потому, что от побоев и потери крови я ослаб. Меня скрутило хуже, чем в тот раз, да еще отдавало болью после каждого движения. Козий сын, видать, сломал мне ребро или два, и всякий раз, когда я сгибался, меня словно пронзало тем же свиноколом.

Я плохо запомнил, как меня волокли обратно в город. Перед глазами стояла красная пелена, и даже все силы стаи ничуть не облегчали мои муки.

Потом в меня вливали какое-то пойло, отмывали в теплой воде. Помню жуткий холод, пронзающий ничуть не хуже боли, помню какую-то женщину, что бранилась с Живодером, потом режущую боль в ногах, когда складывали обломки костей вместе… Лучше бы отвесили дубиной по голове, чтоб я провалился в беспамятство.

Лишь на третий день я перестал трястись от лихорадки, заново призвал стаю ради одного Дударя и сумел расспросить, что да как. Рядом со мной сидел Фродр, так что он и ответил:

— Поломали тебя знатно. Живодер говорит, через месяц встанешь.

— Почему? Есть ведь твариные кости. В тот раз за седмицу всё прошло.

— Кровь, — пожал плечами жрец. — Нельзя прикладывать твариные кости к ранам. Сначала нужно, чтобы кожа заросла.

— А что Скиррессоны?

— Передали их конунгу. Гейр настоял. Рагнвальд ждет, когда ты придешь в себя, хочет суд устроить всем напоказ, уже созвал людей.

— Скажи, я готов.

Фродр согласно наклонил голову.

— И это… Ты говорил, что плата за знание — боль. Я заплатил немало. Сейчас сможешь ответить?

Жрец повернулся ко мне пустым глазом и едва заметно усмехнулся:

— Когда это я говорил, что можно расплатиться болью? За каждый вопрос своя цена. Тогда была боль. Нынче нужно совсем другое.

— Так скажи, что нужно! — хотел крикнуть я, но получилось лишь прохрипеть, а потом закашляться.

— Рано, — сказал Фродр и встал. — Пойду скажу, что ты готов к суду.

* * *

Я такое видел раньше. Всё уже было: и этот огромный зал с языками пламени в очаге посередине, и десятки уважаемых мужей, стоящих вдоль стен, и величественный конунг в злате и серебре, и даже гнездящаяся в теле боль и покрытая шкурами лавка, куда меня положили. Встревоженное лицо отца, злые ульверы рядом, звонкий голосок Вагна Акессона, который не мог замолкнуть даже на мгновение, хмурые шепотки созванных хёвдингов и ярлов.

Разве что прежде не было великана Стюрбьерна, возвышающегося над всеми, как огромная скала. Он подошел ко мне сразу, как я устроился на своем ложе, ласково поприветствовал и поблагодарил за переданную весть:

— Вот уж никак не ожидал, что сын Зигварда Безухого прибудет ко мне сам! Как я мог не откликнуться на его зов после такой чести? Ты давай побыстрее вставай на ноги! Будем вместе бить тварей!

От зычного голоса в голове загудело, но я был рад видеть Стюрбьерна. Уж не знаю, поможет ли его хирд Северным островам, но лишним точно не будет.

Последними ввели Скиррессонов, и они выглядели получше моего. Знать, Гейр всё же сдержал ульверов и не дал покалечить ублюдков. И я не знал, хорошо это или плохо. С одной стороны, Лопата не пошел против моего слова, так как я не успел ничего сказать, с другой — он взял и поворотил весь хирд так, как ему вздумалось. А ведь он только-только присоединился к нам! Впереди него не один я, но и Простодушный, и Вепрь, и Дометий… Если Гейр принудил их силой, тогда как мне оставлять его за своей спиной? Тут еще надо будет разбираться.

Перво-наперво Рагнвальд дал слово моему отцу. Эрлинг рассказал историю моей вражды с ярлом Скирре с самого начала: про разорение Растранда, про смерть Роальда, про Торкеля Мачту и про попытку похищения Фольмунда. Об этом уже говорилось на предыдущем суде, что был четыре зимы назад, кто-то слыхал о том, кто-то — нет. Потом отец поведал о нанятых хирдах, что перекрыли выход из Сторбаша, и об их смерти от рук нашего хирда. Дальше речь повел Харальд Прекрасноволосый. Он рассказал правду о смерти ярла Скирре, о причине своей мести и о гибели своих хирдманов.

— Мои люди пропадали не во время пьянок или отдыха, — добавил Харальд. — Они гибли во льдах, когда выслеживали тварей. Мы принесли весть о захвате Бриттланда, мы откликнулись на зов конунга и помогали биться с наступающей Бездной! Но мои люди погибли не в твариных когтях, а под пытками сыновей Скирре. Они прошли до конца тот путь, на который Кай Лютый лишь едва заступил.

Волей-неволей все присутствующие взглянули на меня. Я лишь криво усмехнулся. Харальд, оказывается, умел говорить красиво и убедительно.

Потом взял слово Магнус. Он поведал всем о моих заслугах, о силе хирдманов, которых я привел из дальних земель, о том, как именно ульверы дважды вызволили ярла Гейра и привезли весть о Бездне на его землях, о том, что мы вычистили два острова от тварей, и что Скиррессоны поймали меня в тот день, когда ульверы только вернулись после месячного похода.

Рагнвальд махнул рукой, и вперед выступил плюгавенький муж с пергаментом в руках. В тот раз я не понял, что это было такое, но сейчас уже знал, что конунг тоже держит человека, ведающего грамоту. Оно и не удивительно. Мало ли гостей из дальних земель приезжало к Рагнвальду?

— Ярл Логмар Скиррессон передал двадцать четыре воина, из которых трое — хельты, а остальные — хускарлы с шестой по девятую руны, — зачитал человечек.

— Я полагал, — заговорил Рагнвальд, — что столь малое число воинов связано с гибелью ярла Скирре вместе с большей частью его дружины, потому не настаивал на ином. А нынче выходит так, что ты, Логмар, приберег силы не для сражения с тварями, что несут беду на все Северные острова, а для кровной мести. Мести, которая началась с проступка твоего отца!

Скиррессон поднял голову и попытался что-то сказать, но Рагнвальд повысил голос и загрохотал на весь зал:

— Мне нет нужды слушать тебя. Я знаю всё, что ты скажешь. Месть за отца — твой долг! Это верно! Но ты забыл главное — у нас идет война! Ярл Гейр, каково наказание за межусобицу во время похода?

— Выжившего закопать заживо, — спокойно ответил Лопата и глянул на меня с легкой усмешкой.

Видать, он всё же помнил, как едва не сделал то же со мной, когда я убил Торкеля Мачту. Если бы не хитроумие Альрика, гнил бы я нынче в земле, а над моим телом росла бы яблоня.

— Так тому и быть!

Логмар встретил приговор с высоко поднятой головой, а вот его брат не сдюжил: заверещал, как раненая свинья, завопил про справедливость, про убитого отца, начал бранить и меня, и суд, и Рагнвальда. Стиг, стоявший рядом, легонько отвесил Скиррессону оплеуху, свернув ему челюсть.

— Но ради заслуг Скирре, который немало помогал мне в прошлом, — внезапно продолжил Рагнвальд, — я дарую вам легкую смерть. Кай! Пусть их жизни заберет кто-то из твоих хирдманов. Вам нужны руны!

Я глянул на своих парней. В лучшем случае за двоих выйдет одна руна, и то если благодати уже набрано немало.

— Дударь! — сказал я. — Давай ты!

Его дар едва ли не самый полезный для стаи, правда, вспоминал я об этом, лишь когда сам бывал раненым. Хотя в любом другом хирде Бьярне бы вряд ли ценили. Зачем нужен воин без боевого дара, который умеет залечивать лишь собственные раны?

Дударь радостно осклабился, взял меч, который ему передали дружинники конунга, двумя взмахами обезглавил Скиррессонов и полыхнул силой одиннадцатой руны.

— Сыновей отдать на воспитание родичам со стороны жен, — негромко сказал Рагнвальд своему писарю, — их земли — под мою руку, отправить туда людей, что лишились своих домов. Присмотрит за землей, — конунг глянул на Стига, потом на остальных своих дружинников, — Бёгвар. Нынче он всё равно не боец, но ярловых людей подмять сумеет.

Раздав указания, Рагнвальд подошел ко мне, единственному, кто сидел во время конунгова суда помимо самого конунга.

— Тут и моя вина. Харальд говорил о пропаже его людей, но мне было не до того. Я послал самую умелую Орсову женщину в Хандельсби, надеюсь, она поможет поскорее встать на ноги. Хотя у тебя и свой костоправ неплох.

— Распустил ты людей, Зигвардссон! — пробасил Стюрбьёрн. И, как всегда, от его голоса аж полы с лавками затряслись. — Распустил!

— Отец рано умер, не научил, как должно, — с улыбкой отозвался Рагнвальд. — Может, хоть ты поучишь меня уму-разуму? Вот что сделать для Кая Эрлингссона, чтоб не держал он на меня обиды?

— Женить на своей дочке! — немедленно ответил глава вингсвейтаров.

— Так он уже женат. Уже двое сыновей народилось. Верно я говорю, Эрлинг? Да и сам Эрлинг не промах, еще одного сына родил.

— Серебром ода… — сказал Стюрбьерн и сам же себя оборвал. Видать, вспомнил ту небольшую толику удачи, которую я у него оставил. — Может, земли дать? Вдруг Кай захочет из морского ярла стать обычным?

— Не могу! Он мне вольным хёвдингом нужен, а не землепашцем.

Я едва успевал переводить взгляд с одного говоруна на другого. От густого голоса Стюрбьёрна разболелась голова и заныли разом все раны, я изо всех сил старался не кривиться и слушать их шуточную перепалку.

— М-да, тяжело, когда у вольного хёвдинга добра больше, чем у какого-то конунга. И жена у него есть, и дети, и богатство, и воины с кораблями.

— Ничего, — рассмеялся Рагнвальд, — есть у меня подходящий дар для Эрлингссона. Нужно только обождать, пока он будет готов.

С этим мы и вернулись к себе.

На следующий день к нам заглянул Стиг и сказал, что конунг поможет тем девятирунным ульверам, что оставались в городе из-за ранений, получить недостающую руну. Наверное, об этом Рагнвальд и говорил. Так что конунговы дружинники забрали у меня раненых, пообещав вернуть где-то через седмицу. Уже потом я узнал, что это было не так-то просто для Рагнвальда: мои ульверы повырезали всех тварей в том месте, не оставив ничего. А ведь эти твари могли спасти жизнь дружиннику или другому полезному воину.

Хвала богам, пока мы ходили в поход, очнулся Болли. Да, он изрядно ослабел и похудел, да, сейчас он не мог менять свой вес, видать, что-то надорвалось во время битвы с кабаном, но Толстяк и без своего дара грозный боец. Ничего, отъестся, отдохнет, а там, глядишь, и руну получит, излечит нутряную хворь.

Провалявшись в доме всего один день, я решил, что смерть Скиррессонов была слишком легкой и милосердной, еще и к Фомриру теперь попадут. Надо было им тоже изломать все конечности да так и закопать, чтоб их раны загноились, чтоб в них завелись черви, чтоб их заживо под землей сожрали. Скоро встанет лед! Я бы успел сходить в еще один поход! А теперь придется торчать здесь и ждать, когда же срастутся мои кости.

Мы сидели с Пистосом и играли в хнефатафл, когда в дом зашел незваный гость, стуча об пол деревянной ногой.

— Доброго здравия тебе, Кай Эрлингссон!

Флиппи Дельфин пожаловал, да еще и без хмельного запаха. За это время я уж подзабыл о нем, и заплечный его больше не выискивал меня по пристаням, так сторхельт сам пришел.

— Есть дело, но я хотел бы поговорить о том сам-на-сам.

— Уж не затаил ли обиду какую? Еще одной мести я не переживу, — без улыбки сказал я.

Боль в поломанных костях грызла без устали, и нрав мой нынче совсем подурнел. Впрочем, я махнул Пистосу и еще нескольким ульверам, чтоб вышли вон. Если Дельфину вздумается нас убить, его всяко не остановить.

— Всё думаю о тех словах, что ты сказал на пристани, — Флиппи сразу перешел к делу. — Мол, будто твои хирдманы слышат друг друга и делят дары на всех.

Мне вдруг подумалось, а что бы сделали Скиррессоны, знай они о стае? Пока во всем Хандельсби о том знали лишь Гейр, Флиппи да Рагнвальд со Стигом, кое о чём догадывались Магнус и мой отец, но доподлинно всё не ведали. Я бы на месте Скиррессонов сразу убил, безо всяких пыток и допросов.

— Ну, — буркнул я.

— Одолжи свой дар! На время! Хотя бы на один поход!

Я внимательно посмотрел на Флиппи. Да нет, не пьяный, глаза не чудные, как после макового отвара или грибных настоек. Теперь он выглядел почти прежним: сильный, гордый сторхельт, чье имя знают на всех Северных островах.

— Как я его одолжу? Это ж не горшок и не топор, чтоб его так просто отдать.

— Как ты в тот раз меня даром объял, так сделай и со всем моим хирдом. Чтоб мой дар коснулся и их. Я отплачу! Вот чем хочешь — отплачу.

Во мне разгорелся гнев, подстегиваемый нудящей болью:

— Отплатишь? Стая — это тебе не девка гулящая, чтоб сегодня под одного лечь, а завтра под другого. Я ж каждого ульвера к себе в душу пускаю, слышу боль каждого, их смерти рвут больнее твариных клыков. Да я даже своих хирдманов не сразу в стаю беру, проверяю сначала в бою.

Дельфин смотрел на меня спокойно, будто ожидал такой ответ.

— Тогда предлагаю иное. Мой хирд пойдет под твою руку.

Я потер зудящую ногу и выплюнул:

— И что? Я уже сказал, что… — и замолк, уставившись на Флиппи.

— Ты же взял Гейра и его людей. Вот так же и я пойду под твою руку вместе с людьми и кораблями.

— Зачем? И как?

— У тебя же два корабля. На одном главный ты, а на втором…

— Простодушный, — бездумно ответил я.

— Также и тут. Будут у тебя сноульверы, снежные волки, и, к примеру, сёульверы, морские волки. Над морскими буду стоять я, над снежными кто-то еще, а выше всех — ты. Вся слава будет твоей, по долям от добычи уговоримся. Твоя будет наибольшей.

— Э-э… — протянул я, не зная, что сказать.

— Все Северные острова будут знать, что Гейр Лопата и Флиппи Дельфин нынче ходят под Каем Эрлингссоном. Пять кораблей! Едва ли не полторы сотни воинов!

Я попытался привстать, и режущая боль привела меня в разум.

— Слава, хирд, сторхельты под моей рукой… — сплюнул я. — А на деле ты будешь решать за свой хирд сам и поступать, как вздумается, прикрываясь моим именем? Я не приму звание хёвдинга без власти. Если вдруг соглашусь, мое слово будет главным. Не только для тебя, но и для твоих людей. Прекословия я не потерплю!

— Да, хёвдинг, — кивнул Флиппи.

— И для чего это? Ты же столько зим ходил по морям без моего дара! У тебя лучшие корабли и лучшие воины!

— Страх, — коротко ответил сторхельт. — С того мига, как мне оторвала ногу тварь, я боюсь. Всё время. Теперь море для меня не друг, а враг, в нем нынче я вижу лишь смерть. Думаешь, мои хирдманы не затаскивали меня в воду? Думаешь, они сразу бросили меня наедине с хельтовым пойлом? Но только с твоим даром я вновь был счастлив, нырнув в соленые воды фьорда. Разделить дары на всех хорошо, но мне довольно и того, что я смогу выйти в море. И если для того надо поступиться гордостью, так тому и быть. К тому же ярл Гейр уже пошел под твою руку. Что не зазорно Лопате, то не зазорно и мне.

— Я… мне надо подумать, — только и смог сказать я.

Едва Флиппи вышел, как я велел вошедшему Хальфсену созвать мое малое вече. Правда, теперь оно стало чуть больше: добавился Гейр, а еще Фродр после перемены имени редко отходил от меня надолго.

Когда я рассказал, с чем приходил Флиппи, хирдманы заговорили не сразу. Видать, им, как и мне, было непросто. Одно дело — Гейр Лопата, что пришел ко мне с одними лишь рунами да пятью воинами, и совсем другое — Флиппи Дельфин с тремя кораблями и крепким хирдом. Да, у меня нынче людей было примерно вровень с ним, но я-то их большую часть набрал недавно, а хирдманы Флиппи ходят с ним не одну зиму. Я где-то слышал, что он очень редко ищет новых воинов, так редко, что попасть к нему почти невозможно.

Первым заговорил Фродр:

— Таков твой путь. Ты сам протянул нить меж вами.

— Всякий, у кого есть хоть толика ума, захочет тебя в хирд, — согласился Херлиф, — но не у всякого хватит духу признать тебя хёвдингом.

— Флиппи признал, а его хирд? — спросил Дометий. — Они могут не принять Кая.

— Да и с Дельфином не так всё чисто. На словах одно, а как на деле будет?

— Он подходил ко мне вчера, сразу после суда, — сказал Гейр. — Спросил, правда ли, что я стал хирдманом Эрлингссона. И больше ничего.

— А и впрямь… одолжи ему дар, — вдруг ляпнул Простодушный. — Сходи с ним в один поход.

Я глянул на Херлифа, как на умалишенного. А он продолжал:

— Судя по твоим словам, Флиппи пока плохо понимает, что такое стая. Пусть проверит ее на деле.

Глава 12

Я передал Флиппи, что схожу с его хирдом в один поход, и потом мы оба подумаем, что будет дальше. Передать передал, а после сообразил, что сделал так, как и хотел Дельфин: пообещал одолжить свой дар на один поход и взять его хирд под свою руку. Ну да ничего. Что так, что эдак, мне никакого убытка не грозит, разве что о моем даре станет известно слишком многим. Впрочем, врагов у меня на Северных островах вроде больше не осталось, а тем, у кого достаточно силы, чтоб меня поймать, выгоднее держать ульверов в друзьях.

И вот спустя несколько дней я отправился на пристань. Легко сказать «отправился», а на деле мы долго ломали головы, как это лучше сделать. Ходить я еще нескоро смогу, тащить меня на руках или на лавке — уж больно глупо, снаряжать телегу ради пары сотен шагов — еще глупее. Фагры предложили соорудить паланкин. А что? Считай, та же телега, только без колес и несут ее люди. Это и быстро, и просто, и можно закинуть меня на корабль прям в этой штуковине. Крышу с занавесями ульверы делать не стали, положили пару шкур, чтоб помягче было, да и сам я оделся потеплее. Нынче в море ветрено и холодно, уже дважды выпадал снег, хоть сразу растаял.

Когда я устроился в паланкине, думал, что придется силой заставлять кого-то его нести, но не успел и слова сказать, как впереди взялся за ручки Трудюр, а сзади встал Харальд Прекрасноволосый, он почему-то считал себя виновным в моих ранах. Так и отправились.

Правда, в Гульборге паланкины смотрелись уместнее, чем на узких раскисших улочках Хандельсби. На меня пялились все, мимо кого мы проходили, женщины смеялись, дети спрашивали, почему дядя не ходит сам. Хотя не раз и не два я слышал и оправдания, мол, у дяди твари откусили ноги. Ну а что, под шкурами-то их и не разглядишь.

Мой вид смутил и Флипповых хирдманов, ждавших на пристани. Уж не знаю, что им наговорил Дельфин, но они явно не жаждали пойти под руку какого-то поломанного юнца. Хорошо, что им хватило ума молчать. Если бы я услыхал хоть одно оскорбление, развернул бы Трудюра и вернулся обратно в дом, к теплому очагу и пряному пиву.

Почти шесть десятков воинов стояли передо мной, воинов опытных, немало повидавших, но при этом искренне преданных своему хёвдингу — Флиппи Дельфину. Да, они не смогли его вытащить из хмеля, но ведь не разбежались по другим хирдам и собрались по первому его зову.

— Приветствую, Кай Эрлингссон! — сказал Флиппи, и с каждым словом из его рта вылетало облако пара. — Отдаю хирд тебе в руки и прошу наделить нас своей удачей!

Я быстро пробежался глазами по его людям и обнаружил, что там едва ли не треть — хускарлы. Понятное дело, там были и хельты, причем не как у меня — сплошь десятирунные, а всякие — от десятой до четырнадцатой руны. Были и сторхельты, правда, всего два, помимо Флиппи. Но хускарлы… я забыл предупредить Дельфина.

Чуток посомневавшись, я подозвал Флиппи и негромко ему сказал:

— Хускарлов в стаю не возьму. Тяжко им будет, могут и помереть. Да и хельтам лучше быть осторожнее.

Дельфин хоть и не понял причины отказа, но кивнул.

— Пусть подходят по одному. А ты будешь первым…

Я положил руку на плечо Флиппи и легко втянул его в стаю. Он немного постоял, прислушиваясь к себе, встряхнулся и аж помолодел. Его лицо разгладилось, а в глазах появились искорки, те самые, что я видел у него тогда, после боя с хуоркой. Потом он велел своим хирдманам подходить ко мне. И я делал то же самое: клал руку на плечо воина, принимал его в стаю и отпихивал в сторону, показывая, чтоб подходил следующий.

Это присоветовал Дометий. Он сказал, что скоро о моем даре узнают многие, вот только пусть лучше думают, что он действует лишь при касании, иначе все, с кем я перемолвлюсь хоть словечком, испугаются, что уже попали под мое влияние, начнут выдумывать глупости и сваливать на меня вину за свои несчастья. Это лишь мои волки знают, что я не всякого возьму, да и нет ничего дурного в стае, но люди часто верят в то, что им хочется, и не слышат правду.

Когда огонек последнего Флиппова хельта загорелся внутри меня, я поднял голову и обомлел. Не только я, все, кто был в стае или только что попал в нее, тоже замерли, уставившись на море или на небо. С чем бы сравнить? Казалось, будто я всю жизнь ходил в полутьме со свечой в руке и видел только то, что попадало в небольшой круг света от нее, а остальное лишь мелькало смутными очертаниями. А потом появилось солнце и показало всё то, о чем я прежде и не догадывался. Вместо деревянной стены я увидел весь дом, вместо камней — огромные горы, вместо небольшой лужицы — необъятное море.

Под дощатым причалом я ощущал не просто воду, я чуял ее насквозь, слышал плеск мелких рыбешек… Не просто отмель перед собой, как это было у моего живича, а всё побережье на сотню шагов вокруг. Я видел толщу воды и морское дно, как видел бы насквозь ущелье с вершины горы, правда, не совсем глазами, а как-то иначе.

И небо… теперь оно говорило со мной! Запах ветра, очертания облаков, цвет утреннего зарева, легкая водяная пыль на моем лице — всё это было не просто так. Я знал, что скоро набегут тучи, выплеснут воду и быстро уйдут, что Хьйолкег закроет одну ноздрю и задышит другой, сменится ветер, и к ночи сильно похолодает.

— Так вот о чём твердил Тюлень, — пробормотал Флиппи.

Его слова вернули меня обратно: к промозглому ветру и ноющим костям. Хотя… больше я не мерз. Да, пронзительный ветер, ледяные брызги, стылый воздух, но мне стало тепло. Видать, во Флипповом хирде был кто-то с таким даром. Непонятно только, зачем нужен такой хирдман, если нет стаи? Ну не мерзнет один воин, и что? Я потряс головой. Неверно мыслю, у меня самого много людей вообще без даров, так я ж их не выкидываю. Вдруг этот муж хорошо сражается или ловко управляется с парусом? А что не мерзнет — так и пусть его.

Трудюр с Харальдом перетащили меня на главный Флиппов корабль и вернулись на причал, я с собой брал лишь Живодера, чтоб приглядывал за моими ранами, Дометия, потому как это сильный, опытный и вдумчивый воин, и Сварта, чтоб старые ульверы не подумали, что я ими пренебрегаю. Херлиф остался за старшего. Просился Гейр, но я ему отказал. Хоть моя удача велика, но сразу с двумя дурными судьбами она может и не сладить.

Хирдманы Флиппи расселись по веслам, и мы отчалили. Это было прекрасно и жутко в одно и то же время. Прежде я видел лишь тяжелые серые волны, а нынче ощущал и то, что под ними. Словно над пропастью перекинули мосток из тонкого прозрачного льда: еще шаг, лед треснет и ты ухнешь вниз. Аж дух захватывало, как бывало, когда стоишь возле обрыва.

Сквозь фьорд мы прошли быстро, ведь каждый видел, где затоплены корабли, а потом направились на северо-запад. Флиппи хотел отыскать любую морскую тварь и сразиться с ней. Всего одна тварь, чтобы он вновь поверил в себя и свои силы.

Мы шли весь день, сначала на вёслах, потом под парусом. Хирдманы Флиппи привыкали к новым силам и новому зрению, Флиппи сидел на носу, как собака на охоте: внюхивался в запахи, выискивая дичь. Но нащупали мы тварь лишь под вечер, когда уже начало темнеть. Впрочем, нынче вообще темнело рано, мы не так уж далеко ушли от Хандельсби. Нехотя Дельфин велел идти к берегу, чтоб переночевать. Биться с морской тварью в темноте он всё же не решился.

Я думал, что уж во время стоянки Флипповы хирдманы чуток растормошатся, захотят поговорить если не со мной, так с моими парнями, они ведь уже поняли, для чего Дельфин меня позвал. Но не тут-то было. Дельфины держались наособицу, меж собой тихо обсуждали что-то, поглядывая на нас, а близко не подходили. Я глянул на ульверов и тогда понял, в чем тут дело.

Кого они видели перед собой? Завернутого в шкуры юнца с поломанными ногами, бритта с жутким изрезанным лицом, фагра Дометия, весь вид которого кричал о чуждости: и не по-нашему смуглая кожа, и кудрявые черные волосы, что по нордским меркам считалось некрасивым, а еще темные глаза да крупный горбатый нос. И напоследок Сварт — тоже не красавец, недаром же его прозвали Полутроллем. Нет бы прихватить языкастого Леофсуна или болтуна Эгиля!

Лишь Флиппи не чурался нашего общества.

— Кай, — подошел он к нашему костру после трапезы, — для твоего дара нужно ли быть рядом с хирдманами?

— Нет. Пока я ни разу не видел предела, после которого дар не достает до людей.

— Может, тогда лучше останешься здесь? Завтра мы быстренько убьем морскую тварь и вернемся за тобой. Всякое ведь может случиться! Не хочу, чтоб конунг лишил меня головы из-за твоей гибели.

Если так, то я мог бы остаться и в Хандельсби. Какая разница, где сидеть? Но несмотря на раны, я поперся в стылые воды. Всё потому, что я хотел посмотреть на хирд Флиппи во время охоты. А еще хотел, чтоб его воины точно понимали, с кем связаны их новые силы!

— Тогда постарайся, чтоб я не помер!

— Всё же прошу, чтоб ты остался. Прежде я не понимал, каков твой дар. Думал, что появится лишь более крепкое чувство плеча да уйдет мой страх. Но вот такого никак не ожидал. Видать, в тот раз я был слишком пьян и не распробовал толком. Почему конунг еще не забрал тебя в свою дружину? Почему остальные хирды не просятся под твою руку? Это же такая сила! Такое… я никогда раньше не был так близок к Нарлу, как сейчас.

— Рагнвальд звал, но я не пошел, — отмахнулся я. — И я не каждому показываю свой дар, а те, кто знает о нем, слышали лишь о малой толике. Я пойду с тобой! И больше о том говорить не будем. Помни, что ты обещал! Мое слово — главное.

Дельфин замолчал.

Утром мы вышли на охоту. Вчерашняя тварь недалеко ушла, да и по рунам она подходила, всего-то тринадцать, такую убить для Флиппи — раз плюнуть. Через чужой дар она ощущалась как здоровенная рыбина, которую расплющил великаний молот, только вот ударил он неровно, потому с одной стороны вылезло больше, а с другой — меньше.

Корабли разошлись по сторонам так, чтоб та тварь оказалась посередине. А что, если она вздумает ударить по драккару? Хотя… я только сейчас приметил, что все Флипповы сторхельты были раскиданы по разным судам: по одному на каждое. Видать, чтоб мелкие твари побоялись напасть на более сильного противника. Такое далеко не всегда помогает, тот же кабан будто и не видел рун Гейра, но на некоторых тварях может и сработать.

Флиппи подошел ко мне, наклонился и едва слышно спросил:

— А если я захочу передать весть своим хирдманам, они услышат?

Я покачал головой:

— Только если я ее передам. Я тут не простой волк, а вожак, и слышат лишь меня.

Дельфин легко кивнул, будто ничего другого и не ждал, махнул рукой, и тут же на корме нашего корабля застучал бодран, разгоняя утреннюю дымку и отдаваясь по всему морскому простору.

Выучка у флипповцев почти не уступала клетусовской. Тут же с вёсел поднялись определенные воины, вмиг разобрали короткие копья с широким острием, а на их место сели другие хирдманы. Три хельта на нашем корабле подготовили тяжелые гарпуны с цепями, приклепанными к их тупому концу. На других драккарах было то же самое. Что особенно чудно — тварь-то на месте не стояла, но корабли двигались так, чтобы она всё равно была меж ними. Нет, со стаей-то оно просто, ведь нынче все слышали, где Бездново чадо, а как они до меня с этим управлялись?

Флиппи скинул с себя всё лишнее, оставшись в одних лишь портках и нижней рубахе. На свои широкие плечи надел какие-то ремни с петлями, в петли вдел три коротких копья, четвертое взял в руку. И нырнул в ледяную воду.

Я сосредоточился на его огоньке и потому услышал его восторг, его радость от той свободы, которую давало море. Вот уж поистине Нарлов любимец! Я ощущал, как Флиппи легко двигался даже с деревянной ногой, как он скользил ко дну, где засела тварь. Он сделал круг над ней. Та затаилась, вжимаясь в ил. Бодран стучал ровно, спокойно, и гребцы ждали, подняв весла над водой.

Вдруг тварь рванула вперед, ловко извернулась так, чтоб оказаться прямо под Флиппи, и встопорщила иглы на спине, разом увеличившись раза в три. Только тогда Дельфин вогнал первое копье, сразу же отпрянул назад, вытащив второе. Тварь снова замерла, иглы медленно опустились, прилипая к ее коже. Рывок, кувырок, иглы! Копье вошло рыбине ближе к краю.

На этот раз тварь не остановилась. Она уложила иглы, метнулась в сторону… Бодран застучал быстрее. Флиппи нырнул глубже, подобрался к брюху твари, вбил в него третье копье и сразу пошел наверх. Разъяренная рыбина погналась за ним. Палочка билась о бодран, как крылья комара. Гарпунщики подняли свои тяжелые орудия, их широкие спины взбугрились мышцами.

Едва голова Флиппи показалась над водой, как бодран смолк, и зубчатые копья со всех трех кораблей полетели в воду. Два прошли мимо, и хельты шустро начали перебирать цепь, чтоб втянуть их обратно, а остальные застряли в твариной шкуре.

— Назад! — крикнул Дельфин.

Гребцы разом взмахнули веслами, корабли разошлись, гарпунные цепи натянулись, и я смог увидеть тварь своими глазами, а не через чужой дар. И хотя я уже представлял ее очертания, всё равно был немало удивлен. Бурое бугристое тело выглядело так, будто всплыл кусок дна с морской порослью и камнями, причем кусок неровный, случайный, искореженный и по бокам, и сверху, и снизу. Пасть? Глаза? Да я даже не мог отыскать плавники или хвост у этого уродца величиной с драккар.

— Копья!

К Флиппи тут же полетели копья, которые он ловил на лету. Одно было брошено второпях и должно было пройти сильно выше, но Дельфин ухитрился с места выскочить из воды так, что даже ступня мелькнула, перехватил его и ушел вниз. Одно за другим он вгонял копья в живот бьющейся твари. Лопнула одна цепь, дальний корабль медленно потянуло к рыбине, несмотря на усилия гребцов. Разошлась вторая цепь, разорванное кольцо с глухим стуком вошло в борт нашего драккара, и я даже смог разглядеть проглянувшее из доски железо, а хельта, что держал ту цепь, выбросило с корабля. Хельты бросили еще два гарпуна, те самые, что прошли мимо в первый раз.

Тварь висела в цепях, будто в паутине.

— Еще! Сами!

Толстые тяжелые копья, уже не с широким острием, а с длинным и узким, которым так удобно пробивать крепкие панцири и толстые шкуры, с басовитым свистом полетели в бугристую спину. Флиппи вгонял свои копья в брюхо твари, подныривая снизу.

Эх, сюда бы Энока! Он бы сразу сказал, куда надо бить. А так когда еще нащупаешь в этой громадине слабое место? Нельзя же ее всю истыкать копьями наугад?

Хотя Дельфин, видать, думал иначе. Когда на спине твари не осталось ни единого кусочка без копья, а море окрасилось в черный цвет, тварь наконец перестала рваться из цепей. Жизнь еще теплилась в ней, но уже едва-едва.

Флиппи пронзительно свистнул. Гарпунщики начали тянуть цепи к себе, подтягивая корабли к твари. Когда же драккары обступили ее вплотную, хирдманы начали выдергивать вогнанные копья, поначалу только те, до которых дотягивались. Едва лишь освободился кусок размером в четыре щита, туда перекинули толстую доску, один хельт пробежался по ней к телу твари и, не сходя с трапа, начал выдергивать другие копья. После очередного вытащенного острия, по твари пробежала крупная дрожь. Хельт тут же вбил копье почти в то же место, потом снова выдернул и снова ударил. Флиппи тем временем легко взлетел на борт нашего драккара, сдернул сбрую и тряхнул волосами. Кто-то протянул ему полотно для утирки, но он отмахнулся, не сводя горящего взгляда с твари.

На ее теле уже топтались трое воинов, по-прежнему не сходя с досок. Когда все копья были вытащены, черная жижа почти перестала течь из ран, лишь едва сочилась.

— М-да, упорная тварюга попалась, — весело сказал Дельфин. — Ставлю полмарки серебра на Стылого!

— Четверть марки на Черную Пятку! — ответили с другого драккара.

— Полмарки на себя! — рявкнул один из тех хельтов, что стояли на твари.

Они начали всаживать копья в полумертвое тело со всей силы, немало увеличенной за счет стаи, едва ли не до половины древка. Казалось, будто шкура рыбины не крепче опары, и любой может ее проткнуть.

— Почему не отдашь хускарлу? — спросил я у Дельфина.

— Они не пробьют.

— А сам почему не хочешь?

Флиппи уселся рядом, весь мокрый, однако даже не покрылся мурашками на холодном ветру.

— Когда получается, я всегда отдаю руны хирду. В сторхельты выбился первым лишь потому, что первым сталкиваюсь с тварью. И нередко случается, что именно мое копье убивает.

— С тварями на суше биться проще. Почему выбрал море?

— Не я выбрал море, а оно меня. Но за морских платят больше. На тех, что бегают по лесам и горам, ярлы посылают свою дружину или нанимают первый попавшийся хирд. А на морских всегда кличут мой хирд и хорошо платят. Даже за хельтовую тварь я беру не меньше пяти марок серебра.

Это и впрямь много по меркам Северных островов.

Рунная сила твари исчезла, и раздались радостные крики хирдманов. Кто-то всё же прикончил ее!

— А-а-а! — взревел тот хельт, что ставил на себя. — Вот оно! Тринадцатая руна! Давайте ваше серебро, сосунки!

— Расплата на берегу! — отозвался Флиппи. — Заканчивайте уже!

Все копья перекинули на драккары, и те же хельты вытащили топоры и начали вырубать глубоко засевшие гарпуны из твариного тела. Пара хирдманов прыгнула в море и нырнула, чтоб забрать копья, оставшиеся в ее животе. И не страшно им нырять в почерневшую от твариной крови воду?

— А для чего доски?

— Морские твари бывают всякими. Ядовитых много, есть с шипами или иглами, часто тоже отравленными. Есть твари, что жалят, как медузы. Я не одного воина так потерял. Потому велел, чтоб делали вот так.

— Бездна! — вскричал кто-то.

Я выглянул и увидел, как у одного рубщика из ноги торчит обломанная игла. Видать, неудачно попал по ней, переломил, и кусок иглы вошел ему под кожу. Он хотел было вытащить ее сам, но Живодер рявкнул:

— Нет! Нельзя!

Повернувшись к Флиппи, я тихо сказал:

— Пусть мой хирдман глянет. Он лучше всех управляется с ранами.

— По нему видно, — проворчал Дельфин и велел раненому перебираться на наш драккар.

Живодер не стал трогать саму иглу, для начала разрезал обмотки и портки так, чтоб видеть, куда она вошла.

— Если дернуть, обломится. Кусок останется в мясе. Будет гнить, вонять, придется резать ногу, — сказал бритт.

Хельт заметно побледнел.

— Сможешь вытащить? — спросил я.

Живодер пожал плечами:

— Если не будет дергать ногой, вытащу.

Флиппи схватил хельта за щиколотку, кто-то взял его же за плечи. Бритт вынул длинный острый ножик, вогнал лезвие в голень рядом с иглой и тут же вынул. Хлынула кровь, раненый дернулся было, закряхтел, сдерживая крик, но в сторхельтовых руках особо не потрепыхаешься. Живодер взял тряпицу, ухватил ей торчащий конец иглы и очень медленно потянул. Он доставал иглу целую вечность, но когда вынул, никто не смог сказать, обломилась она или нет. На всякий случай бритт приложил к ране сухой мох и перевязал.

— Это тянет кровь. Заберет много-много крови! Может, заберет и яд.

И тут хельта вдруг скрючило. Его тело выгнулось, плечи напряглись, руки изогнулись и затвердели, как камень.

— Яд, — выдохнул кто-то.

— Нет, — сказал я. — Сейчас так скрутит всех хельтов! Пусть уйдут с твари! Быстро!

Флиппи крикнул, чтоб уходили. Они едва успели. Один за другим все хельты начали валиться наземь, даже те, что не сходили с кораблей и лишь швыряли гарпуны с копьями.

— Скоро им станет лучше, — успокоил я Дельфина. — После сторхельтовой силы так часто бывает.

— Поэтому ты не захотел хускарлов…

— Они бы вовсе могли помереть.

Сторхельт из Флиппова хирда вырезал оставшиеся гарпуны. После этого хускарлы сели на вёсла, отвели корабли к ближайшему острову, там, по совету Живодера, развели костры и уложили хельтов поближе к огню.

К моему удивлению, хотя охота завершилась не прям весело, Флиппи выглядел довольным. Он переоделся в сухое, прошелся по своему хирду, перекинулся с каждым хоть парой слов, а потом сел возле меня, снял деревянную ногу и потер обрубок. Видать, нелегко ему дался этот поход.

— Наоборот, — ответил он, когда я высказал это вслух. — Это самый легкий поход из всех, что был. Разве что с хуоркой было проще, ну так она же безрунная.

— Оно и немудрено. У твоего хирда отличная выучка.

— Еще бы, — усмехнулся Флиппи. — Когда целую седмицу гоняешься за одной и той же тварью, когда гарпунщики раз за разом промахиваются, а если не промахиваются, так гарпуны не могут пробить твариную шкуру, и надо начинать всё заново, волей-неволей выучишься. Оно же еще и вслепую. Лишь Тюлень умеет смотреть под воду, он и бьет в бодран, показывая, далеко ли тварь. Потом гарпуны… Если войдет всего два-три, тварь попросту разорвет цепи. На каждой охоте я терял несколько гарпунов, и не всегда удавалось их забрать. Нередко тварь уходила вместе с ними. Обычно под конец охоты мы выглядим едва ли лучше дохлой твари. Сегодня было очень легко. Так легко, что даже чудно́. Если б так было всегда, я бы уже опередил Гейра.

На следующий день, едва хельтам стало лучше, мы вернулись в Хандельсби. На охоту ушло всего-то три дня. Я и не думал, что мы так быстро управимся.

Поначалу я хотел просто уйти к своим ульверам, но Дометий присоветовал мне убрать из стаи хирд Дельфина, мол, пусть теперь посмотрят, как оно без моего дара. И мне понравилась эта мысль. Так что на пристани я проделал то же самое, что и перед отплытием: коснулся каждого Флиппова хирдмана, выкидывая его из стаи. Только забыл, что это аукнется и мне. С каждым воином по капле уходила сила, уходила ясность. Вместо огромного и полного жизни подводного пространства я увидел лишь непроглядные соленые волны, бессмысленно бьющиеся о прибрежные камни. Умолкло поблекшее небо. Мир опустел и снова подернулся сумеречной дымкой.

У хирдманов Дельфина я видел то же самое. Их лица смурнели, их плечи опускались, да и сам Флиппи после ухода из стаи враз постарел, его брови тяжело нависли над глазами, и он медленно похромал с пристани.

Глава 13

Пару дней от Флиппи ничего не было слышно. Я спокойно ждал, пока исцелятся мои раны. Кожа зарубцевалась, так что Орсова женщина, посланная конунгом, смогла обложить мои ноги твариными костями и всякими вонючими мазями. Ребра зарастут сами, а нос… ну, стал он чуть более кривым и сплюснутым. По словам ульверов, ночью я теперь храпел так, что стены тряслись. Кто-то даже предложил еще раз сломать мне нос перед следующей руной, чтоб всё обратно встало.

Потихоньку появлялся тонкий ледок возле берегов, в Хандельсби прибывали воины со всех Северных островов, чтоб охранять земли людей от тварей. Вернулся Эрлинг со своей дружиной из небольшого похода. Фьорд кишел кораблями со множеством разных стягов. Херлиф едва успел урвать науст, корабельный сарай, для наших драккаров, чтоб оберечь их на зиму. За это пришлось отдать немало серебра, и даже так несколько хельтов всегда сторожили возле ворот, чтоб ни один слишком умный ярл или слишком тупой хёвдинг не посмели бы оспорить наше право.

Грядет третья такая зима. Первую зиму я провалялся в Сторбаше после предательства Росомахи, исцелялся от укусов морской твари, и ведь тоже ногу мне порвала. Вторую мы проторчали в Гульборге. Зато уж в этот раз ульверы будут стоять вместе со всеми. Осталось лишь подождать, пока лед встанет.

Я удивлялся, почему никто из ульверов не высказался насчет недавнего прибавления новых даров и новых сил в стаю. Спросил у Вепря, а тот хмуро ответил:

— А чего говорить? Ты хёвдинг. Хочешь — берешь людей в хирд, хочешь — выкидываешь. Вот жду, когда ж ты и мне скажешь уйти. Только не возьму в толк, зачем тебе столько хирдманов? К чему? Или тебе нашей силы не хватает? Даров у нас мало? Или не те? Кто захочет нанять хирд в полторы сотни воинов? Разве что воевать с кем-нибудь. И Гейра зря взял, попомни мое слово! Как волк не может стать овцой, так и ярл не может стать обычным хирдманом. Непривычно ему слушать кого-то, окромя конунга. Да Гейр и Рагнвальда-то особо не слушал, молод тот больно. А тут под пацана безусого пошел…

Ну, усы и борода у меня уже выросли. И вроде бы Вепрь верно говорит, да только он всё думает о старом хирде и старой жизни, когда мы ходили с Альриком и искали хоть какой-то работенки, когда получали марку-две в месяц. Нынче же всё иначе. И серебра у хирда полно, тратить негде и некуда, и сражаемся мы не за плату, а за свою родную землю. И тут не только о собственном кошеле надо думать, а о том, как Бездну забороть.

Бездну!!! Не тварь какую, не зарвавшегося ярла и даже не коняков пришлых, а саму Бездну, с коей и боги-то управиться не могут.

Хальфсен потом сказал, что не все думают так, как Вепрь. Клетусовцы, псы, львята, живичи и гейровцы — все они рады новым силам. Выходит, что недовольны старые ульверы, те, что ходили еще под Альриком. Понятно, тоже не все. Квигульву, к примеру, плевать, сколько в хирде воинов. Херлиф, наоборот, хочет присоединить дельфинов к нам. А как утешить остальных?

А на другой день после разговора с Вепрем пожаловал сам Флиппи с тремя своими хирдманами. Я созвал «малое вече», потому как дело-то серьезное, и приготовился выслушать решение Дельфина.

— Я готов пойти под твою руку, — сразу сказал Флиппи. — С этим согласен и мой хирд.

— А верно ли ты понял, что значит «пойти под мою руку»? — спросил я. — Это ведь не просто так, что я поделюсь своим даром, и дальше каждый хирд будет жить, как прежде. Если я хёвдинг, так не по одному лишь званию, а и на деле.

— Твоя доля от любой полученной нами платы будет больше всех, — заверил меня Флиппи.

— Не так. Мое слово будет выше твоего. Я говорю, куда идти и кого бить. Я делю добычу. Я решаю, быть кому-то в хирде или уйти. Корабли останутся твоими, и ты можешь их продать, обменять или взять новые. А вот хирдманы все будут моими.

Дельфин переглянулся со своими людьми, и один из них промолвил:

— Говорят, что и у тебя внутри хирда есть старшие.

— Только вот люди под ними — мои. И никто не возьмется оспаривать мое слово. А твои воины… Если я скажу одно, а ты — другое, кого они послушают?

— Если скажешь что-то, с чем не буду согласен, — медленно заговорил Флиппи, — я постараюсь тебя переубедить. Но если не передумаешь, клянусь Нарлом, сделаю так, как скажешь.

— И в бою тоже? И в походе? Всякий раз я должен выслушивать, как ты мне прекословишь?

— В походе — нет. Слово хёвдинга нерушимо. Но в бою… я немало зим сражаюсь с морскими тварями и больше ведаю о том, как их бить.

Я покачал головой. Зря я думал, что Флиппи ослабел нравом и умом. Всего один поход, всего одна тварь, и он снова прежний Дельфин, хёвдинг самого крепкого и старого хирда. Вздумал усилить своих людей и расплатиться серебром, ничего при том не теряя. Зачем мне это?

— Не бывает так, что кто-то хёвдинг лишь наполовину. Либо мое слово главное, либо нет. Мы не на ярмарке, торговаться я не стану.

— Понимаю, — вздохнул Флиппи. — Я согласен.

— Если кто-то пойдет против меня, будет наказан. Если это будет в походе, я убью виновного, а его старшему отрублю палец. Таковы правила в моем хирде.

— Да, хёвдинг.

Я глянул на тех хирдманов, что привел Дельфин. По ним было видно, что они не особо рады слову своего старшего. Пусть их. Подождем до первой казни и первого отрубленного пальца. Теперь за моим плечом стоит Гейр, девятнадцатирунный воин, так что увильнуть у них никак не выйдет.

— Приводи людей сюда во двор, я приму их в стаю. Хускарлы тоже пусть будут, поглядят на меня и мой хирд, познакомятся.

— Зимой подыму их до хельтов, — быстро сказал Флиппи.

— Нет, — резко сказал я. — Зимой я́ их подыму до хельтов! Сегодня жду своих новых хирдманов.

Во дворе все дельфины и все ульверы не поместились, потому мы заняли еще и немалую часть дороги. И там Флиппи перед всеми сказал, что переходит под мою руку полностью и безоговорочно, что всякий, кто с этим не согласен, может прямо сейчас уйти из хирда. Ни один дельфин не шелохнулся. Я говорить ничего не стал. Если вдруг Флиппи умолчал о принятых у нас обычаях, скоро они всё равно о том узнают.

После я, как и в прошлый раз, принял каждого хельта и сторхельта в стаю через прикосновение, а потом выставил несколько бочонков пива, чтоб хирдманы хоть немного друг с другом познакомились.

Я понимал, что теперь всё будет совсем иначе. И не так, как в хирде Альрика, и не так, как было до сего дня. Никогда флипповцы не станут мне послушными, как псы и живичи. Я вряд ли буду знать имена тех, кто нынче под моей рукой. По сути, для меня лишь добавятся люди в «малое вече», потому я и давил только на Флиппи и его старших. Пусть их люди будут верны им, главное, чтоб они сами были верны мне.

Несколько дней после этого Простодушный, Хальфсен и Дометий торчали у дельфинов, да и другие ульверы тоже к ним наведывались. Толмач показал мне пергамент, исчерканный буквами, он записал имена дельфинов, их руны и дары. Дометий выспрашивал о тонкостях охоты на морских тварей. Кое-что он видел своими глазами, но ему хотелось узнать больше. Что делал Херлиф, я так и не понял, вроде бы просто говорил с людьми, угощал выпивкой, восхищался кораблями и оружием, выспрашивал о подвигах Флиппи, сам рассказывал о наших странствиях. Пока Простодушный никого не резал за моей спиной, меня всё устраивало.

Вскоре вернулись от конунга мои десятирунные хускарлы, но из-за сломанных ног я не мог им помочь с переходом в хельты, потому перепоручил это их старшим. И спустя еще пару дней в моем хирде не осталось ни одного воина ниже десятой руны. Только хельты и сторхельты!

Я вслушивался в стаю и так и сяк, но не заметил ничего нового. В прошлый раз, когда все ульверы из карлов стали хускарлами, мы смогли разделять наши дары. Оно и не удивительно, ведь у карлов-то даров нет. А что есть такого у хельтов, чего нет у хускарлов? Разве что съеденное твариное сердце. Я даже пошел спросить у Фродра, и он сказал:

— Стая в бою и стая вне боя отличаются. Поймешь, когда хирд сразится с кем-нибудь.

* * *

Наступило самое тяжелое время в году, когда лед еще не встал, и снег то падал, то таял. На зимнюю охоту не сходить, в морской поход не выступить, в кнаттлейк не поиграть. Скучно!

А ведь в Хандельсби нынче было полно воинов: ярлы с дружинами, вольные хирды, иноземцы, не успевшие уйти до холодов. Меж некоторыми разгорались старые распри или затевались новые, и всё чаще ульверы рассказывали о драках, вспыхивающих из-за пустячной ссоры: то бабу не поделили, то глянул кто не так, то пиво слишком кислое.

Потому Рагнвальд решил повеселить людей и занять их хоть чем-то до тех пор, пока не окрепнет лёд и все воины не уйдут на зимнюю стражу. Каждое утро конунг объявлял новое состязание, в котором мог поучаствовать всякий. Метание копья, плавание в ледяном фьорде, глима, стрельба из лука, бросание бревна, прыжки и вверх, и вдаль, бег, а также игра в хнефатафл, битва меж скальдами, кто сложит самую красивую вису или лучше всех споет песнь, пляски, игра в загадки. Лучшему хускарлу и лучшему хельту конунг вручал награды: оружие, серебро, броню, дорогие ткани, рабов, иноземное вино. Рачительный Вепрь в некоторых наградах даже узнал кое-что из того, что мы привезли из Гульборга и отдали Рагнвальду.

Всякий хирд и всякая дружина хотели показать себя с лучшей стороны, потому посылали людей на все состязания, громогласно подбадривали их, бранили за проигрыш, хвалили за победы. Многие бились об заклад, пытаясь угадать лучшего.

Ульверы тоже участвовали в состязаниях, да и дельфины не отставали, но они шли отдельно. Многие догадывались, что мой хирд и хирд Флиппи нынче связаны некими узами, хоть и не понимали, чем двенадцатирунный мальчишка может быть полезен прославленному сторхельту. Никто и не думал, что Дельфин пошел под руку того самого мальчишки. Разве что Рагнвальд знал больше остальных, но пока не подавал виду.

Спустя две седмицы Орсова женщина сняла с меня надоевшие до зубовного скрежета повязки и сказала, что теперь мне можно ходить, только от состязаний лучше держаться подальше. Смотреть можно, а участвовать никак нельзя. Впрочем, когда я впервые за долгое время встал, то и сам это понял, так как едва сросшиеся кости всё еще болели, и я хромал разом на обе ноги. И всё равно это было лучше, чем день-деньской лежать на лавке и разглядывать разводы сажи на потолке. Теперь я мог выйти наружу и подышать морозным воздухом!

Конечно же, я поперся посмотреть на состязания. Рагнвальд разумно вынес их за пределы Хандельсби, но за эти дни в чистом поле вырос еще один город, только не с домами и сараями, а с торговцами, лавками, бочками с пивом и жаровнями, где всякий мог обогреться. Если вдруг кто устал смотреть на борцов, так пусть сядет, отдохнет, выпьет кружку пива, отведает пирога с рыбой и грибами. Весело! Почти так же, как летняя ярмарка.

Стоило приковылять, как ко мне прицепился этот назойливый Вагн Акессон. А как ульверы отыскали меня у Скиррессонов? А как я так быстро встал на ноги? А буду ли я сражаться с зимними тварями? А приготовил ли подходящее оружие? Сколько наград получили мои хирдманы? А вот у него уже три награды, ну, не у него самого, а у его хирда, все-таки сам Вагн мелковат и ростом, и зимами, и рунами. Отстал от меня лишь тогда, когда воин Акессона взялся за бревно. Он поднатужился, поднял его вверх на вытянутых руках и швырнул вперед. Конунгов дружинник посчитал шаги до бревна и громко крикнул:

— Сорок шагов!

Много ли это — сорок? Я сам бревна как-то не швырял, не приходилось, но люди вокруг закричали, кто-то обрадовался, кто-то погрустнел, некоторые проставлялись медовухой, раз не смогли угадать.

Следом вышел Видарссон, тяжелый и косматый. Как всегда, казалось, будто он прожил зим тридцать.

— Этот закинет на полсотню! — услышал я от соседа.

— Не, смотри, он хельт, а дар, видать, не в силу.

— В бороду ушел, — рассмеялся незнакомый воин.

Мне и самому стало любопытно. Стаю-то я не убирал, так что у моих ульверов все дары двух хирдов и немножко сторхельтовой мощи.

Видарссон легко вскинул бревно наверх, крякнул и как зашвырнет его…

— Шестьдесят три шага! — воскликнул конунгов дружинник. — Пока лучший бросок!

Всего на двадцать шагов больше. Как по мне, маловато. Простодушный, что пошел вместе со мной, увидел мою кислую морду, рассмеялся и сказал:

— Мы сказали, чтоб хирдманы особо не выпячивали силу. Сначала пусть глянут, как другие делают, а потом сделают чуть лучше. И у нас уже семь наград!

На суше шли состязания, а фьорд медленно обрастал ледяной коркой, пока не затянулся полностью. И каждое утро конунгов дружинник выходил проверять его крепость. Не для похода на тварей, ведь открытое море замерзает медленнее, чем вода во фьорде, а для проведения турнира по кнаттлейку.

Уже пять зим я проходил с хирдом, но видел подобный турнир лишь единожды. На вторую зиму с ульверами мы с Тулле играли здесь в кнаттлейк, еще будучи карлами. Правда, Тулле быстро выбыл, поэтому дальше я продолжил играть с Магнусом, и мы победили.

Я участвовать не буду, зато выступят мои ульверы. Конунг заранее предупредил, что нынче будем играть иначе. Каждый хирд выставит всего две команды: из хускарлов и из хельтов. Заменять людей в команде нельзя. В команде будет не два, а три человека, и игра будет проходить меж тремя командами, а не четырьмя, как в тот раз. Проигравшие выбывают, победители потом сражаются меж собой, пока не останется лишь один.

Раз уж снежные волки могут выставить лишь одну команду, то в нее должны войти самые лучшие воины, чтоб разгромили всех хельтов Северных островов в пух и прах! Я поручил Дометию подобрать людей для кнаттлейка, ведь этот фагр знал о дарах и способностях ульверов больше всех. Беда лишь в том, что Дометий ничего не знал не только о кнаттлейке, но и о зиме, о снеге и о том, как нужно бегать по льду.

Едва пришли первые морозы и высыпал снег, наши фагры попросту обомлели. Оказывается, они думали, что зима уже давно наступила. Мол, небо хмурое, вода холодная, ветер ледяной. Куда уж дальше-то? А то была всего лишь нордская осень.

Да, их руны защищали от холода, да и дар Флиппова хирдмана помогал, но фагры всё равно мёрзли и не верили, что белый пух, падающий с неба, — это та же вода, ведь снег так легко можно растопить. Море, покрытое льдом, им тоже было непонятно. Клянусь Скириром, если б фагры заранее знали, какова зима на Северных островах, они бы не пошли за мной! Им пришлось привыкать и к тяжелым меховым накидкам, и к вязаным шапкам, и к толстой обувке, в которой уже не так просто бегать, и к рукавицам.

Впрочем, Дометий не унывал. Теперь он гонял своих клетусовцев в два раза больше, чтоб те привыкли к новой одеже, Хундр же поглядел на него и заставил псов делать то же самое.

В очередное холодное утро, когда я еще кутался в одеяло, с улицы донесся какой-то шум. Стоило Вепрю открыть дверь, как вместе со снежной порошей в дом ворвались детские крики:

— Лед окреп! Сегодня будет кнаттлейк! Лед окреп!

Сперва решили провести турнир меж хускарлов, что было весьма удачно для Дометия. Он сможет увидеть, как играют в кнаттлейк, каких воинов лучше брать, как их расставлять и чем побеждать. И с этого дня я видел Дометия лишь поздно вечером, когда он возвращался с игр, задумчивый, но воодушевленный.

Я тоже приходил время от времени и удивлялся, сколько же нынче на Северных островах высокорунных воинов! Помнится, на том турнире, что я видел, с трудом наскребли три команды хельтов по два человека. Там я впервые увидел Болли Толстяка и Трёхрукого Стейна. Конечно, тогда конунг не созывал в Хандельсби всех ярлов и всех вольных хёвдингов, потому народу было меньше. Да и руны нордов были гораздо ниже. Как быстро всё поменялось из-за появления Бездны на Гейровом острове!

Если сарапы вздумают прийти к нам следующим летом, они удивятся нашей силе! С того дня, как конунг поубивал всех их жрецов, воины Северных островов изрядно подняли свои руны. Правда, какой ценой! Потерянные острова, разоренные деревни, погибшие в сражениях хирдманы…

После долгих размышлений Дометий сказал, что на турнир пойдет он сам, гейровец с даром в вёрткость и пёс с даром в силу, а после этого начал их гонять, чтоб те поняли, как надо играть, хотя это больше нужно было самому фагру. Гейровец, как и всякий норд, играл в кнаттлейк с детства.

Когда начался турнир хельтов, ульверы впервые заявились всем хирдом разом. Нас много и голоса у нас громкие, потому, как только наши парни вышли на лед, никто не сумел нас перекричать.

То ли благодаря всем дарам, то ли благодаря учению Дометия, но наша команда легко одолела своих соперников в первом бою. Да и как могло бы быть иначе? Им даже смотреть друг на друга не нужно было, они и так чувствовали, куда бить и кто перехватит плашку. Дометий перекрывал собой шатер намертво, силач расталкивал противников, а вертлявый гейровец ухитрялся вывернуться, даже когда его зажимали трое хельтов.

Второй не менее сильной командой оказались хирдманы Флиппи. Их хускарлы быстро вылетели из турнира, и тому никто особо не удивился, всё же Дельфин подбирал себе людей под морских тварей, и дары у них были своеобразные, не подходящие под игру.

Несколько дней мы ходили к фьорду и смотрели на сражения игроков. Как только завершится турнир, мы, как и все воины вокруг, отправимся сражаться с зимними тварями. Гейр немало понарассказывал о них и о прошлой зиме, и я понимал, что даже ульверам придется нелегко. Но сейчас все веселились, переживали за своих собратьев, заливали глотки крепким хмельным питьем, радуясь победе или огорчаясь от поражения.

Когда осталось всего три команды, началась последняя игра. Я, как обычно, сел со своими хирдманами, но еще до первого удара ко мне подошел конунгов человек и сказал, что Рагнвальд зовет к себе.

Конунг сидел отдельно от всех на широкой скамье, устеленной шкурами. Я видел, как он то и дело приглашал к себе то хёвдинга какого, то ярла, а то и просто выделившегося чем-то воина. Знать, пришел и мой черёд.

Я сел возле Рагнвальда, взял поднесенный рабыней кубок с горячим пряным вином и уставился на ледяное поле внизу.

— Как твои ноги? — спросил конунг.

— Зажили. Благодарю за лекарку, она крепко знает свое дело.

— Не ожидал, что ты выставишь на поле иноземцев. Чудно видеть, как фагры играют в кнаттлейк.

Я промолчал. Ну а что тут скажешь?

— А еще чудно, что дельфины вдруг дошли до последней игры. Никогда прежде они не были так сильны что в кнаттлейке, что в сражениях. Прошлой зимой Флиппи потерял около десятка хирдманов.

— М-м, — промычал я.

— Слыхал, ты ходил с ним на морскую охоту, а потом зачем-то позвал его хирд к себе… Да и твой Простодушный нынче частый гость у Флиппи.

Что-то и вино показалось кислым, и скамья — жесткой, и оказанная честь — тяжеловатой. Я поерзал на шкуре, но Рагнвальд всё не унимался:

— Верно же? Пять кораблей, более сотни хирдманов! Еще немного, и ты сравняешься силой с Черноголовым Карлом!

Я невольно сглотнул слюну. Когда-то Рагнвальд сражался с тем Карлом за власть над Северными островами и победил его, хоть и немалыми усилиями. Неужто конунг намекает, что и я возжелаю встать на его место?

— У меня жена — не конунгова дочь. И мне по душе быть хирдманом.

— Всякий вольный хёвдинг рано или поздно задумывается о том, чтоб обменять море на землю, а корабли — на деревни.

— Для того нужно, чтоб эти земли и деревни вообще были. И чтоб не твари там жили, а люди.

— Смотри, Кай! Я простил тебе ярла Скирре и приглядываю за твоим отцом и его землями. Не ошибись в выборе пути! — Рагнвальд откинулся на спинку скамьи и заговорил уже повеселее: — Помнишь, я обещал награду? Завтра жди, привезут прямо к порогу.

— А что за награда?

— То, что тебе изрядно пригодится этой зимой.

Мы поговорили еще немного о том о сем, и конунг отпустил меня обратно к ульверам.

Наша команда победила в турнире хельтов, Флиппов хирд стал вторым, и мы всю ночь отмечали нашу победу.

На этом игры и закончились. Пришла пора готовиться к зимнему походу.

Глава 14

Сначала мы увидели узкое острие длиной с локоть, за ним показались два поперечных отростка с палец, железное древко, еще два отростка, но уже с ладонь, снова железное древко, следом появился Гейр Лопата, который тащил эту громадину, на конце которой был приклепан тяжелый шар.

— Что это за оружие такое? — спросил Рысь.

— Мое новое копье, — ответил Гейр. — С ним бы я наверняка убил того кабана.

Целиком выкованное из железа, причем не простого, а с примесью твариных костей, толщиной оно немногим уступало моему запястью, а длиной было в два моих роста. Таким можно не только кабанью тварь остановить, но и кого-то гораздо крупнее.

— Тяжелое? — поинтересовался я.

В ответ Лопата перекинул копье так, чтобы древко легло мне в руки. Поймать-то я поймал и даже удержать смог, но драться таким… Не, не хотелось бы. Пока к такому чудищу привыкнешь, пока приспособишься, тебя давно уже раздерут на кусочки.

— Кормунд делал? Вроде же он под сторхельта не умеет ковать.

— Под сторхельта оно было бы легче и удобнее. А это под хельта, только тяжелее.

Гейр рассказывал нам о зимних тварях. Почти у всех них была густая плотная шерсть, с которой соскальзывают мечи, толстая упругая шкура и еще более толстый слой жира. Мой топорик даже если и пробьет всё это, не сможет убить тварь или хотя бы слегка ранить, попросту не хватит длины лезвия. Потому мы заранее начали готовить подходящее оружие — копья. У нас они уже были, но, по совету Гейра, мы отдали их кузнецам, не Кормунду, так как тот был занят иной работой, а другим, попроще. Те должны были заменить наконечники на длинные и узкие, чтоб пробивать шкуры, нарастить железную оковку на древке, приделать отростки, чтоб получилась рогатина, иначе тварь может добраться до воина, даже будучи насаженной на копье. И всё равно Гейр остался недоволен работой кузнецов, приговаривал, что такое оружие сгодится на один раз. Мол, а дальше мы с чем будем охотиться?

Но что я мог поделать? За полтора месяца никак не успеть выковать верные копья на шесть десятков хельтов! К тому же сноульверы не одни в Хандельсби, есть и другие хирды. Мы заберем с собой всё оружие, что только есть: копья, топоры, мечи, булавы.

Простодушный с Вепрем занимались нашей поклажей: раздобыли сани, приготовили лыжи и снегоступы, собирали нужный скарб, не только снедь, но и утварь, одеяла, одежу, твариные сердца. Мы уходили на всю зиму, потому поклажи будет немало.

Конунгов дар прибыл лишь под вечер. К нам во двор ввалились дружинники Рагнвальда, попросили кликнуть Кая Эрлингссона и передали мне ни много ни мало, а всего пять десятков копий. Они были сделаны по образу и подобию Гейрова оружия, только поменьше, полегче и поухватистей, самое то под хельта. Отдельно вручили пять копий под сторхельта, но и они уступали Гейрову.

— Рагнвальд просил передать, что остальные хирды озаботились этим заранее, и только один Эрлингссон прошлялся где-то. Еще сказал, чтоб дает копья лишь на время и нужно вернуть все до единого! Коли помрешь, так они и другим сгодятся.

А вот это поистине конунгов дар! Понятно, что Рагнвальд делал их не прям под мой хирд, а вообще для тех, кто будет биться с тварями, и дал их нам лишь потому, что ульверы подходили и силой, и умениями для такого. Но я всё равно был благодарен.

Вскоре мы подготовились к походу настолько, насколько могли, но пришлось подождать еще седмицу. И тогда из Хандельсби вышла огромная волна воинов под началом конунговой дружины. Когда я оглянулся перед выходом из фьорда, то обомлел. Казалось, будто в городе не осталось ни единого человека! Сотни воинов шли по неровному льду и волокли за собой нагруженные сани. Будто все Северные острова разом решили перебраться в иные земли. И это зрелище меня пугало. Неужто когда-то так и будет?

Мы шли без отдыха едва ли не до полуночи, потом остановились, пожевали что-то на скорую руку и повалились спать. А с утра, когда еще не рассвело, двинулись дальше. Никто не разводил костры, не готовил горячую пищу, задачей всего херлида было дойти до места, и уже там можно отогреться и поесть вволю.

Время от времени от херлида откалывались отдельные хирды и дружины. Те, что послабее, оставались на ближних к Хандельсби островах, сильные же пойдут до самого края — до красных островов.

Едва ли не одним из первых отстал хирд отца. Мы не смогли поговорить вволю, лишь успели перекинуться несколькими словами.

— На рожон не лезь, собой своих воинов не прикрывай! — строго сказал я. — К Фомриру тебе пока рано! Я в лендерманы не пойду, Фольмунд слишком мал, мои мальчишки и того меньше. Не на баб же оставлять херад! Так что того… Глядишь, под старость еще и хельтом станешь! Сердца-то прихватил?

Эрлинг в свой черед похлопал меня по плечу и посмотрел с такой гордостью, что аж внутри защемило.

— Не дело, чтоб сын отца поучал! Я-то как-нибудь. Тут и до Хандельсби рукой подать. Это ж твой хирд уйдет далече. Береги себя, сын! Не гонись за рунами, не рвись в сторхельты! Оно еще успеется. Какие твои зимы?

Напоследок мы крепко обнялись, и я ушел к своим ульверам, ни разу не оглянувшись.

С каждым днем пути херлид тощал и мельчал, пока не осталось всего четыре хирда. Вернее, три: мой, Стюрбьёрнов и конунгова дружина, только в мой входило аж тринадцать десятков воинов. Стиг Мокрые Штаны, что вел за собой херлид, скорее всего, знал об объединении ульверов и дельфинов, но его это сейчас не волновало. Он отправил Флиппи к одному острову, а нас — к другому. Впрочем, на иное мы и не рассчитывали.

До Кабаньего острова мы недотянули, Стиг оставил нас на соседнем, объяснил нашу задачу и ушел с остальными.

Мы отыскали на нашем острове заброшенную деревеньку и заняли пустые дома. Видать, их оставили давно, потому как крыши порядком истрепались, сквозь щели в стенах пробивался холодный ветер, да и в сараях потоптались какие-то звери или твари. Вепрь сразу же занялся хозяйством: кого послал вычищать дворы от навалившего снега, кого — за мхом, чтоб заделать дыры, кого — за дровами. Гейр прихватил свое чудовищное копье, десяток воинов и пошел осмотреть округу, чтоб затаившиеся твари не напали на нас исподтишка.

Я же захотел подняться на ближайшую гору и осмотреть свои временные владения целиком, позвал с собой нескольких ульверов, надел снегоступы и полез наверх. Под конец пришлось карабкаться едва ли не по отвесной скале, и недавно сросшиеся кости заныли, но оно того стоило.

Вокруг меня раскинулось бесконечное белое полотно. Остров был не так велик, и мой взор мог дотянуться до заледеневшего моря на любой стороне. Еще виднелись черные точки уходящих остатков херлида. У подножия горы ютилась наша деревушка, от некоторых домов начали пробиваться дымки. Темнели стволы обнажившихся ясеней и дубов, зеленели сквозь снег ветви елей. К востоку вздымались вершины соседних гор. А чуть дальше — просто белые равнины, которые сверху казались такими гладкими и пустыми. Здесь мы и проведем эту зиму.

Рагнвальд посылал хирды не вслепую. За две зимы он разузнал, где твари идут гуще и чаще. Также заранее на некоторых островах он построил обширные сараи и разместил там запасы снеди. Там стояли его дружинники, зачищали тварей и охраняли место. Если у нас закончатся припасы или будут тяжелораненые, мы сможем прийти к ближайшему посту, взять нужное, оставить раненых, попросить помощи и узнать, как обстоят дела у других хирдов. Туда время от времени будут приходить караваны из Хандельсби. Стиг говорил, что этим займутся те хускарлы, что остались без хирда по той или иной причине, и торговцы с должной силой.

Я слабо представлял, чего это стоило самому Рагнвальду и всем Северным островам. Видать, конунг вновь надел железную перчатку и крепко взял за яйца всех ярлов, лендерманов, торговцев и хёвдингов, иначе с подобной затеей никак не справиться так скоро.

Перед уходом Стиг сказал, что мы должны посылать людей по обе стороны от острова на полдня пути. Прошлой зимой здесь прошло немало тварей, и просто пересидеть у нас не выйдет. Но я и не собирался избегать боя. Всякая тварь, что пройдет мимо нас, рано или поздно доберется до тех мест, где нынче стоит хирд моего отца. Или до Хандельсби. Или до Сторбаша. Мы должны убить каждую тварь, что увидим.

Когда я спустился и вернулся в деревню, та уже порядком преобразилась и ожила. Вычищенные дороги, посвежевшие крыши с яркими досками, положенными поверх старых черных. Пахло дымом и мясной похлебкой. А уж когда переступил порог выбранного мной дома, сразу ощутил тепло. Вепрь развесил по стенам часть шкур, закрыв прорехи, в каменном очаге весело плясал огонь. По лавкам уже разложен скарб хирдманов, под лавками — оружие и всякие мелочи. Уютно! Даже лучше, чем в доме, что нам дал конунг в Хандельсби.

Я повесил тяжелый толстый плащ на гвоздь и прошел к очагу погреть руки. Хоть я толком и не замерз, даже скорее разогрелся, пока лазал по скале и брел через снег обратно, но это была привычка с детства — прийти с холода и протянуть ладони к подрагивающим языкам пламени.

Впрочем, долго рассиживаться не вышло. Вернулся Гейр со своего обхода, Хальфсен созвал всех хирдманов, от чего в доме сразу стало тесно. Нам надо было обсудить, как прожить ближайшие месяцы!

Первым заговорил, конечно же, Лопата:

— Твари будут чаще появляться по одной, так что всем скопом стоять нужды нет. Надо разделить хирд на десятки. По две десятки на обе стороны от острова, чтоб ходили по очереди, одна будет сторожить на острове, и одна — про запас. Если кому понадобится помощь, чтоб сразу вышла. Коли что, так последнюю десятку можно послать за снедью.

— Десять — не мало ли? — спросил Простодушный.

— Десять хельтов с Каевым даром ничуть не слабее полутора десятков без него. Но нужно, чтоб в каждой десятке был сторхельт. Сейчас всего два. Значит, первым делом нужно заполучить еще четырех.

Гейр разошелся, говорил жестко, будто сам хёвдинг. Нет, само собой, он старше меня вдвое, много повидал, тварей убил больше, чем я видел в своей жизни, да и опыт сражения в прошлые зимы тоже дает о себе знать. И я не собирался отказывать от его советов лишь для того, чтобы доказать, какой я молодец. Но пусть он хотя бы… и тут я растерялся. Хотя бы… что? Говорит иначе? Нашепчет мне на ухо, а я скажу, что сам придумал? Мы же не у фагров в Гульборге, в вольных хирдах всё иначе: кто знает, тот и говорит.

— Первым предлагаю сделать Болли, — продолжал Гейр. — Ему всего-то одна руна нужна. Вторым…

— Гейр! — не выдержал я.

— Вторым должен стать ты, Кай, — договорил Лопата. — Дальше — кто угодно. Только надо выбрать заранее. Не всегда можно убить тварь одним ударом, и руны будут доставаться всем подряд. Но если можно отдать благодать кому-то, все должны знать заранее, кому именно.

— Верно, — кивнул Простодушный. — Толстяк и Кай должны быть первыми. Остается еще два.

Я вздохнул и посмотрел на Дометия. Он у нас за дары и навыки отвечает. Фагр задумчиво почесал под бородой:

— Я еще не видел таких тварей. Сначала бы посмотреть, каковы они и как их бить.

— Квигульв! — выпалил Хальфсен. — Раз у нас столько копий, значит, дар Синезуба лишним не будет.

Никто не возразил.

— Гейр, в хирде нынче не шесть десятков, а почти семь.

Лопата лишь отмахнулся и заговорил о другом:

— В первый раз предлагаю сходить двумя десятками, да и прочим недурно было бы глянуть, с кем они будут сражаться.

Предложение было дельным. Толку-то сидеть в деревне? Потому мы быстро снарядились, каждый взял по копью и прихватил привычное оружие. От щитов нынче пользы мало, хельтовая тварь разобьет его одним ударом. Конечно, если щит не как у Скорни Тарана. Эх, сейчас бы его дар нам пригодился.

Мы двинулись к северу от острова, прокладывая тропу, по которой будут ходить наши десятки. Вепрь то и дело сбивал секирой крупные ледяные наросты, что мешали пройти. И я в который раз подумал, что не Фомриров он человек, ему бы земли дать, так у него был бы самый обихоженный дворик, самый толстый скот и самая довольная жена.

Когда остров скрылся из виду, мы остановились. Вокруг было бело и пусто, снега почти не было, ветер всё смел, потому под ногами был сплошной лед, не гладкий и скользкий, как на луже, а рябой, с шипиками, выступами и заломами.

— Сейчас сойдет и так, — сказал Гейр, — но потом надо будет сделать заслоны. Некоторые твари слишком быстры или слишком сильны. Щитов нет, так пусть их хотя бы ледяные стены остановят. И нужно сделать укрытие для раненых. Не всегда получится унести их сразу.

— А как сделать? — спросил Дометий. — Камня нет, дерева нет.

Мы переглянулись и расхохотались. Вот же глупый фагр! Изо льда, конечно же. Вырезать где-нибудь поодаль куски, сложить из них стену и облить водой. Получше всякого камня будет!

Ульверы расселись там-сям, подвернув под себя толстые плащи из меха. Вепрь объяснял Дометию, как строить ледяные стены, а заодно откуда брать пресную воду, если вокруг ни ручейка.

Нам не впервой ждать подолгу на одном месте. Тем, кто ходит по морю, привычно видеть вокруг всё тот же простор, говорить с теми же людьми, делать день за днем одно и то же. Потому мы спокойно просидели там до темноты. Вепрь уж наметил, где вырубить лед и где ставить заслоны. Я начал задумываться о том, чтоб вернуться в деревню, ужас как хотелось поесть не закаменевший на холоде сыр и жесткое сушеное мясо, а обычной горячей похлебки с мягкой лепешкой, хлебнуть разогретой с травами медовухи, чтоб аж пот на лбу проступил. Может, кто догадается и баню растопить? Да и Гейр говорил, что твари не вот прям дуром прут, бывает, что и седмицу ни единой мимо не пробежит. Так чего зря сидеть и задницы морозить?

И тут мы разом встали. Все почуяли рунную силу, что быстро приближалась к нам. Я отстегнул тяжелый плащ и взялся за отставленное копье.

Уже стемнело, но мы все видели голубоватую точку, что мгновенно выросла до здоровенной кучи меха. Гейр взмахнул своим тяжеленным копьем и сшиб тварь с ног. Та плюхнулась и проскользила мимо нас на несколько десятков шагов. Только сейчас я сумел ее рассмотреть. Паук? Нет. Просто похожа. Меховой мешок, подвешенный меж десятка ног. Рун не сказать чтоб прям много, всего-то пятнадцать. Даже немного обидно, я ждал прям страшенных тварей, чтоб размером с дом и рунами с Лопату!

Первым возле твари оказался Вепрь, он стоял ближе к тому месту, куда она отлетела. Мешок всё еще лежал, вздымая бока с глухим скрежетом. Мы все бросились к нему, но не успели пробежать и полпути, как Вепрь замахнулся копьем и вдруг отлетел в сторону, сметенный невидимым ударом.

— Стой! — взревел Гейр.

Мы остановились за несколько шагов от мешка, не совсем понимая, что случилось.

— Лапы! Надо перебить ей лапы!

Легко сказать! Я ударил древком поперек одной — будто пуховую перину взбивал. Мех прогнулся и оттолкнул копье. Лопата сделал иначе, он крутанул свое оружие, железный шар на обратной стороне его копья с хрустом вошел в сочленение лапы. Тварь вскочила, подволакивая раненую конечность.

— Держитесь подальше от лап! — снова крикнул Гейр.

Как, если у нее везде лапы? И на их концах не мягкие меховые ладошки, а острые когти или копыта. Тварь медленно поворачивалась, следуя больше за Лопатой, как за самым сильным противником, и я слышал, как эти копыта царапают лед. Мерзкий звук!

Гейр сплюнул и шагнул к твари. Упругое железо врезалось в еще одну лапу. Треск! Квигульв резко ударил по другой — острие проткнуло шкуру, и оттуда плеснуло черным. Удары посыпались на тварь со всех сторон, когда удачные, когда — не очень.

Я оглянулся. Вепрь всё еще не встал. Его боль едва доходила до меня, заглушенная ражем битвы других хирдманов, так что я не мог понять, насколько ему досталось. Сначала надо убить тварь!

Тогда я разбежался и запрыгнул прямо на мешок. Гейр что-то заорал, но я его не слушал. Замахнулся и вогнал копье в спину твари. Или брюхо — тут не разобрать. Бездново отродье заскрипело, несколько лап чудно изогнулись и ударили прямо по тому месту, где я только что стоял. Да вот шиш тебе! Я снова подпрыгнул и теперь ударил всем своим весом, увеличенным благодаря дару Болли, по мешку. Копье вошло в плоть аж до вторых рогов, а тварь плюхнулась на лед, ее лапы разъехались. Ульверы не упустили момент. Десяток копий вошли в ее тело, и черная жижа расплескалась по льду, мгновенно покрываясь коркой.

— Стой! Пусть дальше Кай! — велел Гейр.

Снова он ведет себя, как хёвдинг. Я выплеснул злость на тварь, вонзая копье в ее тело еще и еще, пока она не дрогнула и не издохла. До следующей руны осталось совсем чуть-чуть. Затем я спрыгнул с изрядно похудевшего мешка.

— Надо содрать шкуру, — сказал я, потрогав мех голой рукой. — Сделаем одеяло или кинем под ноги!

Не такие уж и страшные эти зимние твари. Без Гейра нам пришлось бы тяжелее, но мы все равно бы справились. Да и Лопата молодец! Он мог бы прикончить тварь с одного удара, да решил поучить ульверов, как лучше биться с такими. И он прав — в каждую десятку нужен сторхельт.

Пока хирдманы возились с толстой шкурой, я пошел к Вепрю, ожидая скручивающей боли от сторхельтовых сил в любой момент. Пока ничего не подступало, а потом я и забыл об этом, стоило лишь увидеть Вепря.

Твариное копыто попало ему прямо в грудь, разворотило ребра и пробило внутренности. Вепрь еле слышно хрипел, на его бороде висели сосульки из крови, натекшей из рта и носа. Я растерялся, не зная, что делать. И подумать не мог, что из-за такой слабой твари кто-то может быть ранен. И Живодер остался в деревне!

Я сбегал к сброшенным плащам, уложил Вепря на один из них, завернул, подхватил на руки и понес к деревне. Остальные потом догонят. Уж Живодер справится с такой раной. Он и кости умеет вправлять, и кожу штопать. Ну и Дударь же есть. Скоро Вепрю полегчает!

Я шел так быстро, как мог. Побежал бы, да побоялся в темноте споткнуться и уронить свою ношу. Шел и вслушивался в хрипы. А потом Вепрь затих. И тело в моих руках стало еще тяжелее. Но я не открывал плащ. Не хотел знать наверняка, хотя уже знал. Я же всё чувствовал через стаю.

Боль через дар была намного меньше, чем та, что пронзила мне кишки. Конечно… Конечно, Вепрь попадет в дружину Фомрира. Он отыщет там Альрика и поведает о том, как хирд поживает без него. Так, наверное, даже лучше. После смерти Беззащитного Вепрь будто потерялся, не понимал, для чего живет. Он по привычке заботился о хирде, делал всё, что положено, но из него ушла искра.

Так лучше. Вепрь станет достойным воином в дружине Фомрира. Он дождется нас всех. Рано или поздно.

Глава 15

Смерть Вепря была не последней. За прошедший месяц мы потеряли еще четверых братьев.

Теперь я понял, почему Гейр отмахнулся, когда я спросил про тех, кто не вошел в десятки. Воины погибали, и на их место вставали другие.

И это вместе с моим даром! Вместе со сторхельтовой силой, после которой хельты теперь не валились от скручивающей боли. Видать, это и было изменением в стае после того, как в хирде не осталось хускарлов. Я мог бы догадаться и раньше, ведь во время игры в кнаттлейк ульверам не становилось дурно даже после долгой беготни и сражений, а они явно не стеснялись пользоваться всем, что давала стая.

Если бы хельты и сейчас падали от этого, погибших было бы намного больше. Намного. Не всегда бои проходили так быстро, как первый. Однажды мы бились с тварью полдня и полночи, к нам на подмогу пришла запасная десятка, а потом еще и Гейр подоспел, но даже так нам пришлось изрядно повозиться.

Сначала приходили не самые сильные твари, мелькнула даже парочка хельтовых, но постепенно их руны росли. Последняя, что мы убили, была на семнадцатой руне. Я спросил у Фродра, почему так. Неужто Бездна крепчает и порождает тварей всё сильнее? Он сказал, что это верно, но еще твари убивают друг друга и так получают руны. Не все Бездновы отпрыски доходят до нас, некоторые отдают свои жизни, чтобы сделать сильнее других.

И хотя наша сила росла, ульверам всё еще не хватало сторхельтов! Болли перешел на пятнадцатую руну, а Трехрукий не захотел, сказал, что останется в десятке с Толстяком. Я добрался до четырнадцатой руны. Мне оставался всего шаг до сторхельта.

Впрочем, сила меня сейчас не радовала. Я хотел стать сильнее не ради рун, славы и похвальбы. Я должен защитить свой хирд! Особенно тех ульверов, что знали Альрика. А уж тех, что были в хирде, когда пришел я, осталось совсем мало: Фродр-Тулле, Эгиль Кот, Бьярне Дударь да Стейн. А ведь сейчас шла всего шестая зима с той поры, как я стал хирдманом…

Дурные мысли одолевали меня и днем, и ночью. Нынче всем спалось дурно. Да и как иначе, если даже во сне ты слышишь братьев, что стоят в дозоре и сражаются с тварями? Хирдманы чуяли лишь отголоски, а я всякий раз будто был в бодрствующих десятках, бился вместе с ними. Причем не только с нашими, но и с Флипповыми. Оттуда до меня доносились те же чувства, та же боль, тот же страх.

Я похудел, оброс волосами и бородой и стал гораздо сильнее. Не только из-за рун. Сны, твари, сражения… Всё это бесконечно варилось в моей голове, и я, едва увидев тварь, мог понять, как ее убивать и чего от нее ждать. Да, может быть, тут помогали и дары хирдманов, но я был уверен, что и без стаи буду биться не хуже. Только Фродр с каждым днем смотрел на меня всё пристальнее, будто ждал чего-то. Или боялся.

Близился Вардрунн, непроглядная семидневная темень без малейшего проблеска солнца. Время, когда боги отворачиваются от нас и власть захватывает Бездна. До сих пор она всякий раз отступала, но будет ли так всегда?

Я только-только заснул, когда меня толкнули в бок. Хальфсен с виноватым лицом шепнул, что пришли вестники от конунга. Я быстро вскочил, накинул плащ, за дверью протер лицо снегом, чтоб окончательно проснуться, и поспешил в общий дом, подобие тингхуса. Там иззябшие хускарлы расселись вокруг очага и пили горячий отвар. Их лиц я не признал, но один показал знак Рагнвальда, хотя этого и не нужно было. Кто по доброй воле пойдет так далеко на север, где кишат твари?

— Конунг спешно созывает всех хёвдингов и ярлов на тинг, — сказал старший из хускарлов.

— Ради чего? В Хандельсби и обратно путь неблизкий! Я не оставлю хирд на полмесяца!

— Не в Хандельсби. На Птичий остров. Конунг Рагнвальд несколько раз повторил, что Кай Лютый из снежных волков должен быть непременно. И Гейр Лопата тоже.

Птичий остров. Тот самый, который мы очистили от всех тварей. Самый дальний от Хандельсби безопасный остров. До него и впрямь идти не так много. Но зачем сейчас дергать людей? Мы и так тут сражаемся без продыху, а он хочет забрать хёвдингов и сильнейших воинов? Для чего? Неужто у него советников не хватает? Вряд ли Рагнвальд хочет отпраздновать Вардрунн вместе с нами.

Меня пронзила пугающая мысль. А вдруг что-то случилось с отцом? Или со всем Сторбашем разом? Хотя нет, конунг же всех призывает, а не только меня. Значит, что-то иное…

Перед выходом я всё же немного поспал, пока гонцы отогревались и ели. Когда вернулся с дозора Гейр и бросил еще одну тяжелую шкуру наземь, я обрадовал его вестью, что отдохнуть у него не выйдет, надо выходить к Птичьему острову.

Лопата будто ничуть и не удивился, наскоро поел, и мы отправились в путь. С собой я прихватил лишь Фродра по его настоянию и Простодушного. Хоть Херлиф и поднялся на руну, от его ухода десятки мало что потеряют, а вот мне его совет может понадобиться. Я бы взял еще и Дометия с Пистосом, но не хотел так сильно ослаблять хирд.

На ближайшем острове, где хранились запасы конунга, мы встретились с Флиппи Дельфином и дальше двинулись вместе.

Я всегда замечал, что чем меньше людей, тем быстрее они могут идти. Вот и сейчас мы шли очень скоро, нас замедляли лишь конунговы хускарлы. Но даже с ними мы добрались до Птичьего острова всего за три с половиной дня.

Рагнвальд расположился так же, как и мы, — в заброшенной деревушке. И там уже собрались едва ли не все хёвдинги и ярлы Северных островов, наши с Флиппи хирды стояли дальше всех, потому мы пришли последними. Едва мы успели перевести дух да наскоро перекусить, как конунг созвал всех на тинг.

В этой деревне не было дома такого размера, чтоб вместил всех прибывших, потому люди конунга расчистили от снега поле, разожгли посередине костер, по кругу расставили наскоро сколоченные лавки. Здесь даже рабов не было, и горячую медовуху разносили хускарлы из дружины конунга. Я увидел отца и успел лишь кивнуть ему. Позади лавок возвышался могучий Стиг Мокрые Штаны. Бычьи рога на шлеме Вагна Акессона постоянно вертелись из стороны в сторону. Блеснула золотом курчавая борода Холгера. Здоровенный Стюрбьёрн занимал половину лавки, он сидя был вровень со стоящими воинами. Я даже узнал бриттландских нордов, что некогда прибыли сюда, сбежав от сарапов и драугров.

Стоило всем рассесться, как Рагнвальд сразу заговорил о причине нашего созыва:

— Воины Северных островов! Прошло всего шесть седмиц с того дня, как вы выступили из Хандельсби для битвы с тварями. Все эти дни ко мне приходили вести о каждом хирде и каждой дружине.

Скорее всего, конунг узнавал обо всём от тех дружинников, что сторожили склады. Мы и сами, когда ходили за снедью, рассказывали о погибших и о числе убитых тварей.

— Почти все хирды потеряли треть своих воинов, некоторые и вовсе половину.

Я обомлел. У меня погибло пять человек, и то я считал, что это слишком много.

— Если так пойдет дальше, к весне мы останемся почти без воинов. Потому я и созвал всех вас. Нужно решить, что дальше делать. Не только вам, но и всем жителям Северных островов. Мы можем увести воинов прямо сейчас, забрать людей из деревень и городов и уйти по льду в чужие земли. Но тогда мы станем никем: без скота, без серебра, без кораблей, да и выдержат такой путь не все. Зато мы силой сможем захватить себе место, неважно, в Бриттланде ли, в Валланде или в Альфарики.

Мало кто обрадовался такой вести! Кем мы будем без кораблей? Безземельными бродягами? Вряд ли конунг Валланда обрадуется нескольким тысячам нордов, у которых нет ничего, кроме оружия и рун. Идти что до Бриттланда, что до Валланда далеко, скот не переживет такой путь. Всё, что люди смогут унести, — это припасы на время пути. Значит, дойдут до земли уже голодными и нищими. Ладно я, у меня серебра хватит и на семью, и на хирд. А хватит ли на весь Сторбаш?

— Либо можно дождаться весны и уйти на кораблях. Тогда мы сможем увезти больше скарба. Но для этого надо пережить зиму. Если даже увести всех воинов, сражаться с тварями всё равно придется, только уже на наших землях и возле наших домов.

Конунг умолчал о том, что на Северных островах нет столько кораблей, чтобы увезти всех. Выживут лишь самые богатые и самые сильные. У меня три корабля, если считать «Змея», у отца тоже три, но помимо небольшого драккара, там еще живичская ладья и крошечный карви. Их не хватит на весь Сторбаш, а если мы каким-то чудом и уместимся, то не сможем захватить свое добро. А ведь среди ульверов есть и другие норды, они тоже захотят спасти своих родичей.

Все молчали. Сейчас мы решали не за себя, а за всех нордов. Жить им или умереть. Уйти или остаться.

— Есть еще один путь, — сказал конунг.

Его голос сплетался с треском костра. И больше никаких звуков, будто вокруг и не сидели несколько десятков людей.

— Вы знаете, откуда идут твари. Их порождает Бездна, что вырвалась в наш мир на острове ярла Гейра. Если прогнать ее обратно, твари перестанут пожирать нашу землю. Тогда никому не придется уходить.

— Прогнать Бездну? — выкрикнул хельт с багровым рваным рубцом от виска до подбородка. — Даже боги не могут этого сделать!

— Положим, боги-то как раз могут. Но мы не боги, — возразил ярл с темной бородой.

И поднялся гвалт пуще, чем на ярмарке. Каждый твердил что-то свое. Кто кричал, что надо уходить; кто говорил, что лучше погибнуть с честью и порадовать Фомрира, чем оставлять свои земли тварям, но все сочли, что третий путь, предложенный Рагнвальдом, безнадежен и ведет к гибели.

— Да где эти боги? — прорвался сквозь шум голос одного из ярлов. — Где были эти боги, когда тварь рвала моего сына? Почему они позволили Бездне вырваться? Да еще и на наших землях! Кому нужны эти боги, кроме нас? Если нас всех сожрут, кто будет жертвовать им? Кто войдет в дружину Фомрира или сядет на вёсла Нарлова корабля?

Рагнвальд сидел и едва заметно улыбался, будто ждал этой неразберихи. Когда народ чуток угомонился, конунг повернулся и что-то сказал стоящему за ним воину. Вскоре раздался гулкий стук бодрана. К костру вышел Однорукий. Он выглядел чуднее, чем наш Фродр, но не так пугающе, как Живодер.

— Люди жалки! — закричал жрец, вскинув голову к небу. — Когда их закрома полны, жены рожают сыновей, а на воинов льется благодать, они забывают о богах. Но если случается недород, дети умирают от голода, а отцы вместо рун получают лишь раны, они хулят богов! Они думают, что боги должны днем и ночью приглядывать за ними, класть в их голодные рты кашу, отгонять тварей от их земель. Чтобы Фольси сам засеивал их поля! Чтобы Орса приходила к каждой рожающей бабе! Чтобы Фомрир охранял их дома! Чтобы Нарл строил им корабли, а Корлех ковал мечи! Чтобы Миринн сгонял рыбу к их берегам, а Хунор приводил толстых оленей! Чтобы сам Свальди пел им на пирах и Мамир предсказывал судьбу! Люди хотят, чтобы боги служили им, как рабы!

Однорукий еще раз ударил в бодран, провел по воинам пронзительным взглядом и продолжил:

— Почему мы часто отдаем своих сыновей на воспитание в чужие семьи? Чтобы матери их не заласкали, чтобы из них не вырастали жеватели угля! Кем мы станем, если боги будут делать всё за нас? Толстыми, слабыми и безрунными! Жалкими трэлями! Нас поработят первые же иноземцы с тремя рунами на десяток!

— Мы готовы биться с тварями! — сказал тот же ярл. — Мы немало их били прежде и будем бить впредь. Но это же Бездна! Сами боги не сладили с ней. Если волк набросится на моего сына, что прожил пять зим, разве я не должен защитить его?

— Мальчишке, что прожил пять зим, любая брехливая шавка покажется огромным и злым волком. Если сызмальства отгонять от него собак, как он сможет биться с тварями?

— Значит, ты говоришь, что та Бездна, что поселилась на острове Гейра, — всего лишь брехливая шавка? — разозлился ярл.

Однорукий легко пожал плечами:

— Боги уже уберегли нас. Бездна пробудилась не в Хандельсби, а на краю Северных островов. У нас было две зимы, чтобы подготовиться. Все воины изрядно выросли в рунах за это время.

— Но этого мало! Иначе бы треть моей дружины не полегла всего за месяц! И мой сын тоже!

Тут поднялся Рагнвальд, выждал, пока все замолкнут:

— Вы, верно, забыли, что Бездна прорвалась не только у нас! Живичи стонут под напором коняков, что бегут от своей Бездны! В Бриттланде зреет беда! Сарапы и те сражаются с тварями на юге. Где спрятаться? Как укрыться от напасти, если она всюду?

Видать, и впрямь забыли. Или не хотели вспоминать после яростных сражений с тварями.

— Боги не оставили нас. Они дали нам не только время, но и еще кое-что! На Северных островах появился воин, одаренный не Фомриром, а Скириром.

Я так и знал. Знал, что добром это не кончится.

— Как нам поможет один воин? — спросил хельт со шрамом. — Если это, конечно, не воин с двадцатью рунами!

— Нет, у него нет двадцати рун. Но его дар способен на многое. Первое — его хирдманы умеют слышать друг друга так, как будто сражались плечом к плечу с десяток зим. Второе — он может через дар велеть им отступить или нападать.

— Значит, они вроде его рабов? Как у сарапов?

Однорукий вспылил:

— Скирир не делает из воинов рабов!

— Третье, — спокойно продолжил Рагнвальд, — дары в его хирде делятся на всех.

— Как это? У одного был дар в силу, и теперь все сильны? Как сильны? Как тот первый, или это как миску каши разделить меж десятью едоками — каждому по ложке?

Пока Рагнвальд отвечал на вопросы, я задумался, откуда же конунг так хорошо знает мой дар? Я никогда не говорил ему, в чем суть стаи. Простодушный толкнул меня в бок локтем и качнул головой в сторону Гейра.

Вот в чем я ошибся! Я забыл, что Гейр изначально не вольный хирдман, а ярл! Ярл, который служил верой и правдой конунгу. Его верность уже была отдана! Когда Гейр рассказал всё Рагнвальду? После того, как уговорил принять его в хирд, или после, когда я лежал с переломанными ногами?

Выкинуть его из стаи, и дело с концом! Но мои хирдманы сейчас сражаются с тварями! Одни, без меня и без Гейра. Если я уберу его силу, им придется еще хуже! Я заскрипел зубами от злости и бессилия. Безднов Гейр!

— И много ли выгоды от Скирирова дара?

Конунг посмотрел на Флиппи и спросил:

— Дельфин, сколько людей за этот месяц потерял ты?

— Восьмерых, — ответил тот.

— Лютый, а ты?

— Пятерых, — хрипло сказал я.

— Хирды Кая и Флиппи нынче стоят на самых дальних островах! — пояснил Рагнвальд. — Ближе них к землям Гейра только воины Стюрбьёрна Сильного с моими сторхельтами. Через них идут самые сильные твари! И их гораздо больше, чем у вас. А сколько людей потеряли вы? Вот что такое — Скириров дар!

— Так к чему ты ведешь? Отдать своих воинов под руку Флиппи или юнца Эрлингссона? — спросил всё тот же неугомонный ярл.

А вот это уже и мне было интересно.

— Я предлагаю собрать херлид из пяти сотен воинов. Только сильнейшие и лучшие! Все сторхельты! Хельты с хорошими дарами! Дар Скирира свяжет их вместе и укрепит. Этот херлид и отправится к землям Гейра. Остальные воины продолжат стоять против тварей, а если херлид не справится, они помогут увести людей с Северных островов.

Конунг помолчал, а потом тихо сказал:

— Я тоже пойду с херлидом. Пусть мой дар и не боевой, но он может пригодиться. Пойдут все ярлы и все хёвдинги, что выше хускарла. Старшим останется мой сын Магнус.

Рагнвальд уже не спрашивал. Он оповещал собравшихся о своей воле. И ярлов он забирал не из-за их людей, а чтобы облегчить жизнь Магнусу. Чтобы никому и в голову не пришло захватить власть на Северных островах, пока все самые сильные воины будут сражаться далеко от Хандельсби. Конунг всё равно не заберет всю свою дружину, с десяток-другой сильных воинов оставит Магнусу.

— Пощупать бы этот Скириров дар… — прозвенел голосок Вагна Акессона. — Я не прочь сразиться с самой Бездной, но даже к новой руне надо привыкнуть, прежде чем идти в бой.

Воины вокруг согласно зашумели. Замысел Рагнвальда не всем пришелся по душе, не все хотели идти умирать вслепую.

Конунг махнул мне рукой, подзывая к себе. Я нехотя подошел. Он обнял меня за плечи и тихо шепнул на ухо:

— Видят боги, я хотел дать тебе время! Чтобы зимой воины подросли в рунах, а по весне мы бы на кораблях отправились к Гейрову острову. Но мы не доживем до весны! Останется слишком мало людей. Потому прошу — убеди их всех! Заставь прочувствовать на собственной шкуре, что такое стая!

Безднов конунг! Хитрозадый ублюдок! Не предупредил меня! Не поговорил! За такое я и выкинул того живича, когда мы были у вингсвейтаров. Не хотел, чтобы я отвертелся? Сразиться с самой Бездной? Да я не прочь! Но не когда мне силой гнут шею и суют в ярмо. Если я сейчас отступлюсь, что тогда будет? Норды сбегут с родных островов, поджав хвосты? Неужто и впрямь Скирир оделил меня таким даром лишь для этой битвы?

Мысли скакали туда-сюда, мешая принять хоть какое-то решение. Тогда я взял и втянул в стаю самого конунга. Поглядим, такой ли уж он Беспечный!

Будто в холодную воду нырнул. Прохлада остудила мою разгоряченную голову, я смог успокоиться и посмотреть на вопрос здраво. Прав ли Рагнвальд? Прав.

В Бриттланде, когда поднялись драугры, лишь собравшись в единый херлид, мы смогли победить их. А если бы каждый бонд отбивался от них сам? Никто бы не выжил. Не стоит бегать по лесам или островам, убивая отдельных тварей. Нужно уничтожить то, что их порождает.

А если мы и поляжем все, так хотя бы Эрлинг останется жив. У меня есть сыновья, они продолжат род, пусть уже и на чужбине. Я — отец, и я должен защитить их. Конунг же хочет спасти все Северные острова, и ради того он готов переступить через любого!

Надо дать бой! И без моего дара мы не сможем одолеть Бездну. Пусть я не знал, как ее можно убить и возможно ли это, но если не возьмусь, так и не узнаю.

Я поднял глаза и посмотрел на всех этих шумящих ярлов, на хёвдингов, что старше меня вдвое, на их хмурых заплечных, на Стига, Вагна, Стюрбьерна, Гейра, Простодушного… Усмехнулся, нащупал их огоньки и махом захватил своим даром всех, кто был на острове.

Уже не было столь разительной перемены, как после всего Флиппова хирда. Тогда я увеличил свою стаю вдвое, сейчас же прибавилось едва ли шесть десятков воинов. Разве что меня стала распирать изнутри едва сдерживаемая мощь, от которой заскрипели мускулы, явно отголоски Стюрбьёрновой силы. Тут я спохватился и выкинул из стаи Вагна Акессона, он всего лишь на шестой руне. Помрет еще ненароком! Задумался и выкинул еще с десяток людей, в том числе и своего отца. Хускарлы… Не выдержат они руны Гейра и Стюрбьёрна.

Ярлы повскакивали с мест, ощутив разом столько людей вокруг и столько силы внутри себя.

— Верни! Верни как было! — завопил Акессон. — Почему оно пропало?

Рагнвальд крепко сжал мне плечо:

— Спасибо, Эрлингссон! Я этого не забуду.

Глава 16

Мы пробыли на Птичьем острове еще несколько дней. Это время нужно было не нам: все хёвдинги жаждали вернуться к оставленным хирдам, поделиться с ними моим даром и уберечь людей. Даже мне не терпелось пойти к ульверам. Как они там без меня и Гейра? Что-то я слышал через стаю, но ведь если что случится, я не смогу им помочь. Хорошо, хоть им долетают новые силы и новые дары от тех, кто добавился в стаю здесь.

И пока Рагнвальд занимался какими-то важными делами, меня одолевали ярлы и хёвдинги. Они расспрашивали, пробовали полученную силу на зуб, открывали непривычные для себя дары. Хуже всех был Вагн Акессон. С утра до ночи он ходил за мной хвостом и ныл, чтобы я снова взял его в стаю. Он и упрашивал, и умолял, и угрожал, даже пытался всучить мне какие-то дары. Я пытался ему объяснить, что хускарл не выдержит такой мощи, но он не хотел и слышать:

— Я выдержу! Я сильный, вот увидишь! Это из-за малых зим, да? Ты ведь ненамного старше! Да и вообще я успею! Стану хельтом по пути! И сердце съем по пути.

От его воплей устал не только я, даже Простодушный кривился от одного лишь голоса Вагна.

Под конец второго дня мальчишка наконец заткнулся и пропал. Оказалось, что Херлиф отыскал его отца, ярла Аке, и сказал, что если тот не угомонит сына, мы дадим Вагну всё, чего он просит. И если мальчишка умрет с переломанными костями, вины за нами не будет никакой.

Подходил ко мне и Стюрбьёрн, гулко смеялся, хлопал меня по плечу и говорил, какой я лихой юнец! Ничуть не хуже его собственного сына Гуннвида.

Когда я отыскал своего отца, то почти простил Гейру его предательство. Прежде все эти ярлы и хёвдинги толком не замечали лендермана-хускарла, чей херад находится на отшибе Северных островов, а сейчас с ним все хотели поговорить, узнать побольше о его сыне. Эрлинг выглядел таким гордым, таким счастливым! Не зря же мы носим имена отцов! Так наши дела отражаются не только на нас самих, но и на наших отцах. Прославляя себя, я славлю и имя Эрлинга. А если бы я осрамился, то тень того позора легла бы и на отца, вырастившего такого сына.

Невольно я подумал о своих сыновьях, об Ульварне и Скирольве. Они совсем малы, но я уже сейчас понимал, как бы гордился, если бы их имена стали известны на всех Северных островах. Пусть даже и после моей смерти.

Вскоре Рагнвальд позвал меня в дом, где он временно поселился вместе с Магнусом. Они оба выглядели усталыми, словно не спали несколько ночей. Оно и немудрено. Конунг оставлял сыну не спокойные и сытые острова, а переполненные страхом и тварями. Поди, рассказывал Магнусу кого стоит опасаться, на кого можно положиться и куда уводить людей, если херлид погибнет.

— Кай, прошу, одели своим даром и Магнуса. Даже не ради большей силы, а чтобы он первым узнал о нашей гибели.

Хвала богам, конунгов сын был хельтом, так что я легко втянул его огонек в стаю. Пока он прислушивался к себе и удивлялся переменам, я сказал:

— Я могу держать стаю и днем и ночью, даже во сне. Но Скиррессоны показали, что дар уходит, если ударить меня по голове до беспамятства. Если вдруг стая пропадет, это не значит, что мы все умерли. Подожди немного.

— Эрлингссон, — усмехнулся Рагнвальд, — весь херлид будет оберегать тебя. Если твари доберутся до тебя, значит, пять сотен воинов уже мертвы.

Я несогласно мотнул головой. Не буду я отсиживаться позади всех! Не для того я стал хирдманом. Но вслух сказал иное:

— Куда будете уводить людей?

— В Бриттланд, — ответил Магнус. — До Альфарики слишком далеко, до Валланда тоже. Вряд ли сарапы добрались до северной части, где живут лишь раскрашенные, там им делать нечего. А, может, мы сумеем отвоевать себе земли южнее.

— Там того… болото близ Сторборга. Тоже с Бездной.

— Я помню. Если не выйдет, тогда уйдем в Валланд. Оттуда всяко ближе, чем от нас.

Через пару дней Рагнвальд собрался выходить, но перед походом он произнес речь, где еще раз напомнил, куда мы идем и зачем:

— Знаю, что меж некоторыми ярлами есть кровная вражда и меж разными хирдами тоже. Но сейчас нужно забыть о старых распрях! Если будет хоть одна склока или драка, зачинщиков сразу выкинут из-под дара Кая, а их жизни будут отданы тем, кто нуждается в рунах.

Убедившись, что все его услышали, конунг продолжил:

— Прежде чем мы ступим на остров Гейра, нужно поднять Кая до сторхельта. Потому всех встречных тварей от пятнадцатой руны отдавать ему. А еще мы должны уберечь Кая. Сейчас он — сердце херлида. Между мной и Каем Лютым следует выбрать его!

Лишь после этого мы тронулись в путь. Без хускарлов даже херлид в сотню человек шел очень быстро. Мы волокли за собой припасы на санях — не так уж много, вряд ли хватит пяти сотням на пару месяцев. Я не знал, на что рассчитывал Рагнвальд, но спрашивать не стал. Ему и так хватало забот.

Постепенно мы обрастали людьми. Стоило только добраться до очередного острова с хирдом или дружиной на нем, как ярл или хёвдинг созывал своих людей, рассказывал им о замысле конунга, отбирал лучших воинов, которых я втягивал в стаю, а остальные отправлялись назад, к Птичьему острову и Магнусу. Заодно мы пополняли запасы в тех местах, где их ранее подготовил конунг.

Твари нам пока не попадались, скорее всего, разбегались, почуяв сразу столько высокорунных воинов. Мне же с ростом стаи становилось всё тяжелее и тяжелее. Столько людей, и многие сильнее меня. В них бурлили всякие чувства: страх, злость, опаска, жажда боя, и всё это вливалось в меня постоянно. Дар Рагнвальда размывался и словно бы истончался. Я уже не всегда мог отыскать среди сотен огней своих ульверов. А еще я чувствовал, что скоро наступит мой предел. Скоро я не смогу взять в стаю ни одного человека. Для меня это выглядело как поляна в лесу, где каждый старается развести себе отдельный костер. Поначалу это легко, там умещается и двадцать костров, и сто, но люди всё приходят и приходят, им становится тесно, места для костров всё меньше и меньше. И недалек тот день, когда на поляну не влезет даже небольшой огонек.

А по ночам я сражался вместе с ульверами и с дельфинами, страдал от ран, мерз под ледяными ветрами, всматривался в ночную даль, чуя приближение новой твари. Я даже спросил у Простодушного, как он нынче ощущает стаю, что снится ему. Херлиф сказал, что чувствует и прибавку сил, и новые дары. Мир и впрямь становился шире и богаче, но ничуть не понятнее, чем прежде. Слух, нюх, зрение — всё поменялось. В каждом хирде обязательно есть тот, кто может угадывать тварей издалека благодаря своему дару. Но Херлифу не снились чужие сны, и его не терзали чужие страсти.

После очередного хирда я всё же подошел к Рагнвальду и предупредил, что скоро мой дар не сможет вобрать ни одного человека. Тогда конунг остановился на ближайшем острове и отправил меня с несколькими воинами на охоту, чтобы добыть недостающую до сторхельта руну. Конечно, это были лучшие из лучших: Гейр, Стиг Мокрые Штаны и еще трое конунговых дружинников. И конечно, никто не собирался давать мне сражаться с тварью один на один.

Я чувствовал себя горшком с кипящим маслом, который бережно несли к Гейрову острову, боясь расплескать или выронить. Это изрядно злило, ведь я всегда полагался лишь на свои силы и на силы своего хирда, но бучу не поднимал.

Мы отошли от херлида почти на сутки и лишь тогда приметили тварь. Ну как приметили, скорее ощутили ее семнадцать рун. Сама она была почти невидима среди льдов и снегов Северного моря из-за прозрачно-белого меха. Когда сторхельты распяли на льду многохвостую лисоподобную тварь, вогнав в лапы тяжелые копья, мне оставалось лишь отыскать ее сердца и пронзить их. Но ни кипящая благодать, ни заветная пятнадцатая руна не порадовали меня. Я лишь попросил Скирира не наказывать моих сыновей слишком тяжелым условием.

После Стиг протянул мне бурдюк:

— Тут сердце очень сильной твари. Рагнвальд подобрал для тебя лучшее.

Будто я не вольный хёвдинг, а сраный жеватель угля, балованный ярлов сынок, которому отец дарит и хирд, и руны, и броню.

Я отошел в сторону, разрезал ножом бурдюк, кое-как выковырял из закаменевшего на морозе жира здоровенное черное сердце, которое выглядело так, будто отлито из железа. Покрутил в руках, повертел, а потом вонзил в него зубы.

Для перехода в сторхельты проводник не нужен. Во мне уже была твариная плоть, и сейчас я всего лишь усиливал тело, а не менял его. Потому я грыз мерзлое сердце, не чувствуя ни запаха, ни вкуса, проглатывал, почти не жуя, и снова откусывал. Я ощущал, как ползет вниз по горлу каждый кусочек, как он хладным камнем ложится в желудок. И больше ничего.

Кусок твариной плоти становился всё меньше, а кроме неприятной тяжести в животе, я ничего не почувствовал. Может, Скирир не хочет, чтобы я становился сторхельтом вот так? Может, ему весь этот поход не по душе? Вдруг он ждал, что я сам справлюсь с Бездной, лишь при помощи своего хирда, а не воинов со всех Северных островов? Но я уже не мог отступить и всё грыз и грыз клятое сердце, пока мои руки не опустели.

Я опустился на лед и стал ждать. Вряд ли Стиг прихватил с собой два сердца той твари. Может, у нее и вовсе было лишь одно. Если ничего не выйдет, тогда я попытаюсь съесть другие сердца.

Но думал я не о сторхельтах и не о будущем сражении, я думал о замершем море под собой. Правда ли там спит бог-предатель? И лишь его дыхание согревает воду, от чего тают льды? Где его голова и где ноги? Наверное, голова лежит к югу, раз там раньше сходит снег. Хотя сейчас чудилось, будто я чувствую Хагрима через ледяную и водную толщи. Будто он смотрит на меня со дна пропасти и медленно выдыхает тяжелый воздух. Иначе почему лед вокруг меня стал таким теплым? И ветер не резал кожу острыми порывами, а нежно гладил, точно весенний бриз. И хотя уже стемнело, я будто сидел под лучами жаркого годрландского солнца. Скинул меховой плащ, снял шапку и рукавицы и смотрел, как плавится в ладони обломок льда.

Тудум!

Гулко ударил бодран.

Тудум!

Звонко зажурчали весенние ручьи.

Тудум!

Захрустели ветки под чьими-то шагами.

Я по-прежнему сидел на льду, и вокруг не было видно ни души. Лишь слышалась рунная сила конунговых посланцев, что ждали неподалеку. Так откуда же бодран? Где ручьи и ветки?

Тудум!

Гулко ударило сердце.

Тудум!

Забурлила кровь в моих жилах.

Тудум!

Захрустели мои кости, наливаясь небывалой силой.

Я перешагнул третий порог. Я стал сторхельтом!

Удар кулаком, и по льду поползла глубокая трещина. Хорошо! Мне было хорошо! Будто до этого дня я сидел в тесной скорлупе и лишь сейчас сумел выбраться наружу. И воздух изменился на вкус, и цвет ночного неба стал ярче, и холод приятно щекотал кожу.

Может, и впрямь люди, что не сумели дойти до пятнадцатой руны, лишь беспомощные и жалкие яйца, укрывшиеся под теплым покровом богов? Может, мы начинаем жить, лишь когда получим достаточно силы? А каково будет, если дойти до двадцатой руны? Наверное, тогда едва вылупившийся птенец оперится и взлетит в небо!

Я просидел на том месте до самого утра, всё никак не мог насытиться этим воздухом и яркими красками утренней зари. Затем встал, перекинул ненужный более плащ через плечо и вернулся к своим провожатым.

Гейр кивнул, приветствуя теперь равного себе. Стиг махнул рукой, мол, пора двигать обратно, к херлиду.

Конунг, едва мы вернулись, спросил, поменялось ли что в моем даре. Единственное, что я пока мог понять, — моя поляна раздалась вширь, и теперь там могло поместиться столько костров, что даже все Северные острова не смогут переполнить ее.

— Хорошо, — сказал Рагнвальд. — Дадим тебе еще несколько рун. До двадцатой вряд ли доберешься, но еще две-три успеешь получить.

Я недовольно нахмурился. Снова вот так? Убивать распятых на льду тварей?

— Нет, — вдруг возразил невесть откуда взявшийся Фродр. — Больше нельзя!

— Почему? — удивился конунг.

— Не тот путь. Нельзя!

Высокий тощий Фродр стоял напротив Рагнвальда и упрямо сверлил его единственным глазом. Я уже не мог разглядеть в этом Мамировом жреце своего старого друга. Он будто и впрямь исчез вместе с прежним именем. Фродр больше походил на бриттландского Ворона, на Эмануэля или на Однорукого, чем на себя самого.

— Я прислушиваюсь к словам Мамира, что говорит устами своих жрецов, — медленно сказал Рагнвальд, — но даже Однорукий не указывает мне, что делать.

Фродр тряхнул головой, и костяшки в его волосах радостно защелкали:

— Не тебе говорю, не тобой и услышано.

— Кай? — Беспечный перевел взгляд на меня.

— Сделаем так, как сказал Фродр, — тут же отозвался я.

— Это неразумно. Чем больше рун, тем…

— Богам лучше знать.

Мы продолжили идти и собирать людей, и херлид с каждым новым хирдом замедлялся. Каждый вечер я садился и всматривался в огни своей стаи, пытаясь угадать, что же изменилось в даре. Огней нынче было так много, что я не мог разобрать, где кто. Я слышал отголоски ульверов, чуял, где они и как мы к ним приближаемся, знал, что были еще смерти, но никак не мог дотянуться до них и понять, кто же умер.

Со мной пытались заговорить некоторые воины, чтобы разузнать побольше о стае и понять, как ухватить отдельные дары, только я не отвечал и даже не смотрел на них. Кого-то это разозлило, кто-то посчитал, что юнец, отхвативший столько почета, слишком заважничал, но они всё равно не могли ничего с этим поделать. К тому же Гейр всегда был где-то неподалеку, а ссориться с самым сильным воином Северных островов никто не хотел.

И я все же сумел разобрать кое-что. В какой-то момент я взмыл над своей поляной и охватил всю стаю разом. Сразу углядел ульверов и дельфинов, увидел и горящие, и уже потухшие огни. Я даже подлетел к своим хирдманам и понял, кто из них нынче сражается, а кто отдыхает после дозора. На моих глазах один огонь погас. Это был Офейг, Оуфейгюр Бессмертный. Единственный воин с Туманного острова, кто вошел в хирд, не считая Аднтрудюра. Тот, кто ходил еще под Альриком. И я ничего не смог сделать. Сила и дары всего херлида тоже не помогли. С какими же тварями сражаются нынче ульверы?

А если бы я был рядом, изменилось бы что-то? Ведь Вепрь погиб на моих руках. Наверное, изменилось бы. Я бы почуял, что тварь слишком сильна, и послал бы еще одну десятку на подмогу. Ульверы слышат друг друга, но намного хуже, чем я их. По крайней мере, раньше, когда стая была мала, я бы наверняка сумел увидеть силу твари через хирдманов. Сейчас же стая слишком велика… Да это уже и не стая, а десятки стай, сбившихся вместе, и голос вожака почти не слышен. Херлид идет не за мной, а за Рагнвальдом. Я же лишь горшок с кипящим маслом!

Поделиться бы даром с тем же Дометием! Уж этот фагр смог бы сберечь ульверов. Я так ни разу и не одолел его в затрикион или хнефатафл, такой он умный! Я даже отыскал огонь Дометия и долго смотрел на него. Почему Скирир одарил меня, а не Дометия? Хотя понятно почему. Ведь годрландцы вряд ли пошли бы к Северным островам, чтоб защитить их от Бездны. Скирир выбрал не хитроумного фагра, а глупого норда.

Огонь Дометия вдруг начал разгораться всё сильнее и сильнее, его искры взметнулись так высоко, что затмили костры остальных ульверов. Мои хирдманы как будто отдалились, размылись за огнем Дометия, и я слышал их словно через стену. Нет, не через стену. Через Дометия.

Вроде бы я передал ему часть своей силы. Значит, теперь он будет слышать ульверов точно так же, как я прежде, ему достанутся и дурные сны, и боль от смертей, и возможность передавать свою волю.

Значит, теперь я и впрямь могу разбить херлид на стаи и стать вожаком над вожаками. Как Набианор и его жрецы?

Едва я осознал, что случилось, как сразу же отправился к Рагнвальду, велел его разбудить и пересказал всё как есть. Ему хватило нескольких слов, чтоб ухватить главное.

— Кай! Это именно то, что нужно. Видать, Скирир приглядывает за тобой! — обрадовался конунг. — Я подумаю и завтра скажу, кого сделать вожаками.

А утром оказалось, что всё не так просто, как представлялось Рагнвальду. Я и впрямь мог сделать вожаком любого, но вот выбирать, кто попадет под руку того вожака, было мне не под силу. Это походило на проявление моего дара, когда я был еще хускарлом: хирдманы входили в стаю лишь тогда, когда я переставал относиться к ним, как к чужакам. Так что замысел конунга расставить во главе отдельных хирдов своих дружинников провалился. Ну не мог тот же Стиг принять, к примеру, дружину ярла Аке, как свою собственную. Зато теперь я был уверен, что Дометий и впрямь заботится о каждом ульвере.

Рагнвальд злился, пытался расставить людей и так и эдак, но в конце концов сдался. И во главе хирдов встали их хёвдинги, а во главе дружин — либо ярлы, либо те воины, что собирали их и учили.

Заодно я проверил новые стороны своего дара. Если выкинуть вожака, то его стая сразу попадала под меня, не вылетала вместе с ним. Вожак не мог принять в стаю и не мог никого убрать оттуда. Он всего лишь брал на себя часть моей ноши, но не больше того. Напрямую подо мной, помимо вожаков, остались лишь Фродр и Херлиф.

Когда мы дошли до моего хирда, Дометий вышел нам навстречу. Мне не пришлось ничего пояснять, он сам всё понял: от появления большого числа воинов в хирде до новых умений. И ульверы уже приготовились выступать.

Было в этом что-то несправедливое. Из других хирдов и дружин брали не всех, даже не всякий хельт входил в херлид, и лишь ульверы с дельфинами отправятся к острову Гейра все до единого.

Потом мы забрали людей Флиппи, я взял в стаю тех его воинов, что прежде были хускарлами. Далеко не каждый из них выжил и сумел стать хельтом, но теперь и в хирде Дельфина не осталось никого ниже десятой руны.

Напоследок мы прихватили вингсвейтаров Стюрбьёрна, что стояли вместе с самыми сильными конунговыми дружинниками. Теперь херлид был собран полностью. Скорее всего, число воинов перевалило за пять сотен.

Мы пошли прямиком к землям Гейра.

И почти сразу повалили твари, будто прорвали крепкую ограду. Хотя вингсвейтары и были той самой оградой, не зря же их руны поднялись так сильно!

Каждый день мы останавливались по нескольку раз, чтобы сразиться с новой тварью. И каждая была страшнее предыдущей. Рагнвальд велел отдавать руны тем, кто стоял на пороге сторхельта, причем даже не для того, чтоб сделать сильнее херлид, а чтобы потом нам не пришлось биться с измененными, которые не смогли вовремя съесть твариное сердце.

Как благодарность моему дару хотя бы одну тварь за день отдавали ульверам. Пусть сейчас мы уже не могли называться сильнейшим хирдом Северных островов, но и не сильно отставали.

Гейр вел херлид не к ближайшему берегу, а немного вокруг, чтобы выйти не к фьорду с водопадом и отвесными скалами, а к бухте с пологим берегом. Но мы не увидели еще и края его острова, как херлид уже изрядно замедлился.

Сражения шли почти непрерывно. Твари будто утратили страх перед нашими рунами и числом. Рагнвальд и Стиг едва успевали менять стаи, отводя одни внутрь херлида для передышки и выводя на край другие. Ульверов держали в середине, и я узнавал обо всем больше из отголосков боев через дар, чем видел своими глазами. Как и обещал конунг, меня оберегал весь херлид.

Последний кусок пути до острова, со слов Гейра — едва ли полдня пешего пути, мы шли целых три дня и три ночи, оставив на льду с полсотни воинов. Но это было лишь началом.

Глава 17

Вход в бухту застилала густая дымка. Я бы назвал ее туманом, но ведь зимой туманов не бывает.

Тут было тихо. То ли твари выбирались с острова где-то в другом месте, то ли проход завалило, но мы впервые за последние дни смогли перевести дыхание, немного поспать и перекусить. Когда херлид ступит на твердую землю, вряд ли такое повторится. Рагнвальд вместе со Стигом решали, чей хирд встанет первым, кто его сменит, чья дружина пойдет в конце, и лишь ульверов это не затрагивало. Они должны нести горшок с раскаленным маслом, им будет не до сражений.

Я заметил, что Рагнвальд не стал брать дружину под свою руку, а передал ее доверенным воинам — таким, как Стиг. Сам же сохранил для себя лишь один огонек — Магнуса, будто укрывал его. Наверное, так конунг чувствовал близость к сыну.

Наконец мы тронулись с места. Впереди конунговы дружинники, следом — вингсвейтары, потом ульверы, по бокам нас прикрывали другие хирды.

Дымка стлалась во все стороны, расползаясь языками от острова на десятки шагов. Когда первые хирдманы вошли в мутное марево, Рагнвальд выждал некоторое время, увидел, что ничего не происходит, и махнул, чтоб херлид двинулся дальше. Всё шло так медленно, что даже раздражало. Но стоило ульверам нырнуть в дымку, как всё переменилось.

— Домну! — выдохнул Живодер. — Это ее запах. Она ждет меня!

Безумный бритт рванул вперед, проскальзывая меж воинами, и в несколько прыжков растворился в плотном зимнем тумане.

— Нет! — выкрикнул идущий рядом Фродр. — Он должен жить! Кай!

Первым откликнулся Дометий. Ульверы единой стаей бросились к острову, и я побежал вместе с ними.

Едва я влетел в дымку, как оказался совершенно один. Туман был даже гуще, чем на родном острове Фридюр, я с трудом мог разглядеть пальцы на вытянутой руке. Однако через дар я слышал свой хирд, хоть и неясно — угадывал лишь сторону, но не то, как далеко ульверы. В Бездну! Нужно отыскать Живодера!

Я поспешил вперед, и чудилось, будто я вновь попал в бриттландское болото. Под ногами явно был не хрусткий снег или лед, с каждым шагом ступни словно утопали в мягком мху, под которым пряталась бездонная трясина. Хоть дымка для меня ничем не пахла в отличие от Живодера, но дышать стало труднее. В горле защекотало, и я раскашлялся.

Пробежав несколько десятков шагов, я вдруг что-то почуял и рухнул вниз, перекатившись вбок. Надо мной со свистом что-то пролетело и исчезло. Я лежал на животе и не мог поверить в то, что вижу. Это был не мох и не снег. Упругая серая плоть! Неужто это тело твари? Насколько же она огромна? Может, она заполонила собой всю бухту? Поэтому отсюда не выходило ни одного Безднова отродья? Как же такую убить? Даже Гейрова копья не хватит, чтоб дотянуться до ее сердца!

Кажись, Рагнвальд верно сделал, что пошел сюда зимой. Если вокруг острова подо льдом скрываются подобные твари — ни один корабль не сможет к нему приблизиться.

Я поднялся и снова раскашлялся. Воздух заметно потеплел, и стало душно. Захотелось скинуть плащ. В голове помутнело. Огни ульверов тоже изрядно подернулись густым туманом, и я едва мог понять, с какой они стороны.

Горло драло так, будто его кто-то рвал изнутри. Я кашлял и кашлял, еще и зачесалось посередине спины. Как дотуда достать? Плащ еще этот… В Бездну его! Всё равно тепло и сыро, словно в остывающей бане.

Снова почудилось какое-то движение, и я рухнул плашмя. Это была плеть? Щупальце? Коготь? Не знаю.

Надо встать и идти дальше… Только куда? Где выход? Куда пропали ульверы? Херлид?

Я брёл неизвестно куда. Этот Безднов туман!

Совсем рядом полыхнул знакомый огонек, и я побежал к нему. Длинные косы с вплетенными тряпками, железками, костями…

— Фродр! Не знаешь, куда все подевались?

Он повернулся ко мне, и я невольно отступил назад. Оба его века были подняты. В одном зияла пустота, а во втором… глаза тоже не было, по щеке стекала мутная жижа пополам с кровью.

— Тул-ле, — пробормотал я. — Зачем?

— Так надо, Кай, — прошелестел его голос. — Это плата. Плата за знание.

— Да лучше бы ты мне вырвал глаз! — вскипел я.

— Тссс, — зашипел Фродр и положил руку на мое плечо. — Мне нужна сила, Кай.

— Откуда мне ее…

— Как тогда, под Раудборгом. С Альриком.

Его пустые глазницы смотрели на меня так, будто он и впрямь видел.

— Как под Раудборгом… — непонимающе повторил я.

— Я помогу.

Его рука, лежащая на моем плече, вдруг потяжелела. В голове чуток прояснилось, и я понял, что туман вокруг нас — это ядовитое дыхание Бездны. Как в бриттландском болоте, где карлы видели то, чего нет, и сходили с ума. Мы сталкивались с таким в Гейровых землях в прошлый раз, только тогда дурно становилось уже хускарлам, и лишь стая удерживала их. Сейчас же Бездна набралась сил и могла отравить даже сторхельтов.

Я увидел нити — целые жгуты нитей, сплетенных вместе, что тянулись из меня во все стороны, снова нащупал ульверов, дельфинов, весь херлид. Снова увидел костры и вдохнул, втягивая в себя их искры. Это не жалкие карловы и хускарловы огни, как в Альфарики, да и брал от каждого я не так уж и много, но внутри меня собрался огромный пылающий шар, который я направил к Тул… Фродру. Тот вспыхнул и тут же швырнул его обратно.

Волна жара прокатилась по телу и потекла дальше по нитям, вливаясь в каждого воина в стае. Я почувствовал подступающий кашель, но стоило лишь сглотнуть слюну, как всё прошло. Дымка всё также окутывала остров, только теперь я мог видеть сквозь нее на пару десятков шагов.

— Идем! — сказал Фродр и первым зашагал к выходу из бухты.

Идем? Нет! Бежим!

Прежде из-за Безднова дурмана я не до конца осознавал, что шёл по телу твари. Сейчас же я почуял ее дремлющую рунную силу, что была выше Гейровой. Стоит ей заметить вшей, ползающих по ее шкуре, и встряхнуться, как всем нам придет конец.

Вперед! Я мысленно подстегнул херлид и понесся сам. Фродр — даже слепой! — бежал со мной вровень и не отставал. Вскоре мы нагнали ульверов. Болли с Трехруким придерживали Живодера, что рвался к своей ненаглядной. Откуда-то вынырнул Простодушный и присоединился к нам с Фродром.

Под ногами дрогнуло. И мы припустили еще быстрее.

Позади со всех ног мчались сотни воинов, и вскоре нас начали догонять и даже обгонять. Когда я перепрыгнул с твариного тела на берег, то не увидел ни снега, ни льда — лишь сухие прибрежные камни. Вспомнился бог-предатель, лежащий под Северным морем. Наверное, и тварь тоже согревает воздух вокруг бухты своим телом. Зря я бросил свой плащ, ведь вдалеке от бухты, поди, будет обычная зима с ветрами и снегами.

Отбежав от бухты на несколько сотен шагов, я замедлился. Дальше будет ущелье, и входить в него вот так, с разбегу, не хотелось. Вскоре меня нагнал Рагнвальд и сразу заорал, остро напомнив Альрика. Тот тоже любил на меня накричать после очередных выходок.

— Какая тварь тебя покусала? А если б тебя сожрали? Я же велел держаться посередине херлида и не лезть вперед!

Беспечный только что слюной не брызгал.

— Фродр! — окликнул я жреца, и тот повернулся к нам лицом, показывая пустые глазницы. — Вот он сказал, что без Живодера мы не одолеем Бездну! И я ему верю. Верю, что он выколол себе последний глаз не просто так. Если Живодер должен выжить, значит, я полягу, но сберегу его.

Жрец прервал меня:

— Нет, Кай. Важен не только Живодер. Без тебя тоже ничего не выйдет.

— Я пригляжу за твоим Живодером, — сказал конунг. — А ты делай так, как уговорились!

Сзади раздался громкий треск, но из-за тумана мы ничего не могли разглядеть. Видать, спящая тварь заворочалась. Через стаю я слышал, что не все успели сойти на берег. Мимо нас мелькали знакомые лица, пробегали хирды и дружины, но и они не спешили войти в ущелье. Гейр со Стигом перед самым входом опять решали, кто за кем будет следовать, и кто пойдет в самом конце.

Что бы Фродр не сделал с той силой, которую я в него влил, но больше никто не задыхался в ядовитой дымке. Потому я невольно оглянулся, услыхав резкий надрывный кашель, будто кто-то пытался выхаркать свои кишки. Двое воинов держали под руки невысокого хельта в тяжелом шлеме, закрывающим пол-лица. Хельт-то как раз и кашлял, содрогаясь всем телом. Я прислушался к дару и вдруг осознал, что этого человека нет в стае. Те, что его держат, есть, а его — нет.

— Кай! Ты должен следовать за хирдом… — говорил что-то Рагнвальд.

Но я не мог отвести взгляда от того воина. Он выглядел как-то странно, его тело тряслось не только из-за кашля. Когда он поравнялся с нами, я заметил, как черты его лица вдруг начали расползаться, рот съехал набок, на шее взбухла огромная шишка, внутри которой что-то шевелилось, будто хотело вылупиться.

— Херлиф! Убей его! — еле слышно сказал я.

Простодушный, через стаю понявший, о ком я, тут же шагнул к тем троим и одним взмахом меча располовинил хельта. Двое воинов, что были рядом, даже не успели отшатнуться, и их окатило потоками крови.

— Бездново семя! — воскликнул один из них. — Что ты делаешь?

Я выхватил топор и едва успел отбить в сторону копье, что метило прямо в спину Херлифу. Но копейщик на том не остановился и вновь ударил. Бородкой топора я перехватил древко и крепко зажал. Напавший был всего лишь хельтом, потому не мог вырваться. Мы с ним разделяли одни и те же дары, но личная сила всё равно значила больше.

— Он убил моего сына! Я… я убью его! — кричал хельт, тщетно дергая оружие.

— Ярл Аке, — вмешался Рагнвальд. — Угомонись!

— Нет! Потом хоть тварями меня скорми, но я должен его прикончить! — кричал Аке.

— Это я велел убить Вагна, — спокойно сказал я. — Но своего сына убил ты сам! Когда потащил его в поход без конунгова позволения. Когда отдавал ему тварей, чтобы он стал хельтом. Когда он ступил на остров, не будучи в стае. — И тут я перешел на крик: — Да он же едва не стал измененным! Бездна отравила его! Открой глаза, Аке! Посмотри на его кровь!

В красных остывающих лужах извивались тонкие черные нити, что должны были заменить человеческую кровь и стать твариной жижей.

Рагнвальд внимательно осмотрел останки, потом шагнул к ярлу и наотмашь ударил его по лицу:

— Смотри, Аке! Смотри внимательно! Ты слишком баловал сына, потому он и умер. Пойдешь позади всех! И твоя дружина вместе с тобой! А если еще раз поднимешь оружие против кого-то из херлида, я и впрямь скормлю тебя тварям. Переломаю ноги и брошу. Кай, выкинь его хирд из стаи!

— Лучше пока оставить, — возразил я. — чтобы знать, где они.

— Пусть будет так. Идем!

Резкая боль пронзила меня, заставив скрючиться на миг.

— Тварь в бухте проснулась, — выдохнул я. — Не все успели уйти.

Гибель двух десятков разом пробилась даже через несколько сотен огней, хотя одиночные смерти я почти не замечал.

— Уходим!

Мы пошли дальше, через ущелье. Из-за тумана я видел лишь отвесные скалы, теряющиеся сверху в густой пелене, да своих ульверов, что окружили меня по велению Дометия. Большая часть херлида уже ушла вперед.

Если в конце ущелья есть тварь, схожая с той, что в бухте, мы все поляжем. Гейр потому и выбрал эту бухту для пристани, что ее легко было оборонить. Жаль, что нынче мы нападаем, а не защищаем его остров.

Я не чувствовал ничего от тех, кто ведет херлид, ни крохи чуждой рунной силы. Но воины всё же умирали. Я видел, как гасли огни вокруг меня. По одному. В разных местах. Иногда далеко впереди, иногда совсем рядом, едва за границей видимости. Я смотрел и наверх, и вниз, но ничего не замечал. Почему же они умирали?

И тут на моих глазах исчез Дагейд, главный львенок. Под ним разверзлись камни, он ухнул в расщелину, и трещина сомкнулась. Его огонь погас в один миг.

— Снизу! Твари под землей! — закричал я. — Как на Кабаньем острове!

Вспомнив, как с таким справился Болли, я сделал то же самое: подпрыгнул и ударил в землю удесятеренным весом. То место, где пропал Дагейд, дрогнуло, и камни посыпались вниз, в обнажившуюся дыру, но когда я заглянул туда, то увидел лишь кашу из костей и мяса. Эти твари не такие, как на Кабаньем острове, а гораздо сильнее и быстрее. Если попасть в этакую пасть, то переломанными ногами не отделаешься!

Ульверы сделали, как я, и весь видимый кусок ущелья покрылся дырами. Меж некоторыми было всего несколько шагов. Видарссон оступился и едва не провалился в одну из них, его спас Сварт, протянув свою длиннющую ручищу и вовремя оттащив его.

Вскоре весь херлид, передав по цепочке способ борьбы с ямами, прыгал и оглушал тварей, что скрывались на дне ущелья. Но грохот и тряска пробудили других Бездновых отродий. Из-за густой пелены мы не видели, что сидело на стенах ущелья или таилось сверху, возле обрыва, но твердо знали, что летающих тварей не бывает. Уж больно несуразные они и перекошенные, к тому же с крылами я не встречал ни одной. Потому мы едва не пропустили нападение.

Сначала кто-то закричал от боли позади нас, потом сбоку…

— Сверху! — раздался чей-то крик.

И мы дружно уставились в белесую пелену, что нависала над нами, будто громадное облако. Вдруг сбоку что-то мелькнуло. Трехрукий выпустил Живодера и поймал это голой рукой. В его хватке дергалась и ярилась небольшая тварь, похожая на смятую тряпку. Когда Стейн растянул ее, под складчатыми боками обнажилась пасть, полная мелких острых зубов. Трехрукий швырнул тварь наземь и с силой растоптал ее ногой. Та сразу же издохла. Слабая, хилая, низкорунная… Поди, выжила лишь потому, что живет на крутых скалах.

Твари падали одна за другой. Сыпались, как летний град. Их легко было ловить на острие копья, швырять на землю и топтать. Показалось даже, что твари на острове не так уж и страшны: что подземные, что вот такие. Если, конечно, забыть о той, что засела в бухте, вытеснив морские воды. И о том, как мы все едва не превратились в измененных из-за одного лишь тумана, выдыхаемого Бездной.

— Это ущелье, — сказал вдруг Дометий. — Тут слабые твари, потому что никто по нему не ходит. Тварь в бухте отпугивает всех. Когда выйдем отсюда, будет хуже.

У выхода я увидел огромный скелет, застрявший меж скалами. Кое-где с костей свисали обрывки шкуры. Бывают ли твари-драугры? Но Стюрбьёрн, Гейр и многие другие уже прошли тут, так что и мы легко протиснулись меж ребер и оказались у подножия пологого холма.

Ульверы быстро поднялись наверх, где стоял Гейр вместе с Рагнвальдом. Несколько десятков воинов ушли к западу, два хирда отправились на север, остальные встали неподалеку, кроме тех, что еще не миновали ущелье.

— Можно пойти к моему селению, — говорил Лопата. — У него высокие и крепкие стены, вряд ли твари разнесли их напрочь. Встанем там лагерем, отправим лазутчиков, вызнаем, где источник всех напастей, как его изничтожить, а уж потом нападем.

— Припасов не так много, — возразил Беспечный. — Едва ли хватит на две седмицы, а нам еще возвращаться. Если выживем.

— Предлагаешь идти прямо так? Биться с Бездной нахрапом?

— Кай, сколько погибло? — обратился конунг ко мне.

Я оглядел потухшие огни:

— Как ступили на остров, не меньше трех десятков.

— Восемь десятков, как вышли с Птичьего острова, — вздохнул Рагнвальд. — И это мы еще толком не начали.

Фродр, что стоял за моим плечом, загремел костяными бусинами и сказал:

— Бездна не станет слабее, пока мы ждем. Она пока не слышит нас. Надо спешить!

Беспечный хмуро глянул на жреца. Ему явно было не по нраву, что какой-то слепой юнец указывает, что делать. Знал ли конунг, благодаря кому мы всё ещё живы?

— Она ждет! — повизгивал Живодер в крепкой хватке Болли. — Слышите, как она пахнет? Слышите? Моя красавица! Идем! Кай! Ты говорил, что она моя! Пойдем!

Лицо бритта подергивалось, и шрамы на нем плясали, создавая диковинные узоры. Живодер и без того был безумен, но с приходом на этот остров и вовсе перестал мыслить хоть сколько-то здраво. Всё, чего он жаждал, — поскорее воссоединиться со своей желанной.

А ведь если бы бритт не побежал сюда со всех ног, если бы ульверы не рванули за ним и весь херлид следом, мы бы втянулись в бухту один за другим, медленно бы шли по телу твари, и когда та проснулась, погибло бы намного больше людей. Ульверов держали ближе к хвосту херлида, и мы могли бы умереть еще там.

Я знал, что Живодер сделал это без особых раздумий, но порой и его безумие помогало. Подумал ли об этом конунг?

— Нельзя соваться вслепую! — продолжал настаивать Лопата. — Рагнвальд, уж ты-то должен это знать!

— Тварь, — сказал я, вглядываясь внутрь себя. — Сторхельтова. Рун восемнадцать, если не больше. Напала на хирд, что на западе. Двое уже разорваны. Стюрбьёрн с вингсвейтарами тоже сражается, пока все живы.

— Слепец, знаешь, где Бездна? — резко спросил Рагнвальд.

В ответ Фродр шагнул к конунгу и коснулся кончиками пальцев его лба. Беспечного аж перекосило от того, что он увидел. Сумел выдержать лишь пару мгновений перед тем, как отшатнуться.

— Гейр, — прохрипел конунг. — Отправь пару хирдов и припасы к селению. Пусть они укрепят стены и ждут. Остальные пойдут к Бездне. Слепец прав. Медлить нельзя.

Мы выждали, пока Стиг вместе с Гейром расставят хирды, и двинулись прямо на север. Там, как я помнил, нас ждут холмы, покрытые лесами, где мы когда-то загоняли великана, потом за горной грядой будет место, где отравился Гейров сторхельт. Видать, туда нам и надо. Гейров остров невелик с запада на восток, но с юга на север он вытянулся изрядно, и доберемся мы туда явно не сегодня. И, может, даже не завтра.

Едва спустившись с холма, я увидел растерзанную тварь, истыканную копьями и посеченную мечами. Вингсвейтары Стюрбьёрна сладили с ней, не потеряв ни одного воина. Недаром в Альфарики и Годрланде о них ходила добрая слава!

Не успел я порадоваться, как услыхал через стаю еще нескольких тварей, что подступали к херлиду со всех сторон. Их было немного, всего четыре или пять, но руны выродков Бездны вплотную подобрались к двадцатой. За прошедшие зимы сильные твари уже пожрали слабых и набрали мощи. Лишь ущельные выжили, оставшись на низких рунах.

Едва почуяв тварей, я проговаривал это вслух, а Стиг зычным голосом посылал в нужную сторону воинов. Ульверы тоже хотели сразиться — им, как и мне, не нравилось прятаться за спинами других. Отчаянный зло скрипел зубами и всякий раз с надеждой поглядывал на Мокрые Штаны, вдруг в этот раз Стиг назовет нас? Сварт похрустывал кулаками. Хундр нетерпеливо спрашивал у Дометия, когда же придет наш черед, а фагр в который раз отвечал, что ульверы должны оберегать хёвдинга. То есть меня.

Добро, хоть Живодер угомонился. Как только он осознал, что мы идем в нужную сторону, так перестал вырываться. Но Болли по-прежнему шел с ним рядом, готовый схватить в любой момент.

Да и меня рвало на части! Ведь я же слышал, как сражаются люди из моей стаи, пусть и не знал их имен и прозваний, чуял их боль от ран, видел их затухающие в один миг костры. Я будто раздвоился: видел поломанные тварями вековые сосны; перескакивал через валуны, наполовину покрытые зеленым мхом, будто здесь никогда и не было зимы; оглядывался на слепого Фродра, что неотступно следовал за мной; и в то же время я смотрел на огромную поляну с сотнями костров и с болью отмечал пропажу то одного, то другого огонька. Во мне бурлила ярость, металось отчаяние, пробивался страх тех, кто оберегал меня и стоял насмерть против ужасающих тварей. Я и сам стискивал пальцы на своем топоре, желая быть с ними! С воинами Севера! С моими волками!

Вскоре вокруг меня и конунга остался лишь основной костяк из семнадцати десятков воинов: ульверы, лучшие дружинники конунга да вингсвейтары. Другие же хирды отстали, сдерживая наползающих со всех сторон тварей, а те, что сладили со своими противниками, нагоняли нас по мере сил.

Тогда-то я и увидел хорошо знакомую еще с бриттландских болот тварь. Почему-то она всегда выглядела именно так, несхоже ни с одной другой: задние лапы вывернуты, как у кузнечика, передние свисают плетьми, из тощей костистой грудины вытягивается длинная свернутая бубликом шея с тугими короткими щупальцами. Только здесь тварь была огромной, едва не доставая до верхушек сосен, хоть и ломкой с виду.

Она вынырнула из тумана прямо перед одним из вингсвейтаров, медленно потянулась к нему передними лапами и вдруг отдернула их назад уже с его телом. Это было так быстро, что я даже не сразу понял, что произошло. Пойманный не кричал и не дергался почем зря, он замахнулся и вогнал копье в грудину твари, а вот до меча на поясе дотянуться не успел. Бездново детище подтянуло вингсвейтара к обрубку на конце шеи, едва коснулось его тела щупальцами, и я увидел, как костер воина потемнел, почти как у Альрика тогда, только намного быстрее. Я потянулся было за искрами стаи, чтоб излечить его, пусть и ненадолго, но огонь погас. Труп рухнул вниз. Стюрбьёрн побежал к твари.

Но тут мертвец шевельнулся. Встал. Потянулся. Толстая кольчуга из укрепленного железа лопнула и разлетелась во все стороны градом колец, а на его теле начали вспучиваться пузыри размером с голову. Один из них лопнул, и оттуда вывернулась длинная лапа с четырьмя локтями. Тело оперлось на эту лапу и качнулось к Стюрбьёрну.

Сильный, не замедлившись, снес измененному воину голову и набросился на тварь.

Глава 18

Я впервые видел вингсвейтаров в бою и не мог отвести глаз. Вот о чем твердил всё время Дометий!

Обезглавленное тело еще не успело коснуться земли, как вся дружина Стюрбьёрна окружила тварь. Звякнуло железо, тонкая гибкая цепь захлестнула две лапы, обвила их змеей и накрепко стиснула. Громко крякнул бородач, явно из живичей, дернув цепь на себя. Лапы поехали в сторону. Тварь переступила несколько раз, чтобы не упасть, и потянулась за другим воином.

Дубина величиной с меня влетела в другую лапу. Несколько копий уже прощупывали тварь на прочность. Сторхельт точно мог пробить ее кожу, копье погибшего до сих пор торчало из грудины. Вингсвейтары били одновременно со всех сторон, не давая твари вырваться из их хватки. Не так уж она и сильна, видать!

Бездново отродье даже не защищалось и не убегало, лишь глупо переступало с одной лапы на другую, раскачивало согнутой шеей и едва шевелило вяло свисающими щупальцами. Бледную кожу твари исчертили черные потоки жижи. Я не сводил с нее глаз, хоть порой ее части скрывались за наползающими туманными лоскутами, не верил, что Бездново отродье так легко можно убить. Да и Стюрбьёрн держал свой хирд настороже, не подпускал людей слишком близко.

Метнулась вторая цепь, затем третья. Рывок! Огромная тварь упала на брюхо, грянувшись оземь. В ее спину с хрустом вошло толстенное копье, больше похожее на китовый гарпун. Тварь вскинулась, распрямила тугую шею и беззвучно закричала, вздымая щупальца.

— Стой! — крикнул я, но не успел.

Ближайший к ее морде вингсвейтар рухнул, как подкошенный. И двое, что стояли за ним. И огни еще троих почернели, но не погасли. Я нащупал их через дар и влил часть стайной силы. Мало? Не так? Альрику это помогало!

Кто-то коснулся моего плеча. Фродр!

— Это истинное дитя Бездны. Его отраву не изгнать.

— Что значит «истинное дитя»? — спросил Рагнвальд, что стоял рядом с нами.

— Оно несет силу Бездны, — молвил жрец и замолк.

Троллев уд! И что теперь? Стюрбьёрн своими руками обезглавил тех троих, что упали, но почерневших не тронул. Он не видел их огней!

— Гейр! — рявкнул я, подкрепив зов даром.

Лопата быстро подошел ко мне, но не побежал, как сделали бы мои ульверы.

— Помоги Стюрбьёрну! Трое, что сейчас стоят, будто каменные. Они отравлены и скоро обратятся в измененных.

Теперь Гейр не притворялся моим хирдманом, потому перевел взгляд на конунга, после его кивка перехватил копье поудобнее и побежал к вингсвейтарам. Пятеро его дружинников устремились следом.

Стюрбьёрн махал двуручным мечом, будто косой, отрубая твари лапы. Отсеченные щупальца извивались на камнях, словно живые. «Дитя Бездны» бесславно погибало под ударами вингсвейтаров, у него не было ни когтей, ни клыков, ни рогов, только невидимый яд. Блеснуло лезвие, и безголовую шею наконец отрубили. Сильный опустил меч, я слышал, как его опалила благодать Фомрира. Черные проблески в его огне исчезли. Видать, боги сумели очистить его кровь от Бездновой отравы.

В этот миг и подбежал Гейр. Его копье снесло голову первому вингсвейтару, что так недвижимо и стоял.

— Ты обезумел? — взревел Стюрбьёрн.

Все выжившие воины Сильного тут же ощетинились оружием против Лопаты. Тот наставил копье на второго отравленного, но не напал, опасаясь вингсвейтаров.

Бульк! Голова воина, что попал под дыхание «дитя», всколыхнулась, раздулась и схлопнулась, как пузырь на болоте. Его тело опустилось на четвереньки, и я уже не видел за чужими спинами, что там было. Но через несколько мгновений вингсвейтары опустили оружие, и Гейр медленно пошел обратно. На камнях остались лишь тела убитых.

Стюрбьёрн, потеряв в одном бою сразу семерых, утратил всякое желание идти впереди херлида. Потому его сменил Стиг с конунговыми дружинниками.

Время от времени я говорил Рагнвальду, что с отставшими хирдами. Кто успевал добить свою тварь до прихода следующей, спешил вслед за нами. Но им приходилось тяжелее, ведь мы уже всполошили тварей по всем окрестным землям, и хирды невольно ввязывались в новые бои. Дельфиновы воины отделились от нас последними, да и были-то всего лишь за холмом, и даже они сейчас отбивались от трех тварей разом.

Нам нельзя останавливаться, если мы хотим дойти… куда бы то ни было. Похороны, тризны, сжигание тел и рытье могил — всё отбрасывалось на потом. То самое потом, которого могло и не быть.

— Ярл Аке! — выдохнул я вскоре. — Он убит. От его дружины осталось меньше половины.

И вряд ли они смогут одолеть ту тварь. Откуда она только вылезла?

Рагнвальд по сравнению со мной был глух и слеп, так что я перехватил бразды и повел херлид. Его остатки.

Фродр и Живодер знали, куда надо идти. Гейр показывал лучший путь, предупреждая, что нас может ждать впереди. Стиг с дружинниками проверял дорогу, а Стюрбьёрн со своими воинами прикрывал наши спины.

Небольшая передышка от тварей больше пугала, чем радовала. Скорее всего, здесь, как и на Кабаньем острове, выжили лишь самые сильные и самые скрытные. Может, по ночам из-под земли вылезают всяческие черви, деревья с усыпляющим соком и еще Скирир знает что! Потому мы спешили. Спешили, пока все Бездновы отродья на острове не узнали, что мы тут.

Где-то на самом краю Коршунова дара мелькнула чуждая рунная сила, не из стаи. Мелькнула и почти сразу бросилась в нашу сторону.

— Тварь! — по привычке крикнул полусарап, хотя уже вся стая почуяла это.

За этот миг рунная сила промчалась уже половину пути меж нами. Еще рывок. Еще. Всего за один прыжок тварь оказалась посередине херлида. Когда-то, видать, это был матерый олень с раскидистыми рогами, сейчас же рога удлинились, их отростки переплелись в панцирь, закрывающий спину и морду твари, копыта разрослись, оковывая лапы в костяные латы, из вытянутой широкой пасти торчали вовсе не оленьи клыки.

Чье-то копье бессильно ударилось о костяной панцирь и упало. Живодер едва вывернулся из-под щелкнувшей пасти и отскочил назад. Острый рог чуть не полоснул Фродра по лицу, я едва успел отдернуть его и зашвырнуть себе за спину. Все ли здешние твари такие безумные? Неужто эта не учуяла нашего числа и рун? Страха во мне не было даже с кончик иглы. Наоборот — я возрадовался. Слишком давно я не дрался во всю силу, слишком долго слышал отголоски чужих боев и не мог встать рядом со своими волками. Да я дары от новой огромной стаи толком не испытал на собственной шкуре! Благодарю, Скирир, что прислал эту тварь прямиком ко мне!

А тварь не стояла на месте. Она яро набросилась на пса, что был справа от меня, щелкнула здоровенными клыками, тот присел, вбил копье под нижнюю челюсть. Что-то хрустнуло. Мощное копыто ударило пса в грудину, и тот отлетел на несколько шагов. Тварь прыгнула к нему, вбивая лапы глубоко в землю, но Квигульв тупым концом копья отбросил пса еще дальше и в то же время ударил наконечником по твариной морде.

— Ноги! Спутайте ей ноги! — крикнул Дометий.

Я поднял копье, шагнул к твари и застыл. Приближались новые рунные силы, все выше хельта. Две, четыре, пять…

Стиг, Стюрбьёрн и Дометий тут же кинулись перестраивать людей, готовясь встретить тварей, пока Квигульв вместе с несколькими ульверами бился с рогатым исчадьем, удерживая ее на месте.

— Кай, уводи своих волков, — сказал Рагнвальд. — Дойди до самой Бездны. Может, твой слепец увидит, как ее убить.

— Поздно, — шепнул я.

Из дымки выходили огромные уродливые твари, одна другой страшнее. Многошеее и многоглазое ползло на толстом брюхе. Перебирая тонкими лапами, вышла уже знакомая черная тварь, что может раскрывать пасти и вылуплять конечности, где ей вздумается. Яростно рычал зеленоватый меховой мешок. Покачиваясь на десятках ломких ног, невозмутимо шло странное чудовище, закованное в толстые бурые пластины. И последней показалась меж верхушками деревьев скрюченная шея со щупальцами — та самая тварь, что отравляет всё живое, превращая в Бездново войско.

Я невольно ухмыльнулся. Мы оставляли хирд за хирдом, дружину за дружиной позади себя, проскальзывая меж тварями, теперь же пришел наш черед. Нельзя отсидеться за чужими спинами!

Вокруг меня встали три десятка ульверов, отправленные Дометием, и я перехватил их нити. Теперь они не под фагром, а подо мной. И какие это были ульверы! Самые первые, еще Альриковы, Толстяк с Трехруким и осиротевшие львята. Псов и живичей Дометий оставил себе вместе с клетусовцами.

Мы побежали к черной твари, которую били уже дважды. Чем быстрее мы с ней расправимся, тем скорее поможем другим. Я с разбегу вогнал копье в бултыхающийся мешок, зная, что сердца могут быть где угодно, и вряд ли я попаду в одно из них. Одновременно со мной ударили и ульверы. Тварь завизжала так, что аж зубы заломило, и Квигульв врезал ей древком, как будто оплеуху отвесил. Мешок раззявил дыру и перехватил оружие так, что Синезуб не мог его выдернуть. Прежние твари не были столь быстры!

— Назад!

Но я не успел. Из тела выскочили черные острые шипы длиной почти что с копье Гейра, и два из них пронзили Сварта. Квигульв отскочил, оставив свое оружие твари.

— Руби их! — закричал Фродр.

Мой топор едва ли не сам вылетел из поясной петли и отсек первый шип. Пистос перерубил второй.

Раздался скрежет. На моих глазах копье из цельного железа, что застряло в теле твари, сминалось, будто гнилая ветка. Превратившись в комок, оно исчезло внутри Безднова отродья. Я тут же перекинул свое копье Квигульву, в его руках оно способно на большее. Живодер оттащил бледного Сварта назад.

Ульверы замерли в нескольких шагах от твари. Та, что мы убили в первый раз, тоже перевалила за пятнадцатую руну, только она не была столь сильной. Неужто это дыхание Бездны сделало ее такой?

— Вперед! — прорычал я.

Одним ударом срубил первую попавшуюся сосенку, быстро снес с нее ветки и с силой вогнал самодельное копье в упругое тело твари. Да, она размолотит дерево в один миг, зато у нас будет этот миг! Копья ульверов тоже погрузились в черную жижу: нырнули и сразу назад. Выскочивший шип я отбил топором. Меч Феликса вспорол твари бок, чернокожий львенок увернулся от шипа и вбил копье ровнёхонько в его основание. И снова тварь завизжала! Мы поранили уже два ее сердца.

И тут мое собственное сердце оборвалось. Погас огонь ульвера. Сварт? Но как? Почему так быстро? Ведь у нас же дары и силы сотен воинов…

Я оглянулся. Живодер отошел от тела нашего Полутролля: из двух ран Сварта вытекала густая черная жижа. Это были не просто шипы! Тварь успела влить через них свою кровь. И не пару капель, что смешались с человеческой кровью. Даже хельт не смог бы справиться с таким.

Копья рвали твариную тушу. Несколько ульверов прикрывали копейщиков и отбивали выскакивающие шипы, другие удерживали тварь свежесрубленными стволиками. Я со своим топором мог лишь отсекать лапы, что почти сразу растекались черными лужами. Мы молча забивали ее, и вскоре всё вокруг было забрызгано жижей. И не было прежнего восторга или радости от битвы. И единства от моего дара. И ощущения, что внутри клокочет огромная сила, что может расколоть скалы или осушить моря.

Сколько уже я держал стаю, не отпуская ни на миг? Сколько дней мы прошли, сливаясь со всеми дарами херлида?

Я привык. Стая уже вросла мне под кожу. И с каждым погибшим воином я становился слабее, терял частичку своей силы, мое тело тяжелело, мои глаза видели всё меньше, а чутье притуплялось.

Последнее сердце досталось Квигульву. Он разом поднялся на две руны.

Конунговы дружинники отчаянно отбивались от многолапой твари. Дометий с моими хирдманами рубил меховую. Вингсвейтары выбивали глаза у толстобрюхой. И лишь «истинное дитя Бездны» оставалось пока без противника. Я глубоко вдохнул, шагнул к нему, но Фродр заступил дорогу:

— Нет! Идем дальше. Зачем сражаться с воинами, если можно убить сразу ярла?

— Но Дометий…

— Он догонит.

Я посмотрел прямо в пустые глазницы старого друга. Черные пятна, что пошли по его коже от давно утраченного глаза, расползлись почти по всему лицу. Сколько зим прожил Тулле? Нынешняя всего лишь двадцатая, но выглядел он вдвое старше. Даже в его волосах поблескивала седина. Я с трудом мог вспомнить, каким Фродр был прежде, будто новое имя содрало с его лица кожу и прилепило новую, чужую, пугающую.

Доверял ли я Фродру так, как Тулле? Нет, но верил в его мудрость.

— Веди, — сказал я.

И мы ушли, не оглядываясь на тех, кто остался позади. Как и прежде, когда оставляли хирды и дружины.

Фродр вел нас так, будто прожил здесь всю жизнь: находил путь меж холмами, проскальзывал сквозь густые заросли, обходил места, где Коршуну мерещились твари. Ни один хирдман не спросил, что сталось с ульверами позади. А я толком не видел дороги пред собой, потому как был там… Слышал, как упал замертво силач Дамиан. Видел, как гибли живичи, что пошли за мной ради славы и серебра. Разделял отчаяние Стюрбьёрна, что терял старых друзей. Чувствовал тяжесть копья Гейра, что сдерживал «дитя Бездны» всего лишь с пятью своими дружинниками. Нет, уже тремя. Боль от потерь накатывала всё сильнее. От пятисот воинов сейчас осталась едва ли половина…

Едва мы спустились с очередного холма, как под ногами захлюпало. Толстые меховые сапоги мгновенно намокли и потяжелели, липкая сырость пропитала штаны, рубахи и волосы. Туман стал гуще, и даже простой вдох давался с трудом. Не успевал я выдохнуть, как грудь сдавливало от нестерпимой жажды воздуха.

— Болото… — тихо сказал Эгиль Кот.

От его голоса я вздрогнул, так чуждо он звучал в таком месте.

Я слышал десятки рунных сил, что скрывались в сером тумане. Что-то там, в глубине, хлюпало и чавкало, плескалось и скреблось, и от этих звуков по спине бежали мураши.

Что увидим? Дыру в земле? Полчища Бездновых отродий? Огромную тварь с ядовитым дыханием? Заледеневшую морду Хьйолкега? След от поступи Фомрира? Красавицу Домну, которую так желает Живодер?

— Воды почвы(1) встанут,

Путь закроют добрый,

Матерь черных тварей

Ждет сражений стражей.

Я объял ульверов своим даром так крепко, как только мог, и шагнул вперед, утопая в мягком мху по колено. Будто в бездонную пропасть. Мы будем жить, лишь пока летим ко дну.

Взмах Квигульвова копья пронзил чью-то вытянувшуюся из тумана лапу. Топор львенка отсек ее напрочь, а меч Пистоса вошел в невидимое еще тело. Вылетевшая плеть обхватила Феликса и утянула его с собой. Хальфсен вскрикнул, пытаясь остановить тварь.

— Кровь ночи чернее

Мажет волка сечи(2),

Уволок гром лезвий(3)

Брата из-за моря.

Дотянувшись до дара Болли, я сделал свою поступь легче и влетел в хмарную тучу вслед за Пистосом. Огромная мерзкая куча бурой жижи уже затянула фагра к себе в пасть. Круглые глаза, бугрившиеся на вершине кучи, как мерзкие волдыри, лупали лысыми веками, то и дело проваливаясь внутрь и выскакивая снова. Подскочив к твари, я утопил лезвие топора в слизи, но до самой шкуры так и не добрался. Подбежавшие ульверы ударили копьями, а большой двуручный меч одного из львят провел черную полосу посередине этой жижи. Кожа твари вдруг прорвалась, и оттуда вывалилась ее требуха, походившая на клубок сплетенных червей. Живодер запрыгнул на верх кучи, раздавив пару глаз, и вогнал копье прямо в макушку. А Синезуб сумел просунуть наконечник меж челюстей твари и чуток их раздвинуть.

Мы опоздали. Огонь Пистоса угас у меня на глазах.

Тварь встрепенулась, отбросив ульверов в стороны, втянула глаза и отпрыгнула назад с громким плеском. Живодер едва соскочил, но неудачно. Провалился в яму и сразу ушел с головой в черную воду. Нотхелм наудачу сунул древко копья в бочаг и вытащил Живодера, сплошь покрытого жижей и извивающимися червями.

Я даже порадоваться не успел, как почувствовал руку Фродра на своем плече. Вмиг болото расцветилось тонкими нитями, а в его глубине я почуял то, что мы ищем. Оно билось, будто сердце великана. Оно всё еще не чуяло опасности. Я понял, что хотел от меня слепец: нельзя останавливаться. Нельзя спасать ульверов. Мы еще могли дойти.

— Духа бьётся молот(4),

Нам грозу пророчит.

Добежим ли вместе

До обрыва-края?

И мы побежали. Тот воин из Дельфинова хирда еще был жив, и я смутно чуял бочаги под толстым мхом, видел шевелящиеся отростки на дне трясины. Но страшнее было не то, что пряталось внизу, а то, что шло поверху. Я слышал, как к нам понемногу приближались те рунные силы, что мы ощутили с самого начала.

Уже давно стемнело, но среди воинов в моей стае были те, кто умел видеть в темноте, и те, кто умел видеть иначе. Потому мы не замедляли шаг. Даже когда навстречу вышла та тварь –со скрюченной шеей и ядовитым дыханием.

Херлиф подтолкнул меня в спину и остановился. А рядом с ним встали Рысь, Бритт, Коршун и Трудюр.

Глупо! Эта тварь была даже больше той, что убила семерых вингсвейтаров. А мои ульверы всего лишь хельты! Ей довольно только наклониться.

— Рвётся стая в клочья,

Гибнут волки, скаля

Зубы свои щедро.

Не отступит ульвер!

Через несколько сотен шагов я замедлился. Мне уже не нужен был Фродр, чтобы понять, что источник тумана, Бездна, прямо перед нами.

Серая хмарь затянула всё столь плотной пеленою, что я не видел ни неба, ни земли, ни братьев. Тишина! Если бы не стая, я бы решил, что уже умер или провалился в саму Бездну. Словно вокруг сплошное ничто! Но внутри меня бились десятки воинов, обжигали холодом смертей и огнем благодати, стонали и яростно кричали, бежали и стояли насмерть.

— Это она! — разорвал тишину Живодер. — Она! Так близко! Ждет меня!

Не колыхнулось ни пряди тумана, но я почуял, как бритт бросился вперед. А следом за ним двинулся Фродр. Скирир, смотри! Лишь во славу твою!

Я рванул тоже — сквозь мутную кашу, через непроглядную хмарь, опираясь лишь на чувство стаи. И дышал тоже будто густой кашей, едва-едва вбирая неподатливый воздух.

Вдруг пелена прорвалась. Туман расступился, и я оказался на небольшой поляне, окруженной серыми дрожащими стенами. Под ногами мох больше не проминался, его сменила упругая твердь, а посередине поляны мягко билось и трепетало то, что я слышал через Фродра. Будто огромное яйцо, с которого содрали скорлупу.

— Нет! — мотал головой Живодер, стоя на коленях перед яйцом. — Это не так. Это не она! Это не Домну. Она не такая!

Слепец подошел к безумцу, положил руку ему на голову, от чего бритт замолк. Сквозь туман один за другим прорывались ульверы и останавливались подле меня.

— Это не она, — тихо сказал Фродр. — Как это может быть она? Если бы она ступила на землю, все люди и звери враз бы обернулись тварями. Ты слишком слаб, чтобы увидеть ее. Слишком слаб, чтобы услышать ее. Слишком слаб, чтобы коснуться ее.

— Слишком слаб? — взревел Живодер. — Тогда я добуду еще силы!

Он вскочил и вонзил меч в живот Фродру.

— Моя смерть ничего не даст, — улыбнулся слепец. — Ты же знаешь, где много силы. Возьми ее. Возьми всю! Только тогда ты снова узришь ее.

Живодер выдернул меч и решительно пошел к яйцу. Ударил, но тонкая колыхающаяся оболочка даже не дрогнула под его рукой.

Фродр качнулся, я подскочил к нему и подхватил одной рукой.

— Помоги ему! — сказал жрец. — Но последний удар должен быть его. Только его!

Я уложил Фродра наземь. Такую рану даже Живодер бы не сумел залечить. Клянусь всеми богами, я с превеликой радостью положил бы бритта под нож Фродра! Неужто такова и есть плата? Отдать всю стаю? Отдать друга? Отдать наши жизни?

Выхватив топор, я занес его над Живодером, что яростно и тщетно пытался пробить покров Безднова яйца.

Бриттский ублюдок!

И лезвие топора вошло в яйцо возле головы Живодера.

Ульверы обступили нас и тоже обрушили удары на неподатливую плоть. Копье Болли сумело прорваться внутрь, но из раны ничего не вытекло.

Я рубил изо всех сил! А внутри меня один за другим чернели огни братьев. Херлиф… Леофсун… Хальфсен… Аднтрудюр… И ничего уже не изменить. Позади истекал кровью Тулле. Где-то там мои волки вместе с Дометием убили тварь, но к ним уже подступали новые.

— Что это? — воскликнул Эгиль.

Яйцо задергалось, заколыхалось, на его оболочке стремительно расползалась уродливая язва. Мы отступили на шаг, лишь безумный Живодер будто и не заметил ничего, так и продолжил рубить. Когда язва разрослась до размеров двери, плоть вдруг раздвинулась, и оттуда вывалилась тварь. Я сразу ее узнал. Вот почему Фродр назвал ее «истинным дитем Бездны»! Потому что Бездна породила ее саму как плоть из плоти. Не успела тварь подняться на ноги, как сразу несколько копий пронзили ее. И тут Живодер нырнул в ту дыру, откуда появилось Бездново отродье. Нырнул и исчез за сомкнувшимися краями.

Я оглянулся на Фродра. Он еще дышал. Что теперь? Ждать нового рождения? Рубить дальше?

Яйцо дрогнуло. Через оболочку пробился кончик меча и исчез. Я сразу ударил в ту рану топором, расширив ее. Потом полоснул Болли, увеличив ее еще больше. Снова мой топор. Снова меч Болли. И вдруг земля под нашими ногами затряслась, заплясала.

Огонь Живодера вспыхнул так ярко и остро, что я едва не выпустил стаю из рук. И он разгорался всё сильнее и сильнее…

Из прорванной дыры вывалился Живодер, весь в болотной жиже и бурой слизи. Он беззвучно кричал от сжигающей его изнутри силы и бился в корчах.

— Кай! Держи его! — послышался голос Фродра. — Держи!

Я схватил Живодера за плечо, чтобы придавить его, но тут вся эта бешеная сила хлынула в меня. Шестнадцатая руна, семнадцатая, восемнадцатая… Благодать лилась в меня жидким огнем, опаляя жилы и кости, кишки сворачивались от наслаждения и боли. Девятнадцать!

— Дальше! — сквозь пелену боли услышал я. — Отдавай дальше! По нитям!

Проступили давние прочные нити, тянущиеся из моего живота к моим братьям. И я толкнул эту силу по ним, щедро делясь с теми, кто был рядом со мной. Стоило благодати дойти до Фродра, как его рана на животе затянулась. И он тоже начал расти в рунах. И Болли, и Эгиль, и Видарссон. Почти полностью почерневшие огни отравленных ульверов вспыхнули золотом, и сила потекла к ним, даруя им исцеление.

Уже все ульверы поднялись до своих порогов: кто до девятнадцатой, кто до четырнадцатой руны, но поток от Живодера не ослабел даже на малость.

— Я помогу, — прозвучал голос Фродра за моей спиной.

И я увидел другие нити. Они шли не к ульверам, но ко всем воинам херлида, что были со мной в стае. Благодать потекла по этим нитям, даруя столь нужную сейчас силу, залечивая раны и укрепляя дары.

Этот поток длился и длился. Я не видел ничего, кроме нитей, не чуял ничего, кроме благодати, что даровали нам боги… А когда наконец она схлынула, я упал рядом с Живодером. Хотя во мне бурлила мощь девятнадцатой руны, я не мог даже пошевелить пальцем.

* * *

1 Воды почвы — иносказательно — болото.

2 Волк сечи — иносказательно –меч.

3 Гром лезвий — иносказательно –битва.

4 Молот духа — иносказательно –сердце.

Эпилог

Тяжелый полог приподнялся, и внутрь проскользнула тень. В тусклом свете масляной лампы можно было разглядеть лишь шкуры, сваленные в кучу, несколько котелков да кости, развешанные по стенам. С закоптившихся балок свисали нити, больше похожие на пыльную паутину. На единственной лавке сидел высокий худой мужчина и перебирал кости внутри кожаного кошеля. Вместо второй кисти у него был обрубок.

— Ви́сир(1), я вернулся, — тихо сказал вошедший.

Однорукий махнул обрубком, приглашая гостя сесть рядом с ним.

— Небо поменяло цвет, а руны молчат, — молвил Висир. — Путь был пройден.

— Благодарю.

— Что ты видел?

Гость сел, поднял голову к подвешенной лампе. Его лицо осветилось, лишь пустые глазницы остались погруженными в тень. Черные полосы, будто языки пламени, плотно охватывали лоб слепца и левую щеку, теряясь в густой бороде, а резкие морщины добавляли ему не меньше двух десятков зим.

— Я видел дерево. Оно велико. Его корни сплетаются в плотную сеть, его ствол не обхватить и тысячам тысяч великанов, его ветви пронзают всё сущее: былое, истинное и грядущее. Весь наш мир лежит на одной лишь его ветви, на небольшом побеге. И эта ветвь — основа мира. Даже великие зимние и весенние боги порождены нашим миром и не могут шагнуть за его пределы.

— Судьбоплёт дал тебе верное имя, — кивнул Висир. — Жертва велика, но и взамен ты получил немало, Фродр(2). Теперь ведаешь ли, что есть Бездна и что порождает тварей?

— Ведаю, но это страшит.

Однорукий жрец отложил кошель с рунами, привычным движением потер обрубок.

— Говори. Я догадываюсь, что ты скажешь, но пока слова не коснутся ушей, путь не проявится.

Фродр сжался, его руки, лежащие на коленях, задрожали.

— Мы зовем Бездной то древо. На его ветвях выросло несметное число миров, и наш — лишь один из них. В землях Гейра из той ветви проросла лишь одна почка. Она не успела распуститься и дать побег. Мы разрушили ее, и в том месте несколько сотен зим, а то и дольше, ничего не прорастет. Но есть и другие почки… некоторые близки к тому, чтобы распуститься.

— Перед уходом херлида я не видел спасения, — задумчиво сказал Однорукий. — Огромная сила после разрушения той почки должна была смести там всех воинов. Половина жителей Северных островов погибла бы или превратилась в тварей.

— Живодер. Я и прежде видел, что он нужен, но лишь отдав второй глаз, понял его истинный дар. Он уже был изуродован Бездной, его тело изменилось еще тогда, в Бриттланде, пытаясь вместить невиданную мощь. Тогда он и получил свой дар — делиться силой. Он мог бы убивать тварей и передавать благодать другим, только сам не ведал о том. Кай своим даром сумел вобрать и это. Он вытянул излишки силы из Живодера и раздал всему херлиду.

— А твари? Переменились ли после этого? Ослабли?

— Нет, — покачал головой Фродр.

Ульверы тогда тоже подумали, что после гибели яйца всё должно враз перемениться. Туман исчезнет, твари падут замертво, а погибшая семья Гейра возродится к жизни. Но кроме новых рун и заживления ран, херлид ничего не получил. Разве что теперь твари, чуя бо́льшие руны, опасались так рьяно нападать на людей, но и это увидели не сразу.

Пока Кай лежал, не в силах шевельнуть хотя бы пальцем, ульверы решали, убивать Живодера или нет. Он единственный из всех перешагнул за двадцатую руну, и ему надо было съесть твариное сердце, но он напрочь отказался. Один миг, и хирдманы ощутили, как Живодер из сторхельта превратился в нечто иное, большее, то самое, что многие чуяли лишь от одного человека — Набианора. Эгиль Кот и Лундвар убеждали, что от полоумного бритта не стоит ждать чего-то хорошего. Мол, прежде Живодера еще как-то сдерживал Кай, но теперь бритт стал сильнее хёвдинга и начнет резать всех подряд во славу Бездны. «Нужно убить его сейчас, пока он не очухался!» — настаивал Отчаянный. Лишь Простодушный и Рысь, что к тому времени успели подойти, не дали убить Живодера. «О том решать не вам, а Каю! Пока он не велит, никто никого резать не будет!» — закончил споры Херлиф.

И весь обратный путь сначала ульверы, а потом и другие выжившие воины херлида прорубались сквозь тварей. Многие из тех, что остановились на четырнадцатой руне, перешагнули через нее.

Кай сумел встать на третий день, уже в поселении Гейра. Рагнвальд задержался там, чтобы все, кому надо было съесть второе твариное сердце, сделали это. А еще чтобы привыкнуть к собственному увечью. Благодать настигла конунга, когда плевок многолапой твари сжег ему обе ноги ниже колен.

Из пяти сотен воинов выжило лишь две с небольшим, зато все они либо стали сторхельтами, либо были близки к этому. И несколько десятков остановились на девятнадцатой руне. Такая небывалая мощь впервые появилась на Северных островах. Да что там, островах… вряд ли хоть где-то было столь могучее воинство!

Но даже такое воинство не решилось возвращаться через бухту. Гейр провел херлид другим путем, неудобным для карлов и хускарлов, но возможным для хельтов.

Почти весь обратный путь Кай молчал, открывая рот лишь для того, чтобы ответить на вопросы конунга. И Фродр подозревал, что Лютый тоже что-то увидел тогда, только боялся спросить.

— Так что пугает тебя, Фродр? — спросил Однорукий. — Страшишься идти в другой поход? К той почке, что проросла на Кипящем острове(3)?

— Нет. Это лишь путь. Он может привести к смерти или к жизни.

Слепец вздохнул, провел пальцами по пустым глазницам и продолжил:

— Если истина — это Бездна, а мы — лишь песчинка на ее ветвях, значит, мы противостоим истине. Все наши битвы, руны и походы — нелепые попытки удержать воду в разбитом кувшине. Бездна есть то, каким должен быть этот мир. Твари — те, кто должны жить в этом мире. А мы… мы и есть измененные.

Однорукий взялся за мошну, встряхнул и высыпал кости себе под ноги.

— Пусть так. Но раз боги когда-то выступили против Бездны, а люди — их творения, то мы и впредь будем сражаться с тварями. До конца времен.

* * *

1 Висир (vísir) — в пер. с древнескандинавского «тот, кто указывает путь».

2 Фродр (fróðr) — в пер. с древнескандинавского «знающий, мудрец».

3 Кипящий остров (Кокенде) — остров далеко на севере от Гейровых земель, что когда-то был захвачен бездной.

* * *

Слово автора:

Благодарю каждого, кто прошел весь этот путь вместе со мной и с Каем. Это был долгий и сложный путь, но он был весьма захватывающим. Прошу пробежать по всем восьми книгам Саги, поставить лайки, написать комментарий. В том числе и те, кто прочитал Сагу не на Автор.тудей. Я не вижу ни ваших глаз, ни ваших денег, ни вашего интереса к моим книгам, зато вы можете отблагодарить автора хотя бы рейтингом там, где он нужен. https://author.today/work/374761

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Сага о Кае Лютом

Content

Сага о Кае Лютом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

Песнь 2. Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог

Nota bene