Совок — 12

Глава 1

Взяв себя в руки, я попытался отринуться от мятущихся эмоций и включить трезвую логику. Но понимание так и не приходило. Причем тут Лиза⁈ У злодеев, если у них и имелся какой-то интерес, то был он только ко мне самому. Обременять себя заложником им ни к чему. Их главным бонусом было заткнуть фонтан по имени Корнеев. Перед тем, по возможности, как следует его вычерпав. Информационно. И сделать это непременно следовало тихо, и приватно. Без привлечения постороннего внимания и уж, тем более, без нездорового ажиотажа.

И этот шанс они уже бездарно упустили. Если совсем честно, то еще полчаса назад я не верил, что мне сейчас что-то угрожает со стороны ссученного капитана. Ссученный-то он ссученный, но при этом он ни разу не дурак! Заночевав не дома, я просто перестраховался.

Во-первых, он знает, что теперь я буду настороже и вряд ли порадую их шайку своей искренней откровенностью. Даже, если они меня прихватят. Им тогда придётся действовать грубо и грязно. А это новые тяжкие грехи к розыску и время, которого у них и без того нет. С другой стороны, просчитать, как я буду торговаться за Лизавету, они тоже не могут. От сопливого летёхи-беспредельщика можно ожидать чего угодно. Любых непрогнозируемых фортелей. Про мои чудачества во время отсидки в ИВС, опер Губанов знает не из армянского радио. Это, во-вторых.

Однако, если эти упыри пошли на столь нерациональный шаг, как воровство Лизы, то какой-то жгучий интерес их всё же гложет. И какие-то исходники для любопытства у них наверняка есть. Должны быть такие причины. Что ни говори, но не просто же так они сумели связать мою персону со своим подельником Лунёвым. Я такого повода не давал и зачистил того качественно. Однако, поди ж ты, но они разнюхали что-то и связали меня с ним. Видать, еще что-то прознали. Помимо того общеизвестного обстоятельства, что я по поручению своего руководства расследовал спиртовое дело. И, что-то прознав помимо этого, переполнились инстинктом самосохранения и прониклись ко мне жгучим любопытством. Всё это вполне укладывается в формулу «дважды два равно примерно четырём».

Но снова на ум приходит мысль, что использовать для этого похищение Лизы крайне нерационально. Именно сейчас им это делать, более чем, нерационально. Слишком уж ситуация напряжена во всех силовых структурах города. И потому овчинка запросто может оказаться дешевле её выделки. На шесть порядков может оказаться дешевле! А ведь эти суки еще и Левенштейн посвятили в наши высокие отношения! Теперь еще и Пану надо куда-то ныкать. Не дай бог, если прибьют эти твари мою тётку…

По уму, им бы сейчас сидеть тише воды и ниже свежесостриженного газона. А того лучше, зажав жопу в горсть, бечь саженными прыжками куда-нибудь подальше от данной неприветливой местности. Потому как наследили они в этом городе сверх всякой меры и по самому высокому прейскуранту. И пусть санкции за похищение человека по нынешнему кодексу невелики, но у них в активе и без этого дорогостоящих подвигов накопилось. Покушения на жизнь мента и хищение у государства в особо крупных, это не фунт изюма. В любом случае, на мазок лба зелёным бриллиантином, этих деяний им хватит за глаза. Особенно, если учесть, что все происходящие процессы нынче находятся под пристальным вниманием понаехавших столичных фискалов. Жаждущих крови и наград за вскрытые ими злодейства и прегрешения на землях здешней провинции.

Нет, по моему разумению, ни сама Левенштейн, ни Лиза никоим образом интересовать жуликов не должны были! А про месть за кореша Лунёва, я даже и думать не стал. Потому что это даже не смешно. Этот рыцарский мотив чужд прагматичным босяцким нравам, не та это публика. Им сейчас гораздо интереснее и выгоднее вести себя скромнее и о себе ничем не напоминать. Чтобы и первая, и вторая волна розыска, и всех последующих репрессий прошли над их головами.

С этими мыслями я и зашел в квартиру. Опасаться, что на подступах к ней опер Губанов и его бандитствующий ассистент меня зачистят, на мой взгляд, было глупо. Слишком уж задорого они приобрели входной билет на встречу со мной, повязав себя Лизой.

Квартира меня встретила мертвенной тишиной. Заглянув в дверь гостиной и никого там не увидев, я не разуваясь, прошел дальше вглубь коридора.

Сгорбленная Пана с потухшей «беломориной» между пальцев одинокой вороной сидела за кухонным столом. Оглядев меня пустым взглядом, она вяло подпалила угасшую папиросу и глубоко затянулась.

— Рассказывайте! — забыв про этикет и пропустив приветствия, потребовал я, — Что случилось и как это произошло? Как она пропала?

Не глядя на меня, Пана начала излагать. Говорила она сухо и монотонно. Будто бы она не человек, а робот устаревшей конструкции. И как я ни старался поймать её взгляд, глазами она со мной встречаться избегала.

Из услышанного я понял, что посланная вчера в гастроном Елизавета домой так и не возвратилась. Ушла она из дома примерно в обед и вернуться должна была не позже, чем через полчаса. Какие-либо варианты с легкомысленным её опозданием иметь места не могли. Так как послана она была в магазин не абстрактно, а с целевым заданием купить сметаны для дозревающего на плите борща. Лиза в этом жилище, можно сказать, старожил, а потому давно уже в курсе, что борщ в этом доме, это не просто рядовое первое блюдо. Зная, что борщ, это святое и, значит, купив сметану, задерживаться вне дома без веской на то причины она не стала бы.

Далее, со слов Паны я узнал, что упыри, вернее упырь, позвонил на домашний номер часа через полтора после пропажи племянницы. Рассчитали они всё верно и ждать, когда обеспокоенная бабка начнет названивать в милицию, не стали. Всё правильно, им нужен был контакт со мной, а не дополнительная реклама в среде правоохранителей.

— Они вечером сегодня позвонят, — отсутствующе произнесла в сторону холодильника Левенштейн, — После восьми. Сказали, если ты с ними не договоришься, то Лизу мы больше не увидим. Никогда не увидим.

Я машинально отметил, что капитан Губанов и здесь не отклонился от трезвого здравомыслия. Незачем подражать опереточным злодеям из импортных фильмов про мафию и обещать доставку заложника по частям. У профессионалов всё проще. Нет тела — нет дела. Даже, если дело и возбудят, то это совсем не то, когда перед общественностью появляется реальный труп. Особенно, если это труп несовершеннолетней девчонки.

— Ты её найдёшь? — всё тем же неживым голосом спросила Пана, — Я слышала этот голос и точно знаю, что тот человек не шутил! Скажи, пожалуйста, что им от тебя нужно?

Ответить мне было нечего. Я действительно не знал, для чего меня тянут на стрелу перешагнувшие черту жулики. Сутки назад я думал, что знаю и понимаю. А сегодня в голове пустота на эту тему.

— Я не знаю! Думаю, что они сегодня вечером сами об этом скажут, — опустился я на стул напротив Левенштейн, — Могу только догадываться, что это связано с работой.

— Они еще меня предупредили, чтобы мы не вздумали в милицию обратиться! — подняла на меня Пана свои, полные боли, глаза.

— Я сам милиция! — пожал я плечами, — Вы не волнуйтесь, Пана Борисовна, я заберу у них Лизу! Вы же понимаете, если им от меня что-то нужно, то ничего они с ней не сделают! — твёрдым голосом заверил я тётку, отнюдь, не будучи в этом уверенным.

Бандюки взяли Лизавету где-то на улице, а это значит, что рожи у них были ничем не прикрыты. Здесь балаклавы еще не в ходу. А из этого следует, что их морды она срисовала надёжно и вполне детально. Из чего вывод следует только один, отпускать Лизку им нет никакого резона. Они и меня постараются утилизировать, если таковую возможность я им предоставлю.

— Может быть, мне опять наверх обратиться за помощью? — с мелькнувшей в глазах надеждой обратилась ко мне встрепенувшаяся Пана, — Знаешь, Сергей, если еще и эту девочку убьют, то я вряд ли её смерть переживу! Я это чувствую, Серёжа! Привязалась я к ней, она мне родная, ты же всё сам понимаешь!

Я покачал головой. Слишком мало у нас времени, чтобы попытаться задействовать государственную машину. Как только жулики почувствуют, что банкуют не они, то Лизку, как курёнка, по-тихому придушат или прирежут. А сами свалят из области на просторы необъятной родины.

— Пана Борисовна, для нас с вами ведь главное, не этих мерзавцев поймать и отдать под суд, верно? Нам ведь главное, это Лизавету у них забрать? Желательно, чтобы живую и невредимую. Так? — стараясь излучать уверенность, прямым взглядом смотрел я в глаза Левенштейн, — Или для вас важнее, задержать этих подонков?

— Ты что, Сергей⁈ — как рыба, вытащенная на берег, начала хватать ртом воздух тётка, — Бог им судья, сволочам этим! Конечно же, Лиза важнее! Как ты можешь так говорить⁈

Столько укора в её глазах я не видел за всё время наших, не всегда простых с ней отношений.

— Вот и хорошо! — не стал я ни в чем оправдываться и глянул на настенные часы, — Я рад, что наши с вами приоритеты полностью совпадают. До двадцати часов времени у нас еще много и я пока уйду из дома. Мне для вечернего разговора, как следует подготовиться нужно, — поспешил я успокоить уже снова готовую всполошиться Пану, — Вы не волнуйтесь, к назначенному времени я обязательно появлюсь! А вы никуда из квартиры не выходите. И по возможности постарайтесь не нервничать!

Подумав, я шагнул к холодильнику и достал из него начатую бутылку водки. Не особо заморачиваясь, налил в чайную чашку до ободка и протянул её тётке.

— Пейте! –голосом армейского ротного старшины распорядился я, — Пейте, так нужно! Для дела нужно.

Пана не стала со мной спорить. Она приняла из моих рук посудину и, стараясь не пролить на себя содержимое, выпила водку, словно это была обычная водопроводная вода. Опомнившись, а достал из холодильника тарелку с уже нашинкованной колбасой и пару яблок.

— Вы закусите, а я пойду! — погладил я по плечу тётку, лицо которой постепенно теряло прежнее своё каменное выражение, — И вот, что еще, Пана Борисовна, мне всё-таки понадобится сегодня сонина машина, — упёр я глаза в стол, — Без колёс я в этих обстоятельствах не справлюсь. А искать какой-то другой транспорт, у меня сейчас просто нет времени! Мне бы документы и ключи, если можно.

— Серёжа, Серёжа! — посмотрев на меня, как на убогого, Пана поднялась со стула и удалилась куда-то в комнаты.

Вернулась она с серо-зелёной книжицей техпаспорта и двумя связками разнокалиберных ключей.

— Тут от машины и от гаража, ты уж с этим как-нибудь сам разбирайся! — положила она всё принесённое на стол.

— Спасибо, пойду я, мне до вечера еще многое надо успеть! А, если они опять позвонят, то скажите, что я с ними обязательно сегодня встречусь!

Сам я в это не верил. Никто звонить до назначенного времени не будет. Опер, не на паркете дослужившийся до капитана, очень хорошо понимает, что суетиться им сейчас нельзя. Хотя бы потому, что суета в таких случаях, это вовсе не признак темперамента или уверенной силы. Отследить и перехватить меня, это да, они попытаться могут. Я бы и сам постарался так сделать, была бы у меня такая возможность. А вот убивать меня до судьбоносного для них разговора, или как-то несолидно путаться под ногами, они, скорее всего, не станут. Интересно, что же их так тяготит? И при чем тут я? Понимания в голове относительно происходящего у меня по-прежнему не было. Впрочем, хер с ними, с этими уродами и с их мотивами. Главное, чтобы они Лизавету не удавили до того, как мы с ними встретимся. Что ни говори, а она для них сейчас серьёзная обуза. Они и сами, как блудливые цуцики шарахаются по городу, будучи в розыске, а тут еще пленная девка висит у них камнем на шее! Как есть, обуза!

Из подъезда я вышел без приключений. Притворяться Штирлицем я не видел ни малейшего смысла. Поэтому проверяться начал сразу и скрывать этого ни от кого не стремился. Мобилизовав всю свою квалификацию и благоприобретённые навыки в контрнаблюдении, я прибавил шагу. Почти бегом удаляясь от дома в противоположном нужному мне направлении. Логика подсказывала, что Губанов хоть и опытный опер, но он ни разу не из «седьмого цеха». И, стало быть, если он меня сейчас пасёт, то срисовать я его вполне смогу. Я его визуально знаю, это раз! А еще, два и даже три дилетанта на хвосте, это далеко не сработанная бригада профессионалов из наружного наблюдения.

Дворы, арки и пара троллейбусов в течение сорока минут подтвердили моё предположение. Я убедился, что опер Губанов своё денежное довольствие все годы службы получал не зря. Ни он, ни его подельник, ни кто-то иной из непрофессионалов, за мной не топтались. На всякий случай, еще раз пройдя через заранее припасённую аптеку, я из мёртвой зоны её второго выхода шустро нырнул в расположенную рядом подворотню. И зайдя в ближайший подъезд двора, затаился за дверью, поглядывая в щель между створками. Ни через секунду, ни через десять минут, никто в этом проходном дворике так и не появился. Для такого вот случая, еще весной я и облюбовал эту угловую аптеку с её стеклянными окнами-витринами. Не зря облюбовал, пригодилась…

Не переставая аккуратно проверяться, я уже более смело, но всё-таки дворами, отправился на параллельную улицу. Поймав частника, сориентировал его ближе к гаражу колбасного майора Никитина, находящегося ныне в бегах. С недавнего времени мой скромный арсенал хранился там. Я даже не поленился заменить замки на воротах и на калитке никитинского наследства. Продуманный бэх официально никак не был привязан к этой берлоге и вероятность того, что на неё выйдут правоохранители или бандиты, была невелика. Очень я сомневаюсь, что он засветил своё хранилище перед теми или иными коллегами. Не настолько туп зам городского начальника ОБХСС, чтобы запускать алчных козлов на свой склад с деревянной и вечнозелёной капустой.

Профланировав туда-обратно мимо никитинского гаража, я удостоверился в отсутствии явных признаков чего-то нехорошего. И вошел вовнутрь.

Как сквалыга Гобсек, по-жлобски скорбя по утраченному револьверу, исправно послужившему мне при общении с Лунёвым, я закрылся изнутри и полез в яму, доставать из тайника ПМ Воронецкого. Смазав и тщательно вычистив машинку, я снарядил магазин. Дослав в ствол патрон, по старой привычке снова снарядил обойму восьмым патроном и загнал её в рукоятку. Теперь достаточно лишь сдвинуть большим пальцем предохранитель. А дальше, без лишних прелюдий можно будет шмалять самовзводом. Не отвлекаясь на передёргивание затвора. Когда-то очень давно, эта привычка держать патрон в патроннике, за которую меня не единожды порицали проверяющие, спасла мне жизнь.

Пистолет я привычно засунул за пояс брюк. Сзади, как делал это всегда. И внимательно начал разглядывать полки унаследованного гаража. Всякого рода запчастей и прочего автохлама на стеллажах, расположенных вдоль стен, было много. Не чужд был майор Никитин кулацкому скопидомству. Но того, что я в данный момент искал глазами по углам и полкам, в наличии не оказалось. Придётся ограбить гараж профессора. Там, это я знал точно, всё нужное есть. Хоть и был ректор Лишневский до мозга костей гуманитарием и к работе по дому не стремился, но страсть к коллекционированию разнообразного инструмента имел непреодолимую. Об этом знали все друзья, знакомые и родственники. По этой же причине ни у кого из них никогда не было сомнений, что дарить Льву Борисовичу на знаменательные даты.

Итак, вооружившись, я поехал на пойманном частнике в гараж профессора Лишневского. Расплатившись с бомбилой, попросил подождать, пока заведу машину. Мало ли, вдруг «прикурить» понадобится. К моему удивлению, аккумулятор оказался скорее жив, чем мёртв. Стартёр, к моей радости, помаслав две-три секунды, свою миссию исправно выполнил. Почти не блукая по полкам, я нашел и сунул нужный электро-девайс с сопутствующими причиндалами в старый профессорский портфель. Который вместе с пустой канистрой загрузил в багажник машины. Надо будет не забыть и заехать на заправку. Вспомнив о захваченном с кухни любимом кухонном ноже Паны, я пару раз вжикнул его о наждак. Получилось грубо и неэстетично, но зато очень остро. Теперь даже визуально от ножика веяло опасной остротой обвального инструмента. От ближайшего автомата я дозвонился до Нагаева и попросил меня дождаться около райотдела. Попутно озадачив его поисками наручников. Немногословный Вова не стал досаждать лишними вопросами и мы условились встретиться с ним за квартал до Советского РОВД.

Королевская вежливость не была отличительной чертой капитана Губанова. Телефонный звонок в квартире Паны Борисовны раздался ближе к девяти вечера. Как мне представляется, киднепперы таким образом решили поиграть моими нервами. И заодно дополнительно просечь поляну.

— Выходи во двор и садись на переднее сиденье белой «копейки»! — последовала команда, после того, как я аллокнул в поднятую трубку.

Возразить или ответить мне не дали, из трубки сразу же послышались короткие гудки. Поцеловав Пану в щеку, я обулся и вышел за дверь. Ключи я оставил в квартире.

Белая «копейка» с работающим двигателем стояла у соседнего подъезда.

Пока шел к ней, успел отметить, что за рулём сидел не коллега Губанов, а сопутствующий ему уголовный элемент. И больше в салоне белого авто, никого не было.

— Ну, чего встал, мусор? Садись, давай! — раздалось со стороны водительского сиденья.

Глава 2

Нет, а всё же сильно не понравилось мне, как началось общение с лизиными крадунами! И дело тут совсем не в моей мальчишеской обиде на вызывающую грубость со стороны уголовного ублюдка. Как и не в его дурном воспитании, которым его загрузили за колючкой зоны. Или еще раньше, в его пролетарско-люмпенской семье. Впрочем, вряд ли он был настолько плохо отдрессирован в санаториях советского ГУИН. Он же не п#здюк-малолетка, отсидевший у «хозяина» годишку-другую по какой-нибудь чмошной «бакланке». По возрасту и по синим «печаткам» на его фалангах, я еще третьего дня составил о нём своё мнение. Жулик он, как мне показалось, достаточно опытный, не раз и не помалу погостивший в местах лишения свободы. А это значит, что на офицера милиции он, вот так походя, свой хвост поднимать не стал бы. Просто благоразумно поостерёгся бы. Поскольку хорошо понимает, что дороговато ему такое удовольствие выйти может. Следовательно, либо он конченый придурок без руля и без ветрил, либо уже не рассматривает меня, как оппонента на будущее. А такое может быть только в одном случае. Если они, сговорившись с капитаном Губановым, уже списали меня со всех счетов. И с некоторых пор не видят мою фигуру на шахматной доске в ближайшей жизненной реальности.

— Вперёд садись! — пресёк мою попытку открыть заднюю дверцу грубый отморозок, — И руки сюда давай! — достав из-под сиденья наручники, продолжил распоряжаться он, когда я устроился справа от него. — Не бойся и не дёргайся! Всё нормально будет. Ответишь нам на несколько вопросов и вернёшься домой вместе со своей ссыкухой! Руки давай сюда, говорю! Это на всякий случай, чтобы на глупости тебя не тянуло!

Косить под упрямого идиота я не стал и послушно протянул бандиту свои запястья. После чего он неуклюже и излишне туго приладил мне браслеты. Видимо, ему впервые в его непутёвой босяцкой жизни довелось выступить в роли конвоира, а не потребителя кандальных услуг. После этого мы с ним какое-то время активно даже попререкались на предмет слишком туго затянутых наручников.

— Ослабь или ни хрена я с тобой никуда не поеду!

Теперь уже изобразив на лице крайнюю степень упёртости, злобно прошипел я упырю. И, протянув скованные руки к своей двери, потянул на себя ручку, давая понять, что готов покинуть салон «жигуля».

— Это тебе, лишенцу, не сегодня, так завтра всё одно в расстрельный коридор идти! А я не хочу из-за тебя, мудака, рук лишаться! У меня еще вся жизнь впереди! — пустил я пробный шар, провоцируя жулика на ругань и последующие раздраженные откровения.

Но он сдержался и, поиграв скулами, промолчал. И так же, не проронив ни слова, призывно шевельнул рукой, в которой держал кольцо с ключом от наручников.

— Поверх рукавов защелкни и сильно их не затягивай, незачем это! — поучал я злодея, когда он, не скрывая враждебного недовольства, ослаблял режим моего содержания. — Далеко ехать?

Спрашивать, зачем я им понадобился, не стал. Так как смысла в этом не видел. Поскольку был уверен, что ответа на этот вопрос я всё равно не получу. Не для этого меня сейчас берут в плен, чтобы давать мне объяснения по первому моему требованию. Им не вопросы от меня нужны, а ответы. Знать бы еще, какие… А все их главные вопросы мне будет задавать мой коллега по милицейскому служению стране советов. То есть, опер Губанов.

Жулик повёл себя предсказуемо и мой простодушный вопрос проигнорировал, будто того и не было. Что ж, видно таковы у него инструкции. Но я был рад уже тому, что хотя бы глаза мои остались на свободе. Не решились варнаки веселить гаишников и любопытствующих граждан чрезмерной экзотикой. Вид пассажира с мешком на голове легко может перевозбудить прогрессивную советскую общественность. Вплоть до немедленного обращения в милицию по «ноль-два». А тонировка стёкол здесь еще не в моде из-за отсутствия соответствующих технологий. И в багажнике перевозить меня они, к счастью, тоже не отважились. Здраво рассудив, наверное, что добром я в него нипочем не полезу. А, если не добром, то будет слишком много нездоровой суеты и шума. Как при погрузке, так и при перевозке к месту расспросов.

Ехали мы слишком дёргано и неоправданно торопливо. При перевозке заложников или запрещенных к обороту предметов так ездить нельзя. Ибо подобная манера вождения неизбежно притягивает внимание гайцов. Понятно, что долгие отсидки не способствуют повышению водительской квалификации и развитию общего интеллекта. Но ума, чтобы соблюдать в дороге хотя бы скоростной режим, жулику всё равно должно было бы хватить.

Сначала я предположил, что меня везут в наш ведомственный пионерлагерь УВД «Дзержинец», который был неподалёку. А что, место удобное. Заезды пионеров уже закончились и там сейчас пусто. Однако нет, свернули мы гораздо раньше и частный сектор, обступающий Загородное шоссе с обеих сторон, еще не закончился. Зеркала заднего вида с моей стороны не было, а крутить головой и оглядываться в заднее окно я поостерёгся. Дабы не спалить Вову Нагаева, который должен сейчас катить за нами на сониной «тройке». Одно радовало, что водила тоже не слишком часто поглядывал в зеркало. Это позволяло надеяться, что Вову он пока еще не срисовал. Хорошо, что на дворе почти еще лето и, что время еще не ночное. Какой-никакой, а поток транспорта сейчас присутствует и Нагаеву есть, среди кого затеряться.

— Ты куда⁈ Стой! — вслед за мной выскочил из машины мой конвоир, когда мы встали перед воротами какой-то невзрачной халупы.

— Девчонку покажите сначала! — сделал я несколько шагов от машины. — Хочу убедиться, что она жива и, что всё с ней нормально!

— В доме она! — немного растерянно затоптался на месте бандит, — Я же сказал тебе, всё ништяк будет! Мы не беспредельщики! Жива и здорова твоя девка! И тебя не тронем, нам лишний жмур ни к чему! Ответишь на пару вопросов и вали потом на все четыре стороны!

— Пусть она сюда выйдет или я никуда с тобой не пойду! — я сделал еще шаг от стоявшей напротив ворот машины, — Или ты хочешь со мной по этой улице наперегонки побегать? На радость соседям и прохожим? Я сказал, сюда её выведи, а я тут подожду. Не бзди, не уйду никуда, я бы мог вообще сюда не ехать!

Упырь несколько секунд сверлил меня злыми буркалами и переминался на месте с ноги на ногу. Он напряженно о чем-то раздумывал. Шуметь и привлекать внимание в его планы не входило, это было понятно.

— Ладно, хрен с тобой! — решился утырок, злобно сверкая глазами, — Стой здесь. И помни, если свалишь, девчонку твою я тогда самолично ломтями настрогаю!

Пристально оглядевшись по сторонам вдоль улицы, он сунул руку поверх калитки и отодвинул изнутри засов. После чего торопливо вошел во двор, оставив меня и машину снаружи.

Теперь уже и я, лишившись криминального соглядатая, внимательно всмотрелся в оба конца унылой окраинной улицы. И к великой своей радости увидел знакомую фигуру потомственного ордынца. Беззаботно сидевшего на лавочке через несколько домов с той стороны, откуда мы приехали с уголовником. Бежевой тройки рядом с Нагаевым не было. Это означало, что рисковать мой мудрый друг не стал и оставил её где-то за углом. Молодец Вова, нынешний век, это не пресыщенный постсоветский двадцать первый и легковой автотранспорт пока еще не средство передвижения, а достаточно редкая роскошь. И потому любой «жигуль», «москвич» или даже «запор» сразу же царапает глаз неизбалованного советского обывателя. Болезненно, до приступа черной зависти, можно сказать, царапает. Своим вопиющим и недостижимым богачеством, прежде всего.

Где-то в глубине двора послышался звук открывшейся из дома двери, а затем и невнятные голоса забубнили. Захотелось немедленно распахнуть калитку и побыстрее удостовериться, что моя Лизавета жива и пребывает в добром здравии. Но я пересилил это желание и остался на месте. Всё так же застыв у правого заднего угла багажника «копейки». Примерно метрах в семи-восьми от ворот и от калитки.

— Ты хотел её видеть, вот она, смотри! — тот, кто меня сюда доставил, шагнул со двора, крепко держа за руку мою названную племянницу, — Ну? Убедился? Теперь сам сюда иди!

— Ты как? С тобой всё нормально? — не обращая внимания на слова жулика, я впился взглядом в непривычно испуганную и поникшую Лизу.

В её глазах засветилась надежда и она радостно закивала мне в ответ, размазывая по щекам катившиеся слёзы.

До предела напряженный Губанов, приподнимаясь над забором, нервно зыркал, осматривая улицу в оба конца. По всему выходило, что Нагаева он со своего места видеть не мог, так как сектор обзора ему этого не позволял. Но даже, если бы и увидел, то с такого расстояния он бы его не узнал, слишком неблизко до него отсюда. Зато он запросто мог бы заподозрить что-то неладное. Надо было начинать загрузку их психики своими требованиями. И не уступать им ни в одном из пунктов.

— Отпускай её, тогда я зайду! — выставил я своё условие, — Вам ведь не она нужна, а я. Поэтому отпускай, иначе я прямо сейчас сдёрну отсюда! Не будете же вы стрелять в городе, да еще днём! Здесь тогда уже через двадцать минут толпа ментов будет! И тогда уж точно вам обоим вышак обеспечен! — не прекращая ни на секунду молоть языком и изо всех сил стараясь выглядеть беспечным, я подмигнул взвинченному оперу, — Ты как считаешь, Губанов, не сильно я сгущаю? Ведь так оно и будет! Давай-ка уже, капитан, скажи своему шнырю, пусть он девочку отпустит, тогда я в дом к вам спокойно зайду. И мы с тобой откровенно побеседуем. Обо всём побеседуем, о чем захочешь, обещаю!

Встреча на Эльбе пока что проходила без нежелательных для злодеев свидетелей. Но совсем не факт, что так будет продолжаться бесконечно. В любую минуту могли появиться какие-нибудь прохожие или любопытные соседи. И как при этом поведём себя мы с Лизой, жуликам было неизвестно. Это неизвестно было даже мне. А уж, тем более, напуганной Лизавете с её пубертатным возрастом. Губанов этого не понимать не мог.

— Х#й с ним, отпусти, пусть она уходит! — скривив, как от откушенного лимона физиономию, кивнул своему подельнику капитан, — А ты, Корнеев, давай, заходи и не дай тебе бог дёрнуться! Завалю и даже на полсекунды не задумаюсь! — он с глумливой ухмылкой продемонстрировал мне мой же револьвер, который они у меня совсем недавно и так бессовестно украли. — Двигай сюда, Корнеев! И быстрее двигай, пока я не передумал! — он гостеприимно поманил меня к себе стволом моего «нагана».

Лиза попыталась было воспротивиться такому развитию событий. Видимо, ей было страшно и она не хотела снова остаться одна, и в незнакомых курмышах. Да еще в надвигающихся вечерних сумерках. А, может быть, она, ко всему прочему, еще и за меня обеспокоилась. Но размышлять на лирические темы было некогда. И я, не выбирая слов, безжалостно её обругал. И указав кивком головы направление, велел немедленно уходить. Вздрогнув, как побитая собачонка и вжав голову в плечи, она засеменила прочь, то и дело оглядываясь и пытаясь поймать мой взгляд. Когда она проходила мимо, я боролся с соблазном как-то подсказать ей, что в той стороне, куда она двигается, её ждёт Нагаев. Но решил не рисковать и промолчал, опасаясь, что тем самым безвозвратно сорву её эвакуацию. Слишком уж близко находились оба паскудника и их звериное внимание сейчас было на высшей точке.

Дождавшись, когда освобождённая пельменница удалится на три десятка шагов, я направился к калитке. Бандюки были настороже и, чтобы как-то их успокоить, я продемонстрировал им свои скованные руки.

— Ты его обыскал? — перевёл взгляд с меня на своего подручного главный злодей.

Дождавшись утвердительного ответа, он довольно ощерился, но зачем-то при этом взвёл курок револьвера. Из чего я сделал вывод, что доверия в этом обществе ко мне не испытывают. Капитан явно ждал от меня какой-то недружественной выходки и хотел быть к ней готовым.

— Надо было ему руки сзади застегнуть! — сохраняя на лице нервную ухмылку, недовольно прошипел мой милицейский коллега. Злобно глядя на меня, как на практикующего венеролога-вредителя. Из-за вмешательства которого у него, лично у опера Губанова, сгнили и напрочь отвалились гениталии. Причем, под самый корень, вместе с яйцами и волосяным покровом. Да еще накануне его долгожданной милицейской свадьбы.

— Ты, Губанов, до капитана дослужился, а как был безграмотным мудаком, так по сей день им и остался! — договаривая этот оскорбительный панегирик, я по-свойски и демонстративно подмигнул его шестёрке-уголовнику, — По инструкции конвойной службы, перевозить задержанных со скованными за спиной руками, строжайше запрещено! Даже твой подельник об этом знает, в отличие от тебя, дебила! Вы потому так бездарно и спалились, Губанов, что ты в своём ИВС начисто работать разучился! Ну какой из тебя опер, капитан⁈ Именно из-за твоей тупости вам скоро лоб зелёнкой и намажут. Причем, заметь, мудак из вас двоих ты, а намажут обоим! Говно ты, Губанов, а никакой не опер! Полное говно! — я сплюнул ему под ноги, с удовлетворением заметив косым взглядом, что урюпчанка отдалилась в сторону Вовы еще метров на десять.

И еще порадовался тому, что уголовный соратник опера Губанова после моего недружественного словесного выпада уже как-то совсем по-другому смотрел на своего куратора. Как-то без особого уважения и без прежней готовности выполнять любые приказы капитана. Что ж, разобщать преступные группировки я умел еще в девяностых. Вот и теперь мне это пригодилось! Одно плохо, аукнется мне это. Больно аукнется. Н-да…

— Чего ты уши развесил? — вызверился очнувшийся от ступора главшпан из городского УВД, — Ты, что, не видишь, что ли, что он тебя лбом со мной столкнуть хочет⁈ Я же предупреждал тебя, что с этим Корнеевым надо востро ухо держать! Этот сученыш только с виду пацан сопливый, а на самом деле он интриган, каких ты мало за свою жизнь видел! А ну, пошел за девчонкой! И бегом девку догоняй, бегом! Нельзя её отпускать!!

Взбодрив своего подручного и схватив левой рукой за цепь браслетов, капитан рывком задёрнул меня во двор. Сопротивляться и провоцировать его на бездумные действия, в мои планы сейчас не входило. Еще чего доброго, пальнёт в живот и будет мне радость абдоминальная. В комплексе с жуткой болью и последующим перитонитом. И вовсе не факт, что после всего этого меня откачают.

Тем более, что я был уверен в Нагаеве. В отличие от сиженного хмыря с подорванным каторгой здоровьем, у Вовы честно подтверждённая квалификация мастера спорта по самбо. И выданный мной ПМ, когда-то унаследованный от Толика Воронецкого. Так что, справится Нагаев с жуликом. И я думаю, что справится он без стрельбы.

— Вперёд шагай! — больно ткнул меня в спину стволом капитан, — А будешь орать, я тебе башку для начала проломлю! — и он снова толкнул меня стволом в область правой почки.

Пришлось выполнять распоряжение старшего по званию и, бодро перебирая ногами, двигаться к двери на веранду дома.

Остерегаясь нападения с моей стороны, Губанов грамотно запустил меня сначала в прихожку, а потом провёл на замызганную кухню. По всем внешним признакам, я сейчас находился в каком-то притоне. Не похоже, что это было чьим-то обычным жильём. Интересно, а как часто здесь появляется местный участковый? И где спецконтингент, присущий всем подобным вертепам? Это очень плохо, что никого здесь нет! Для меня плохо. Хотя для содержания здесь Лизаветы, отсутствие биологического мусора, по какому-то недоразумению, именуемого человеками, это было существенным плюсом.

— Чего ты там бормочешь, Корнеев? Садись сюда! — соратник по внутренним органам ногой пододвинул ко мне видавший виды табурет, даже на вид выглядевший липким. — И ты зря морщишься, не в том ты сейчас положении, чтобы такой ерундой брезговать! Если ты, падаль, не ответишь на все мои вопросы, я тебя живым в дерьме утоплю! Отведу к сортиру, в дырку вниз головой засуну и буду за ноги держать, пока не захлебнёшься! Ты в этом даже не сомневайся, сука! Я тебе не прощу твоего доброго к себе отношения! Помнишь, тварь, как ты меня в своей буржуйской квартире по полу ногами катал?

Разговор у нас начался хорошо. Теперь мне надо было еще немного раззадорить коллегу до необходимой кондиции и тогда всё может получиться так, как я и задумал.

— Ты, мой милицейский брат Губанов, должен гордиться, что я тебя по полу своей шикарной квартиры на пинках приобщал! — довольно осклабился я, глядя в глаза сотоварищу по МВД, — Теперь-то у тебя и такой вот помойки не будет! — обвёл я взглядом убогий интерьер притона. — Побегаете со своим корешем немного, а через месяц или даже раньше вас отловят! И на нары определят! Но это еще полбеды, капитан! Уж ты-то лучше своего подельника знаешь, что билет у тебя в один конец! Тут уж без вариантов! Кранты тебе, Губанов! Постреляют вас в спецпродоле централа, как собак безродных. А потом зароют под номерной табличкой. Тоже, как собак, без имени.

Расчувствовавшись от изложенных мной перспектив и понимая, что от истины я, если и отклонился, то не шибко далеко, капитан взревел. Аки безумный лев в момент кастрации. И наконец-то сделал то, чего я так добивался своими обидными речами. С разворота вмазал мне кулаком своей свободной левой руки, целясь в ухо. Я всего-то и успел, что подставить левую половину своего многострадального лба. Помогло это мне не очень сильно. В голове будто бы лопнул стеклянный плафон уличного освещения. А в ушах одновременно зазвенело и загудело. Но вместо того, чтобы расстроиться, я совершенно искренне возрадовался всем этим болезненным последствиям. Хотя бы потому, что меня в очередной раз не ударили по голове железом. И я из-за этого не утратил своей сознательности. Слетев с табурета, я оказался почти под столом. Где и затих, жалко скрючившись в позе эмбриона. Давая всем своим видом понять обозлённому сослуживцу по внутренним органам, что выпал ненадолго из здешней реальности.

— А ну не дуркуй, урод! — с размаху и довольно чувствительно заехал мне по спине носком казённого ботинка вконец озверевший опер. — Это я тебя еще не бил, паскуду, это я тебя только погладил.

Мне удалось ничем не выдать, что от соприкосновения форменного капитанского ботинка с моей спиной, я почти обкончался. И получил все яркие эмоции, которые он хотел мне передать своей обувью. С большим трудом вытерпев, я не дёрнулся и даже не застонал. В это самое время я очень осторожно, по миллиметру проникал двумя пальцами правой руки под носок, где у меня хранился ключ от добытых Нагаевым браслетов. Но, всё равно, как же, сука, больно! Почти нестерпимо больно… И голова опять под раздачу попала, и теперь еще спина вдобавок… Но это ничего, это я теперь уже не забуду и обязательно припомню товарищу капитану! От всей своей широкой лейтенантской души припомню…

Глава 3

Всё же хорошо, что ассортимент спецсредств МВД в эти времена невелик. И еще хорошо, что наручники в самой свободной стране планеты пока еще клепаются по единому советскому образцу. А так же повезло, что конструкцию браслетов амеровского стандарта мы пока еще у пиндосов не подтибрили. В противном случае, прямо сейчас могла бы случиться досадная незадача и все мои благие планы разом пошли бы прахом. Заранее припасённые ключи к оковам, надетым на меня криминалитетом, могли бы тупо не подойти. К этим вот самым браслетам, которыми в данную минуту бандиты ограничивали мою свободу в стенах своего вонючего гадюшника.

Но, ангелы, крышующие сегодня ментов-попаданцев, видать, были сегодня на моей стороне. А потому, несмотря на отбитые бока и ударенную маковку, я в данную минуту чувствовал себя счастливым везунчиком. Поскольку мне удалось не только поочерёдно вставить заветный ключик в дырки фиксаторов. Затем незаметно расстегнуть оба замка на царапающих запястья БКС. Сначала левый замок, а затем и правый. Очень аккуратно, стараясь не звякнуть, я положил подальше под стол наручники. И без резких движений взялся отматывать от щиколотки нож. Примерно зная, как оно всё будет, изоленты я потратил всего на два витка.

— Встать! А ну встать, паскуда! — раздалась сверху резкая команда и в поясницу снова прилетел тычок тупоносого губановского штиблета.

Правда, на этот раз он не был таким болезненным, как предыдущий. Не исключено, что капитан просто не был до конца уверен, что я симулирую отключку. Что ж, я, в свою очередь, тоже решил не увлекаться театральщиной, изображая глухое беспамятство. Зашевелившись, тихо застонал, давая понять своему мучителю, что мне чрезвычайно плохо и, что я нахожусь в крайне беспомощном состоянии. Не нужно, чтобы он меня сейчас воспринимал, как опасного и боеспособного противника. Чем меньше меня будет опасаться эта злобная тварь, тем больше у меня появится шансов на спасение. А там глядишь, уже и самому капитану вместе с его шестёркой грустно станет. Настолько грустно, что аж до слёз…

Поднимался я с грязного и заплёванного пола очень медленно. И в эту самую минуту притворяться нужды никакой не было. Взбодрённый капитанским кулаком разум в моей черепной коробке гудел, как перегруженный трансформатор. И бока со стороны спины тоже отдавали нестерпимой болью, исключавшей любые сомнения относительно частично порушенного скелета. Определённо, что-то там не всё хорошо с моими рёбрами. Ну да ладно, жалеть себя я буду позже. Ох, как горько взрыднёт у меня капитан! Когда, то есть, если я у него отберу револьвер! Вот только бы это у меня получилось…

Кряхтя и жалобно поскуливая, я поднялся на ноги, но разгибаться до прямой спины не стал. Скрючившись, так и остался стоять в полупоклоне, держа кисти рук с зажатым между ними ножом. Будто они у меня по-прежнему остались скованными. К величайшему моему удовлетворению, Губанова моя холопская поза не обеспокоила и не насторожила. В какой-то миг мне показалось, что ему нравилась моя по-рабски согбенная фигура. Которую он наблюдал, стоя в двух шагах от меня. Да, безусловно, так оно и было. Злорадно ухмыляясь, выглядел опер очень довольным. Сейчас он даже «наган» держал в руке как-то легкомысленно. Я бы сказал, вызывающе легкомысленно. Капитан Губанов, ничуть не скрывал своего превосходства над морально сломленным лейтенантом. Которого в последнее время он считал своим лютым врагом. Его время пришло и теперь он наслаждался своей безграничной властью над своим личным обидчиком. Видимо, в данную минуту он считал, что большую часть своей работы он уже выполнил. Что всё, о чем он меня сейчас спросит, я ему тотчас же и выложу. И сделаю это без утайки, с бесхитростной честностью перепуганного юнца.

Откуда-то со стороны сеней раздался невнятный шорох. Мне очень хотелось надеяться, что это заявился мой друг Нагаев. А мысли противоборствующего мне коллеги, судя по его торжествующей гримасе на физиономии, были совсем иные. Он тоже что-то услышал, но не дёрнулся и даже не попытался обернуться.

— Догнал? Давай её сюда, уверен, так у нас с моим другом разговор пойдёт намного быстрее! — весело распорядился скурвившийся опер, — Ты ведь не хочешь, Корнеев, чтобы Скобарь твою дворняжку прямо сейчас, при тебе примерил? Кстати, он еще вчера хотел с ней поближе познакомиться! — подмигнув мне, еще шире осклабился капитан.

— Ну где ты там? — теряя терпение, а, может, и забеспокоившись из-за продолжающейся тишины, слегка повернул он голову назад.

Рискованно, конечно, но упускать эту возможность я не захотел. Сделал выпад правой рукой и метнулся вперёд я одновременно. Было у меня опасение, что отбитые бока меня могут подвести и какие-то доли секунды я потеряю. Но боль оказалась относительно терпимой. А потому по нижней части правого предплечья я полоснул товарища Губанова очень качественно. Удар получился режущий и с хорошей оттяжкой. Прямо по тому месту, где несмываемый президент из моей прошлой жизни носил свои часы честного бюджетника.

Думаю, что револьверный выстрел никто из соседей не услышал бы. «Наган», это не ПМ, да и стена не одна. Причем, со всех сторон не одна.

Однако, не будучи тренированным мастером ножевого боя, я должно быть слишком много души вложил в свой удар. Дикий вопль вылетел из капитана вместе с обильной струёй гемоглобина. Как стукнулся об пол, выпавший из его покалеченной руки револьвер, я не услышал. Полагая, что артерий, из-за рассечений которых Губанов истечет кровью за считанные секунды, рассечь я не мог, спешить я к увечному не стал. Вместо этого, я подобрал с пола отбитый у врага свой шпалер. И без суеты вытер его о занавеску, прикрывающую полку на кухонной печи. При других обстоятельствах я бы наверняка этой тряпкой побрезговал. Но после того, как самолично и вдоволь навалялся на осклизлом от грязи полу этого вертепа, привередничать не стал.

— Да заткнись ты! — шагнув вперёд, Вова, стараясь не попасть под кровавые брызги, заехал кулаком в ухо нашего травмированного коллеги, — Чего он, сука, орёт, как резаный! — словно оправдываясь, пояснил он мне свои агрессивные действия. — Его бы перевязать, ты как считаешь? — вопросительно уставился он на меня своим невозмутимым чингизитским взглядом. — Вытечет еще раньше времени. Ты же у него еще что-то спрашивать будешь? — с неодобрением глядя на распластавшегося у своих ног Губанова, уточнил он.

— У тебя вя́зки еще остались? — по-нашему, по-иудейски, то есть, вопросом на вопрос ответил я своему лучшему и единственному другу-татарину. — Да, а ты чего молчишь, ты второго-то жулика спеленал? И Лизка где? Как она?

— В машине они. Оба! Лиза в порядке! Крепкая девчонка, хорошо держится. Даже не хнычет! Жулик упакован и лежит в багажнике, — не растекаясь по древу лишними подробностями, доложился Вова по всем пунктам, — Машину, так-то, если по-хорошему, во двор загнать бы надо! Мало ли кто там мимо неё по улице шариться может!

— Тогда иди и загони! — согласился я с разумностью его довода, — А я пока тут с этим симулянтом разберусь. И вя́зку ты всё же дай мне хотя бы одну, если есть! Этому уроду руку перевязывать необязательно, но перетянуть, ты прав, надо! А то и впрямь, вытечет мерзавец до срока. И да, чуть не забыл! Ты вот, что, Володь, ты принеси из нашей машины портфель. Он в багажнике лежит. И канистру тоже принеси. Только, Вов, ты машину к дому не подгоняй, не надо, чтобы соседи завидовали. Сам понимаешь, два «жигуля» одновременно у этой помойки, это слишком ненормально! Такое событие все соседи, которые вокруг живут, обязательно запомнят!

Вова невозмутимо кивнул и не стал убеждать меня, что на улице уже не светлый день. И, что ничего страшного не случится, если канистру, которая весит, ни хера не как пушинка, он лучше подвезёт сюда на тачке. Что ни говори, а крепко повезло мне с другом! Какое же это счастье, когда напарник по службе не дебил! И трижды счастье, что он не ленивый дебил!!

Нагаев сунул руку в карман форменных брюк и достал ворох капроновых шнуров, нарезанных короче метровой длины. Их я совсем недавно и собственноручно заготовил. По-варварски срезав бельевые верёвки в ванной у доктора исторических наук Левенштейн.

Взяв из вовиной горсти пару штук, я присел на корточки над нашим сослуживцем по внутренним органам. Пребывающий в состоянии крайнего изумления пленник, дышал неравномерно и вдобавок тихо стонал. Н-да, ничего не скажешь, крепок мой друг. И удар у него поставлен неплохо. Это, если говорить очень мягко… Надо бы впредь и при каждой, без исключения возможности, стараться избегать с ним конфликтных ситуаций…

Проводив Вову, я всерьёз занялся жертвой кровопускания. Нет, кровь из пореза у капитана не фонтанировала, но всё же лужа под ним натекла уже немалая. И с наложением жгута медлить было бы уже нежелательно.

Предплечье я Губанову перетянул на совесть. Всё точно так, как учили на занятиях по медподготовке. В армии, в милицейской школе и на бесчисленных курсах подготовки и переподготовки. И еще, как самому не единожды доводилось практиковаться во время командировок по буйным шашлычным республикам.

Оставшимся концом вя́зки я притянул порезанную руку упыря к его здоровой левой. Потом недолго подумав, второй верёвкой заодно сразу связал и ноги. Глушеный он и крови потерял немало, но это как раз тот случай, когда лучше перебздеть, чем недобздеть.

Решив быть экономным, наручники на капитана тратить я не стал. Подняв их из-под стола, рачительно засунул их себе в карман. Помимо того, что браслеты сами по себе дефицит, на них еще и номер выбит. А номерными спецсредствами, даже, если за них расписывался не ты, лучше не разбрасываться. Ибо чревато такое разгильдяйство самыми канительными последствиями.

Где-то во дворе глухо прорычал на перегазовке мотор, после чего сразу же умолк. Меньше, чем через минуту в гадюшнике, к которому я уже притерпелся и принюхался, снова появился Нагаев. Канистру он поставил на пол, а изрядно поюзанный профессорский портфель пристроил на стол. Я поблагодарил друга и начал его выпроваживать.

— Вов, я здесь сейчас жесткой мерзостью заниматься буду, так что ты подожди пока во дворе! — не желая обижать словоблудием неискушенного друга, не стал я крутить вокруг сути, — Поверь, не надо тебе на это смотреть! А, если понадобится твоя помощь, я тебя обязательно позову!

Напарник недоумённо выкатил на меня свои выразительные глаза и пару раз недоумённо хлопнул своими пушистыми ресницами. Он явно не понимал, почему я его выгоняю. И ведь действительно, не понимал! Он, наверное, думает, что я намереваюсь жестоко избивать капитана Губанова. И тем самым не хочу его смущать. Вовка просто не знает, что это работает совсем не так. Капитан не квартирный вор с тремя судимостями. Он даже не мокрушник. Вернее сказать, он не просто мокрушник. И предмет нашей с ним беседы совсем из другой категории. Поэтому самый изощрённый мордобой и упражнения с его почками и печенью, эффекта не дадут. Точнее сказать, быстрого и всеобъемлющего эффекта. Обычным применением дедукции уродовать его придётся до завтрашнего вечера, а информацию он будет выдавать рваными частями. Так уж устроен человек. А капитан Губанов к тому же еще не простой инженер по технике безопасности из соседнего ЖЭКа. И не банщик. Он во время допроса наверняка будет пытаться что-то выкруживать и вести свою игру. Как ты его при этом ни бей. Издержки профессии, это раз. И на слабака он не похож, это два!

А тут еще хер его знает, что это за клоака, где мы сейчас находимся. Когда и кто в ней неожиданно появится. Сами притоносодержатели, прописанные по этому адресу или же участковый инспектор со своим напарником или с внештатниками. И какими сказками булонского леса нам их тогда развлекать? Нас-то с Вовой они не тормознут, а моих врагов мы в таком случае точно, упустим. И где я их потом буду отлавливать? Ждать, когда этот Губанов со своим Скобарём опять Лизу прихватят? Или Пану? Нет, ребята, так не пойдёт! Мы пойдём другим путём! Давным-давно и многократно проверенным. Лучшее средство от зубной боли, это всегда зубной кабинет и только он! Да, я простоват и местами бываю излишне наивен. Но всё же не настолько я толерантный утопист, чтобы лечить воспалённый аппендикс таблеткой аспирина. А Нагаеву всё равно лучше не видеть того, чему меня научили славные девяностые. Бывшие-будущие. И не менее волнительные, чем эти девяностые, так же очень весёлые вояжи по горам и предгорьям. Когда каждый проведённый там день, скуповатая родина засчитывала мне по выслуге за целых три.

— Ладно, как хочешь! — пожал плечами Вова и мне показалось, что в его голосе прозвучали нотки обиды. — Зови, если что! — потоптавшись, он вышел и тактично прикрыл за собой дверь.

— Мучить будешь? — не шибко испуганно спросили меня с пола, — На хера тебе это надо, мы же ничего тебе сделать не успели! И девку твою не тронули!

Терять моим штанам в плане антисанитарии было уже нечего, и я уселся на знакомую табуретку. Как бы оно не было, но какое-то время надо будет потратить на предварительную беседу. От неё, от этой беседы я тоже рассчитывал кое-что получить.

— Вы мне ничего не сделали потому, что я вам этого не позволил сделать. И Лизу по этой же причине вы не тронули. А это значит, что для тебя и для твоего ублюдка-подельника данное обстоятельство смягчающим являться не может! — я уже начал настраиваться на тягостную и неприятную работу. — Говоришь, с Лизой он поближе познакомиться хотел? А меня ты в сортир вниз головой засунуть собирался?

Городской опер начал горячо и очень убедительно доказывать мне и объяснять, что далеко не все его слова следует воспринимать буквально. Что большую часть грубых слов, а, тем более угроз, он высказал по причине душевного расстройства. Которое он переживает в основном из-за неприятностей по службе.

Меня постепенно уже начинала утомлять и раздражать уверенность Губанова, что ему по силам засрать мне мозг. Я видел, что он всерьёз настраивается на попытку меня уболтать. Ну да, кто он и кто я! В отличие от меня, пионера, он уже лет пятнадцать оперит. И серьёзным криминалом занимается уже не два и не три года.

— Рассказывай, ради чего вы всю эту канитель затеяли? Для чего я вам так понадобился?

Разглядев на полу оборонённый мною нож, я поднял его и положил на стол рядом с портфелем. Капитан проследил пристальным взглядом за всеми моими движениями. Наверное он подумал, что таким образом я пытаюсь зашугать его психику. В любом случае, радости его лицо не выражало. А ведь я просто поднял принесённый из дома нож и положил его на стол. Потом надо будет где-то найти Пане именно такой! Этот же, следует выбросить где-нибудь подальше от здешних мест.

— Я просто хотел с тобой поговорить! Насчет денег — выпалил, как будто с обрыва прыгнул в холодную воду мой собеседник, — Куда тебе столько⁈

Вот это номер! Он, что, хочет забрать у меня никитинскую кубышку? А с хера ли? И откуда капитан Губанов знает, что я обжал колбасника? Вряд ли тот вешал на столбах и на остановках объявления по этому поводу. И в то, что Никитин встречался для обсуждения этого сугубо интимного вопроса с капитаном, я не верил. Без смертельной нужды он близко не подойдёт к этим беспредельщикам. Просто, исходя из элементарного инстинкта самосохранения поостережется. Слишком разные у них весовые, а точнее сказать, интеллектуальные категории.

— Я же точно знаю, что это ты водовозовскую кассу прибрал! — отчаянно выпалил всё еще лежащий на полу коллега, — Ты же понимаешь, что без денег мне от розыска не оторваться! По-хорошему прошу тебя, поделись, Корнеев!

Глава 4

— Чего-чего? — опешил я от такой беспредельной наглости, — Чью кассу я прибрал? Ты чего городишь, убогий⁈ — отступив на шаг, я выпучил ошалевшие глаза на в край оборзевшего инсинуатора.

И на всякий случай не поленился встать поудобнее, чтобы вовремя и эффективно отреагировать на любую резкость недорезанного оборотня. Так как в голове вдруг появилось подозрение, что моё внимание сейчас просто-напросто пытаются отвлечь. Дабы снова поменять полярность наших отношений, по второму кругу взяв меня в плен. Особых в этом сомнений у меня не было, потому как даже с учетом глубокого пореза конечности, капитан на это решиться был способен. Терять-то ему уже всё равно нечего.

— Не надо, Корнеев, я же вроде на дурака не похож! — очень правдоподобно расстроился и болезненно поморщился Губанов, — Ну чего ты удивлённую рожу мне тут корчишь? Не кривляйся, Корнеев, не надо! Я совершенно точно знаю, что это ты все сбережения Якова Соломоныча выгреб! И не только все деньги, но, и цацки вместе с незаконной валютой, тоже все забрал! Я тебе вот, что скажу! Дурак ты, Корнеев! Ты ведь по молодости лет просто не понимаешь, что столько денег тебе не надо! Ты их потратить даже не сможешь. Не успеешь! Тебя же за них на куски изрежут! На тебя, чтоб ты знал, уже охоту открыли!

Я смотрел в злые и сочащиеся болью глаза пленного опера. И чем дольше смотрел, тем мне становилось всё грустнее и тревожнее. По причине того, что у меня не складывалось впечатления, что он со мной шутит. Или пытается засрать мне мозги, исходя из сиюминутных тактических соображений. Похоже, что капитан искренне уверен в той ахинее, которой он пытается меня загрузить. Это плохо. Хотя бы потому, что ни хера мне это всё не понятно.

На ум мне пока пришло лишь одно предположение. Кто-то невероятно хитрый, а, быть может, еще и умный, решил всех дохлых кошек навесить на мою спину. И всех голодающих Поволжья, охочих до жирного наследства спиртового комбинатора, пустить по моему следу. Используя молодого и глупого лейтенанта, как примитивный, но от того не менее эффективный громоотвод. Меня, значит, он решил спихнуть в сырую землю, а себя вознести в райские кущи сладкой и очень сытой жизни. Предварительно приняв на свой баланс весь золотовалютный запас Якова Соломоновича Водовозова. Не так давно почившего в бозе. Но задолго до того печального события придумавшего и реализовавшего незатейливую, но очень прибыльную схему. Задуманную для изъятия у советского государства обременяющих его излишков спирта. Примерно по три тонны ежемесячно. Очень недурственный доход вырисовывается! Ах, да! Ведь не просто банального изъятия, а с последующей конвертацией стыренной спиртяшки в скрепоносный национальный продукт! В простонародье прозываемый водкой. Который затем, при помощи всё той же госторговли долгие годы реализовывался алчущему люду. Как глубинному из нашей родной области, так и всему прочему из соседних регионов.

— Откуда у тебя эта информация? — снова придвинувшись на шаг, проявил я свой животрепещущий интерес, — Давай, колись, Губанов! Тебе же кто-то сказал про этот мой прибыток? Говори, сука, кто тебя на меня нацелил? Кто навёл⁈

После услышанного я уже точно знал, что не уйду из этой хибары, пока доподлинно не узнаю все подробности относительно своего, кем-то измышлённого пиратства. С особым клеветническим цинизмом приписанного моей персоне. Оставлять за спиной кукловода, который уже сделал из меня механического зайца для тренировки палачей, мне не хотелось категорически. Слишком уж это вредно для моего и так уже подорванного здоровья.

— Чего молчишь? — я угрожающе навис над пожелавшим меня раскулачить опером, — Меня, может, и изрежут на куски, но это будет не сегодня! А тебя я прямо сейчас мытарить начну! И уж ты мне поверь, Губанов, делать я это буду со всем старанием, на которое способен! А уж я парень способный, ты скоро в этом убедишься!

Во взгляде, которым непрестанно жег меня экспроприатор-общественник, был весь набор недобрых чувств коррумпированного милиционера. Ненависть вперемешку с болью, досада и много чего еще. Не было там только одного. Желания конструктивно общаться. Со мной. Мой недруг смотрел на меня со злобным презрением и скрывать обидного ко мне отношения не считал нужным. Думаю, что его сейчас заботило единственная тягота. Вернее, желание, как можно быстрее перетерпеть дилетантский мордобой, которому я его обязательно должен подвергнуть. В принципе, мысли у мужика шевелились в правильном направлении. Его беда заключалась в одной единственной мелочи. Одной, но очень существенной. Я был не тем, кем он меня видел и понимал.

А моя беда была в том, что доказывать Губанову, что парень я суровый, мне придётся конкретными и очень непопулярными методами. Моим словесным, пусть даже самым грозным заверениям, он ни за что не поверит. А между тем, вечер неотвратимо переставал быть томным и грозил перейти в нудную, и полную тягостных переживаний ночь.

— Ты зря надеешься на обычные зуботычины и на пинки по рёбрам, капитан! — попытался я достучаться до разума человека, которого мне совсем не хотелось пытать. Даже не изощрённо.

— За то, что ты со своим подельником мою племяшку захватили, я, разумеется, с вас спрошу. Но и на мой вопрос, капитан, ты тоже ответишь! Ответишь, ответишь! Рожу не криви и даже не сомневайся! — перебил я глумливую ухмылку опера.

— Да пошел ты! — перевалившись на бок, Губанов презрительно сплюнул на пол, — Щенок! Ты еще с букварём в школу бегал, а я уже жуликов ловил! Кого расколоть хочешь⁈ Что ты мне сделаешь? Убить ты меня не посмеешь, а сломанную челюсть или рёбра я уж как-нибудь стерплю! И ты не забывай, Корнеев, там во дворе еще два свидетеля! С ними ты что делать будешь? Убьёшь? — ехидно хохотнул своей чрезмерно нелепой шутке мой ссученный коллега. — Я бы на твоём месте крепко сейчас задумался, как ты из всей этой блевотины выбираться будешь! Нам бы с тобой сейчас краями разойтись лучше всего, лейтенант! Пока ты себе окончательно жизнь не порушил! Ты даже представить себе не можешь, что с тобой на тюрьме сделают! А ты там непременно скоро окажешься!

Говорил капитан для своего незавидного положения на удивление спокойно. А еще было хорошо видно, что сам он своим речам верит. Нет, не притворялся Губанов, когда рисовал мои невесёлые перспективы.

— Про мою судьбу мы с тобой позже поговорим, — перебил я старшего по должности и званию недавнего сослуживца, — Еще раз спрашиваю, кто тебя на меня настроил? — не веря в здравомыслие клиента, добросовестно сделал я последний заход перед тем, как начать проводить спецпроцедуры.

— На х#й пошел со своими вопросами! — злобно выплюнул списанный опер свой невежливый ответ, — Через час-полтора мой «шурик» с корешами домой вернётся и тогда уже я тебя расспрашивать буду! — в сердцах выпалил он важную для меня тактическую информацию.

И тут же сам об этом пожалел, и умолк. Ему бы это время под любыми предлогами и поводами потянуть. Ан, нет! По запальчивости Губанов любезно известил меня о временных рамках, за которые мне теперь никак нельзя вывалиться.

Надо было начинать работу, времени у меня на всё про всё не так уж и много осталось. Я и начал. Без замаха, коротким футбольным ударом выбил из лёгких капитана воздух. И пока он жадно хватал ртом комнатную атмосферу, я с трудом, но всё же усадил его на обшарпанный стул. И сразу же принялся вязать к нему руки-ноги. Крепил настолько туго, насколько удавалось. Вопреки всем правилам МВД и законам общечеловеческого гуманизма.

Сорвав с печки занавеску, скомкал её и засунул пленному в рот. Оглядевшись, заметил розетку и подтащил всю сопряженную конструкцию из стула и опера к железной кровати. И остатками верёвки примотал стул к ней. Теперь, даже при всём его желании, на пол капитан завалиться не сможет. Мне много времени не понадобится, минут за пятнадцать, не больше того, я сумею склонить его к конструктивному диалогу. На сцеживание инфы уйдёт примерно еще столько же, не больше. По всему выходит, что меньше, чем в час я должен уложиться. А прибраться мне потом Вова поможет.

Мой собеседник уже начал приходить в себя. Мыча что-то непонятное и вращая вытаращенными глазами, он, по всей видимости, пытался как-то повлиять на происходящее. Однако, из-за предельной ограниченности во времени, внимания я на эти суетные посылы не обращал. Достав из профессорского портфельчика электродрель, которую захватил в гараже, я приладил в её патрон сверло на восемь. Их я взял из коробки три штуки. Разных. Так-то хватит и одного, но сработал старшинский рефлекс. На всякий случай. К тому же сам я никогда этот стимулирующий человеческую откровенность метод, еще не применял. Видел со стороны и только. Если честно, то даже не думал, что придется лично повторить увиденное. Но человек предполагает, а злые люди предположения этого человека рушат на корню.

Эти специфичные знания я так же когда-то привёз из южной командировки. Совместно с разведчиками третьей бригады ГРУ довелось шерстить недружественный аул. Знали точно, что где-то под домом или под дворовыми постройками есть схрон. В котором местные муджахеды прячут полдесятка русских солдатиков, прихваченных для дальнейшей перепродажи в горы. Но, как ни старались, вход в этот схрон найти мы не могли. Традиционное физическое воздействие на домовладельца ничем не помогло. А сумерки, надо сказать, в тех местах наваливаются почти моментально и ночь мы бы там пережить не смогли. Вот и пришлось наблюдать, как разведка применяет электроинструмент к неискренним и молчаливым басмачам. Отдельно следует отметить, что электричество в басмаческом поселении было. При всей своей непреодолимой жажде к суверенитету, смуглозадые абреки от халявного российского электричества отказываться нипочем не хотели. Процесс доверительного общения при помощи электроинструмента крепко затронул моё сознание. Не блевал я тогда только потому, что к тому времени я уже не раз побывал на эксгумациях. Разного времени захоронения и различной свежести трупов.

Нынешняя ситуация была тем плоха, что из-за дефицита времени и своеобразной личности «языка», предварительные ласки исключались категорически. Ломать поднявшего на меня руку злодея надо будет сразу и навсегда. Он, падаль, еще и Лизу посмел у меня украсть. Сука! Именно это обстоятельство и позволяло мне с удобной лёгкостью забыть про постулаты из Кодекса молодого строителя Коммунизма. Равно, как и про какие-либо комсомольские угрызения при выборе методы для доверительной с ним беседы.

Беспокойные глаза капитана-киднеппера выдавали крайнюю степень его обеспокоенности. Было понятно, что он уже начал подозревать что-то нехорошее. Всем своим видом, нелогичными телодвижениями и мимикой Губанов давал мне понять, что он пересмотрел свои принципы. И что готов к диалогу. Но вестись на приглашение к немедленному разговору я не стал. Начни я с ним сейчас беседу вести и всё будет, как всегда. Да, информация будет, но будет она выдаваться мелкой дозировкой и далеко не вся. А мне надо, чтобы она из него вышла вся и сразу. Как понос у молодого военнослужащего срочной службы при приступе беспощадной дизентерии. Чтобы опорожняясь, он даже не пытался как-то анализировать, что он мне выдаёт в режиме реального времени. И чем ему лично эта абсолютная откровенность может навредить. Поэтому никакого иного лайтового выхода сейчас не было. Ни у капитана, ни у меня. Каждый свою чашу испьет сполна.

Вспоминая события многолетней давности, я решил не повторять военных ошибок и заголять врага не стал. Слишком уж много брызг тогда было. Не прям вот много-много, но было их столько, что это тошнотворное обстоятельство я запомнил. Здесь и сейчас не война, и мясо-костные брызги наверняка будут моим новым разумом восприняты гораздо острее. А их у меня в последнее время и без того в избытке, этих стрессовых волнений. И Вова, опять же… Надо бы поберечь его психику, она у Нагаева пока еще по-советски оранжерейная…

Не обращая никакого внимания на дико мычащего упыря, я воткнул вилку электродрели в розетку и вжикнул, проверяя наличие электрической энергии в притоне. Потом примерившись, подступил к непродуктивно извивающемуся товарищу и вдавил сверло ему в правую коленку. Это он наверное ей, скорее всего, правой, по ребрам меня охаживал. Вот пусть и будет всё по справедливости…

Понимая, что если буду сейчас долго раздумывать, то мозги юноши запросто могут перегреться, сразу же надавил на клавишу.

Сверло погрузилось до цанги патрона. Быстро и без брызг, которых мне так не хотелось. Как и предполагалось, все отходы от процесса сверления остались внутри штанины. Губанов в первую же секунду ожидаемо обоссался и одновременно с этим ушел из сознательности. Это меня не удивило, в прошлый раз всё было точно также. Хорошо еще, что не обосрался. Тогда моральных издержек у меня было бы больше.

Приходится признать, что вояки не всегда и не во всех своих начинаниях идиоты. Хлебнув уже экзотики девяностых, я в те давние времена попытался было переориентировать грушников на использование более гуманного паяльника или даже утюга. Вроде бы такое же зверство, но зато выглядит намного эстетичнее. Бандюки тех специфических времён активно применяли эти бытовые приборы. Преимущественно в общении с несговорчивыми коммерсами. Но понимания от министерства обороны со своим предложением я тогда не встретил. Мне было решительно заявлено, что поступят они так, как их учили в аудиториях и во время практических занятий. Зря что ли они изучали материал и сдавали зачеты!

Их сермяжная правота дошла до меня гораздо позже. Вместе с отрезвляющим пониманием, что государство, это более крутая и безжалостная банда. Нежели обычная шайка беспредельных рэкетиров. И подход у государства к пыткам своих и чужих граждан намного серьёзнее. Ни на йоту не сомневаюсь, что при составлении методички ГРУ для экстренного потрошения носителей инфы, были задействованы ведущие академические специалисты СССР. Лучшие ученые не только в области медицины, но и психологии. Это бесшумный паяльник где-то там, за спиной и в жопе. И ты его не видишь. А тут сверло на твоих глазах и в твою же коленку вгрызается… Жужжит и кроваво-костные брызги из твоей родной коленки летят в тебя же! И всё безвозвратно до ледяного ужаса… Нет, никак не по разгильдяйскому недомыслию разведосы тогда с неучтивого чичи штаны сняли! Как их учили, так они и сделали.

Я и теперь поставил переключатель на молоток. Чтобы не только сверлил, но и непременно долбил. Единственное, с чем второпях лоханулся, так это с оборотами. Должно было быть очень медленно. Чем медленнее, тем больше эффект от инструмента и тем разговорчивей клиент. Во всяком случае, так вояки объясняли. Ну да ладно, думаю, что товарищ капитан и так оценит все преимущества технического прогресса.

Отложив инструмент на стол, я взял чайник и начал поливать голову упрямца. Этого для возвращения собеседника в реальность оказалось недостаточно. Пришлось прибегнуть к традиционному приёму и отвесить молчуну пару лещей. Утырок замычал и заворочался. И только потом открыл глаза.

— Будешь орать, я тебя убью, ты меня понял? — ровным голосом задал я вопрос.

Губанов затряс головой, показывая, что понял и орать не собирается. Развязав на его затылке узел, я вытащил из его рта затычку.

— Поговорим? — не обращая внимания на его слёзы и тонкое поскуливание, обратился я к бывшему коллеге, — Имей в виду, будешь дальше упорствовать, я тебе все суставы продырявлю, ты в этом даже не сомневайся!

Голоса я не повышал и эмоционально свои угрозы никак не окрашивал. Капитан Губанов не переросток из ПТУ, подломивший уличный ларёк или изнасиловавший припозднившуюся прохожую. Его на голос и громкие угрозы не возьмёшь, с ним надо тоньше.

— Я всё скажу! — глядя на меня совсем другими глазами, нежели еще пять минут назад, сдался бывший опер.

Теперь это безвозвратно сломленное существо опером уже точно, не было. Он и человеком, в полном смысле этого слова, тоже уже не был. Именно ради этого его состояния, всё зверство и было проделано. Нет для него сейчас такого предательства или иной какой-либо мерзости, на которые он не пойдёт. Ради того, чтобы к нему не приближался я. С дрелью профессора. И будь я на его месте, результат был бы тот же. Это жизнь, а не кино про героических советских штирлицев. Однако надо продолжать работу, лирику следует оставить на потом, до лучших времён.

— Повторяю, если соврёшь и ли утаишь что-то, я у тебя ни одного целого сустава не оставлю, ты это понимаешь? — я приблизился и внимательно вгляделся в глаза злодея.

Экс-капитан перекосился от ужаса и попытался податься назад, но у него ничего не получилось. Он зажмурился и протяжно завыл. И тут же умолк, опомнившись. Отлично! Значит, я добился желаемого! Капитан мне верит. Он поверил, что убью!

Губанов открыл безумные от боли и страха глаза, и мелко затряс головой.

— Я понимаю! Я всё тебе скажу! — скосив глаза, он с ужасом и трясущимися губами смотрел на своё мокрое от черной крови колено. Дырки в ноге почти не было видно. Вместо неё торчали какие-то непонятные махры и красно-белое крошево. Немного, но для того, чтобы впечатлиться даже мне, этого хватало с избытком.

— Мне в больницу надо, Корнеев! — срываясь на всхлипы, просительно и жалобно проскулил Губанов. — Я тебе по пути всё расскажу! Всё! Прошу тебя, отвези меня в больницу!

Что ж, он действительно утратил способность трезво мыслить! Дырявить ему вторую коленную чашку мне не хотелось и я форсировал беседу.

— Вопрос первый! Кто тебе указал на меня? Кто тебе сказал, что касса Водовозова у меня? — я указал рукой на стол, где лежал электроинструмент, — Не нужно меня провоцировать, отвечай! Ну!!

Я подался к столу и протянул руку к электроинструменту.

— У покойника подруга была, — перемежая слова со стонами, начал открываться мой респондент, — Она и сейчас на «ликёрке» работает. На складе. Она про тебя всё и объяснила! Она сама меня нашла.

Глава 5

Опять двадцать пять! Видимо, нести и всё же никогда не донести мне этот мой крест… По всему выходит, что никуда от них, от женщин, то бишь, мне не деться! И тут это шерше ля фам, сука, меня настигло! Там, где я его совсем не ждал.

Перед глазами, как живая, встала несравненная мадам Ирсайкина. Женщина, безусловно, достойная во многих отношениях. Уже много лет, как городская жительница, судя по её установочным данным. Но свято блюдущая некоторые деревенские традиции. Не самые лучшие, следует отметить, традиции. Я бы даже сказал, традиции специфические. Судя по исходящему от неё амбре, а я это хорошо помню, мылась она строго по субботам. Или по пятницам, так как совсем не факт, что она иудейка. Но в любом случае, не думаю, что это приключалось чаще, чем раз в неделю. Именно по этой причине, во время всех последующих допросов после самого первого, я всегда усаживал её подальше от своего стола. У стеночки и ближе к выходу из кабинета. И как можно скорее старался закончить с ней свой процессуальный диалог. Иного интимного общения с этой немолодой, но, безусловно, выдающейся женщиной, у нас, слава богу, быть не могло по определению.

Теперь же, после огульного заявления моего внезапно охромевшего экс-коллеги, многое усугубилось. И усугубилось на порядок. Ко всем прочим эксклюзивным особенностям Марии Антиповны Ирсайкиной добавлялись грехи, куда более тяжкие. Теперь, помимо присущей ей тяги к свальному греху с армянами-шабашниками и хронической немытости грузного тела, к её минусам можно смело прибавить еще два пункта. Кровожадное вероломство, прогрессирующее на почве корысти и неуёмную склонность к огульной клевете. И, что самое печальное, обе последние её подлости были направлены не в какую-то неопределённую абстрактность, а конкретно на меня, увечного.

— Ты кого имеешь в виду, Губанов? — решил я исключить все, даже самые маловероятные разночтения, — Ты это сейчас про Аллу Юрьевну? Про Юдину?

Мелко содрогаясь от нервной трясучки и при этом, не отвлекаясь от созерцания своего правого колена, капитан расстроенно помотал головой.

— Нет, эта рыжая дура здесь не при чем! — к моему облегчению, скоропалительно обелил он Аллу, — Я про Маньку Ирсайкину говорю. Это она тебя сдала! Всё подробно про тебя рассказала! И про деньги, и про золотишко с валютой, которые ты из лабаза Самуилыча забрал, — поднял на меня глаза, полные тоски и боли новоиспеченный инвалид. — Ты послушай меня, Корнеев, и пойми же наконец, я тебе дело говорю! Поделись казной Водовозова и всем тогда хорошо будет! Сам же знаешь, без денег я далеко от розыска не уйду! Я же во всесоюзном, Корнеев! Поделись деньгами, там же на всех хватит! Ты хоть и пацан еще, но всё равно следак! А раз следак, то не можешь не понимать, что, когда меня или Скобаря отловят, то тогда и про твой хабар известно станет!

— Не помогут тебе водовозовские башли, капитан! Ты с такой ногой и с баблом далеко от советской власти не убежишь! — кивнул я на неслучайно изуродованное колено мента-рэкетира, — И вот, что еще! Мне интересно, как ты отнесёшься к моим словам, если я тебе скажу, что никаких денег не брал? Что у меня даже мыслей не было на капиталы покойника претендовать? Ты в это поверишь? — с ухмылкой задал я вопрос, который изначально сам счел риторическим.

В моментально сузившихся глазах Губанова сначала мелькнула злая змеиная досада, а потом закрутился калейдоскоп ярчайших термоядерных эмоций. Лицо его, которое и так жизнерадостным не выглядело, резко осунулось и посерело, как у покойника.

— Погоди-погоди! Ты это серьёзно, парень? Или решил еще и пошутить надо мной после того, как калекой меня сделал? — севшим голосом, словно комок жеванного картона, выдавил он из себя вопрос, — Ты хочешь сказать, что эта старая сука меня на фу-фу взяла⁈ А на хера ей это?!!

Одноногий капитан утратил остатки малейшего самообладания и смотрел на меня взглядом жалкого и зачморённого на паперти побирушки. Он всматривался в моё лицо и выискивал там хоть какие-то признаки того, что я говорю неправду.

— Не знаю, видать, чем-то я ей не понравился! — равнодушно пожал я плечами, — Я её хахаля не так давно в СИЗО отправил, может, поэтому обозлилась? Или испугалась, что её саму к уголовному делу пристегну как-то, — вслух предположил я, — Так-то мне глубоко по хер, поверишь ты мне или нет! Но знай, к водовозовскому богатству я не притрагивался! Можешь не верить, но даже и мыслей таких у меня не было. Другим голова была занята.

— Ииии-и… — не дослушав меня до конца, тонко и на одной ноте завыл отставной козы барабанщик, — Это ж надо! Как самого последнего лоха развела! На ровном же месте, блядь! Точно, на пустом месте из-за бабьих капризов старой суки ноги лишился! Я ж её живьём на ленты распущу, эту паскуду! — выпавший из здравого смысла Губанов начал биться мокрой головой о когда-то никелированную дужку кровати.

Ждать, пока он перебесится, времени у меня не было. Я опять взял со стола чайник и вылил остатки воды на голову, разочаровавшегося в женщинах упыря. Прямо из широкой его горловины

— А ты знаешь, капитан, теперь я думаю, что это она сама казну Якова Самуилыча к рукам прибрала! — выдал я наиболее вероятную версию произошедших событий.

И с удовлетворением отметив, что расстроенный соискатель водовозовского наследства прервался на тоскливой ноте, продолжил терзать его расшатанную психику. Поставив пустой чайник на стол, я подошел к собеседнику ближе.

— А тебя она по ложному следу за мной пустила! Чтобы от себя и от своей несметной добычи, которую она скрысила, отвлечь! Да, Маня сволочь редкостная, но заметь, она далеко не дура! Она, скорее всего так рассудила, что при всех твоих невесёлых обстоятельствах тебя непременно жаба задушит. И тут либо ты меня заколбасишь, либо наоборот, я тебя. Но Маня-то, крыса хитрожопая, она ведь при любом раскладе в плюсе и с прибылью останется! А заодно и опасных конкурентов, охочих до её богатства, одним ударом сильно проредит.

На охромевшего злодея было жалко смотреть. Перекошенное лицо объявленного во всесоюзный розыск бывшего опера, в эту минуту напоминало злую африканскую маску. Оно жило отдельной от его разума жизнью. Нервный тик и сопутствующая ему не менее нервная мимика, обильно сдабривались слезами, которых капитан, как мне представлялось, не чувствовал.

— И вот что еще заметь, друг ты мой Губанов, она тебя, как помоечного бобика на поводке провела! Ты, уже немолодой мужик и опер со стажем, а под её дудку этот краковяк вприсядку сплясал! Именно так, как Маня задумывала. И хрен ты ей теперь отомстишь! Просто ты этого по состоянию здоровья сделать уже не сможешь! А вот я смогу! — завершив процесс глумления над похитителем пельменницы, я умолк на минуту.

Шваркнутый хитрой содомиткой опер сидел и обтекал молча. В прямом и переносном смысле обтекал. С его короткой прически и из глаз стекали капли, но он на это не обращал внимания. Мне даже показалось, что Губанов забыл про боль в своей дырявой коленке.

Звонко похлопав новоиспеченного инвалида по мокрой щеке, я с немалым трудом привлёк к себе его внимание.

— Скажи мне, капитан, сам-то ты как думаешь, могла Марья Антиповна прихватить нычку ребе Водовозова? Ты же какой-никакой, а всё же опер. Да и общался ты с ней, в отличие от меня, в более доверительном формате. Это я для вас вражина-ненавистный следак, а с ней-то вы подельники! А это, почитай, что почти родственники! — без тени сарказма на лице, продолжал я накачивать своего визави, сея семена раздора.

Мазнув по моему лицу подозрительным взглядом и не найдя на нём признаков веселья, бывший коллега мрачно задумался. Потом тяжко вздохнув, снова обратил свои безжизненные глаза на мою физиономию.

— Могла! — нехотя выдал он свой вердикт, — Сейчас, задним умом, я и сам всё по-другому вижу. Мне кажется, что ты, Корнеев, верно всё просчитал. Эта подлюка для того меня на тебя и натравила, чтобы руки себе развязать! Тварь сиженная, как же я так с ней прокололся⁈ — принялся причитать вконец разуверившийся в человечестве бывший опер.

Минут пятнадцать неудержимый источник откровений бил фонтаном. Первые десять минут у меня даже не было нужды задавать какие-то наводящие вопросы. Будучи профессионалом, Губанов самостоятельно и вполне грамотно структурировал выдаваемую информацию. И формулировал её он так же профессионально. Я едва успевал запоминать за ним, горько сожалея, что не захватил с собой какую-нибудь тетрадку. Потом он так же обстоятельно отвечал на мои уточняющие вопросы. На все без исключения, которые я ему задал. Слушая его, я всё больше и больше утверждался в мысли, что в эти минуты меня он ненавидел гораздо меньше, чем коварную мадам Ирсайкину. Даже с учетом нанесённых мною ему телесных повреждений. Необратимых повреждений.

— Дай мне водки, Корнеев! — опроставшийся от крамолы, попросил капитан, — Нога болит и на душе у меня очень хреново! В буфете должно быть, посмотри там справа.

Оглядев вязки и убедившись, что подвоха от пленного ожидать не приходится, я шагнул к указанному предмету мебели и распахнул правую створку. Там действительно стояли две зелёные поллитровки «Русской».

Сорвав с одной из них жестяную крышку, я поднёс горлышко ко рту Губанова.

А тот с болезненным недоумением вылупился в ответ.

— Нет, руки я тебе развязывать не буду, об этом даже не проси! — безжалостно порушил я его надежды, — Так пей, я подержу, мне не зазорно.

К моему удивлению, скулить и унижаться с просьбами освободить конечности, бывший мент не стал. Поймав горлышко бутылки ртом, он изогнулся и начал жадно пить. Водку он поглощал так, будто это была прохладная минералка или лимонад «Дюшес». Ни разу не оторвавшись, Губанов опорожнил бутылку меньше, чем за минуту.

— Не отпустишь ты меня, Корнеев, я это понял! — глядя на меня трезвыми глазами, невесело ухмыльнулся он, — Как кончать меня будешь? Застрелишь? — продолжая скалиться, поинтересовался он. — Духу-то у тебя на это хватит! Я же, как и ты, Корнеев, такой же мент!

Смотрел он на меня, скорее, с неприязненным любопытством, нежели со страхом или ненавистью. Что ни говори, а он, повторюсь, был профессионалом и, сложив в голове нехитрую мозаику, отлично понимал, что нет у меня других вариантов. Кроме как вычеркнуть его из забитого шлаком, списка живых. Надо было бы его как-то уравновесить. Хоть и не выглядел он сейчас чересчур взволнованным.

— Слово тебе даю, что не буду я тебя стрелять! — глядя в глаза злодея, заверил я его, — Резать тоже не буду. Ни я, ни мой друг тебя не тронем! Но с условием, если ты подскажешь, как ловчее Маньку прижать! Ты же сам хотел её на ленты порезать! Или уже передумал?

Вопреки моим ожиданиям, на лице капитана не появилось ни надежды, ни радости. Как не появилось и признаков опьянения. Он продолжал смотреть на меня с всё той же ухмылкой.

— Не ври, лейтенант, не верю я тебе! — перекосив лицо в болезненной гримасе, откинул он голову назад, — Живым ты меня не оставишь, не для того ты меня калечил таким зверским способом!

Забывшись, Губанов попытался сесть поудобнее, но у него это не получилось. Слишком крепко я его притянул к стулу. А изувеченную ногу он, видимо, потревожил. Взвыв от боли, и закусив губу, капитан затих с гримасой страдания на лице.

— Дай еще водки, Корнеев! — не попросил, а приказал он, — А про суку эту, я тебе всё, что знал, уже и так рассказал! Добавить мне нечего. На этот счет тебе лучше с её комсомольцем поговорить, ты его без меня знаешь!

— С Вязовскиным? — на всякий случай уточнил я, и без того зная, что других младокобелей вокруг Маньки нет.

— С ним! — обессилено опустил подбородок бывший опер, — Водки дай, хреново мне!

Вторую бутылку Губанов употребил без прежнего гусарства. Выпил он её в три или четыре захода, неряшливо залив на груди пиджак и рубаху.

Опустошив тару и громко втянув носом воздух, капитан вдруг пьяно выматерился. Громко и ни к кому конкретно не адресуясь. А я еще раз внимательно осмотрел его путы и, удостоверившись в их надёжности, вышел во двор. Пришло время побеседовать со вторым похитителем Елизаветы, возжелавшим её пионерского тела.

По моей просьбе Нагаев вытащил его из багажника «копейки» и волоком втянул на веранду.

Мужик испуганно стрелял глазами и ничего хорошего для себя от нас он, кажется, не ждал.

— Володь, иди к Лизе, успокой её! — попросил я друга.

Дождавшись, когда обиженный друг удалится, я с зоологическим интересом начал рассматривать своего второго кровника. Ему моё пристальное внимание пришлось не по душе и он, ёрзая по полу задницей, потихоньку начал от меня отползать.

— Ты куда собрался, ублюдок? — задал я вопрос крадуну несовершеннолетних девок, — Мы же еще с тобой не договорили!

По-хорошему, то есть, по протоколу общения со спецконтингентом, ему в эту самую секунду следовало бы со всего размаха пнуть по рёбрам. Чтобы сломать их первым же ударом и не менее двух-трёх за раз. Но находясь на тонкостенной дощатой веранде с одинарным остеклением, позволить этого я себе не мог. Исключительно из-за ненадлежащей звукоизоляции.

Пришлось доставать безотказный револьвер и демонстрировать его жулику.

— Пискнешь, сука, и я башку тебе прострелю! — скорчил я зверскую рожу, — Губанов сказал, что с большим трудом мою племяшку от тебя сберёг, это правда? Ты, оказывается, не просто п#здострадалец, ты у нас по малолеткам специалист?

Подойдя к упёршемуся спиной в стену утырку, я наступил каблуком ему на гениталии.

Гражданин Скобарь, предупреждённый о режиме тишины, вёл себя дисциплинированно и громко выть не решался. Своё болезненное неудовольствие он выражал на пониженной громкости и сквозь стиснутые зубы.

Убедившись, что все реакции злодея на прикосновение к его эрогенным зонам правильные, я убрал ногу с его ширинки. И он почти в ту же секунду затих.

— Прости, начальник! Бес попутал! — горячо заблажил шепотом жулик, — Ты не верь ему, врёт он всё! — без всякой логики начал оправдываться он.

— Жить хочешь? — негромким и проникновенным голосом задал я сакраментальный вопрос потенциальному насильнику Лизы. И снова придавил ему яйца подошвой.

— Хочу, начальник! Очень хочу! — дрожащим шепотом заблеял генетический мусор страны победившего социализма, — Спрашивай, а я, что знаю, всё тебе расскажу! И под протокол показания дам. Любые дам и на кого ты укажешь! Я всё подпишу!

По всему судя, в подсобный аппарат его вербовали у «хозяина». Такие мразотные «шурики» обычно получаются после жесткой ломки. А это себе могут позволить только зоновские опера. Оно и на воле такое случается, но бывает достаточно редко. В только в случае, если пациент к тому слишком уж располагает.

— Жизнь, пидор ты гнусный, её еще заработать надо! — перенёс свой вес я на причиндалы Скобаря, — Мне из вас двоих только один живым нужен! А ты, козлина, мою племяшку изнасиловать хотел! И не ври мне, тварь! — прошипел я, пресекая очередную попытку оправдаться.

Мерзавец извивался, скрипел зубами, но шум поднимать не смел. Мне показалось, что для сотрудничества с органами следствия он созрел в нужной пропорции. И я приступил к завершающей стадии вербовки.

— Слушай меня внимательно, урод! — убрал я ногу с промежности Скобаря, чтобы не отвлекать его от правильного выбора, — Одно из двух, тут ты сам решай! Или ты его режешь на глушняк, или он тебя! Ну, что выбираешь? — я вполсилы ткнул оторопевшего утырка стволом револьвера в лоб. — И быстро решай, или я сейчас этот вопрос твоему корешу задам! Ну?!! — повысил я градус стрессовой ситуации у губановского пособника.

— Не кореш он мне, начальник! — решивший выжить любой ценой стукач, без колебаний отрёкся от своего куратора и подельника. — Не вопрос, дай мне перо и я приколю эту суку! Ты мне только руки развяжи! — воодушевился грядущим спасением Скобарь.

— Руки я тебе развяжу, — пообещал я перебежчику, — Но ты, сука, помни, чуть шевельнёшься не в ту сторону и я тут же тебе в башке дырку сделаю!

Для достоверности пришлось снова ткнуть стволом «нагана» куда-то в лицо губановского «шурика».

Потом я сунул револьвер себе за пояс и подхватив жулика под мышки, потащил его вовнутрь дома.

Губанов, оплыв на стуле, насколько позволяли верёвки, спал беспокойным сном сильно пьяного человека. Дышал он тяжело и неровно, периодически издавая стоны, более походящие на мычание.

Бросив рядом с ним его подельника по криминалу, я поднял с пола уже отслужившую роль кляпа занавеску. Сначала протёр ею дрель, начиная от рукоятки до сверла, которое не поленился извлечь из патрона. А затем и нож из кухонного арсенала Паны. Его я решил не выбрасывать. Как добросовестный следователь, я рассудил, что коллегам, которым придётся здесь работать, следует оставить добротную и понятную фактуру. Чтобы не посещали их головы ненужные и неправильные мысли. В конце-то концов, не только у врачей должна быть корпоративная этика и профессиональная солидарность. Если есть возможность облегчить следакам и экспертам выполнение служебного долга, то почему бы этого не сделать…

Взяв через тряпку нож в левую руку, правой я достал из-за спины револьвер. Вряд ли Скобарь сможет сразу же кинуться на меня, но его путы я резал. Уперевши ствол «нагана» ему в голову.

Он продолжал лежать на полу рядом со своим командиром, а я положил поблизости с ним нож. После чего отошел на пару шагов. И принялся ждать, когда он сможет встать на затёкшие ноги. Долго ждать мне не хотелось, поэтому пришлось подойти к лежащему и дважды простимулировать пинками кровоснабжение его криминального организма.

— Нож подними и к столу иди! — распорядился я, когда выбравший судьбу палача стукач, смог подняться на ноги.

Под моим руководством, ничего не понимающий Скобарь снарядил сверлом электроинструмент и дважды продырявил столешницу. Экс-капитан Губанов продолжал находиться в алкогольном беспамятстве и нам не мешал.

— Брось ты на хер эту жужжалку! — уже не стесняясь своего громкого голоса, приказал я сверлильщику, — Бери нож и кончай его! — кивнул я на проигравшего мне свою жизнь оппонента.

Я ожидал мандража или еще какого-либо проявления нерешительности со стороны криминального гражданина Скобаря. Но их, этих колебаний, не последовало. Держа на прицеле этого мерзкого типа, я наблюдал, как он подошел вплотную к своему предводителю. Затем посмотрев, как тот беспробудно спит, склонив голову себе на грудь, поудобнее перехватил нож. После чего, не обернувшись ко мне, он примерился и резким движением вогнал нож чуть ниже основания черепа капитана Губанова.

— Всё! Нож там и оставь! — поспешно скомандовал я, не дожидаясь, когда мокрушник его выдернет. — Отойди назад!

Мне очень не понравилось, что Скобарь вёл себя так, будто он не человека убил только что. И даже не курицу. Он был спокоен, словно секунду назад он побрился или высморкался. А еще меня всерьёз удивило, что бедолага Губанов не издал ни звука. Он даже не захрипел. От такого профессионализма меня передёрнуло. Надо с этим Скобарём держать ухо востро! Оба уха…

— Подойди к стене! — невольно начав опасаться кровавого стукача, излишне громко распорядился я.

Наручники за спиной убийцы обманутого Манькой Губанова я застегнул только после того, как заставил его упереться лбом в стену. И отшагнуть от неё почти на метр. И раздвинуть до предела.

Жечь этот притон я тоже передумал. Поэтому канистру с бензином я загрузил вместе со Скобарём в багажник бандитской «копейки».

Теперь мне предстояло решить непростую логистическую задачу по перевозке на противоположный берег козы, волка и капусты. И, если кровавый волк в обнимку с канистрой бензина тихо лежал в багажнике, то любопытная коза сидела на переднем пассажирском сиденье и, как бройлерная курица крутила головой. Страх у неё к моему глубочайшему неудовольствию уже улетучился. Теперь она внимала происходящему и изо всех сил пыталась понять, что же происходит в окружающем её пространстве. Еще одна забота на тонкую лейтенантскую шею! Н-да…

Глава 6

— Сейчас ко мне в адрес едем. Двумя машинами! — выдал я свой вердикт всё еще хмурому Нагаеву, — Лизу Пане по описи сдадим, ну и я заодно по форме оденусь. Для порядка. Так нам проще будет, если остановят.

Вова молча кивнул и вознамерился снова вернуться за руль «копейки».

— Погоди, Вова, ты не на этой, ты на моей поедешь! — остановил я его, — А груз «двести» я сам повезу! Так что, ты подожди пока здесь пару минут, а я в сарай загляну.

— Это какой еще груз «двести»? — вскинулся мой разобиженный друг, не совладавший с милицейским любопытством.

А до меня только сейчас дошло, что упомянутая мной аббревиатура, в стране советов еще не в ходу. Не летят пока еще в Союз цинковые ящики плотным траурным косяком. Старые маразматики из Политбюро ЦК КПСС еще не приняли своего судьбоносного решения. И наших ребят пока еще не отправляют на убой ради выполнения, хер его знает какого, но интернационального, сука, долга. Перед кем долга? И с какого это перепугу, долга? Кто и когда из будущих двадцатилетних покойников задолжал афганским муслимам свои молодые жизни, я не знал. Мне это было непонятно и в двадцать первом веке. Но старые коммунистические бляди-ленинцы, обеспечившие себе и своим выблядкам жизнь при коммунизме уже сейчас, всё едино решат вопрос в пользу людоедства. Строго в соответствии с самой гуманной в мире совковой идеологией. Чудес не бывает и людоеды никогда не смогут стать вегетарианцами. Встряхнув головой, отгоняя черные мысли, я поднял на друга глаза.

— Потом объясню, а ты пока здесь, у заднего бампера постой, — похлопал я рукой по крышке багажника, — Мне кой-какой инвентарь в дорогу собрать надо.

Не тратя понапрасну время, я повернулся и двинулся к темнеющему в углу двора сараю. Было уже сумрачно, а двор не освещался и фонаря при себе я так же не имел. Поэтому дверь я распахнул на всю её ширину. Если пригодную колоду из сложенных вдоль правой стены неколотых чурбаков я увидел сразу, то оставшееся пришлось поискать. Искал минут семь, не меньше. И всё равно, искомого я так и не нашел. Плюнул на эту несущественную неудачу и торопливо зашагал в сторону ворот.

— На некрашенных деревяшках вряд ли потожировые останутся, а вот железки надо бы протереть! — настоятельно порекомендовал я Нагаеву, указав на примитивные запоры воротин и калитки, кустарно выполненные из черного металла, — В доме всё нормально, туда не ходи, там я уже прибрался!

Метнув в мою сторону еще один суровый взгляд, напарник достал из-под сиденья тряпку и послушно пошел к воротам.

В адрес мы добрались без приключений. Счастью Левенштейн, когда мы с несовершеннолетней гражданкой Филатовой переступили порог квартиры, не было границ и предела. Мне даже показалось, что бо́льшая часть морщин на её историческом лице, самым чудесным образом разгладилась. Быстро, но радостно всплакнув, не беря во внимание моего присутствия, профессорша, словно цыган-барышник на лошадиной ярмарке, осмотрела и обнюхала урюпчанку. После чего, поохав, отправила несостоявшуюся потерю нашей семьи в ванную. Затем Пана унеслась хлопотать на кухню, где принялась собирать на стол всё съестное, что было в доме. Ибо Лизавета громко и без стеснения заявила, что всё время нахождения в плену, она непрерывно голодала.

А я тем временем быстро скинул с себя цивильное и обрядился в казённое обмундирование. Не забыв забрать из гражданских хламид удостоверение и револьвер.

Проверив экипировку, не прощаясь, захлопнул за собой дверь и через две ступеньки ссыпался вниз. «Копейка», оставленная в тёмном углу двора за помойкой, встретила меня добродетельной тишиной. В салоне степенно молчал Нагаев, а в багажнике так же беззвучно томился Скобарь. Свою, то есть, сонину «тройку» я на всякий случай оставил за домом, чтобы не светить во дворе обе машины рядом.

Обговорив на берегу маршрут следования и конечное место назначения, мы расселись по машинам и тем же порядком двинулись в сторону Рубёжки. По примеру суеверных бандитов из не к ночи пришедших на ум девяностых, я так же решил не нарушать сложившихся традиций. Актировать и прикапывать врагов нужно там, где это получается спокойнее всего.

Скоростной режим мы с Вовой не нарушали и, может быть, потому город проехали без приключений. Дорога перед постом ГАИ уже загодя ярко освещалась фонарями. И стоявший у бордюра гаишник, заблаговременно рассмотрел, что за рулём старенькой «копейки» находится мент. Интереса ко мне он никакого не проявил, как, собственно, и к ехавшему за мной Нагаеву.

Прокатившись по тракту еще несколько километров, я свернул влево и, углубившись в лес, притормозил.

— Твою машину здесь оставим, чтобы лишней работы экспертам Волжского не добавлять! — объявил я подошедшему к «копейке» другу, — Так-то вряд ли кто здесь в это время появится, но ты всё равно, загони её вон в те кусты! — указал я рукой на недалёкие заросли орешника, — Неровён час, еще какие-нибудь аморальные граждане на потрахушки припрутся.

Друган без промедления выполнил мои рекомендации и сразу же трусцой вернулся к «тройке». Я проехал по еле заметной грунтовке еще метров на двести вглубь лесного массива. Сюда-то уж точно, мало кто решится забраться в это тёмное время. Да еще с учетом того, что совсем рядом здесь расположено новое кладбище. Ну никак не отражается для похабной романтики это поповье гумно. Хотя на вкус и цвет…

— Ты здесь побудь, а я отойду в сторону, осмотреться хочу! — обратился я к своему верному соратнику. И вежливо дождавшись его кивка, выбрался из машины в сгустившиеся сумерки.

А в пахнувшем ночной влагой лесу, было уже не по-летнему прохладно. Скорее, по наитию, нежели что-то рассмотрев впереди себя, я двинулся вправо от машины по неширокой прогалине. Пока, спотыкаясь, прошел наощупь полсотни шагов, успел трижды обругать себя матерно. Выехать с такой вот богоугодной миссией за город, да еще, практически, в ночное время и без фонаря, это надо быть очень разумным дебилом. С другой стороны, слишком уж долго мне не доводилось бывать на подобных специализированных пленэрах. Лет пятнадцать, это, как минимум, не приходилось мне заниматься полевой работой с людьми, подобными Скобарю. Оно, конечно, оправдание, но всё равно, непростительно для специалиста моей квалификации упарывать такие косяки. Без видимой на то причины, помимо детского разгильдяйства.

С этими, нелестными для себя мыслями, я и вышел на небольшую, и заросшую кустами, полянку. Несколько деревьев, из её окружавших, полностью удовлетворяли моим потребностям. Точнее сказать, потребностям Скобаря. Осторожно, стараясь не наступить в яму или, чего хуже, в дерьмо какого-нибудь извращенного местного краеведа, я обошел лесную проплешину по периметру. И остался доволен произведённой рекогносцировкой. К машине я уже возвращался более уверенно.

Проехав с дальним светом фар по разведанной дороге и остановившись посредине поляны, я заглушил двигатель. Но фары гасить не стал. В их свете хорошо был виден корявый, но ветвистый дуб. Именно из-за почти горизонтально раскинувшихся нижних ветвей я и выбрал это дерево.

— Здесь! — рукой показал я Нагаеву на последнее пристанище похотливого педофила.

— А верёвка? — пластмассовым голосом спросил напряженный Вова.

— Ты же видел, что я из «тройки» буксир забрал! — удивлённо посмотрел я на друга, поначалу не поняв его состояния. — Давай, вытаскивай уже моего приятеля, а то нам еще с тобой по домам разъезжаться полночи!

Вова пошел к багажнику, а я полез в бардачок за выкидухой, которую прихватил из притона. Её я нашел уже, когда чистил поверхности от своих пальцев. Потом достал с заднего сиденья чурбак, вынесенный из дровяного сарая. И буксировочный трос, позаимствованный из сониной «тройки». Думалось мне сейчас о том, чтобы только аккумулятора этого бандитского рыдвана хватило на последующие полчаса. Впрочем, с погашением векселей я рассчитывал управиться гораздо раньше.

Я уже подошел к дереву и даже успел выбрать подходящую по толщине ветку, когда услышал за спиной нехорошую возню и еще более нехорошие крики. Вот уж, чего-чего, а криков нам сейчас никак не нужно! Оно понятно, что место я выбрал «кричи-не кричи», но на грех, так бывает, что порой и бабки после двадцати лет ветеранской пенсии по залёту замуж выходят. Пришлось мне всё бросить и поспешить к багажному отделению бандитской «копейки».

— Не хочет он выходить! Упёрся падла! — без замаха заехав дном кулака в лоб Скобарю, пожаловался мой татарский друг. И вопросительно уставился на меня, ожидая мудрых указаний.

А я в очередной раз поблагодарил судьбу за то, что она дала мне разумного напарника. Вова не впал в амбицию и не стал с мясом выдирать из металлической оправы запаниковавшего злодея. Он здраво и вовремя сообразил, что ссадины, царапины и прочие травмы, в нашем случае неуместны. Но и Скобарь на мою беду также понял, что привезли его в это неуютное место не для того, чтобы он перед сном на нарах насладился свежим загородным воздухом. А это означает, что из багажника нам его живым не вырвать. Будет отбиваться до поседней капли крови. Как двадцать восьмой киношный панфиловец. Даже с учетом того, что руки у него скованы сзади наручниками. Да уж, сложилась ситуация, твою бога мать! Бывают сосиски в тесте, а у нас теперь будет жулик в «копейке». И хрен, что тут поделаешь, потому как весь смысл затеи в том, что злодей до момента утилизации должен сохранить товарный вид.

— Эй, ты чего бузишь, лишенец? — окликнул я бунтаря, заметив, что он вроде бы оправился от привета по лбу, прилетевшего от Нагаева. И уже вполне себе недоумённо моргает глазницами, — Вылазь из своей будки, поговорить надо!

— Нет! — замотал головой Скобарь, — Везите меня в мусарню, там и поговорим! Знаю я, зачем вы меня сюда привезли! Не бери греха на душу, начальник!

Значит, правильно я угадал, эта подлая сволочь, она еще и умная сволочь.

— Ладно, хер с тобой, оставайся в этой железяке! — не вступая в неконструктивную полемику, согласился я со списанным клиентом, — Но свою канистру, ты уж извини, я тебе не оставлю, её я заберу!

Не обращая больше никакого внимания на вжавшегося в ограниченное пространство паникующего злодея, я прихватил канистру и рывком выдернул её наружу.

— А теперь слушай сюда, морда сучья! — лязгнув крышкой, открыл я сразу же завонявшую бензином ёмкость, — Если ты в течение минуты не вылезешь на свежий воздух, я вылью все двадцать литров в эту твою конуру. И захлопну крышку. А машину я подожгу изнутри, из салона! Чтобы ты, морда сучья, как можно дольше получал моё сердечное тепло по пути к Губанову! Короче, минута тебе и ни секунды больше! Я жду, время пошло!

Глаза уже привыкли к темноте и я демонстративно поднёс светящийся фосфором циферблат часов к лицу.

Несколько секунд губановский экзекутор, замерев, колебался и сохранял в своём убежище мёртвую тишину. На поляне стало тихо, как, наверное, было до нашего появления. Я с тупым выражением лица смотрел на часы, а Скобарь смотрел на меня. Потом, на что-то решившись, матерясь и повизгивая, он начал выбираться на свободу.

— Помоги ему! И пусть он прикорнёт на несколько минут? Сможешь? Ты только постарайся шкурку ему не попортить, — попросил я Вову, а сам пошел к облюбованному дереву.

От земли до выбранной мной ветки было не более двух с половиной метров. Перекинув верёвку через неё, я провздел в уже имеющуюся петлю второй конец и затянул её на созданной природой перекладине. И встав на чурбак, примерил нужную длину. Со Скобарём мы были примерно одного роста и удавку ему я сделал, как для себя. Со всей заботой и прилежанием. Отрезав лишнее и бросив это лишнее в салон машины.

Непривычная тишина меня начала беспокоить и я приблизился к стоявшему над пленным жуликом Нагаеву.

— Чего он затих? — присел я над злодеем, для которого всё уже было готово.

— Ты же сам хотел, чтобы он отключился! — обиженно набычился мой друг, — Стукнул кулаком по темечку он и затих. Всё, как обычно! Да живой он, живой! — успокаивающе воскликнул Вова, заметив, что я щупаю артерию на шее Скобаря.

— Ну и, слава богу! — повеселел я, ощутив пальцами биение живчика, — Бери его под коленки, чтобы следов волочения не было!

Тоже подхватив клиента под мышки, я приподнял тело со своей стороны. Мужик оказался весомым, но нести его было недалеко.

Потомок чингизитов заведомо был сильнее меня. Поэтому лиходея подавал он. А я, стоя на чурбаке, торопливо прилаживал галстук тому на шею.

— Чего ты в него, как в родного вцепился? Отпускай! — негромко скомандовал я соратнику по нелёгкой, но ответственной сатрапской доле.

Стоять в свете фар на колоде, надевая петлю на шею гражданина, мне было неуютно.

Мой друг разомкнул свои борцовские объятия и охотник за пионерками, с коротким люфтом дёрнулся мимо меня вниз. В ту же самую секунду и я спрыгнул с чурбака на землю.

Никакого хруста ломаемых позвонков я не услышал. Вместо этого, Скобарь суетно засучил ногами и громко захрипел. Виснуть на нём, как это делают умудрённые опытом профессиональные профосы, я побрезговал. Сейчас пациент непременно обоссытся, а то и того смешнее. Я брезгливый, мне и запахов его за глаза хватит. Так что пусть он доходит самостоятельно. Подбив ногой чурбак, я повалил его. Любая имитация в такого рода делах должна выглядеть достовернее честного оригинала. Иначе издержки окажутся слишком уж неподъёмными.

— Дружище, ты часом блевать тут не собираешься? — обернувшись на своего ассистента, забеспокоился я, заметив, что он находится в некотором душевном расстройстве.

В ответ Володя ничего мне не сказал, ограничившись мотанием из стороны в сторону своей усатой головы.

— Тогда иди на дорогу, а я тут сам приберусь! — сжалившись над другом, отпустил я его подальше от нашей кустарной виселицы. На которой по-прежнему хрипел, извивался и дёргался неуёмный Скобарь.

Наручники я с него сниму только тогда, когда всё закончится. А всё закончится, когда он обоссытся и кольцевые мышцы его сфинктера расслабятся. Не думаю, что слух и обоняние меня подведут. Следовательно, самое время сейчас заняться приборкой.

Взяв канистру, я, не скупясь, почти всё её содержимое вылил вовнутрь «копейки». Протереть все места, которых мы с Вовой касались руками, отнюдь не фокус. И не лень. Однако отсутствие чьих либо пальцев, это ли не самое достоверное подтверждение дешевого блудняка? Ясно дающее понять, что совершивший на этой поляне некие незаконные действия человек, ни в грош не ставит профессионализм дежурного следователя прокуратуры? А так же приехавших с ним эксперта и опера? Дразнить подобными оскорблениями коллег, в мои планы не входило. Поэтому остатки топлива я разбрызгал там, где ступали наши с Вовой ноги. Собачку жалко, но себя еще жальче. Да и не будет инспектор-кинолог издеваться над своим бобиком. Пожарище всё спишет. В рапорте он своего пса оправдает легко и вполне аргументированно. Упрекнуть собаковода за отсутствие результата от применения служебной собаки не повернётся язык даже у самого тупого начальника.

От дерева послышались характерные звуки, а потом начал доходить и соответствующий ситуации запах. Оглянувшись, я успел заметить, что висельник дёрнулся еще несколько раз и затих. Я аккуратно, стараясь не сильно измазать брюки испачканной бензином рукой, полез в карман за ключами от браслетов. Если поторопиться и, упаси господь, забыть их на самоубиенном, то далеко не все из следственно-оперативной группы поверят в предложенную мной версию. Даже с учетом того, что обмануться они сами будут чрезвычайно рады. Могу поспорить на нагаевскую обкомовскую хату, что нераскрытую мокруху на Волжский РОВД вешать не захотят изо всех свих сил. В любом случае, мне следует добросовестно подыграть коллегам. Сейчас самое главное, это ничего не упустить и самому тут не напортачить.

За следы металлизации на запястьях клиента я не переживал. В том, что с кистей обязательно сделают смывы и установят, что перед смертью Скобарь примерял браслеты, особой беды я не видел. Его и капитана Губанова подавали в розыск одним пакетом. И смерть у них наступила вполне последовательно. Ножик с пальцами Скобаря, торчащий из загривка оборотня Губанова, всё расставит по своим местам. А, если еще учесть, что местным правоохранителям два висяка с трупами нужны, как мне пуанты балерины на строевом смотре, то головой об этот дуб мне можно не биться. Ни сейчас, ни после. Мазохистов в ментовке нет. Нет их и в прокуратуре. А потому не будут местные правохранительные товарищи рыть носом землю и выискивать зацепки. Дабы опровергнуть любезно предложенный им вариант с суицидом Скобаря. Несомненно случившегося на почве его искреннего раскаяния и душевных терзаний. Непереносимых терзаний по поводу совершенного им убийства городского опера Губанова. И прокурорские начальники, и ментовские, ногами забьют любого, кто усомнится, и уж, тем более вякнет, что Скобарь не самоповесился! Лишь бы только мне самому сейчас не лохануться и не наследить здесь совсем уж по-слоновьи.

Еще раз всё, как следует осмотрев и проверив, я достал из кармана спичечный коробок.

Уходя через лес от поляны, я замечал, что вокруг становится светлее. «Копейка» за моей спиной полыхала уже по-взрослому. Совсем скоро начнут взрываться колёса и очень громко ухнет бензобак. Скорее всего, на посту эту канонаду всё же услышат. А посему, на трассу из этого недоброго леса нам с Вовой надо выезжать без промедления. Я прибавил шагу и вместе с этим вспомнил, что сегодня утром пообещал гражданке Лапиной совместную ночевку в её мягкой постели. Как-то нехорошо получилось, опять я перед хорошей женщиной провинился. Без злого умысла, но всё же… Н-да…

Глава 7

Проснулся я без будильника. Разбудила меня беспокойная суета двух неуёмных и непривычно шумно квохчущих куриц. По квартире, каждая, в соответствии с темпераментом прожитых лет, метались старая Пана и малая Лиза. До меня дошло, что это я сам дурак и кузнец своего счастья. А в данном конкретном случае, геморроя. Недальновидно вызволив вчера из бутлегерского полона пельменную племянницу, я обеспечил себе нынешнее беспокойное утро. До разума почти сразу же доскреблась мысль, что причина текущего переполоха в том, что Елизавета собирается в ненавистную школу. Не первый раз, но в восьмой класс. А Пана ей активно в этом ассистирует. С присущей столь торжественному событию помпезной величавостью.

Как ни пыталась хитрованка откосить от посещений бурсы, от которой она уже успела отвыкнуть, профессор Левенштейн в этом вопросе встала скалой. Бывшей беспризорнице не помогли ни сиротские слёзы, ни уговоры. И вот, пропустив вчера по уважительной причине первое сентября, урюпчанка сегодня повторно в своей жизни идёт в восьмой класс общеобразовательной школы. Так сказать, вторым дублем. Поскольку первым заходом она этот рубеж одолеть не смогла, сбежав от похотливого прапорщика Витьки Барсукова.

— Я и без этой дурацкой школы умная! — вполголоса осторожно огрызалась Лиза в ответ на долетавшие из-за дверей мудрые доводы Паны Борисовны, — Вон, Лидка с Наташкой закончили свой университет, а толку-то с того? Он на них всё равно никогда не женится!

Последнюю фразу Елизавета опрометчиво произнесла, уже выходя в коридор. И Пана, видимо, её услышала. Так как тут же взорвалась перпендикулярными данной прикладной теории нравоучениями. Забивая несовершеннолетнюю балбеску неоспоримой профессорской логикой. Моего горизонтального присутствия на диване они в своём академическом диспуте самым возмутительным образом не учитывали. Буд-то бы меня здесь и не лежало. Пришлось вставать и, печально подтянув семейники, идти мимо них на водные процедуры. Сначала в туалет, а потом на омовение в ванную.

— Ты на службу-то свою не опоздаешь? — запоздало обеспокоилась за меня тётка, когда я, шагнув в коридор, наткнулся на маленькую неё и на рослую второгодницу.

— До своей службы я, пожалуй, сначала еще в больничку заеду! На всякий случай… — хмуро отмахнулся я, — А там уже видно будет. Мне, может, там бюллетень дадут! — я машинально ощупал затылок. Не так давно повреждённый на колчаковских фронтах с оголтелой преступностью.

Язык милицейского лейтенанта в быту, это почти всегда его враг. Лучше бы я молчал. Клёкот двух суетящихся индюшек относительно целесообразности получения среднего образования резко прекратился. А вся сострадательная активность спорщиц обратилась в мою сторону. Окончательно проснувшись, я понял, что спросонья упорол недопустимый косяк. Потому прибавил шагу и поспешил скрыться за дверью спасительного сортира. Не забыв защелкнуть за собой шпингалет и тем самым надежно отрезав себя от внешнего мира. И от двух вздорных баб, излишне мне сострадающих.

— Серёжа, тебе Элечка несколько раз звонила! — бестактно постучала в дверь санузла доктор наук Левенштейн. — Она очень беспокоится за тебя, ты с ней обязательно свяжись! Слышишь меня? Ты же понимаешь, что ей сейчас нервничать нельзя?

Не отвлекаясь от процесса, я так же через дверь заверил тётку в своём понимании текущего момента.

От других вопросов обеспокоенной Паны меня, очевидно, спасло школьное расписание Лизы. Когда я вышел из туалета, в квартире уже никого не было. Поэтому, зайдя в ванную, на замок закрываться не стал.

Про возможность выиграть несколько дней свободы за счет листка временной нетрудоспособности я додумался еще вчера. Аккурат, незадолго перед тем, как заснул на свежих простынях после душа. Ждать доставки очередного привета по башке от Марии Антиповны я счел крайне неразумным. Слишком уж целенаправленно эта ушлая мегера сосредоточилась на моей скромной персоне. При её злобной упёртости, ожидать от неё теперь следует самого худшего. День, от силы два и эта изрядно потасканная армянами сволочь обязательно прознает о случившемся. И в частности о том, что её коварная интрига с науськиванием на меня Губанова и Скобаря, выстрелила в пустоту. А в том, что она быстро придумает для меня новую зубодробительную каверзу, сомневаться отважится только конченый мудак. Так что, хочу я того или нет, но играть эту партию мне надлежит на опережение. В противном случае, вскорости снова придётся ехать в Рубёжку. Но уже не своим ходом и под грустную музыку Фредерика Шопена.

Выйдя из ванной, я направился не к холодильнику, куда меня толкал пустой желудок, а к телефону. Моя мудрая Пана права, как никогда, Эльвиру нужно поберечь. Но дважды набрав её номер, я оба раза так и не дождался ответа от любимой женщины. После чего с чистой совестью выдвинулся к запасам еды и принялся методично напитывать ими свой организм. День мне предстоял суетный и надо было как следует подзаправиться. Впрок и с хорошей форой в килокалориях.

Опираясь на полученную от капитана Губанова информацию, я добросовестно катал в голове всевозможные варианты подходов к тёте Мане. Бросаться в разведку боем в данной ситуации было бы тупо. Да, в такой армейской прямолинейности какое-то небольшое и сомнительное удовольствие получить было можно. Но только на самых первых шагах. А вот снискать ощутимых плодов таким образом вряд ли у меня получится. Зато неприятностей, напротив, можно огрести немеряно. Нет, не наш этот общевойсковой метод. Он скорее, будёновский, нежели оперской. Заход к любительнице слезших с Арарата гастарбайтеров надо будет сначала детально продумать и тщательно подготовить. Хоть и времени у меня на всё про всё с гулькин хер.

Как бы оно там ни было, но покамест в мою голову ничего путного так и не пришло. Недавнее прошлое, из канувших в лету мухортовских афёр и вчерашние рассуждения Губанова, так же ничего толком не проясняли. И напряженные усилия моего интеллекта ничего в мой мозжечок не навеяли. Ничего, кроме сомнительной личности по фамилии Вязовскин, в моей ущербной голове нифига не проклюнулось.

И да, в мыслях виделось всё, как на той райкомовской агитке красного сатина. Мы говорим «Партия» — подразумеваем «Ленин». А когда говорим «Ленин» — соответственно, подразумеваем «Партия». Вот и я, усиленно ломая голову, вроде бы думаю сейчас про мадам Ирсайкину, а в мозгу сразу же появляется благообразный лик Алексея Мордухаевича. Через какое-то время я уже перестал отпихивать навязчивую ассоциацию и с присутствием в своём сознании луноликого образа Алёши покорно смирился. И начал трезво рассуждать, исходя лишь из здравого смысла и объективной реальности. Вовремя вспомнив о трепетных чувствах этих незаурядных творческих людей. О взаимной любви такой разновозрастной, но одинаково душистой парочки книголюбов-спиртохранителей.

И, чем больше, и дольше я размышлял о мезальянсе среди отдельно-взятых работников «ликёрки», тем меньше сомнений оставалось в моей тугой голове. Постепенно разноцветные осколки стёклышек укладывались в закономерный узор криминального калейдоскопа. Худо-бедно, но в недюжинном, хоть и отбитом уму наступало некое просветление.

Что ни говори, но в той или иной степени, это именно я послужил причиной краха двух переплетëнных судеб. В меньшей мере мадам Ирсайкиной, но в гораздо большей, Алёши Мордухаевича. Которого, благодаря не чьим-то, а именно моим стараниям, судьба-злодейка занесла на галеры уголовно-исправительной системы. Но, кроме того, злая планида еще и повергла его творческий анус в пучину принудительного разврата. А такое святотатство относительно жопы литературного творца уже мало, кому прощается. Особенно, если в мил-дружках обиженного интеллектуала присутствует такая матёрая акула, как Маня Ирсайкина. Мало того, что женщина она недюжинного ума и редких сексуальных амбиций, так она еще, и суровую школу лагеря прошла. И лагеря, отнюдь, не пионерского.

Постепенно, доедая завтрак и запивая его крепким чаем, я уже выстроил в голове алгоритм своих дальнейших действий. Былой неопределённости в юной голове уже не было.

Из дома я вышел улыбаясь, будучи преисполненным оптимизмом и тягой к оперативным свершениям. В мозгу не хватало только одного. Я не имел представления, как ловчее выкрасть с «ликёрки» Алёшу. И, чтобы непременно тихо. Без никому не нужной помпы и ажитации.

Сонина «тройка» меня ждала там, где я её и оставил. В непосредственной близости от ближайшей к дому сберкассы. Между фонарём и почти напротив входа в упомянутое финансовое учреждение. Где всегда светло ночью и мимо которого гарантированно проторены маршруты автопатрулей ОВО и пеших нарядов ППС. Очень уж не хотелось мне остаться без боковых зеркал и колёс. Дворники с лобового стекла я сам вчера предусмотрительно снял и спрятал под сиденье.

Эпоха тотального дефицита, мать его за ногу, диктовала свои ублюдочные порядки. И привычки. Которые, рано или поздно, но становятся второй натурой. В данном случае, натурой плебейской. От которой я давно уже отвык и привыкать по новой не имею ни малейшего желания.

Ну и где вы, со слезами скорби на глазах, ностальгирующие извращенцы-мастурбаторы? Исступлённо дрочащие на вечно голодный, но такой милый вашему сердцу совок? Снова желаете стирать полиэтиленовые пакеты и подтираться «Правдой», наслаивая на свою жопу еë онкологический свинец соцреализма? И остервенело драться в злобно галдящих очередях с себе подобными? За скрепоносный килограмм сосисок или за банку зелёного горошка? Выжившим из ума дрочерам почему-то и в голову не приходит, что сгнивший совок, это одно. А их личная, но, к сожалению, уже прошедшая молодость, это совсем другое. Что ностальгировать имеет смысл лишь по своей молодой голове, когда-то полной волос и зубов. Равно, как по собственной конской потенции советских времён. Ну и по не отвисшим, а торчащим пыром, молодым сиськам ногастых подружек. А тосковать по одинаковой для всех нищете и по штопанным колготкам, это есть ни что иное, как мазохизм и животная тупость.

Но это всë на данный момент непозволительная для меня лирика. Пока что, путь мой простирается в клиническую больницу. В ту самую, из которой, изображая милицейского Подколёсина, я бежал от криминала. И бежал, надо сказать, быстрее лани. Бесславно и даже не отстреливаясь. Почти, как Чапаев от белоказаков.

Логически рассуждая, я грел себя мыслью, что уж коли меня туда привезли на «скорой», то какие-то официальные следы от моего присутствия там должны были остаться. Следовательно, я могу продолжить там своё лечение. Вплоть до полной поправки подорванного здоровья. Которое по моему разумению, должно будет восстановиться не раньше, чем через неделю. За это время я уж как-нибудь, да сумею разобраться с категорически невзлюбившей меня мадам Ирсайкиной. Хитроумно придумавшей привязать к моему хвосту ржавую консервную банку. Дабы еë грохотом я притянул к себе внимание антисоциальной общественности. Эта достойная женщина мудро решила, что пока за мной будут гоняться все страждущие до водовозовских сокровищ, она тем временем будет спокойно купаться в шелках и есть с золота. А, если вдруг спиртовые бандиты меня пристукнут, тем ей еще и лучше. Сразу все концы в воду, а заодно и за надругательства над любимым Алёшей она как бы отомстила! Этакий снайперский дуплет, мать твою!

Вроде бы в общих чертах план оперативных мероприятий в мозгу сложился. Но гладко было только на бумаге. Далее, после того, как я прибыл в больничку, сразу же последовали овраги. И досадные нестыковки в моих дилетантских представлениях о медицинском вспомоществовании. Единственное, чего мне удалось добиться, это направления в госпиталь УВД. В дополнение к которому мне выдали на руки тощие корки моей истории болезни. С этим небогатым приданным я и направился в печально знакомое мне медучреждение. Теперь мне предстояло убедить ведомственных эскулапов в своей телесной немощи и в необходимости предоставления мне медицинских услуг. Но исключительно в амбулаторном формате. Стационар меня категорически не устраивал. По очень многим причинам.

Таки да, зрелый по факту возраст имеет свои неоспоримые плюсы. Он к природному уму, если, конечно, таковой присутствует, добавляет еще долю мудрости и жизненного опыта. Которые незамедлительно мне указали на витрину гастронома, мимо которого я чуть было не проехал. Из храма госторговли я вышел с бутылкой коньяка и килограммовым кульком шоколадных конфет. Теперь, при такой аргументации, я чувствовал себя гораздо уверенней в своих притязаниях на получение медпомощи. И непременно, на моих условиях.

Пускать на самотёк переговоры с врачами-мозговедами я не стал. Вместо этого, я взялся за поиски лучшей в мире медсестры Марины. Не мудрствуя лукаво, искать начал на этаже той самой нейрохирургии, где на больничной койке когда-то провёл целый месяц. Пышущая красотой и обаянием девушка появилась на посту минут через пять. Я сходу протянул ей кулёк с конфетами и еще до первого «Здравствуй!», осыпал её витиеватыми, но искренними комплиментами.

Заглянув в конический свёрток, Марина благосклонно улыбнулась. Пока она шелушила «Белочку» от шуршащих фантиков, я излагал ей свою проблему.

— Не бережешь ты свою голову! — притянув к себе мою бестолковку, осмотрела она затылок. — Зря ты так наплевательски к ней относишься! Попомни мои слова, Корнеев, сляжешь овощем и будешь до самого конца слюни пускать! И под себя ссаться! — с удовольствием надкусывая очередную конфету, выдала она мне свой оптимистичный прогноз.

— Спасибо за добрые слова, любимая! — поморщился я, представив незавидную перспективу, которую мне только что предрекла мечта Кустодиева. — Вообще-то, все свои травмы я не по пьянке и не в кабацких драках получил! Они мне в борьбе с преступностью достались!

На мгновение перестав жевать, медицинская красавица задумчиво окинула меня серьёзным взглядом. Потом поинтересовалась, чем она может мне помочь.

— Ты ведь не в кино меня пришел пригласить? — прищурилась она, добавив почти незаметную тень упрёка в свой подобревший голос. — Корнеев, ты ведь рядом со мной появляешься, только тогда, когда тебе от меня что-то нужно! Или, когда тебя привозят сюда без сознания! — Марина с видимым сожалением вернула в кулёк недоразвёрнутую конфету, которую она почему-то передумала есть.

— Прежде всего, мне ты нужна, душа моя! — с жаром заверил я девушку, накрыв её ладонь своей, — Если бы не подорванное преступниками здоровье, я бы давно уже у ног твоих ползал! В слезах! С предложением руки и сердца! Знала бы ты, как я влюблён в тебя! С самого первого дня, как только тебя увидел!

Барышня, забыв про презентованный ей кулёк, еще больше прищурилась и какое-то время сосредоточенно разглядывала меня. Я напрягся, заопасавшись вдруг, что переоценил критичность её здравомыслия. Однако, заметив лёгкие смешинки в глазах Марины, с облегчением понял, что смотрела она на меня с циничным недоверием. Хотя и с долей надежды на чудо.

— Чего тебе надо? — окончательно вернувшись в суровую и прозаическую повседневность, начала деловой разговор девушка.

— Вот! — потянул я ей свои бумажки, выданные мне в клинической больнице, — И вот! — достал я из внутреннего кармана пиджака бутылку «Аиста». — Больничный нужен!

Внимательно изучив сопровождающие меня документы, Марина обернула ими стеклотару и поднялась из-за своей конторки.

— Жди здесь! — обнадёжив меня немногословной командой, зацокала она каблучками по коридору.

Там, куда она удалилась, насколько я помнил, был кабинет заведующего отделением. Через десять минут я уже отвечал своему давнему знакомому Виктору Филипповичу на его вопросы. Доктор, когда-то поднявший меня на ноги в этом богоугодном заведении, расспрашивал меня очень подробно. И делал он это явно не из благодарности за бутылку «Белого аиста». Под конец нашей беседы он повторил слова Марины. Предупредив меня, что голова у меня одна и ресурс её я крепко уже потратил. Прописав мне внутривенно курс «Ноотропила» и таблетки «Пирацетама», мозговед выписал мне вожделенный больничный.

— Через три дня придёшь! — распорядилась Марина, шурша в кармане фантиком «Белочки». — Он тебе еще на два дня продлит.

Сердечно возблагодарив так и не употреблëнную еще мной красотку, я поспешил на улицу. Нужно было срочно валить на «ликёрку». Но сначала мне таки предстоит придумать, как выдернуть с неё на нейтральную территорию Алёшу Мордухаевича. И при этом ни в коем случае не засветиться перед вероломной мадам Ирсайкиной.

Но кроме того, как воспользоваться помощью рыжей Аллы, я ничего сообразить не смог. Однако, её еще надо будет суметь на это сподвигнуть. И совсем не факт, что эта свободолюбивая, и независимая суфражистка пойдёт на поводу моих желаний. Но других вариантов у меня не было и я продолжил маневрировать в сторону ликёро-водочного производства.

— Ты стала еще привлекательнее! — не пряча восхищения, восторженно разглядывал я Юдину, — Скажи, любимая, как у тебя это получается? Или ты молодильных яблочек где-то по особому блату достала?

Из телефона-автомата я вызвонил её и после недолгих препирательств, она согласилась выйти за территорию завода. И вот мы сидим с ней в кулинарии, где к местной выпечке подают чай, какао и даже берёзовый сок.

Рыжая и оттого еще больше своенравная Алла на прямолинейные комплименты не велась. Аккуратно откусывая от шахматного пирожного мелкие кусочки, она смотрела на меня с откровенным пренебрежением и вызывающе молчала.

Я отлично понимал в чем дело, но прошлого, увы, уже не воротишь. Женщины, услугами которых однажды ты уже воспользовался и разово с ними переспав, пропал надолго, как правило, обижаются. И обиды этой они не забывают долго. Порой, никогда. Данный случай был как раз из этой серии женских обид. Но Алёша мне был нужен и приходилось как-то выкручиваться.

— Куда же ты пропала, душа моя⁈ — осторожно погладил я Юдину по плечу кончиками пальцев, — Почему не пришла ко мне? Или хотя бы не позвонила? Ты не представляешь, как я скучал по твоим загадочным глазам и огненным локонам!

Алла Юрьевна поперхнулась и мне пришлось несильно постучать ей по спине. Прокашлявшись и промокнув уголки глаз платочком, она злой кошкой прошипела мне что-то обидное. Сделала она это тихо. Наверное, не хотела, чтобы персонал заведения был ошеломлëн и фраппирован еë познаниями в неформальной лингвистике. Не расслышав хулы, переспрашивать я её не стал. Вместо этого я, не возвращаясь на свой стул, сходил к прилавку, и торжественно принёс на тарелке еще четыре пирожных. Давая тем самым понять рыжей матершиннице, что готов ради неё на любые, даже на самые безумные, траты. Но вместо благодарности в ответ заполучил взгляд, полный ледяного презрения.

Ничего не попишешь, если не работает пряник, придётся давить на жалость. Замешанную на романтизме.

— Видишь ли, любимая, к тебе я сейчас прямо из больницы УВД приехал! — вытащил я из кармана вчетверо сложенный больничный, — Как только память ко мне вернулась, меня там сразу же из реанимации на амбулаторный режим перевели! И вот я здесь, радость моя, рядом с тобой! — я даже согнулся в смиренном поклоне, предоставляя Юдиной возможность рассмотреть ссадину на своëм затылке.

Алла не погнушалась и, приняв от меня в руки оправдательный документ, внимательно с ним ознакомилась. И затылок мой, она, по всему судя, так же осмотрела. Я это понял по тому, что прежде неприветливый еë взгляд немного потеплел. И возвращая мне синюю бумажку, она уже не транслировала в мою сторону откровенной неприязни.

— Не поверишь, душа моя, едва жив остался! Никто меня не любит, но все почему-то хотят лишить жизни! — печально вздохнув, поделился я своей неудачливой судьбой с мадам Юдиной. — Но ты заметь, любимая, как только я в память вошел, я сразу же о тебе подумал! О тебе и о гадёныше твоём. Об Алёше! — на последних двух словах мой голос отвердел до звенящего металла.

Помягчавшая ликом Алла Юрьевна недоумённо вскинула брови домиком.

— Вязовскин⁈ — неподдельно удивившись, воскликнула она, — А он-то тут каким боком?

Глава 8

Удивление Аллы мне показалось искренним. Наигранности в её поведении я не заметил. Не бог весть, какие близкие у нас с ней отношения, но узнай я, что она в сговоре со спирто-водочной мафией «ликёрки», я бы огорчился. Огорчился бы просто так, не как милиционер, а чисто по-человечески. Барышня была очень неглупой, хоть и чересчур прямолинейной. И, черт возьми, кроме того она была еще и в моём вкусе!

— Вот и я, душа моя, всю голову изломал, но так и не понял, какого хера этот Алёша взялся моё здоровье рушить! — состроил я на лице недоумение и кротким взглядом уставился на дерзкую завскладшу. — Может, всё дело в его подружке? Ты же в курсе, что он с вашей пенсионной книжкой шуры-муры крутит? — продолжил я аккуратно провоцировать Юдину на откровенность.

— Ты про Ирсайкину? — повелась на мой нехитрый проброс главная хранительница спиртяги.

— А про кого ж еще⁈ Разве Алексей у нас не однолюб? Неужели у него еще кто-то есть в вашем коллективе? — ласково погладил я лежащую на столе руку Аллы. — Хотя да, парень он видный и женским вниманием, наверняка, не обделён. Слушай, а может, ты сама на него глаз положила? Ты потому и ко мне так резко охладела, что теперь Алёша Мордухаевич в твоём сердце обосновался? Говори, как есть, я всё от тебя стерплю!

Руки своей рыжая не отдёрнула, но улыбки в ответ на мои слова не пожалела. Видимо мои слова её некоторым образом развеселили.

— Всё шутишь, Корнеев? — отбросив светские приличия, Алла Юрьевна свободной рукой отложила вилку и, взяв пирожное пальцами, с удовольствием откусила от него сразу четверть.

— Какие уж тут шутки, когда железом, да по башке⁈ Нет, Алла, я теперь еще долго шутить не смогу! — я притворился огорченным, — Хорошо, что на этот раз пронесло и обошлось всего лишь больничкой! Но где гарантия, что завтра тебе меня обмывать не придётся? Нет, нет, любимая, уж ты меня извини, но не до шуток мне нынче!

Я посмотрел на Аллу Юрьевну с печалью и укором, исподволь светящимися в грустных лейтенантских глазах.

— Надо бы показать тебе, где у меня в комоде чистое лежит, — вздохнув, деловито продолжил я. — А то, в чем прибьют, в том ведь и похоронят! Мужчина-то я, хоть и положительный, но до обидного одинокий!

Последние слова я выговорил прерывистым шепотом, отрешенно рассматривая под столом носки своих ботинок.

— Да ну тебя в жопу, Корнеев! — неожиданно рассердилась мадам Юдина, поначалу поверившая было в мою меланхолию, — Знаешь, что, Сергей, если ты хочешь, чтобы я с тобой и дальше, как с нормальным общалась, то больше не смей со мной разговаривать, как с дурой! Я старше тебя почти вдвое и, значит, во столько же раз тебя умнее! — самонадеянно выдала она очень спорное заключение относительно своего интеллектуального надо мной превосходства. — Понял меня?

Я оторвал глаза от своей обуви и с готовностью кивнул, соглашаясь на все выдвинутые условия. Спорить с этой темпераментной и нужной мне в данный момент женщиной, я счел до крайности нецелесообразным. И даже глупым.

— Извини, любимая! — взглядом, полным раскаяния, окунулся я в зелень юдинских глаз, — Просто я подумал, что очень уж удачно у нас с тобой всё совпало! Я чрезвычайно умный, а ты божественно красивая! А теперь вижу, что всё обстоит еще лучше. Намного лучше! По всему выходит, что мы оба не дураки!

Алла прекратила жевать и подозрительно вгляделась в моё лицо. Но там уже ничего, кроме простодушной непосредственности и готовности соответствовать её требованиям, не отражалось. Я смотрел на неё, не скрывая своего восторга, и благостно улыбался. То, что обозревали мои глаза, мне нравилось! Овал лица, пухлые безботоксные губы и выразительные зелёные глаза этой спелой особы позволяли не напрягаться с ненужным лицедейством. Во всяком случае, мне в её присутствии не требовалось никакого притворства, чтобы говорить ей комплименты и выглядеть искренним. И, не побоюсь этого слова, ощущать себя практически в неё влюблённым.

— Знаешь, Корнеев, вот вроде бы приятные вещи говоришь, а всё равно у меня такое чувство, что ты надо мной сейчас насмехаешься! — выглядывая в моих глазах какой-то подвох, пожаловалась мне на меня правдивого, недоверчивая Алла. — Скажи, Сергей, почему так?

Сети недоверия, в любую секунду способные превратиться в капкан женской обиды, были расставлены и трепетали вокруг меня, готовясь спеленать. Надо было незамедлительно, но очень осторожно выбираться из этой липкой и опасной паутины.

— Потому, душа моя, что ты женщина! Женщина с большой буквы «Жо»! И логика у тебя, соответственно, тоже женская! И тоже с большой буквы! — начал я объяснять мадам Юдиной её противоречивую бабью сущность. — Но ладно бы только это! Это бы еще полбеды! Но ты же еще, извини меня за прямоту, не дура, как все остальные бабы! Сама же только что сказала, что ты умнее меня! — с нескрываемым уважением любовался я Аллой Юрьевной.

— И? — с нарастающим подозрением всё пристальнее и пристальнее вглядывалась в меня рыжая интеллектуалка, — Продолжай!

— Вот и борются в тебе непредсказуемая женская логика барышни-прелестницы, и ничем не замутнённый, самый настоящий человеческий разум! — послушно выполнил я требование бизнес-дамы.

— И опять мне тебя за этот комплимент ударить хочется, Корнеев! Или поцеловать… — неуверенно вздохнула Юдина, — Ладно, говори, чего тебе надо?

Алла, действительно, была женщиной неглупой и когда ситуация того требовала, держалась не хуже разумного делового мужика. На бабьи обиды не отвлекаясь.

На изложение краткой версии своих невзгод и пожеланий я затратил не больше десяти минут. Я изначально понимал и уже принял для себя неизбежность некоторых издержек от нашего с ней сотрудничества. Чтобы эта женщина захотела мне помочь от всей своей души, надо по возможности говорить ей правду. Пусть самую небольшую её часть, но правду. Юдина была из той породы женщин, которых не имеет смысла играть втёмную. Кроме вреда, ничего это не принесёт. Замешав сто грамм лапши от оригинального производителя на кубометр отечественного воздуха, я открыл Алле глаза на текущую действительность и поведал свой оперативный замысел. Высокоинтеллектуальная мадам Юдина на какое-то время подвисла. А потом, к моему неудовольствию, начала генерировать идеи. Одну за другой и всё искромётные.

— Нет, любимая, мы пойдём другим путём! Мы же не звери! — осадил я благородные порывы возмущенной женщины, — Я просто хочу накоротке поговорить с Алексеем. Просто поговорить!

Я требовательно посмотрел в глаза Юдиной, на корню пресекая все её рвущиеся на поверхность инициативы. Способные, по её мнению, решить гнетущие меня вопросы.

— Но, видишь ли, беда в том, что сделать это нужно безотлагательно! И самое главное, чтобы его ненаглядная Маня о нашей с ним беседе не узнала. Чтобы раньше времени не узнала, то есть! Обстоятельства таковы, что до конца рабочего дня, когда он сам выйдет на улицу, ждать я не могу!

Алла Юрьевна снова задумалась. Я её не торопил. Задачу я ей поставил, а уж как её решить, она всяко разно, знает лучше меня.

— Пошлю его в «Культтовары»! — с улыбкой, идущей с пятью баллами от доски отличницы, объявила мне рыжая и зеленоглазая умница, — Здесь рядом, на Щорса. У меня на складе как раз копирка заканчивается!

На моё счастье оказалось, что с этой шнягой проблемы существуют не только в системе МВД, но и на производственных предприятиях народного хозяйства. Но в отличие от бухгалтерии Октябрьского РОВД, на «ликёрке» подобную инициативу руководства, относительно покупки канцелярских расходников, техперсоналу возмещают. При наличии товарного чека, разумеется.

Я восхитился находчивостью умной женщины и стал ждать, когда она добьёт своё пирожное. При этом, как бы незаметно поглядывая на свои наручные часы. Юдина мои косые взгляды оценила правильно и задерживать меня не стала.

— Опять пропадёшь на месяц? — стараясь выглядеть равнодушной, задала она мне неудобный вопрос.

— На это даже не надейся, солнце моё! — бодро возразил я гордой и, скорее всего, по этой причине одинокой Алле, — С твоей помощью решу свои проблемы и сразу же припаду к твоим ногам! Буду добиваться от тебя взаимности. Если, конечно же ты меня не прогонишь! Ты ведь меня не прогонишь? — я снова взял ладонь рыжей женщины, но теперь уже двумя руками и прижал её к своей груди.

— Через месяц? — деловито уточнила Алла Юрьевна, настойчиво загоняя меня в ограниченное конкретными сроками стойло. — Когда припадёшь?

— Нет, не через месяц! Максимум, через неделю! — вынужден был капитулировать я, — А, может, и еще раньше управлюсь! — добавил я оптимизма в наш диалог, заметив тень, мелькнувшую в зелёных глазах.

Быстроногого Алексея Мордухаевича я перехватил уже, когда он с бумажным свёртком торопливо направлялся к проходной родного предприятия. Можно было бы заластать его сразу же, как только выйдя из проходной, он свернул за угол к магазину. Однако, делать этого, разумеется, я не стал. Не следовало ронять в его мозг ядовитые семена подозрений. Палить Аллу мне не хотелось. Совместно с Маней и, черт его знает, с кем там еще, но додуматься они могут до чего угодно. И сотворить тоже могут, что угодно. А Алла Юрьевна была мне дорога. И дорога не только, как память.

Я бодро подкатил к тротуару и даже заехал на него, перекрыв Вязовскину дорогу на его родное предприятие. И выйдя из машины, не говоря худого слова, сунул Алёше кулаком под дых. После чего он сразу же стал намного коммуникабельнее и договороспособнее. Противиться приглашению сесть в автомобиль, во всяком случае, попыток он не предпринял. Семеня ногами к «тройке» он просто хватал ртом воздух и обескуражено вращал выпученными глазами.

Я настолько уверился в адекватности моего пассажира, что устроив его на заднем диване и пристегнув руку к салазкам переднего сиденья, сделал несколько шагов от машины в сторону. Где подобрал с асфальта свёрток с приобретёнными им канцтоварами.

Оглядевшись по сторонам и не обнаружив любопытных глаз, я сел за руль и съехав с тротуара на проезжую часть, покатил подальше от алкогольного предприятия.

В том, что Алексей Мордухаевич был как-то причастен к моим или лизиным невзгодам, я не верил. Точнее сказать, я был уверен, что в свои подлючьи змеиные планы Манька его не посвящала. Не того склада человек этот Алёша. Мотавшая срок баба не могла не понимать, что коснись что, и её молодой полюбовник по своему слабому нутру сдаст всё и всех. Уж, если свою собственную задницу он не смог отстоять от супостатов, то о чем тут еще можно рассуждать?

Но это вовсе не означает, что Алёша не может быть мне полезным. Например, для подготовки конструктивного разговора с его гиеноподобной пассией. Которая, в отличие от него, соблазнительно мягкотелого и пассивного, вполне себе натуральная баба-кремень. Ну или, что-то вроде того. Как бы оно там не было, но без веских аргументов, разговора с ней лучше не начинать. Или же начав, заканчивать этот разговор придётся по-плохому. Но мне этого совсем не хотелось. И не потому, что Ирсайкина по паспорту и всем остальным учетам числится женщиной. Как раз, как женщину, я её не воспринимал. Просто не хотелось и всё. А своим капризам, в том числе, продиктованным присущей мне добротой, я привык иногда потакать.

— Здравствуй, Алексей! — глянув в зеркало заднего вида, поприветствовал я скрюченного пассажира, — Как жизнь? Как успехи в труде и на личном фронте?

Мой крестник, как мне показалось, уже оклемался и был готов к диалогу. Но на моё приветливое обращение он никак не отреагировал и еще больше склонил голову вниз. Алексей Мордухаевич, когда-то усвоивший бесспорную истину, что молчание в разговоре с ментом, есть золото, глухо стонал и бездарно изображал беспамятство. Или непереносимые физические страдания. Мешать его фиглярству я не стал, время на этот алёшин дивертисмент еще было. Мне хотелось найти более или менее спокойное место. Желательно, не удаляясь за пределы городской черты.

Местом таким оказался стадион «Динамо». Вернее сказать, один из его непарадных выходов. День сегодня был неигровой и площадка по эту сторону ворот была пустой. Проехав в самый дальний угол и там развернувшись, я заглушил двигатель.

Повернувшись всем телом к Алексею, который так и не пожелал выйти из образа впавшего в анабиоз пингвина, я начал вслух предрекать его судьбу. Не жалея негатива и черных красок.

Понадобилось всего полминуты, чтобы мой протеже начал подавать признаки жизни.

Сначала он тяжело вздыхал. Затем стонал, как зоопарковый белый медведь в жаркую июльскую погоду. А когда речь зашла о тяжести инкриминируемых ему деяний, за которыми обычно следует высшая мера или на худой конец, тягостная пятнашка, Алёша ожил настолько, что начал возмущенно огрызаться.

— Зачем вы врёте, Сергей Егорович⁈ — обличающее начал меня стыдить педераст с задатками литературного гения, — Даже, если я что-то и знал про левые дела Якова Самуиловича, то совсем немного! Можно сказать, что ничего я не знал! Об этом вам всякий скажет! А уж в его незаконных махинациях со спиртом я совсем не участвовал! Может, и рад был бы поучаствовать, но он меня к ним не подпускал! Так-то, Сергей Егорович! — торжествующий Алёша в запальчивости хотел принять гордую позу, но забыл про наручниками, которые безжалостно осадили его благородный порыв.

— Всё сказал? — дождавшись, когда герой-любовник выпростается своими аргументами и фактами, вступил в диалог и я. — А теперь давай, поговорим серьёзно, Алексей! У тебя как со зрением, нормально?

Положив свою папку на переднее пассажирское сиденье, начал я доставать из неё протоколы допроса свидетеля. Их я изготовил сразу после завтрака, еще находясь дома. Было их всего три. Можно было бы и больше, но лень победила и я ограничился лишь фальшаками от граждан Лунёва, Скобарева и Шалаева. Не тот Алёша человек, чтобы для него лепить бутафорию по максимуму.

— На, читай! — я поднес к его лицу первую бумажку, — И потом не говори, что всё это наговоры злых завистников!

Мой полоняник неохотно начал вглядываться в исписанный бланк. Через минуту он уже неотрывно вчитывался в мою писанину шевеля своими толстыми губами. По лицу Алёши Мордухаевича сначала скупо, а потом всё чаще и обильнее стали скатываться горошины пота. Надо полагать, что возникшая вдруг уверенность, начала сразу же покидать робкую душу этого, безусловно, творческого человека.

— Это неправда! — оторвавшись от грубо слепленного на кухонном столе фальшака, возопил сын израилев, — Всё, что тут написано, это всё неправда!

По всей видимости, зигзаги извилистой судьбы нечестного и несчастного Алёши, в последний год его жизни сильно побили его психику. Он уже не был тем прежним Вязовскиным, переполняемым уверенной наглостью и апломбом хозяина жизни. Судимость и бесславная отсидка в СИЗО лишили его большинства иллюзий. Теперь он не заблуждался и ни кому, и ни во что не верил. На собственной многострадальной заднице убедившись, что жизнь, она далеко не всегда праздник. Наоборот, иногда это чей-то мозолистый хер в жопе. Да еще и не один за долгую тюремную ночь. И без какого-то предварительного согласования с её хозяином.

— Ты думаешь, это кому-то интересно, Алексей? Что на самом деле ты не при делах? — сочувственно спросил я, дождавшись, когда стенания, доносящиеся с заднего дивана, утихнут, — Ты же уже опытный сиделец и знаешь, что самый справедливый в мире советский суд судит не по правде, а по материалам уголовного дела! Или не так? Или я говорю что-то не то?

Я достал из бардачка припасённую для себя бутылку «Боржоми» и открыв её квартирным ключом, протянул узнику.

Алексей, не отрываясь, крупными и громкими глотками опорожнил бутылку. Придётся выводить его наружу, подумал я. Иначе он обоссыт мне заднее сиденье!

Забрав от греха пустую бутылку, я протянул ему следующий бланк. Якобы подписанный Лунёвым. Его мой пассажир читал с неменьшим интересом. И снова потом выражал громкое возмущение. Кляня людскую подлость и всеобщую склонность к огульной клевете.

— Это же бессовестный наговор! — горячился впавший в беспокойство бывший председатель городского литературного общества, — Сергей Егорович, я прошу вас, скажите, вы же понимаете, что это неправда? Что это кем-то спланированна я провокация?

Я был полностью согласен с Алексеем относительно его оценки предъявленных ему бумажек. Туфта абсолютная! Однако, вместо подтверждающего ответа, я предъявил ему третий протокол. На этот раз, повешенного в ИВС главного технолога «ликёрки» Шалаева. Его «показания» в этой серии были самыми убойными и самыми подробными.

В этих, почти трёх страницах воровской исповеди как раз и угадывался зловещий пузырёк с зелёнкой. Той самой, которой мажут лоб врагам советской власти. Чтобы расстрельной пулей не занести в голову приговорённого какую-либо инфекцию.

Алексей уже несколько минут, как не кричал и не выражал своего возмущения беспредельной человеческой подлостью. Он упорно продолжал ознакамливаться с рукописным текстом безукоризненно слепленного фальшака. Трагично вздыхал, шмыгал носом и снова вчитывался в текст. Уголовное дело, которое начал я, а закончила прокуратура, его научило многому. И в первую очередь, к уважению процессуальных документов, касающихся его судьбы.

— Это только три протокола, Алексей! — сочувственно произнёс я, — Если тебе интересно, я тебе потом в СИЗО все остальные их показания привезу. Жалко мне тебя, Алексей! Такое впечатление, что тебя по этому делу паровозом решили пустить. Слишком уж твоя фигура для этого удобна! Можно сказать, идеально подходишь ты для организатора вашей спиртовой афёры! И да, ты же сам видел, они на тебя еще производство и реализацию левой водки вешают! Ты хоть понимаешь, под какую статью тебя подсовывают, Алексей?

Я вылез из автомобиля и, открыв заднюю дверь, отстегнул наручники.

— Выходи, дружище! — с видом благодетеля, делающего царский подарок, обратился я к раздавленному Алёше Мордухаевичу, — Поссы в последний раз на воле, как свободный человек! Больше уж, наверное, не придётся!

Я действительно опасался, что впечатлительный литератор от постигшего его расстройства опорожнит свой пузырь прямо в машине.

Покинув салон «тройки», узник совести и идейный борец за денежные знаки, как сомнамбула сделал несколько шагов и, не глядя по сторонам, начал копошиться в ширинке.

— Смотри, в штаны себе не напруди! — предостерёг я ослабевшего духом Алексея, — И не расстраивайся ты так, они все либо покойники, либо в бегах! Если эти протоколы в дело не подшить, то никто их и не увидит!

Поторопился. Лучше бы я молчал. Развернувшийся ко мне передом, а к чугунному забору стадиона задом, Алёша Мордухаевич, выражая робкую надежу и подрагивая губами, улыбался. И ссал. Ссал прямо себе в штаны. Левая его штанина сначала начала темнеть сверху вниз, а потом из неё по ботинку потекло на асфальт.

— Алёша, морда ты сучья! — теперь уже я завопил, будто мне дверью прищемили яйца. Все мои планы и системно просчитанные ходы стремительно сыпались прахом. Из-за мной же перепуганного зассанца. Но в машину я его всё равно не посажу! И это мероприятие, тоже, кровь из носа, но надо заканчивать! А оно еще даже на четверть не реализовано…

— Алексей, ну на хера ты обоссался⁈ — с отчаяньем в голосе возопил я, глядя в виноватые глаза творца нетленных, но мало кем читанных произведений. — Где я тебе, уроду, сейчас сухие штаны найду?

Ответом мне были покаянная улыбка и разведённые в стороны руки. Вот ведь, сука, какое откровение! О радости, оказывается, тоже ссутся. Хорошо еще, что не срутся…

От автора:

Я погиб и очутился в прошлом. СССР в расцвете, 1978 год! Все бы ничего, только я… молодой кинолог в милиции! Ну и попал! Ведь ментов и собак и я никогда не жаловал! https://author.today/work/353762

Глава 9

Вариантов у меня было всего два. Первый, это без какого-либо сострадания прямо сейчас запинать Алёшу до полной потери им сознательности. И тем самым хоть как-то уравновесить свою психику. Безжалостно расшатанную мокрой и циничной выходкой этого мудака. Или же вознестись к христианским заповедям и отпустить его таким, как он есть. Обоссанным и на все четыре стороны. Я подумал-подумал над обоими и выбрал третий. И уцепив пачкуна за шкварняк, потащил его к чугунной решетке ведомственного стадиона. Там я его и оставил, надёжно пристегнув ментовскими наручниками к ограде. Получилось всё вполне логично, и ограда, и браслеты принадлежали одной системе.

Строго-настрого наказав мокрушнику, в плохом смысле этого слова, чтобы вёл себя тихо. До той самой поры, пока я не добуду и не привезу ему сухие портки. А для милицейского форсу, чтобы дополнительно запугать ссыкуна, состроил на своём и так недобром лице, зверское зверство. И пригрозил зассанцу самой суровой для него карой. Пообещав, что, если он каким-то образом сбежит, то его растерзанный анус сегодня же примет очертания шестиконечной звезды Давида. Я твёрдо поклялся Алексею, что в случае, если он свалит, то сегодня же официально обнародую в прокуратуре весь имеющийся на него компромат. И уже тогда ему точно будет некогда не только поссать, но и посрать. Так как его жопа будет постоянно занята инородными предметами. Потому как на тюрьме он в первый же час после ареста прослывёт примой-балериной. Не без моей помощи, разумеется, прослывёт. И всё это на него обрушится, вместе с прочими, мягко говоря, не шибко приятными, но уже отнюдь, не факультативными сексуальными бонусами. А вполне официальными, которые ему положены по ныне действующему уголовному законодательству. Как наиглавнейшему организатору спирто-водочных шалостей в особо крупных масштабах. Со всеми вытекающими последствиями.

К моему глубочайшему удовлетворению, праправнучатый и внебрачный племянник царя Соломона моими недружественными посулами проникся. Срывающимся шепотом он горячо заверил меня, что будет добросовестно охранять динамовскую чугуняку и своего поста до моего приезда ни за что не покинет. Даже, если его отсюда будут гнать палками.

Пришлось принять на веру священную клятву Алексея Мордухаевича, ибо ничего другого мне не оставалось. Тем более, что никакой палкой стальных наручников не разломать.

С тяжелым сердцем покинув привалившегося к забору зассанца, изображающего задумчивую грусть лондонского денди, я газанул в сторону ближайшего одёжного магазина. Кляня по пути внезапный приступ нервического энуреза у своего пленника. И заодно возмутительное отсутствие в машине запасных штанов или, на худой конец, детсадовской клеёнки. Которые, и я теперь это знал точно, обязательно должны быть в любой машине. Особенно, если приходится иметь дело с нервными кладовщиками «ликёрки».

Проехал я, косясь по обе стороны улицы, три или четыре квартала, прежде чем на глаза попалась вывеска нужного мне магазина. По-отечески переживая за оставленного без присмотра Алексея, быстро замкнул дверцу «тройки» и вприпрыжку кинулся к «Промтоварам».

Отдел, в который я устремился, изобилием ассортимента меня не порадовал. Собственно, другого я от этого тлеющего очага госторговли и не ожидал. Подлетев к скучающей за прилавком продавщице, я попытался вовлечь её в решение, теперь уже не только Алёшиной, но и моей, воняющей ссаниной проблемы.

Дебелая тётенька неопределённого возраста и пергидрольной масти, рвения не проявила и из осенней спячки выходить не пожелала. Она с безучастным лицом смотрела на меня, как на надоедливого комара и упорно хранила величественное молчание. Не отреагировала она и на моё повторное обращение, которое я протранслировал ей уже более зычным тембром. Обратной связи так и не случилось, а время, между тем, поджимало. Чтобы как-то её взбодрить, и согнать с её аморфной физиономии выражение снулой камбалы, я изобразил жгучее возмущение. Решительно потребовав книгу жалоб, и предложений. Это подействовало. Хоть и не кардинально.

— Всё, что есть, всё перед вами, молодой человек! Смотрите, выбирайте, меряйте! — не скрывая своего превосходства над приблудным простолюдином, лениво снизошла она, — А книга жалоб находится у директора! — не моргнув глазом, соврала наглая торговка.

Доказывать ей, что она ошибается с выбором объекта для своего собственного самоутверждения, мне было некогда. И я без лишних слов последовал её хамской рекомендации. Развернулся на пятках и поспешил к рядам с вешалками.

Не догадавшись спросить у любимца жопошной уголовной публики, какой у него размер брюк, я решил, что буду выбирать товар на глазок, но с запасом на вырост. На размер больше. Или даже на два.

Исходя из всё еще искрящего и дымящегося в душе гнева на так не вовремя обмочившегося Алёшу, я решил немного поглумиться. Из всего убожества, что мне предлагала советская торговля, я выбрал самые весёлые штаны, но далеко не самой весёлой расцветки. Как мне показалось, пошиты они были из толстого драпа. Из такой ткани у меня было пошито пальто, которое я с большим неудовольствием носил в пятом или в шестом классе. По всей видимости, это был залежавшийся неликвид, оставшийся еще с прошлой зимы. Материал показался мне толщиной с подошву моих ботинок и, на мой взгляд, он был рассчитан на морозы сурового Заполярья. Ткань имела густой начес на изнаночной стороне и сомневаться, что алёшины яйца взопреют уже через минуту, было бы глупо. Злорадно усмехнувшись, я снял с перекладины вешалку с арктическими брюками и двинулся к той, которая умела спать на своём рабочем месте с открытыми глазами.

Посмотрев на меня, как на продукт однополой любви, усугублённой инцестом, работница прилавка, она, не изменив своим принципам, не проронила ни слова. Что-то черканула на бумажке и отправила меня с ней на кассу. Где мне было объявлено, что акт мокрого вандализма подкосил мой бюджет аж на восемнадцать рублей и восемьдесят копеек. Уплатив означенную сумму, я вернулся с чеком в отдел мужской одежды и получил плотный свёрток, обвязанный шпагатом.

Когда я вернулся к томящемуся у забора Алексею, то с облегчением выдохнул. Всё было так же, как я и оставил, торопливо ринувшись за подменкой. Оказалось, что вопреки моим опасениям, у прикованного к чугунной ограде зассанца всё было ровно. Никакая хулиганствующая пацанва палками в него не тыкала. И милиционеры ППС не шарились у него по карманам в поисках документов. Облегченно выдохнув во второй раз, я отстегнул своего подопечного и поспешая, повёл его за машину.

— Переодевайся в сухое! — строго приказал я излишне впечатлительному юноше с не менее впечатлительным мочевым пузырём, — И только попробуй еще раз обоссаться, гадёныш! — я сунул ему в руки свёрток с новыми штанами.

— И нехер мне тут рожу кривить! — на корню пресёк я всплеск неудовольствия, заметив, как перекосился ликом творческий человек, распаковавший обновку, — Специально взял тебе такие! Чтобы с одного раза насквозь проссать не смог. Быстро давай, переодевайся!

Мой крестник, что-то бурча себе под нос и оглядываясь по сторонам, начал разоблачаться. Видимо, приняв мои угрозы всерьёз и расценив их, как реальные, злить меня он не хотел.

— И трусы снимай! — потребовал я, — Нам с тобой еще долго сегодня общаться предстоит, а я человек брезгливый!

Протестовать Алексей Мордухаевич не решился, но пока менял штаны, на меня он посматривал без особой приязни. Помещать в салон и даже в багажник осквернённые шмотки я ему не позволил. Но посоветовал занычить их где-нибудь поблизости в соседних кустах. Посмотрев на свои, почти высохшие тряпки с горьким сожалением, бережливый Алёша подчинился. После чего подвязал новые портки магазинным шпагатом. Сведя к нулю вероятность того, что они с него спадут в самый неподходящий момент.

— Садись в машину! — милостиво разрешил я обновлённому творцу, — Нас ждут великие дела!

Теперь мне предстояло доломать психику Алексея Мордухаевича и окончательно превратить его в рафинированного мерзавца. В подлеца, ради своей свободы предавшего любимую, хоть и далеко не самой первой свежести женщину. Ну и ради спасения собственной задницы от гнусных посягательств уголовных содомитов.

Начинать я решил традиционно, то есть, с правды. С той самой толики правды, с помощью которой мне совсем недавно удалось перетянуть на свою сторону алёшину начальницу.

— Ты знал, что твоя бабка на меня своих ублюдков натравила? — грозно и обличающе обратился я к жертве энуреза и сложившихся обстоятельств, — И не просто натравила, а велела им меня убить⁈ — я достал из кармана наручники и, бескомпромиссно застегнул их на руках клиента.

— Какая еще бабка? — выпучил на меня свои удивлённые бельмы кандальник, — Нету у меня бабки. Давно уже умерли мои бабки. Обе!

Было незаметно, что Алёша сейчас дуркует, включив третью скорость дебилизма. Похоже, что баба Маня в его глазах вовсе не бабка, а еще огонь-баба! И, что для этого жулика с тонкой душевной организацией она по-прежнему желанный персик. Да, персик слегка перезрелый, но для него пока еще не утративший своего шарма и притягательности. Что ж, кладовщик Вязовскин, как всякий уважающий себя художник, имеет на это полное право. У каждого в этом мире свои представления о прекрасном. Кто-то любит баб молодых и красивых, а кому-то подавай хромых и горбатых пенсионерок. Слава богу, живём мы в самой свободной на планете стране, где каждый дрочит, как хочет…

— Хорошо, хрен с ней, пусть она не бабка! — не стал я без крайней нужды ранить романтическую душу влюбленного геронтофила, — Но мне-то от того ни хера не легче! Меня по её указке три дня назад убить пытались! Самым настоящим образом пытались башку мне железом проломить! — не сбавляя оборотов, прорычал я и, протянув руку, по-дружески сжал горло собеседнику. — Удавлю, падла!

Кадык кладовщика я стиснул от души. Не оставив ему никаких сомнений и надежд на моё притворство. На неискренность звериного негодования нормального советского потерпевшего-милиционера. Алексей захрипел и томно закатил глаза. А я в ту же секунду задним умом запоздало пожалел, что не заставил его как следует пописать перед тем, как посадить к себе в машину. И заодно для страховки покакать. Не дай бог опять… Пришлось так же, как и продавщица, поступиться принципами и слегка ослабить хватку.

— Я про твою старуху Изергиль тебе говорю! — я внёс ясность относительно обсуждаемой персоналии, — Про полюбовницу твою, про эту старую суку Ирсайкину! — решил я протестировать своего респондента.

Не на шутку обеспокоенный недостатком воздуха Алексей, на нелестные эпитеты в адрес своей дамы сердца внимания не обратил. Я расценил это, как добрый знак и продолжил давить на его тонкую, и ранимую психику творческого человека.

— Говори, паскуда, ты знал, что она ко мне мокрушников подослала? — рычал я, словно голодный медведь-шатун.

Маятник Алёшиных переживаний сегодня уже дважды качнулся до самых крайних точек. И амплитуда от минуса к плюсу случилась настолько большой, что пришлось даже менять ему штаны. И вот теперь настал момент, когда ему снова предстоит очень резко и беспредельно жестко сменить полярность своих эмоций. И тогда он поплывёт. Должен поплыть!

— Чего ты, тварь, зенки на меня таращишь, я тебе конкретный вопрос задал! — решив рискнуть, я опять по-серьёзному вмял в шею кадык своего визави. — Отвечай, бабко#б дырявый, ты знал, что эта старая блядь ко мне Скобаря с подельником отправила?

По заметавшимся глазам иуды я понял, что Скобаря он знает. Быть может, близко с ним знаком и не был, но знает. То есть, знал.

— Мне точно известно, что ты знаком с этим ублюдком, поэтому врать мне не смей! — дальше сдавливать глотку кладовщика было уже опасно и я слегка тряхнул его.

Алёшина голова безвольно мотнулась из стороны в сторону и он начал закатывать глаза под лоб, теряя связь с действительностью. Я забеспокоился, так как и у более мужественных утырков при таких реакциях частенько освобождается мочевой пузырь. Очередного наводнения мне не хотелось. И отпустив глотку слишком чувственного молодого человека, я отвесил ему пару подлещиков. С правой и с левой стороны. В строгом соответствии с библейскими канонами.

— Ты дуру мне тут не гони, давай уже просыпайся! — замахнулся я для третьего бодрящего подзатыльника.

Однако, его не потребовалось. Видимо, не настолько уж и невменяемым был Алексей и мой замах он каким-то образом отследил. Открыв широко глаза, мой собеседник стремительным рывком отринулся от меня в угол между сиденьем и дверью. И не теряя ни секунды, начал аргументированной скороговоркой доказывать мне свою непричастность к случившемуся со мной злодейству. И снова я с глубочайшим удовлетворением отметил, что свою подругу он выгораживать в эту роковую минуту остерегается. Вывод из всего происходящего напрашивается только один. Между личной безопасностью и благополучием своей любимой бабы Мани, Алёша Мордухаевич выбор, скорее всего, сделает правильный. И этот выбор, как мне представляется, будет не в пользу мадам Ирсайкиной.

— Врёшь, сука! — моё лицо исказилось жгучим недоверием, — Не верю я тебе! Сам не понимаю, зачем пожалеть тебя хотел. Всё, передумал я и прямо сейчас на тюрьму тебя отвезу! А потом в прокуратуру поеду со всеми бумагами! — ткнул я пальцем в папку с фальшивыми протоколами, — Пусть прокурорские тебя в расстрельный коридор готовят!

Лицо заблудшего сына богоизбранного народа перекосилось и в глазах его заплескался животный ужас. Не страх, а именно ужас. И именно животный. Как у коровы, которую тащат на верёвке через ворота в забойный цех.

— Сергей Егорыч, я матерью клянусь! — тонким голосом константинопольского евнуха заблажил фаворит старшей кладовщицы «ликёрки», — Поверьте мне! Ради бога, поверьте! — трясущимися губами пытался убедить меня Алёша в своей непричастности, — Машка меня в свои дела никогда не посвящала! Она вообще никому не верит и всегда всех стережется! Она и мне не верит!

Я сделал вид, что задумался над его словами. И начал сверлить глазами алёшины зрачки. Потом отвернулся в сторону.

— В общем, сам выбирай, Алексей, либо ты мне сдаёшь свою бабку и сдаёшь её со всеми потрохами, либо мы прямо сейчас едем в прокуратуру. А оттуда, можешь не сомневаться, уже часа через два-три ты отправишься на тюрьму! В моём сопровождении!

— Я не хочу на тюрьму! — дрожащим голосом тихо сообщил мне своё пожелание любитель перезревших женщин, — Я домой хочу! Пожалуйста!

Далее была рутина. Которая отняла у нас с Алексеем почти два часа и добавила в мою папку шесть исписанных с двух сторон листов. Два из которых были протоколом допроса свидетеля Вязовскина. А всё остальное, его признание от чистого сердца. Во всех смертных экономических грехах Якова Самуиловича Водовозова. И почти треть порочащего текста была набором клеветнических измышлений в отношении старшей кладовщицы Ирсайкиной. Ознакомившись с которыми, любой человек и даже не являющийся правоохранителем, сразу же поймёт, кто самый опасный жулик в государственной алко-монополии. И кто является главным врагом советской экономики на отдельно взятом ликёро-водочном заводе.

Несколько раз Алексей пытался взбрыкнуть и отказаться от оговора Марии Антиповны. Но я каждый раз загонял его под лавку, два раза при этом влепив ему дружеские затрещины. После чего он, скуля и тяжко вздыхая, продолжал конспектировать мои измышления. Но всё когда-нибудь кончается, закончились и наши с ним мучения. Аккуратно прибрав совместно рождённый пасквиль, я приготовился уже всерьёз потрошить своего информатора.

Все обязательные прелюдии состоялись и теперь осталось самое главное. Настало время вычислить лежбище наследницы покойного Якова Соломоныча. В то, что для хранения несметных сокровищ мадам Маня приспособила свою лачугу, мне категорически не верилось. Она, безусловно, животное и животное, скорее всего, не самое умное. Но в непроходимой тупости подозревать её было бы недальновидно. И подтверждением тому для меня служил обведённый вокруг собственного хера, ныне усопший опер Губанов. На долгие расчеты и вычисления времени у меня не было. Единственным источником нужной мне информации был хныкающий справа от меня пассажир.

— Последний к тебе вопрос, Алексей! — стараясь сохранять злобную угрюмость на лице, повернулся я к нему всем корпусом, — Ты не дурак и сам понимаешь, чтобы убрать из-под топора твою голову, надо под него подсунуть чью-то другую. Или не понимаешь? — я вопросительно изогнул бровь и еще больше нахмурился.

Литератор и в какой-то степени кладовщик, активно затряс головой, показывая тем самым, что такие элементарные выводы ему вполне по силам.

— И ты, я надеюсь, так же хорошо понимаешь, что голова эта принадлежит вздорной старухе Марье Антиповне Ирсайкиной? Ты ведь понимаешь это? — пришпилил я героя-любовника жестким взглядом.

Отводя от меня глаза, Алёша заёрзал своей хитрой и потасканной жопой по сиденью. Однако, колебался он недолго и его непослушные разуму губы невнятно прошептали: «Понимаю!». Но мне и этого было достаточно.

— Тогда ответь мне, Алексей, где эта сука, приславшая за моей головой Скобаря, может хранить бумаги, оставшиеся после Водовозова? — стараясь не показать, насколько важен мне его ответ, спросил я Вязовскина. — Дача, гараж, съёмная квартира? — я затаил дыхание, уже решив для себя, что буду вынимать из него информацию всеми способами и методами, которыми владею. Пусть даже, если они окажутся несовместимыми со свойственными мне гуманизмом и христианским человеколюбием.

— Нет у неё ни дачи, ни гаража! — уверенно заявил Алексей, — И про другие квартиры я ничего не знаю! — равнодушно и, как мне показалось правдиво, ответил он.

Я видел, что предательство любовницы далось ему нелегко. Алёша выглядел опустошенно и на лукавство сил у него уже не осталось.

— Не п#зди, Алексей! — продолжал давить я на него по инерции, добросовестно отрабатывая свой номер до конца, — У всех дачи и гаражи есть, а у этой сквалыги нет? Ты мне это хочешь сказать? Не зли меня, придурок! — я угрожающе навис над ним.

— У неё нет ни машины, ни даже мотоцикла! Зачем ей гараж? — резонно возразил на проявленное мной недоверие Алёша Каин, — И будь у неё своя дача, тогда зачем бы она у моей матери нашу дачу арендовала⁈ — мстительно и даже с некоторым торжеством, позволил он себе возвысить на меня голос.

— Когда она у вас её арендовала? — едва не поперхнувшись спёртым в зобу дыханьем, напрягся я. — До смерти Водовозова или после?

— Не знаю! — безразлично буркнул Алёша Мордухаевич, — Не помню я. Да и какая теперь разница! — он демонстративно отвернулся от меня и принялся что-то высматривать в боковом окне.

Глава 10

У меня в момент вспотела спина. Боясь спугнуть ветреную блядь, в народных массах легкомысленно прозываемую удачей, я затаил дыхание. Так-то я и раньше временами верил в тупое пролетарское везение, но сам им избалован не был. Ни в этой новой, ни в той прошлой жизни. Почти всё, что я получал от бытия, мне каждый раз доставалось обильным солёным потом, а иногда случалось, что и кровью. Впрочем, справедливости ради следует признать, что порой эти выделения производились не моим организмом. Но, тем не менее, за все оказанные мне преференции, моя не шибко ласковая судьба-мачеха свои проценты получала с меня в полном объёме.

— Алексей, скажи мне, но только скажи честно и, как на духу! — ткнул я кулаком в бок своего пассажира, привлекая к себе его рассеянное внимание, — Ты как хочешь, чтобы я поступил с твоей возлюбленной бабкой? Скажу тебе честно, мне очень хочется её прибить к чертовой матери! Уж ты извини меня, Алёша, но мне совсем не нравится, когда всякие вороватые тётки по мою душу мокрушников подсылают! А те, в свою очередь, безо всякой совести и жалости бьют меня железом по голове. Я от этого начинаю дико звереть, друг мой Алексей! Говорю тебе, как есть, прощать её я не собираюсь! Так что выбирай, либо твоя Маня садится на нары, либо ложится в землю! — выдавая затянувшийся монолог, я не отводил глаз от любимца уголовной публики и престарелых женщин. Со всем прилежанием мониторя его настроение.

— Может, это не она их подослала? — с робкой надеждой в голосе, попытался заступиться за предмет своей страсти Алёша, — Сергей Егорович, поверьте, она не такая! А у вас и без неё, наверняка, других врагов немало! Ведь так? — отчаянно выпалил писатель-геронтофил, уставившись мне в глаза. Но, не выдержал моего сурового взгляда и отвёл свои зенки в сторону.

— Ты давай-ка не п#зди, Алексей! Ты лучше меня знаешь, что она-то как раз именно такая! — не поддался я на примитивную иудейскую отмазку, — Эти злодеи мне сами вслух признались, что их ко мне твоя подруга направила! — не стал я таиться и играть в конспирацию. Не стал по той причине, что сейчас мне гораздо важнее было сэкономить время.

— Ты мне так и не ответил, куда будем определять твою подругу? — не отпускал я своего секретного пособника со строгого ошейника и короткого поводка. — На тюрьму или на кладбище? Решай, Алексей, как сейчас скажешь, так я и поступлю!

Пехотинец водочной мафии краснел, потел, но с ответом не торопился. На его упитанном лице блуждали всполохи жгущих его сердце переживаний. Они отчетливо выдавали горячечные юношеские мечты спирто-водочного афериста. Которому отчаянно хотелось и рыбку съесть, и анусом на кукан не попасть.

— Тогда уж пусть лучше в тюрьму? — неуверенно, то ли спросил, то ли высказал своё решение горе-любовник, — Я же всё равно её не брошу? — снова с какой-то непонятной мне интонацией, выразил кладовщик заботу о своей перезрелой зазнобе. — Буду к ней на длительные свидания приезжать!

— Насчет ваших длительных свиданий я не уверен! — не дав воспарить романтическому порыву ввысь, осадил я Алексея, — Для длительных свиданий брачные узы потребны! Официально и, как им полагается, в ЗАГСе оформленные. Аферист-романтик снова опечалился и погрузился в депрессивную задумчивость.

А я, заручившись принципиальным согласием Алексея, уже надёжно предавшим свою пассию, с чувством глубокого удовлетворения повернул ключ в замке зажигания. Нам надо было поспешать и, не теряя времени ехать к ближайшему телефону-автомату. Сначала, не шибко мудрствуя на этот счет, для важного звонка я хотел проехать в опорный к Нагаеву. Чтобы без лишних ушей и суеты вокруг уличного автомата Алексей мог спокойно отзвониться Ирсайкиной на «ликёрку». По нынешним бескомпьютерным временам отследить и зафиксировать телефонный контакт между двумя абонентами невозможно. Разумеется, только в том случае, если хотя бы в отношении одного из них в данное конкретное время не проводится ОТМ. То бишь, оперативно-техническое мероприятие. А таковых, я был уверен, не проводилось. Как по нагаевскому опорному, так и по складу спирта на «ликёрке». Просто по причине бессмысленности такой прослушки.

Однако, привычка перестраховываться в очередной раз победила. Этот рефлекс, выработанный за последние десятилетия тотального контроля телефонии в прошлой моей жизни, надёжным гвоздём ржавел в моём мозгу. И потому легко пересилил здравый смысл здешних реалий. Вздыхая и матерясь, я начал рыскать по району, выглядывая удобную телефонную будку. По пути терпеливо инструктируя своего заслуженного сексота, в десятый уже раз проговаривая его разговор с криминальной куртизанкой бабой Маней.

— Скажешь, что я тебе задавал странные вопросы про вашу дачу. Про ту самую, которую она сняла у твоей маман. И еще скажешь, что я настойчиво интересовался, где она территориально, эта ваша дача, находится, — грузил я Алёшу Мордухаевича, вдалбливая ему в мозг тезисы, обязательные для изложения их мадам Ирсайкиной. — А потом, как бы между делом обмолвишься, что я потребовал сопроводить меня с запасными ключами в ваше поместье. Что завтра утром у меня будет санкция прокурора на обыск и, что мы с тобой туда поедем. А ну-ка, повтори мне всё, что я сейчас сказал!

Расстроенный уже случившимися неприятностями и только что сдавший на заклание свою собесовскую Джульетту, ликёро-водочный Ромео принялся беспросветно тупить. Он послушно и нудно повторял мои наущения. Хотя и без должного старания. Что-то невнятно бормотал, сбиваясь и бестолково путаясь не только в словах, но, и в интонациях. Пришлось прижаться к бордюру и пару раз от всего своего доброго сердца ладонью садануть его по выпирающему пузу. Травмировать его фасад я поостерёгся. По той лишь причине, что этим интеллигентным лицом Алексею еще предстояло сегодня поработать.

С места мы тронулись только после того, как актёр одного, но очень важного для меня эпизода, проникся важностью предстоящего мероприятия. После физического воздействия на его брюхо, мой оперативный сподвижник дважды и почти безошибочно продекламировал весь предоставленный ему текст. Затем мы продолжили поиски свободной телефонной будки.

Разговор с возлюбленной Вязовскин провёл вполне удовлетворительно. И пусть он где-то невразумительно мычал, а где-то срывался на бабью истерику. Но в целом всё получилось достаточно натурально. Прижатым к трубке ухом я уловил, что цели мы достигли и равнодушной баба Маня не осталась. Она сама потребовала, чтобы её младохахаль взял себя в руки и через час прибыл на пресловутую дачу.

Итак, половина работы была сделана. Заказчицу моей безвременной кончины удалось взбодрить и даже выманить из норы к её секретным закромам.

Я уже почти не сомневался, что духовное наследие подпольного алкопрома хранится не где-то в неведомых мне ебенях, а на даче алёшиной маменьки. Слишком уж много звёзд единовременно сошлись на этой фазенде. В том числе и абсолютно нелогичных. Дачный сезон уже закончился вместе с прошедшим солнечным летом. Равно, как и завершился сбор ягоды-малины вместе с порой сибаритского посещения речки. А впереди никаких радостей от природы ждать уже не приходится. Дождливая слякоть и холод, это сплошная тоска для женской души. Это даже не снежный, но солнечный январь с лыжными прогулками по огороду. Мария Антиповна, она сволочь конечно же редкостная, но вряд ли настолько мазохистка, чтобы провести сырую осень и холодную зиму на промозглой даче. Она ей, как я думаю, понадобилась совсем для другого. Как ни крути, а лучшего места для хранения этого самого «другого», в её положении придумать трудно. К тому же дача Вязовскиных формально с ней не связана никак. Никакого официального договора, тем паче, где-то зафиксированного в нотариате, я уверен, не существует. Так что еще вопрос, даст ли прокурор санкцию на обыск этой фазенды или поостережется войти в противоречия с соцзаконностью. А в то же самое время, криминальная баба Маня фишку сечет. Она, пользуясь вышестоящим служебным положением и статусом алёшиной любовницы, уверенно держит под контролем всё семейство Вязовскиных. Вместе с упомянутым объектом недвижимости, к которому мы сейчас решительно выдвинемся с Алёшей-Каином.

Однако, в этот раз на встречу с роковой женщиной мне придётся ехать без дружеской силовой поддержки. Вова, как на зло, сегодня дежурит на сутках в Советском, а Стас всё еще на больничке отдыхает. Впрочем, со стороны Алексея какого-то подвоха я не опасался, а с мадам Ирсайкиной, даже при всём присущем ей вероломстве, я уж как-нибудь, да сдюжу. Не может же эта ликёро-водочная горгона представлять такую же опасность, как тот же Губанов или Скобарь. Опять же, не верится мне, что таких боевых единиц, как эти двое, у неё было много. Ибо, времена нынче не те. Пока еще не те. К тому же, мне очень хотелось надеяться, что всю уголовно-силовую гвардию спиртовой мафии я уже вычистил. Да и здравый смысл подсказывал, что на эту встречу с Алексеем вороватая мадам явится без лишних ушей и глаз. Слишком уж деликатный у них повод для этого свидания. Это вам не постельные этюды.

Оптимистично рассудив, что Мария Антиповна прибудет на дачу со своими ключами, завозить Вязовскина к маме за запасным комплектом я не стал. Очень уж не хотелось выпускать любвеобильного афериста из-под своего контроля. Его мамаша, насколько мне помнится, женщина весьма вздорная. И, что характерно, влияние на сынишку имеет безграничное. Чего доброго, перехватит инициативу и тем самым поставит жирный крест на всех моих оперативно-розыскных замыслах.

Сусанин всю дорогу был угрюм и немногословен, однако, со своими обязанностями путеводителя справлялся. До дачного кооператива «Раздолье» мы добрались меньше, чем через полчаса.

Судя по запертым на навесной замок воротам и унылой тишине за ними, бабу Маню мы опередили. Машину я отогнал на поперечный проезд за угол. Поспешно вернувшись к нервно пританцовывающему у калитки Алексею, принялся склонять его к несанкционированному проникновению на участок. Как всегда, просто доброе слово и логика не сработали. Мне пришлось скорчить лицо в злобном оскале и слегка приложиться кулаком к женственной груди потенциального репатрианта-израильтянина.

Только после этого стимулирующего прикосновения, Алёша Мордухаевич, стеная и кляня судьбу, приступил к преодолению забора. Пришлось упереться руками в упитанную задницу кладовщика и помочь ему перевалиться на сопредельную сторону. Услышав шум рухнувшего по ту сторону забора хряка и последовавшими за этим нецензурными стонами, я и сам взлез на дощатое ограждение усадьбы Вязовскиных.

Торопился я не зря. Не прошло и получаса, как по ту сторону ворот послышался шум подъезжающей машины. Поправив находящийся сзади за поясом ПМ, я шикнул на Алёшу, чтобы тот заткнулся. Больше всего мне сейчас не хотелось, чтобы Ирсайкину кто-то сопровождал. Услышав, как машина отъезжает, я с облегчением выдохнул и всё своё внимание сосредоточил на калитке. Лязгнув запором, она распахнулась и вовнутрь усадьбы влетела Мария Антиповна Ирсайкина. Со стремительной озабоченностью и не глядя по сторонам, она метнулась в сторону дома.

— Пошли, Алексей, с бабушкой поздороваемся! — потянул я за шиворот своего сподвижника, тихо преющего в драповых штанах в углу обвитой хмелем беседки. — Чего это она так разволновалась, как думаешь? — не дожидаясь ответа, потянул я его вслед за пролетевшей мимо крыльца старой распутницей.

Ирсайкина тем временем с целеустремлённостью утреннего алкоголика обогнула дом и скрылась за его углом. Меня такие её манёвры еще больше укрепили в высокой самооценке самого себя. Как по части дважды контуженного разума, так и относительно способности правильно просчитывать причинно-следственные связи.

— Что там у вас за домом? — словно портовый буксир, продолжал я тянуть за собой пузастую и тяжеловесную баржу «Алексей Вязовскин». — Баня? Дровянник? Или сортир?

— Нет у нас бани! — обиженно пропыхтел Алёша, вынужденный, чтобы не упасть, быстро перебирая ногами, — Душ там и туалет. И сарай еще.

Вряд ли баба Маня станет изощряться и прятать культурное наследие Якова Самуиловича в выгребной яме. Оно понятно, что деньги не пахнут, но всё же… По всему выходит, что банковская ячейка расположена в сарайке. С этими мыслями я и завернул за угол. Шагах в десяти, за двумя яблонями, спиной к нам стояла гражданка Ирсайкина и чем-то позвякивая, копошилась в двери сарая. Я сначала замер на секунду, а потом развернулся и пихнул Алексея назад за угол дома. И сам скрылся, шагнув за ним.

— Здесь переждём пару минут! — шепотом пояснил я кладовщику в ответ на его недоумённый взгляд, — В этом вашем сарае погреб есть?

— Нет там погреба, — продолжая удивлённо хлопать глазами, честно ответил он, — У нас в доме хороший подпол. Мы там банки с солёностями храним. Всё, что мать за лето закатывает, всё там.

Теперь понятно, почему баба Маня пренебрегла домашним подземельем. Если маманя Вязовскина с сыном постоянно ныряют в подполье, то обнаружение ими водовозовской кассы было бы всего лишь делом времени.

Осторожно выглянув из-за угла, я убедился, что алчная баба Маня скрылась за дверью сарая. Дверь она оставила открытой и через проём оттуда доносился какой-то непонятный шум. Буд-то бы средних размеров слон заблудился в магазине хозтоваров.

— Пошли, Алексей, пришло время поприветствовать твою подругу! — я опять прихватил творческого геронтофила за воротник и, не обращая внимания на его протестующие попискивания, двинулся к открытой двери сарая.

Втолкнув Алёшу в распахнутую дверь, я шагнул вслед за ним. И сразу же, следуя вбитым рефлексам, сместился вправо, чтобы не маячить дурной мишенью на фоне светлого пятна дверного проёма.

Для того, чтобы разглядеть в правом от себя углу копошащуюся в какой-то бытовой рухляди Ирсайкину, мне хватило света, проникающего через дверь и пыльное окошко.

Все сомнения, которые до этой минуты еще оставались в моей недоверчивой душе, рассеялись. Мария Антиповна спешила, как могла. Видимо, ей очень хотелось приготовить к эвакуации заветную кубышку еще до того, как здесь появится её полюбовник.

— Здравствуйте, Марья Антиповна! — как можно громче проявил я вежество и почти искреннее уважение к заблудшей даме. — Надо же, как повезло тебе, Алексей! Скосил я взгляд на мил-дружка мадам Ирсайкиной, — Смотри, какая чистоплотная и хозяйственная у тебя подруга! Едва успела отработать восемь часов на благо родины, и не теряя ни минуты, она уже здесь! Порядок на твоей даче наводит! — вслух позавидовал я графоманствующему спиртоохранителю.

Кладовщик-литератор по-прежнему стоял там, куда я его давеча отшвырнул и хлопал глазами в сторону полюбившейся ему ветеранки. Смотрел он на неё, жалко ей улыбаясь. Чувство вины сочилось из его выразительных семитских глаз и смешивалось оно с возрастающей ненавистью. Которая с двух сторон, от его бабы Мани и него самого, была обращена на меня.

— Ты зачем его сюда притащил⁈ — злобно оскалилась Мария Антиповна, попеременно бросая полные лютой неприязни взгляды то на Вязовскина, то на меня и непонятно, к кому из нас обращаясь. — Господи, какой же ты придурок, Лёша, ну когда ты наконец поумнеешь⁈

Я решил не принимать близко к сердцу хулительные слова расстроенной женщины. Судя по последней фразе, придурком мадам Ирсайкина считала всё же не меня. Сзади послышалось наполненное жгучей обидой пыхтение героя-любовника.

— Это не я его, это он меня сюда притащил! — из-за моей спины плаксиво огрызнулся творческий кладовщик. — Он меня силой заставил тебе позвонить!

— Вон оно, что!! — перекосившись лицом, злобно выдохнула, глядя на меня любительница юношеской плоти, — И чего тебе от меня надо? Зачем сюда-то припёрся? Прислал бы повестку и я сама бы к тебе явилась! Прямо в кабинет!

Я смотрел в глаза злобствующей тётки и терпеливо ждал, когда она выговорится. Чтобы в самый подходящий момент оглушить её неудобным вопросом. И смотрел я на неё очень внимательно.

Быть может, потому и разглядел в её горящих углями зрачках что-то нелогичное и не соответствующее её словам. Особенно мне не понравился её торжествующий взгляд, который она бросила мне за спину. Туда, где я оставил ликёро-водочного Иуду.

Повинуясь условным рефлексам, я шагнул в сторону и почти успел обернуться, когда боковым зрением зафиксировал движение со стороны тыла. И резко подался назад, навстречу этому движению.

Удар мотыгой пришелся по спине и частично по левому плечу. И, слава богу, что черенком, а не рубящей металлической частью. Если бы я не подшагнул к бойцовому кладовщику, а, наоборот, попытался от него отодвинуться, то отточенной железякой мне бы прилетело по голове. Или по хребту. Что тоже ни разу не сахар.

Нет, спина и плечо не отсохли, но сразу же налились нехорошей и деморализующей сознание болью. Захотелось прямо здесь лечь на правый бок и подогнуть под себя ноги. Но перед этим кого-нибудь убить каким-нибудь негуманным способом. Вопреки всем Женевским конвенциям. Я сделал еще шаг навстречу вероломному агрессору и изо всей силы впечатал кулак этому «кому-то» прямиком в челюсть. Лязгнув зубами, Алексей Мордухаевич артистично закатил глаза и грузно обрушился на земляной пол сарая.

Глава 11

Опавшего наземь кладовщика какое-то время можно было не опасаться и это меня радовало. Но одновременно с этим не радовало то, что баба Маня вдруг оказалась женщиной решительной и способной на самые опрометчивые поступки. Которые, по моему мнению, ну никак не согласовывались с её почтенными летами и дородной фигурой. С некоторым запоздалым удивлением я отметил, как она, переваливаясь по-утиному и сжимая в руках какое-то кухонно-бытовое орудие, резко засеменила в мою сторону. Двигалась она неуклюже, но, можно сказать, что вполне стремительно. И абсолютно безмолвно.

Именно эта мясницкая молчаливость вкупе с искрящейся из глаз жаждой моей смерти и убедила меня в вероятности самого плохого исхода. Для меня. Зрачки её ведьмячьих глаз переполнялись непреклонной решимостью. И кровожадных намерений они не скрывали.

Вступать в единоборство с безумной бабкой, вооруженной тяпкой для рубки капусты мне не хотелось. Я счел это самым пошлейшим из ведомых мне пижонств. И потому, бодро управившись за полсекунды, я выдернул из-за спины когда-то затрофееный у Воронецкого ПМ. Не теряя драгоценного времени, передёрнул затвор и направил ствол на не по годам шуструю разбойницу.

Видать и в моих зерцалах злобная мадам Ирсайкина углядела, что-то этакое. Что никоим образом не совмещается с общечеловеческими принципами гуманизма. То самое, что ни один разумный человек проверять на собственной шкуре никогда не станет. Вот и баба Маня, судя по тому, с какой резкостью она включила экстренное торможение, из ума еще не выжила. Выражение её глаз пока никак в лучшую сторону не поменялось и добрее, уж точно, не стало. Однако, остановилась она, как вкопанная.

— Да ты совсем охерела, сука старая⁈ — с максимальной для данной пиковой ситуации вежливостью, поинтересовался я у тяжело дышавшей и не очень молодой женщины, — Я ж тебя, паскуду, сейчас возьму и просто пристрелю! Как бешеную собаку. Угандошу тебя в строгом соответствии с действующим законодательством! — я поднял ствол еще чуть выше и теперь зрачок ПээМа смотрел точнёхонько в переносицу свирепой хищницы.

Разумеется, я блефовал. Пристрелить, конечно же, бабу Маню можно и даже должно, но тогда уж придётся валить и её бойфренда. По той простой причине, что пистолет у меня в руках левый и его применение по гражданке Ирсайкиной официально оформить будет сложно. Мало того, потом еще придётся изощряться и прятать трупы. А это неблагодарное занятие мне уже порядком поднадоело. Лимит везения в части, касающейся сокрытия жмуров, я уже давно выбрал. И стоит отметить, выбрал я его с немалым дефицитом далеко наперёд. Да и девяностые, в стиле которых я в последнее время всё чаще действую, слава богу, пока еще не наступили. Н-да, такая вот загогулина, понимаешь…

Но бабка, к счастью, мыслей читать не умела и вдруг нешутейно меня порадовала. Тем, что поверила в этот блеф и к словам моим отнеслась с полнейшей серьёзностью. Глаза её померкли. А нервно поигрывающее советской косметикой лицо, напрочь утратило оргазмический румянец взбесившейся пенсионерки. Заметив эту метаморфозу, я более уверенно продолжил поковку железа в непосредственной близости от кассы.

— Да, пожалуй, так я и сделаю! — будто бы рассуждая с собой, кивнул я самому себе. — Там на тяпке твои пальцы остались, так что всё будет в пределах необходимой обороны! Ты, курва старая, покушаясь на мою жизнь, прекрасно знала, что я мент! К тому же у тебя судимость уже имеется. Так что прокатит моя версия! Как по маслу прокатит! А этот пидор, — небрежно ткнул я большим пальцем за плечо, — Этот пидор подтвердит всё, что я скажу! Он и так сдал тебя со всеми потрохами. Причем, сделал это письменно! А, чтобы не загреметь на пятнашку, он и на свою родную маму даст любые показания!

Пришлось наложить на лицо тень тягостных раздумий. А затем изобразить решимость к совершению самых непопулярных и бесчеловечных поступков.

— А ну-ка иди сюда ближе! — изображая волнение, я облизал губы и поманил к себе левой рукой застывшую бабу, — Давай, старая, сюда ближе подходи, я сказал!

Мадам Ирсайкина, еще несколько секунд назад летевшая с благим умыслом срубить мне полбашки, сейчас с диким ужасом в глазах несогласно мотала головой. Категорически отказываясь приближаться ко мне на более интимную дистанцию. Еще через мгновение её ноги подкосились и она шмякнулась грузной жопой на земляной пол сарая. Не отрывая от меня глаз, баба Маня начала подвывать и вяло отмахиваться от меня обеими руками, как от малярийного комара в болотных сумерках.

Меня такое неспортивное поведение старой фармазонки несколько удивило. Происходящее царапало сознание отсутствием логики и перебором бабкиных эмоций. Слишком уж много чего эта тётка повидала в своей жизни, чтобы вот так быстро испугаться самой начальной стадии моей бутафории. Уж я-то хорошо знал, что Мария Атиповна Ирсайкина ни разу не простодушная пионерка и даже не комсомолка. А уж особо тяжких грехов за ней числится столько, что об их количестве лучше и не вспоминать! И с учетом всех этих факторов мне как-то не верилось в её детский испуг, который мне почему-то показался искренним. Никак не вязалась такая быстрая и паническая реакция с цинизмом и столь насыщенной биографией этой битой жизнью гиены.

Почему-то до меня не сразу дошло, что алёшина пассия просто-напросто может знать или догадываться о чем-то очень специфичном. Со мной связанным. Например, о том, что это именно я беззастенчиво зачистил некое количество алаяров из их спиртоводочной мафии. Включая и тех мудацких уголовников в ИВС. И еще, совсем недавно Губанов и Скобарь интересовались мной у рыжей Аллы относительно Лунёва. Так что не исключено, что и его пропажу эта переспелая распутница, наверняка, тоже связывает со мной. С большой долей вероятности можно предположить, что и про незавидную судьбу горе-киллеров баба Маня, скорее всего, тоже уже в курсе. А поскольку это она сама, недрогнувшей рукой послала их по мою душу, то и сомнениями по поводу того, кто является автором их утилизации, она не терзается. Да и глупо было бы подозревать мутного мента в том, что лежит на поверхности и просматривается вполне отчетливо.

— Вставай, Марья Антиповна, вставай! Я тебе не Алёша, чего ты передо мной разлеглась, как неприличная женщина⁈ Я, конечно, старость уважаю, но только не в варёном и не в голом виде! — я подошел к Ирсайкиной и, не испытывая каких-либо моральных неуютностей души, пнул её по лодыжке, — Пожила ты своё, так что пришло и тебе время в преисподнюю отправляться! И не смотри ты так на меня, сама виновата! Не хера было Скобаря ко мне с Губановым присылать! А ну, вставай, паскуда! — я повторил мануальное воздействие рантом ментовского ботинка. Но теперь уже по щиколотке и потому получилось это намного болезненнее.

Не то, что бы мне так уж нравилось причинять боль похотливой бандитке. Просто мне надо было понадёжнее уверить её в своей лютой беспредельности. Дабы ни на долю секунды не сомневалась любовница содомита Алёши в моих убийственных намерениях.

И да, бабку мой божественный пендель взбодрил, и, обеспокоенно засучив ногами, она завыла еще громче. Мадам старшая кладовщица, смотрела своим остекленевшим взором на дульный срез пистолета, словно беременная крольчиха на удава. Не мигая, как самая примитивная детсадовская кукла с нарисованными на пластмассе глазами. Впрочем, оно и немудрено, поскольку ствол ПээМа я почти упер в её вспотевший лоб.

— Н-не убива-а-ай меня, Корнеев, не н-надо! — судя по тому, что Ирсайкина обрела речь, она уже в какой-то степени смогла взять себя в руки и сейчас пыталась наладить со мной конструктивное общение, — Я тебе денег дам! Очень много денег! Ты столько никогда не видел! Только не убивай меня! Ты же еще молодой, не бери на себя греха, у тебя же вся жизнь впереди!

Я внутренне улыбнулся. Никак внешне не проявляя своего глубочайшего удовлетворения от начавшегося торга за жизнь, я с облегчением осознал, что лёд тронулся. Баба Маня, при всей её душевной черствости и маньячной кровожадности, оказалась обыкновенной уголовной дворнягой. Нет, ни фига она не кремень! А стало быть, придётся продолжать в том же духе и методично дожимать эту мерзавку до упора. До самой железки. До полной и безоговорочной капитуляции. Иначе, если я не обезжирю эту непримиримую упыриху до пустых карманов, то эта оскорблённая в своих лучших чувствах гиена останется у меня за спиной. И останется она во всеоружии. Переполненная мстительной злобой и всеми необходимыми ресурсами, чтобы эту самую злобу успешно реализовать. Если я сейчас проявлю легкомысленную благожелательность, то можно не сомневаться, что рано или поздно, но эта моя глупость мне же, и аукнется. И аукнется, вероятнее всего, болезненной летальностью. А, что самое главное, случится всё это безобразие, скорее, рано, чем поздно.

Я оглянулся на всё еще дремлющего Вязовскина и убедился, что он находится в бессознательности. И потому с чистым сердцем сосредоточился на его подруге.

— Мне твои копейки не нужны! — включив бескорыстного дурака, с комсомольским пафосом отверг я коррупционное предложение Марии Антиповны, — Мне моя жизнь дороже! Нет у меня никакого резона тебя в живых оставлять! Где гарантия, что завтра ты опять ко мне еще какого-нибудь Скобаря не подошлёшь⁈ — пустился я в дешевую демагогию, давая бабе Мане призрачную, но какую-никакую надежду уговорить себя. — Я лучше пущу тебе сейчас пулю в лоб и все свои проблемы сразу закрою! — я снова поднял ствол и прицелился в голову резко взбледнувшей тётки.

— Там не копейки! — резаным поросёнком взвизгнула старший кладовщик Ирсайкина, — Ты чего, Корнеев, какие копейки⁈ Там только рублями больше пятисот тысяч! А еще золото, камни и даже валюта! — на высокой панической ноте, в тональности циркулярки заблажила заказчица моего смертоубийства, — Черт с тобой, всё забирай, только отпусти меня, заради бога! Прямо сейчас и забирай, всё здесь! — Ирсайкина вяло махнула непослушной рукой на кучу хлама, в которой она копошилась незадолго до нападения на меня.

И снова я не стал демонстрировать радость от очередной победы, одержанной над расстроенной дамой предпенсионного возраста. Вместо торжества я напустил на лицо тень алчности и сомнений.

А подкупающая сторона между тем, сначала встала с задницы на четвереньки, а потом заняла коленно-преклонённую позицию. Как это обычно делают благообразные старушки в культовых учреждениях православной направленности.

— Ты послушай меня, Корнеев! Христом-богом тебе клянусь! — истово перекрестилась преклонных лет прощелыга, — Забуду я про тебя! Ей богу, забуду! — тараща на меня честные глаза, продолжала осенять себя крестным знамением воцерковлённая аферистка с людоедскими наклонностями.

— Ну, не знаю, не знаю… — лицом и голосом выдал я своё малодушие, и заодно корыстные колебания, — Где, ты говоришь, ваша бандитская касса? — как бы машинально, помахал я стволом пистолета перед носом мадам Корейко-Ирсайкиной, — Давай, показывай!

Баба Маня не по возрасту игриво развернулась ко мне задом и, не поднимаясь с колен, сначала на четвереньках, а потом о двух ногах метнулась в угол сарая. А я напрягся, крепко озаботившись тревожной мыслью. О том, что вместе с несметными сокровищами у неё под руками в любую секунду может оказаться какой-нибудь огнестрел. И дабы не выпускать вздорную шаромыжницу из-под своего пристального контроля, двинулся вслед за ней.

Когда я приблизился, старшая кладовщица уже вытаскивала из кучи с хламом убогий чемодан с обшарпанными боковинами и сбитыми углами. Мечта обворованного до нитки бомжа. Увидишь такой на улице и брезгливо обойдёшь по большой дуге.

С недружественной опаской косясь на меня, она с трудом выдернула на себя невзрачный, но даже на вид тяжеленный «угол» и положила его перед собой на пол. И бросив на меня страдальческий взгляд, полезла себе за пазуху, откуда извлекла ключ, размером почти такой же, как тот, что для наручников.

— Дай сюда! — требовательно протянул я свободную левую руку за ключом, — Сам открою!

Спорить Ирсайкина со мной не стала и ключ, сняв его вместе со шнурком с шеи, отдала. И было непонятно, то ли она уже окончательно смирилась с потерей доставшихся ей богатств, то ли не посмела оспорить килограммовый аргумент, снаряженный восемью патронами. Который я по-прежнему продолжал держать в правой руке.

Отогнав бывшую владелицу воровской казны от чемодана на пять шагов, я велел ей сесть на старое продавленное кресло. С недовольной гримасой потыкав в его пыльную обивку пальцем, ослушаться меня баба Маня не посмела и послушно уселась на указанное ей место.

Я развернул неподъёмный чемодан так, чтобы можно было держать в поле зрения не только Ирсайкину, но и изрядно уже завалявшегося Алексея Мордухаевича. После чего принялся осматривать замки и петли банковской ячейки спирто-водочной мафии.

Ни на первый, ни даже на второй взгляд не обнаружив каких-либо подвохов и в очередной раз выругавшись на свою чрезмерную мнительность, я отомкнул оба замка. Крышку чемодана я откинул под горестный всхлип бывшей богачки и владычицы морской. Опустив глаза вниз, я с полным пониманием отнёсся к горестным переживаниям Марии Антиповны. Разноцветные пачки, как в банковских упаковках, так и по-пролетарски перетянутые аптечными резинками, наполняли три четверти чемоданного пространства. Купюры в них были разного достоинства, но красноты и фиолета в этой палитре было немного. В основном преобладали коричневые оттенки стольников и зелень полтинников. Я с искренним уважением отнёсся к предпочтениям покойного Якова Самуиловича относительно колора дензнаков. И невольно передёрнулся, на секунду представив объём и вес пятёрок и трёшниц, эквивалентных лежащему у моих ног богачеству.

Всё оставшееся пространство чемодана было заполнено единым свертком, размером примерно в три кирпича. Разодрав обычную упаковочную бумагу, я наткнулся на многослойный полиэтилен, через который смутно узнавались портреты Бенджамина Франклина.

— А «рыжьё» где? — придав голосу суровость ревизора из налоговой инспекции, вызверился я на ушлую кладовщицу, — Ты про золото еще говорила! Про золото и про камни! Где всё это⁈ Ты имей в виду, я с Шалаевым перед его смертью успел поговорить и потому знаю, чего и сколько у Водовозова на хранении было!

И до того, не блиставшее оптимизмом лицо раскулаченной крысы, стало еще пасмурнее. Тяжело вздохнув, она прошла мимо меня к пыльному ларю и, сняв с него велосипед с дамской рамой, достала такой же невзрачный, как и чемодан, портфель. И такой же тяжелый. Его она опустила рядом с первой кубышкой.

— Здесь всё! — бесцветным голосом и едва слышно, проговорила баба Маня, — Всё, что было!

— Ладно, буди внучка! — оторвав глаза от второго подарка Марии Антиповны, и захлопнув крышку первого, велел я ей, кивнув на лежебоку Алёшу Вязовскина, — Чего он там разлёгся, как на пляже⁈ Посмотри, живой он там?

Баба Маня с превеликим трудом отвела страдальческий взгляд от результатов трудов праведных всей их шайки, двинулась в сторону своего фаворита. Который, по моему разумению уже давно придуривался, изображая бессознательный обморок. Подаренные мной драповые штаны вполне позволяли ему не застудить яйца на осенней земле.

— Ты скажи ему, что если сейчас он не встанет на ноги, я его пинками на улицу выкачу! — громче, чем следовало и адресуясь больше к Вязовскину, крикнул я в спину Ирсайкиной.

На мою угрозу она никак не отреагировала, а вот Алексей понял всё верно. Он вздрогнул и резво поднялся на карачки. А потом, опасливо косясь в мою сторону, принял позицию двуногого существа.

— Все на выход! — обгоняя голубков, скомандовал я, направляясь к светлеющему проёму, — И швыдче, швыдче, золотая рота!

Обернувшись, я заметил, как жертва экспроприации с тоской смотрит на презентованные мне ею богатства. В глазах её читалась бескрайняя тоска вперемешку с оседающей бриллиантовой пылью. Наверное, именно так смотрели с борта последнего парохода бегущие от большевиков недорезанные буржуи на безвозвратно потерянную родину.

— Пошли, пошли! — подхватил я под руку щедрую дарительницу, — Ты сама мне потом спасибо скажешь, что избавил тебя от этих грязных денег! Всё равно они тебе не пригодились бы.

Успокаивая словесной шелухой слегка обобранную бабку, я подталкивал её к выходу. А она тормозила и озиралась на оставленные на земле котомки с баблом и ценностями. Чтобы как-то её взбодрить и привести в чувство, я с удовольствием воспользовался услугами мальчика для битья. И с размаху дал поджопника Алексею Мордухаевичу, непростительно замешкавшемуся в дверях. Любимец бабы Мани и уголовной публики в режиме форсажа вылетел из сарая, и рухнул под яблоней. Стеная и потирая свой ушибленный копчик.

— Стой здесь! — распорядился я, отпустив локоть Ирсайкиной. И принялся пристёгивать её интимного приятеля к выбранной им яблоне. Дерево было не шибко толстым, но не настолько, чтобы его можно было сломать, перегрызть или выдернуть из земли.

Вспомнив саратовские недоразумения, я внимательно осмотрел крону дерева и пришел к выводу, что и через верх Алёша тоже не сдриснет.

— Это, чтобы он нашему с тобой интимному общению не помешал, — пояснил я бабе Мане, заметив её удивлённое выражение лица, — Мы, Марья Антиповна, сейчас к тебе домой поедем. Ты ведь пригласишь меня в гости?

Мадам Ирсайкина еще сильнее удивилась и даже попыталась что-то выразить словами. Но я не стал её слушать и метнулся в сарай за подаренными сокровищами. До машины портфель с чемоданом я дотащил в три приёма, едва не надорвав живот. И в очередной раз убедившись, насколько тяжела судьба состоятельного человека.

— Куда ты меня? — глухим напряженным голосом задала вопрос раскулаченная наследница Водовозова.

— Я же сказал, к тебе поедем! — завёл я двигатель, — Не всё же только Алёше масленица! А ты пока вот это почитай! Я протянул ей папку с клеветническими измышлениями полюбовника. Изобличающими старшего кладовщика Ликёро-водочного завода Ирсайкину М. А. в организации преступной группы и в хищении у государства материальных ценностей в особо-крупных размерах.

Глава 12

— Вот же какой подлый гадёныш! — с жаром клокочущего вулкана выдохнула сидящая справа от меня пассажирка, — Я этого обсоса золотушного сразу же после суда к себе на склад пристроила, чтобы его на цементный завод не направили. А он меня под топор наладил! Такая, выходит, от него мне благодарность! И ведь почти всё, что он здесь написал, это фуфель голимый, начальник! — забывшись, что она пока еще свободная гражданка, мадам Ирсайкина перешла на режим зоновского общения и гневно потрясла перед собой обличающими её показаниями.

За слепленный второпях, но эффективно работающий навет я опасался напрасно. Рвать на мелкие клочки и запихивать себе в рот пасквильные страницы баба Маня не решилась. Хотя ейные глазницы и источали огненные волны жгучей ненависти, она, тем не менее, благоразумно сдержалась от такой неуважительной выходки. И даже аккуратно сложила листочки назад в мою папку. Потом, вздохнув, как паровоз, надолго задумалась.

— Да, начальник, тюряга не товарищеский суд, она, как рентген, она насквозь человека видит! — неожиданно прервала старшая кладовщица тягостную паузу. — Тюрьма всю гнилую требуху сидельца различает! Видать бродяги не зря там этого сученыша на хер посадили! — разом постарев еще лет на семь, продолжила сокрушаться преданная своим молодым любовником заслуженная женщина.

— Куда ты меня везёшь, в ИВС или у тебя уже арест на меня есть? — понуро спросила меня старшая хранительница огненной воды.

Я покосился вправо и наткнулся на тусклые глаза поникшей, но по-прежнему своей лютой вражины. Это сейчас, когда я её переиграл и бессовестно обманул, она такая вся из себя несчастная бабушка. А совсем недавно, еще пару дней назад, эта милая пожилая женщина, без стеснения и жалости натравила на меня двух мокрушников. Да еще всё так обставила, что не самой лёгкой смертью от их рук я бы помер. За наследство почившего Соломоныча они бы меня на лоскуты и ленточки распустили. Не испытывая к оболганному розовощекому юноше какого-либо сожаления. И моя честная правда, основанная на том, что ничего я от тех богатств не отщипнул, их бы только злила и провоцировала на новые пытки. Нет, не зря я сегодня употребил всё своё коварство и расстроил эту тётеньку, не жалко мне её. Не жалко, но продолжать неприятный диалог придётся и завершать начатое оперативное мероприятие тоже надо. Хочу я того или нет. А, если выразиться точнее, мне это жизненно необходимо.

— Я, Мария Антиповна, чтоб ты знала, за свою жизнь еще ни одной девушки не обманул! — теперь уже с нескрываемой и обоснованной гордостью бросил я взгляд на погасшую Ирсайкину, — Какой еще к херам собачьим ИВС? А, тем более, арест и СИЗО⁈ Или, может, у тебя со слухом какие проблемы? Ты, что, в уши со своим Алёшей долбилась во время вашего прелюбодейского сожительства⁈ Хотя, что это я, у вас ведь, у кладовщиков «ликёрки» это запросто! Я же русским языком сказал, что в гости к тебе едем! А, может, ты на самом деле так сильно в СИЗО хочешь?

Ирсайкина отрицательно замотала головой. И проделала это так интенсивно, что сразу же стало понятно, что в СИЗО она не хочет. Совсем не хочет! Категорически!

Как-то по-другому подвесить психику разрабатываемой злодейки я, по лености своей, не придумал и потому грузил её тем, что интуитивно висело на языке. Не напрягался и импровизировал, опираясь на наработанные за десятилетия навыки прежней оперской работы. Как ни странно, но именно непонятная и абсолютно нелогичная ересь, вываливаемая на размягченный мозг бабы Мани, как раз и помогла удержать её в разбалансированной прострации. Не сумев прийти к какому-то знаменателю, она лупала глазами и безуспешно пыталась что-то понять. И хоть как-то оценить происходящее. Чтобы просчитать свои незавидные перспективы на ближайшее будущее. Самое главное, это то, что она надёжно отвлеклась от действительности. И пока еще не успела в агрессивном формате пожалеть о своём недавнем, и таком щедром меценатстве в пользу районного следака. Похоже, что мне удалось заставить её забыть на какое-то время про денежный чемодан и про ридикюль с драгметаллами. Которые, кстати, едут сейчас вместе с нами в багажнике «тройки».

Жила экс-миллионерша на третьем этаже обычной панельной пятиэтажки. Пришлось вместе с ней останавливаться после каждого лестничного пролёта и ждать, пока она справится с одышкой. А ведь они с Алексеем Мордухаевичем, если оный не врал, еще и сексом регулярно, и каждодневно занимались! Данная неуместная мысль зачем-то мелькнула в моей многократно отбитой голове. Я даже покачал головой, глядя на вспотевшую и распутную предпенсионерку. Практически бабушка, а всё туда же! И это при таком-то ушатанном состоянии здоровья далеко уже не юной профурсетки! Насколько же похотливый народ, эти кладовщики с долбанной «ликёрки»! Гвозди бы делать из этих людей… А потом этими гвоздями самых распутных блядей к городским воротам прибивать! Или к церковным, если не сыщутся городские.

— Разуваться я не буду! — известил я Ирсайкину, когда мы вошли в её квартиру, — Я милиционер, мне можно.

Хозяйка промолчала и, переобувшись в тапки, проследовала на кухню. В голове рефлекторно сверкнуло, что кухня, это есть средоточие колюще-режущих предметов и я, не отставая, поспешил за ней.

— Чай потом! — пресёк я попытку бабы Мани подпалить конфорку плиты под эмалированным чайником, — Давай мы сначала наши дела завершим! — я присел на табурет, стоявший сразу после входа в крохотную кухню.

— Какие такие наши дела, начальник? — настороженно замерла бывшая бюджетодержательница, до хруста сжав в руке спичечный коробок. — Чего ты еще от меня хочешь?

— Не интимной близости, на этот счет не беспокойся! — совершенно искренне заверил я старшую кладовщицу, — По этой части я твоему Алёше уж точно, не конкурент! Ты мне остальные деньги выдай и я дальше по своим делам поеду! — вцепился взглядом я в глаза мадам Ирсайкиной.

Она еще сильнее сгорбилась и обессилено опустилась на вторую табуретку.

— И вот, что, Мария Антиповна, ты прими к сведению, если ты сейчас утаишь хоть одну левую копейку, я тебя упакую по самую маковку! — я слегка пристукнул ладонью по клеёнке кухонного стола. — Даже не сомневайся! Если не высшую меру, так свою законную пятнашку ты точно, получишь! Сама же читала свидетельские показания! И кроме них на тебя еще кое-что имеется, ты не сомневайся!

Не говоря ни слова, злейший враг советской алко-экономики поднялась и, старчески шаркая тапками по желтому линолеуму, вышла из кухни. Повинуясь учению академика Павлова о собачьих рефлексах, я тоже поднялся и поплёлся за ней. Ибо, служа отечеству, уже много раз имел возможность убедиться, что в потаённых местах, где прячут неправедно нажитые средства, зачастую хранят и всевозможные стреляющие механизмы. Что ни говори, а баба Маня в данный момент моими стараниями погружена в жесточайшую стрессовую ситуацию. И посему уповать сейчас на её адекватность было бы, по меньшей мере, очень глупо.

Пройдя короткий коридор и залу вслед за Марьей Антиповной, я попал во вторую комнату. Служившую ей, надо полагать, будуаром. Не оглядываясь на меня и, как я думаю, испытывающая ко мне нелюбовь женщина, кряхтя и вздыхая, заняла коленно-локтевую позицию.

Я уже хотел призвать заслуженную, хоть и криминальную работницу спиртовой отрасли к порядку, но увидел, как она полезла под широченную металлическую койку. Роскошная в своём купеческом блеске кровать была великолепна! А спинки её увенчивались никелированными шарами и замысловатыми завитушками.

Вовремя поняв, что меня в данный момент не соблазняют и исходя всё из той же профессиональной трусости, я отступил на два шага назад и в сторону. И всерьёз сосредоточился на шевелениях широкой задницы Марии Антиповны. Тщетно пытаясь понять, что же это она там под своей величественной койкой делает.

Пока я ломал голову, как не допустить посягательства на свою жизнь и здоровье, двуспальная жопа старшей кладовщицы подалась назад. Из под кровати Баба Маня выбралась, двигая по полу обыкновенный посылочный ящик. Средних размеров и с остатками сургуча на его боковине.

— Забирай, начальник! Это всё! Больше у меня ничего нет! — с мертвенным безразличием, очень тихо пробормотала старшая спиртоохранительница, — Если хочешь, я тебе еще свою сберкнижку на предъявителя отдам. Там тыщи полторы, И в кошельке еще рублей сорок от получки осталось, — сидя на полу и тяжело дыша, без какой либо насмешки на лице и в голосе, предложила она.

Я молча поднял с пола фанерную коробку и, не прощаясь, пошел на выход. Прагматично рассуждая на ходу о том, что за полторы тысячи, даже, если к этой сумме добавить сороковник из бабкиной получки, толкового киллера на голову действующего мента ей не найти. А с бестолковым, даст бог, я уж как-нибудь справлюсь. В том, что других существенных накоплений у Ирсайкиной не припрятано, я почти не сомневался. Всё же, какой-никакой, но я опер. И человеческое лукавство от неполживой истины отличать научился еще в прошлой жизни.

Поставив увесистую посылку на пол заднего сиденья, я запустил двигатель и вырулил со двора. Надо было побыстрее вернуться на загородное пазьмо семейства Вязовскиных и освободить ни в чем не повинную яблоню от иуды-мичуринца. Не скрою, мне очень хотелось отложить это дело до утра. Но уже начав колебаться, я вовремя вспомнил, что ночные погоды ныне случаются отнюдь не летние. А из тёплой одежды на Алексее одни лишь подаренные мной зимние штаны. Всё остальное, включая легкомысленные сандалеты, ночному сентябрю не соответствует никак. Оно бы и хер с ним, с этим вороватым иудеем, но наручники, которыми он накрепко повязан с деревом, имеют отштампованный на них номер. И пусть они за мной не числятся, однако, если изнеженный кладовщик, замёрзнув, вдруг окочурится или до кого-то доорётся, то проблем в моей жизни существенно прибавится.

Бывшего фаворита бабы Мани я нашел сидящим под уже знакомой яблоней. Увидев меня, он с оптимизмом отринул грусть-печаль и поначалу обрадовался мне, как родному. Похоже, Алексей успел к этому часу напрочь разувериться в том, что я вернусь за ним. А, если и вернусь, то не сегодня.

Я снял с него браслеты, но он почему-то на ноги не подниматься не торопился. Продолжая греть осеннюю землю своей толстой жопой. Поскольку давно уже хотелось есть, меня это тупое упрямство рассердило. Да и домой тоже было пора, потому что устал. Но предавший свою любовь лжесвидетель с места не двигался и бросал в мою сторону неприветливые взгляды.

— Чего ты сидишь, как главный раввин перед конгрегацией иудейских пидарасов? Вставай уже и домой поехали! — не скрывая раздражения, повысил я голос. — Или тебя опять в кандалы заковать?

— Сергей Егорович, не надо в кандалы! Вы лучше скажите честно, а мы точно, домой поедем? — бодро подскочив с чернозёма, недоверчиво поинтересовался работник хмельной отрасли, сменив хмурый взгляд на более душевный, — И еще скажите пожалуйста, куда вы Машу отвезли? — спросил он еще более заискивающим тоном, — В тюрьму?

Подтолкнув любопытного кладовщика к выложенной кирпичом дорожке, я уверил его, что Машу я отвёз к ней домой. И, что его я тоже отвезу по месту прописки, к маме.

— Ты знаешь, Алексей, а я бы на твоём месте поберёгся! — решил я поубавить жизнерадостного оптимизма у кладовщика, когда мы сели в машину, — Так уж получилось, что мне пришлось ознакомить твою сожительницу с показаниями, которые ты на неё дал. И, насколько я понял, ей они сильно не понравились. Думаю, что теперь твоя бабка запросто мышьяка тебе в чай сыпанёт! Или еще какую-нибудь каверзу сотворит, чтобы ты до срока в ящик сыграл. Да чего там, ты же лучше меня знаешь, что у неё с этим не заржавеет!

Радость на лице Алексея Мордухаевича вновь и в который уже раз за сегодня померкла, уступив место тоскливой тревожности. Видимо я не ошибся и про суровый нрав бабы Мани Алёша знал намного лучше, нежели я.

Я снова мысленно погладил себя по голове, радуясь, что судьба-злодейка, с завидным постоянством отбивая мне мозги, какую-то их часть всё же пощадила. И мне в очередной раз удалось разобщить устойчивую преступную группу. Можно сказать, криминальную семью. А теперь, моими стараниями, они уже не скоро снюхаются. И прежнее своё доверительное общение возобновят так же не завтра, и не через неделю. Пусть они пока косятся друг на друга без прежней любви и плюются ядовитыми сгустками ненависти. Лишь бы не в мою сторону.

— Сергей Егорович, как мне теперь на работу идти, она ведь и вправду отравит! Или каких-нибудь уголовников на меня напустит! — оробевший Алёша потеребил меня за рукав, когда я остановил машину неподалёку от его дома. — Я даже уволиться не могу с «ликёрки», мне ваша инспекция по исправительным работам этого не разрешит!

Я пожал плечами, поскольку был голоден и потому проблемы негров в данный момент шерифа волновали меньше всего.

— Может, еще не отравит, — еще раз пожал я плечами, не скрывая своего равнодушия к судьбе ренегата, — Ты ступай, Алексей! Тебя сейчас твоя мама котлетами накормит, а мне еще через полгорода пилить! И не ссы ты так обильно, ты же и сам матёрый уголовник! — лениво ободрил я ликёро-водочного труженика,. — Ладно, не бзди, поговорю я с твоей Маней, не тронет она тебя! — сжалился я над трусливым любителем древности,. — Ты, главное, старайся не общаться с ней на непроизводственные темы. И про любые её замыслы, если таковые тебе станут известны, сразу же мне сообщай! Понял меня?

Ободрённый моим участием Алексей Мордухаевич, с жаром заверил меня, что все мои рекомендации он выполнит и ничего не утаит. А я, дождавшись, когда драповые штаны покинут салон автомобиля, газанул в сторону профессорского гаража. Как бы мне не хотелось напитать молодой лейтенантский организм, мне до того предстояло выгрузить золото-валютную обузу.

Старческий маразм юного тела заставил меня загнать машину в стойло, закрыть за ней ворота и только после этого выгрузить казну спиртоводочной мафии. Я еще из лекций истмата своей первой молодости хорошо помнил, что социализм, это, прежде всего, учет и контроль. Однако, пересчитывать трофейную наличность не стал. Просто по причине лености. И даже в портфель не полез, чтобы полюбопытствовать относительно золото-каменных излишеств. А про бабло, изъятое у Ирсайкиной, я и вовсе забыл и вспомнил о нём только тогда, когда начал выезжать из гаража. Пришлось глушить двигатель и тащить ящик вслед за уже спущенными в погреб богатствами.

Выруливая на проспект, я поймал себя на мысли, что очень хочется употребить чего-нибудь горячительного. Не будучи уверенным, что у Паны остались какие-то запасы, я нашел в себе силы и притормозил у нужного магазина. В машину я вернулся с чувством выполненного долга и с двумя болгарскими бутылками «Плиски», и «Медвежьей крови».

Заходя в квартиру и предвкушая скорое удовольствие от лизиной стряпни и первого стопаря, я подивился тому, что меня никто не встречает. Обычно урюпинская племянница, едва заслышав звук отпираемого замка, уже успевала добежать до двери и суетилась вокруг, мешая снять верхнюю одежду и обувь. Сегодня этого ажиотажа не наблюдалось. Предположить, что дома пусто, тоже не получалось, так как с кухни раздавались голоса, а под ногами я разглядел обилие женской обуви. И, как минимум, две пары из этого обилия мне показались незнакомыми.

Не чувствуя за собой особой вины, я заменил ботинки на свои тапки, смело двинулся по коридору.

То, что чувства меня подвели, я начал подозревать, когда голоса стали узнаваемы. Окончательно я убедился в ненормальности происходящего, когда свернул по коридору в сторону кухни. И вместе с тем, сильно порадовался своей предусмотрительности насчет приобретения болгарских напитков.

Кроме Паны и Елизаветы, за кухонным столом сидели Наталья и Полина. В глаза бросилось то, что чашки с чаем стояли перед ними полные. А куски торта, находившиеся перед ними на десертных тарелках, так же, были не тронуты. По всему выходило, что девушкам было не до чаепития и прочих кулинарных радостей. Они грустили. И я успел вознадеяться, что не очень злобно.

— А Лида где? — вместо приветствия, непроизвольно выдавил я из себя то, что первым пришло в голову.

Глава 13

— Ох, ты ж, господи! — со своего насиженного места в углу заполошно выдохнула Левенштейн, отреагировав на мой досадный промах.

А все молодые самки недобро промолчали, вперившись в меня горящими глазами хищниц. Они и дальше так же продолжали молчать, низводя мою психику немым укором. Жгли меня взглядами, пока я собирался с мыслями. У них, в отличие от добрейшей Паны, интерес до тугой лейтенантской плоти и его горячего сердца был далеко не платоническим. Некоторые из возбудившихся мамзелей даже сузили глаза и с единообразной неодобрительностью поджали губы. Не проявив ни малейшего ко мне сострадания. Надо думать, что тем самым они решили продемонстрировать мне своё полное презрения «фи». Вместе с надуманной на ровном месте обидой.

— Во, он даёт! Совсем обнаглел! — возмущенно отреагировала от окна самая младшая из соискательниц, очнувшаяся первой, — Мало ему этих, он еще и про Лидку вспомнил! У них, — несовершеннолетняя хабалка пренебрежительно обвела быстрым взглядом всё еще щуряхщися на меня тупой неприязнью девиц, — У этих-то хотя бы сиськи есть! И вообще, ты же обещал, что, когда я вырасту, ты на мне женишься! — некстати вспомнив какую-то мою неудачную шутку, срывающимся голосом укорила меня Елизавета. Глаза урюпчанки незамедлительно наполнились пока еще статичной влагой.

А я, судорожно просекая поляну, с тревогой отметил, что еще секунда-другая и пельменная разбойница окончательно отвяжется. И примется давить на мою хрупкую ментальность безудержными рыданиями. Вот тогда процесс совсем уже выйдет из-под контроля и станет по-настоящему необратимым. Три безумные волчицы, свято уверовавшие в своё безоговорочное право на обладание двухголовым следаком, это серьёзног. Это вам не взвод враждебного НАТО или какого-то там Бундесвера. И даже не этническая ОПГ, объявившая джихад иудеям, и голодному Поволжью. Этих не остановит никто и ничто. В том числе и то печальное обстоятельство, что одна из двух голов назначенного ими несчастного счастливцем, уже не единожды подверглась тяжелым контузиям. У мамзелей, еще задолго до рождества Христова были и по сей день остались свои представления о собственном счастье. Пусть, не всегда совпадающие с логикой и обыкновенным человеческим разумом. Это потом, гораздо позжеони неизбежно поймут, что потратили свои лучшие годы на прозябание с неблагодарной скотиной. Да что там со скотиной, с подонком и сволочью! Которую они опрометчиво выбрали своим принцем. Потому как любовь зла… А в этот конкретный промежуток своего неустойчивого гормонального бытия эти милые девушки готовы загрызть и затоптать кого угодно. Любого, кто попытается помешать реализации их судьбоносного выбора. В данном случае они примериваются к моей трахее. Ситуацию надо было быстро ломать.

— Не сиськи красят человека! — на автопилоте торопливо огрызнулся я, воспользовавшись штампом, — Ты, Лизавета, сначала научись борщ варить, как его варит Лидия Андреевна! И так же, как она, университет попытайся окончить, прежде, чем её походя Лидкой называть! — одёрнул я наглую малолетку с чудовищными матримониальными амбициями.

— А кто она, эта Лида? — неожиданно для присутствующих вежливо и негромко забеспокоилась доселе угрюмо молчавшая Полина, — И при чем здесь её сиськи? И почему борщ? — как серо-крапчатая цесарка завертев головой, она вдруг заметалась взволнованным взглядом между кухонными заседательницами. Сначала девушка перевела свои красивые, но недоверчивые глаза с Паны на Наталью Сергеевну Копылову, а уже с той воззрилась на юную возмутительницу наших внутрисемейных отношений. На меня мадемуазель Полина упорно не смотрела. Видимо, не доверяя объективности моего потенциального ответа на поставленные ею вопросы.

— Да тебе-то, какая разница! — с досадой и, нимало не утруждая себя ответной вежливостью, оборвала её любопытство прокурорская помощница, — Чего ты вообще сюда припёрлась⁈ Чего тебе тут нужно? Он и так уже от вашего семейства настрадался, дальше некуда! Сначала из-за Аньки в армию из университета загремел, а потом еще из-за тебя по башке получил! — вызверилась прокурорша на нахально торчащие даже через бельё и одежду соски спелой школьницы Полины. И на персиковую свежесть её щек. — Искала бы лучше себе женихов в своей пионерской организации!

Я с глубочайшим удовлетворением удостоверился, что моя названная племянница вроде бы передумала погружаться в пучину безудержных рыданий. Подавшись вперёд и забыв прикрыть рот, она с интересом внимала происходящему. Как, собственно, и Пана Борисовна. Которая делала это с гораздо большим достоинством. Но справедливости ради, стоило бы отметить, что Левенштейн, кроме всего прочего, вела себя милосерднее. Она косилась в мою сторону с испуганной жалостью. И единственная из всех присутствующих, согревала меня пусть и неодобрительным, но всё же сочувственным взглядом.

Постепенно и уже более уверенно я начинал чувствовать себя в своей сиротской тарелке. Уже почти поверив, что пик главной опасности миновал, я расправил плечи и на присутствующих теперь посматривал не без снисходительности.

— Я, между прочим, уже давно комсомолка! — с вполне объяснимой гордостью вздёрнула нос Полина. — И учусь не в школе, а в университете! — добавила она, бросив торжествующий взгляд на школьницу Лизу. — А где мне искать женихов, я уж как-нибудь сама решу!

— Девочки, девочки! — решила встрять в препирательства озабоченных гетер Пана Борисовна, — Успокойтесь! Это, во-первых! А, во-вторых, уверяю вас, Серёжа, это не совсем то, что вам нужно! Уж вы мне поверьте! — грустно улыбнулась своим словам мудрая женщина.

Я, сначала с удивлением и непониманием посмотрел на тётку. Но через секунду моё сердце наполнилось благодарностью к этой доброй докторице исторических наук.

— Это потому, что он кобель? — простодушная Лиза решила расставить все имеющиеся у неё точки над кириллицей, — Ну чего? Вы же сами много раз мне это говорили! — не желая признавать своей безграничной бестактности, она упрямо делала вид, что не замечает укоризненного взгляда Левенштейн.

— А ты, комсомолка, имей в виду, что у Сергея еще Эльвира есть! — малолетняя ехидна мстительно одарила Полину улыбкой.

Она хотела продолжить информационный террор в отношении и без того уже поникшей конкурентки, но остановилась. Потому что вовремя заметила мой не по-родственному строгий взгляд.

Что ж, нарыв безусловно назрел и по всему выходило, что пришло время пресечь нездоровые толки в электоральной среде. Но пресекать эти толки следовало без тяжелых последствий и лишних душевных травм присутствующих здесь барышень. Пока еще они этого не заслужили. Скорее даже, наоборот.

— Ты, Лиза, зря меня не виновать и клятвоотступником при девушках не выставляй! — начал я последовательно снимать с себя беспочвенные обвинения, — Жениться на тебе я никогда не обещал! Предположение такое высказывал, но и не более того! — сурово посмотрел я на задохнувшуюся от возмущения девчонку, — И нечего здесь изображать из себя потерпевшую! — возвысил я голос, — Я всё прекрасно помню, ты не смотри, что у меня две контузии! А, если что-то и забуду, то тогда мне Пана Борисовна напомнит, она при том разговоре присутствовала. Так или я ошибаюсь? — повернулся я в сторону внимательной Левенштейн.

— Так! — после некоего раздумья лаконично ответила мне профессорша.

— А посему, не наглей и веди себя прилично! — без излишней суровости посмотрел я на уличенную в попытке матримониального мошенничества гражданку Фадееву. — Вот тогда, возможно, будет и тебе счастье! — решил я подсластить пилюлю нахохлившейся пельменнице. — Закончишь школу с отличием, поступишь в универ и мы вернёмся к этому вопросу.

На последних словах Елизавета с проявлением горестных чувств притормозила и демонстрировать безутешное горе перестала. Она подошла к Пане и та её обнадёживающе погладила по спине. От этой идиллической картины на душе стало немного легче. Но уже через секунду я понял, насколько я недооцениваю свою новоприобретённую родственницу.

— А вот эти?И еще Лидка с Эльвирой⁈ — выплеснула наружу свои опасения брачная пиявка по имени Лиза, — Пока я буду в школу ходить и в институт поступать, они-то ждать не будут! Окрутят тебя и детей еще нарожают!

В отсутствии логики и в неумении выстраивать причинно-следственные связи эту сопливку заподозрить было сложно. Все узкие места и все зримые препятствия, которые могли помешать её грандиозным планам, она рассмотрела без промедления и четко сформулировала.

— Успокойся, Эльвира на замужество не претендует! — я воспользовался неординарностью происходящего и, подойдя к плите, нахально напился прямо из чайника, — А с Лидией Андреевной я при всём желании не могу пережениться. Она моя непосредственная начальница и никто не позволит нам с ней разводить семейственность в подразделении! Конфликт интересов! — для пущей достоверности блеснул я термином из двадцать первого века. — Поняла?

— Не поняла! — продолжила упорствовать брачная аферистка, — На тех старухах ты и так никогда не женился бы! Я про них просто так вспомнила, — самоуверенно отмахнулась она, — С этими-то как быть? — Елизавета давила моё сознание как бульдозер на клумбу с незабудками и покидать выбранную колею не желала.

Я невольно перевёл взгляд на Наталью и Полину. Девушки смотрели на меня не мигая и с однотипными выражениями лиц. Особой неприветливости в их глазах уже не светилось, но легче мне от того не было. Непроизвольно вздохнув, я мобилизовал все оставшиеся после мозговых травм умственные способности. Дабы и рыбы вкусить, и свой лейтенантский анус сохранить в относительной неприкосновенности. Ссориться с девками, чьи отцы, даже при всех моих знакомствах, могут сильно осложнить моё бытие в этом городе, мне не хотелось. Да и просто не хотелось их обижать. И та, и другая того не заслужили. Ну Лиза, ну мерзавка…

— Полина мне счастья составить никак не может! — с непередаваемой грустью глядя в глаза девушки, изобразил я вселенскую печаль на своей физиономии, — Ты спроси у неё сама! Знаешь, какой у неё отец строгий⁈ Очень серьёзный мужчина и дружить он нам с самого первого дня нашего знакомства запретил! — продолжая созерцать растерянность в глазах студентки и комсомолки, расстроено пожал я плечами. — Он у неё полковник, а я всего лишь лейтенант. Так-то, Елизавета! — я отвёл взгляд от лица Полины и потому её реакции на свои слова увидеть не сподобился.

— Так что зря ты меня, Лиза, кобелём обругала! Нехорошо на честных людей понапраслину наговаривать!– упрекнул я не по годам дотошную малолетку, — Сама видишь, в этой ситуации я сам сторона пострадавшая и жениться могу только на Наталье. А любое иное счастье мне недоступно и даже опасно! Не только для карьеры, но и для здоровья!

Из присутствующих представительниц прекрасного пола только одна смотрела на меня с пониманием и малой долей восхищения. Остальные три, те по-прежнему, радости, либо какого-то удовлетворения не проявляли и не выказывали. Они не плакали, не ругались и драться ко мне не лезли. Но при этом было очевидно, что конфликт, запах которого осязаемо витал под кухонным потолком, исчерпанным они так же не считали.

— Да пошел ты! — неожиданно взорвалась прокурорша, — Скотина!

Наталья сначала раз-другой шмыгнула носом, а потом начала всхлипывать и лицо её стало некрасивым. Пана мягко отстранила от себя Лизавету и поднялась с табурета. Подойдя к Копыловой, которой я только что практически сделал предложение, начала её успокаивать.

Видимо я всё же где-то перегнул палку или ошибся с интонациями. Очень трудно во время таких вот напряженных переговоров угодить сразу четверым, конкурирующим между собой, интересантам. И при этом никого из них не царапнуть. Особенно, если оппоненты женщины и возраст у них варьируется от нуля до бесконечности. Вернее сказать, от подросткового до пенсионного.

Скатываться в мудовые страдания для меня сейчас было бы смерти подобно. Не для того я столько слов нагородил и душевных мук претерпел, чтобы всё достигнутое пошло прахом. Разговор следовало незамедлительно завершать, но делать это надо правильно. То есть, последнее слово было необходимо оставить за собой. И слово это не должно быть понятным никому, кроме меня. Впрочем, и для меня это так же не обязательно.

— Ладно! — я еще раз отхлебнул из чайника, — Не хочете, как хочете! Дело это бабье и сами решайте, как оно для всех будет лучше! А я любое ваше решение приму со всем своим смирением, –с видом оскоплённого монаха оглядел я всех дам, в том числе и Левенштейн, — Но! — поднял я вверх указательный палец, — Предварительно это решение рассмотрев и согласовав со своей моралью, совестью и принципами! — последнюю фразу я озвучил твёрдым голосом, не допускающим никаких возражений.

— Я есть хочу! — уже привычным тоном домашнего деспота обратился я к Елизавете, — Пока я душ приму, ты мне в комнату поесть собери! Всего, что есть и побольше!

Выдав указание к исполнению, я развернулся и двинулся за чистым бельём, и свежим банным полотенцем. В спину меня толкала вязкая и липкая, как кисель, недоумённая тишина. Но, пока не свернул по коридору к залу, никто из четверых так и не швырнул мне в след ни ножа, ни вилки.

Проснулся я без будильника. Свежим и отдохнувшим. Подходя к помещениям для водных процедур, я заметил на кухне Елизавету. И только после того вспомнил вчерашний совет в Филях. А так же то, что никто из высоких договаривающихся сторон, не ушел с него удовлетворённым. Во всяком случае, при мне.

Завершив все свои утренние дела, я оделся и направился на кухню завтракать. Тем более, что пахло оттуда чем-то съедобным.

— Вот! — с неуверенной гордостью Лиза поставила передо мной тарелку с парящим борщом, — Только попробуй сказать, что у Лидки лучше получается! Тётя Пана уже поела и очень меня хвалила!

Запах от тарелки исходил недурственный и отказываться от эксперимента на себе я не стал. До того, как проглотить первую ложку, я успел подумать, что Лизавета, обычно любящая поспать до последнего, сегодня себе в этом удовольствии мужественно отказала. Борщ, это часа два и никак не меньше.

— Согласен! — без какого-либо лукавства выдал я своё экспертное заключение после того, как выхлебал полтарелки, — Достойно у тебя получилось! Теперь тебе осталось в отличницы выбиться, ну и, само собой, университет! — продолжая проворно веслить ложкой, напомнил я Лизе о своих условиях.

В РОВД я прибыл за пятнадцать минут до оперативки. Не заходя к себе, сразу пошел к руководству. Зуева перекладывала на своём столе бумажки и что-то черкала в журнале. Надо думать, готовилась, чтобы аргументированно ответствовать перед Данилиным.

— Лида, это я! — с милой улыбкой Юрия Деточкина обратился я к матери-командирше, — Здравствуй, Лида!

Капитан Зуева оторвалась от учетов и подняла на меня глаза.

Напитавшись вчера вздорными попрёками и неудовольствием трёх алчущих семейного счастья девиц, я и здесь ждал чего-то похожего. Но, к счастью, ошибся. Лидия Андреевна мне была рада бескорыстно. В этом я убедился, когда она, вскочив из-за стола, подбежала ко мне и повисла на шее.

— Я уже думала, что ты в райотдел не вернёшься! — всхлипнув, выдала она мне странную новость, — Говорят, тебя в область переводят, это правда? — отстранившись, она пытливо вгляделась мне в глаза, — А еще говорят, что тебя в Москву забирают!

Лида выскользнула из моих рук, которыми я, утратив над собой контроль, уже начал тискать её роскошную задницу и пытался нащупать недоданную ей создателем грудь. Отшагнув назад, начальница поступила правильно и очень вовремя. Так как дверь в кабинет открылась без стука и в её проёме появилась следачка нашей группы Наташа Пастухова.

— Лида, ты идёшь? — с ходу обратилась она к Зуевой, — О, Сергей, здравствуй! — заметила она меня. — Лида, пошли уже к Данилину, а то он опять ногами топать будет! — подхватив под руку, Наталья потащила меня в коридор.

В предбаннике главного следственного начальника в меня упёрлись десяток пар любопытных глаз. Не считая Тонечки и Валентины Викторовны.

— Проходите, Серёжа! — проворковала капитальная женщина, улыбаясь мне, будто я ей подарил упаковку противозачаточных таблеток, — И вы тоже заходите! — не отворачивая от меня взгляда, позволила она личному составу следственного отделения.

Народ на секунду заморозился и, в так называемой приёмной образовалась могильная тишина. Даже беспардонная Антонина замерла и, перестав изображать Наташу Гончарову, простодушно выпучила глаза на свою старшую коллегу. Проявившую несвойственную ей добросердечность к процессуально-независимому челядину следственного отделения.

Поблагодарив античную женщину, неожиданно искупавшую меня в своей приязни, я открыл дверь в начальственный кабинет и смело шагнул вперёд. Данилин, будучи в глубокой задумчивости, разминал сигарету.

— Ага, ну вот и наш орденоносец явился! — в ответ на моё уставное приветствие, с неискренней улыбкой изобразил свою радость Алексей Константинович. — Да ты проходи, Корнеев, проходи, чего встал⁈

Глава 14

Странное по формулировке приглашение отделенного командира было высказано без какой-либо интимности. Ничуть не таясь и в полный голос. И хер бы с ним, но подпирающий со спины народ к такому информационному выверту со стороны начальства готов не был. В затылок мне послышались стихийные и потому искренние вздохи, выдохи, и прочие восклицания. Неконтролируемые и, как мне показалось, не все они были позитивного свойства. А еще мне очень захотелось понять, что же такое побудило Алексея Константиновича прилюдно продекларировать данную эскападу. Ну не мог же он всё это просто так выдумать в своей начальственной и потому до бескрайности умной голове. Да еще без посыла вышестоящих бояр от МВД и родной партии! Откуда бы ему знать без веяний сверху про мои дерзновенные амбиции относительно ордена? Которые я без стеснения и в форме ультиматума озвучил угнетающей верхушке областной парторганизации.

Однако, разум контуженного ветерана подковёрных игр в моём спинном мозгу включился вовремя! И на спонтанно проявленную Данилиным провокацию я ничем не отреагировал. Во всяком случае, зримо.

А тем временем, ропот и брожение из-за спины нарастали всё сильнее, и явственней.

Я принципиально не обращал внимания на зудящую эрекцию личного состава. Равно, как и на пока еще непонятый мною взгляд главного из всех присутствующих здесь майоров. Вместо этого я с невозмутимой смиренностью проследовал к своему стулу. На котором разместился с видом задумавшегося глубоко порядочного человека. Которого пока еще пускают не только в приличные дома, но и в некоторые начальственные кабинеты.

И да, меня несколько удивило еще одно обстоятельство. А именно то, что доселе строгий Данилин, прежде не терпевший пустословия подчинённых в своём кабинете, сейчас молчал. Ныне он своего внимания на праздный бубнёж следаков почему-то не обращал.

— Изволь объясниться, Корнеев, к какому такому подвигу ты вдруг причастным оказался? — прекратив нервно тискать пальцами «родопину», начал её прикуривать майор. — Это с какого вдруг перепугу мне из области на тебя пальцем указали? И велели, чтобы я инициативу проявил по представлению тебя к ордену? Это как понимать, лейтенант⁈ Не к «Отличнику советской милиции», а к ордену, блядь!! — сорвался Данилин на фальцет, не выдержав казуса космического масштаба в священном ритуале раздачи слонов.

Я снова, и теперь уже почти привычно,удивился несвойственной Алексею Константиновичу необычайности. И это, еще мягко говоря! Ранее, все вопросы деликатного характера он неизменно задавал без свидетелей. Во всяком случае, так у него было со мной. Всегда так было! А тут он вдруг настолько распоясался, что, наплевал на основополагающие принципы окормления служивой паствы. И пох#истично забил на всё. На все писаные и не писаные правила для любого милицейского начальника. В том числе забил и на проявленную им сверхпубличность текущего момента. В результате, без малого пятнадцать любопытных рыл следственной масти алчно жаждали новой крамолы и иных непотребных зрелищ. И затаив дыхание, впитывали происходящее, не пропуская мимо ушей ни одного грана скандальозной инфы.

Ситуация усложнялась тем, что все находящиеся в помещении, были профессионалами. И потому процессуально независимый народ на вопиющую промашку Акеллы отреагировал моментально, и единообразно. Он, этот во многом искушенный народ, мигом заткнулся и, дико выпучив зерцала, погрузился в арктическое безмолвие. Ранее такой стерильной тишины в этом кабинете я не наблюдал ни разу. Я даже услышал волнительное поскрипывание перегруженного стула под толстой и, безусловно, заслуженной жопой старшего следователя Шичко. Которую мне совсем недавно так и не удалось сфаловать на халявный сочинский песок ведомственного санатория. Или же я опять что-то путаю…?

— Чего молчишь, лейтенант, я вопрос тебе задал! — одной затяжкой втянув в себя половину болгарской сигареты, продолжил дознание Данилин, — Я тебя об одном только прошу, ты дурака, пожалуйста, сейчас не включай и на секретность не ссылайся! Давай, смелее, Корнеев! Ты не стесняйся, ты валяй, хвались своими заслугами! А мы тут все за тебя дружно порадуемся. Всем нашим подразделением! Ведь порадуемся же, а, товарищи офицеры?

С суетным блеском в глазах Алексей Константинович оглядел присутствующих в кабинете подчинённых. Которые, в свою очередь, по примеру начальства также еще больше возбудились и заёрзали мозолистыми седалищами по казённой мебели. Относительно спокойной оставалась только Лида. Она время от времени оборачивалась и окидывала меня печальными взглядами. Как я понял, кем-то пущенная сплетня о моём скором отбытии в белокаменную, крепко засела занозой в её истерзанной душе.

— Так точно, товарищ майор! — решив придерживаться приобретённых в армии рефлексов, дисциплинированно поднялся я с места, — Высшим, но мудрым руководством нашей Родины принято принципиальное и окончательное решение о моём награждении. Сам точно не знаю, но как мне сказали, награждать будут по итогам моей службы в Октябрьском РОВД! А, если сказать еще точнее, то за безупречную работу во вверенном лично вам следственном отделении! — стремясь придерживаться стиля незабвенного Юдки Берковича Левитана или, по меньшей мере, Игоря Кириллова, с достоинством отчеканил я.

Коллеги окончательно перестали придерживаться служебной дисциплины и даже какой-то самой примитивной этики. Они загомонили, уже ничуть не сдерживаясь. А самые темпераментные из них повскакивали с мест. И подались с дальней периферии кабинета ближе к солирующим в этом акте исполнителям. То есть, ко мне и к товарищу майору Данилину.

— Чего-о-о⁈ — поперхнувшись вонючим болгарским дымом, закашлялся следственный начальник, — Ты чего несёшь, Корнеев⁈ Ты издеваешься? Какие на хер итоги⁈ Нам всем еще целый квартал до конца года пахать и показатели из глубочайшей жопы вытягивать! — надсадно отбухав прокуренными лёгкими и вытерев кулаком выступившие от натуги слёзы, оскорблёно взвился наш шеф, — И вообще! Ты же у нас в Октябрьском без году неделя служишь! За что тебя-то награждать⁈ — никак не желал униматься принципиальный по части вручения орденов майор.

— А ну, сюда всем внимание! Кто-нибудь здесь понимает, что происходит? Есть у кого-то информация по Корнееву? Лидия Андреевна, вы что скажете⁈ — обратился за помощью к Зуевой и к залу начальник следствия.

Лида, как ванька-встанька подскочила со своего стула и замотала головой, категорически отрицая, что она обладает какими-то интересующими майора знаниями.

А Данилин, так ничего и не прочитав на моём каменном лице, тоже нервно вспрыгнул на ноги. И навис над своим столом, буравя капитана Зуеву горящими глазами. Нездоровый чахоточный румянец, играющий на его щеках, добра никому не сулил. Он не предвещал ничего хорошего для любого, кто попытается утаить хотя бы крупицу важнейших сведений. И еще товарищ майор почему-то решил, что Лида может быть в курсе относительно изменений в моей героической судьбе. Впрочем, могло быть и так, что его внештатные информаторы тупо переусердствовали. Что его стукачи просто переоценили степень допуска Лидии Андреевны к моим личным секретам.

С сомнением поковыряв глазами съёжившуюся под его взглядом замшу, Алексей Константинович махнул на неё рукой, позволяя ей опуститься на стул. Но Зуева предпочла остаться в стойке «смирно». Чтобы хотя бы этим доказать возбуждённому руководству свою лояльность. И готовность в дальнейшем честно служить ему лично. А заодно и Родине.

Товарищ майор, не торопясь, по-удавьи обвёл каждого следака пристальным взором. Но никто из них не оправдал его надежд. Кто-то, не напрягаясь с креативом, взял и малодушно опустил глаза в пол. А кто-то, тоже, особо не мудрствуя и не стесняясь моего присутствия, просто помотал головой. Тем самым давая понять, что и рад бы заложить любимому начальнику борзого выскочку, да господь не сподобил. Не наделил необходимыми знаниями и актуальной компрой на нестандартного летёху.

— Слушай, Корнеев, — стараясь сдерживать свои эмоции и сжимая кулаки до белых костяшек, снова обратился ко мне майор, — Я же просил тебя! Я тебя как человека просил! Ну не еб# ты мне мозги! Говори, сука, что опять вокруг тебя происходит? Чего ты опять натворил⁈ Или, может, ты их стесняешься? — Данилин, даже не утрудившись обвести взглядом принадлежащий ему личный состав отделения, вяло, если не сказать пренебрежительно, шевельнул пальцами, — Так это ты напрасно! Потому как данная информация, это, как говорится, секрет полишинеля! Всего на несколько дней этот твой секрет тайной будет! Не бывает чудес, всё равно протечет из кадров! Или мы еще раньше из политотдела всё про тебя узнаем. Тем более, что скрывать никто и ничего не будет! Не для того тебя награждают, лейтенант Корнеев, чтобы прятать это событие от гарнизона области! — ни на миг не отводя от меня пытливых глаз, на одном дыхании выпалил Алексей Константинович.

Что ни говори, а он прав! И по-хорошему, надо было бы сейчас потрафить дорогому товарищу майору и хоть что-то ему слить. Но что я мог ему рассказать, если у меня самого не имелось какого-то ясного понимания о происходящих эволюциях? А кроме того, давным-давно и гвоздями-двухсотками было вбито в мой мозг, что уж лучше промолчать о себе, чем сболтнуть что-то лишнее. Слишком часто я сожалел, особенно по молодости, когда что-то сказал сверх минимального минимума. И напротив, за всю свою богатую на события жизнь я почти ни разу не пожалел о том, что промолчал, когда язык рвался на свободу.

— Поверьте, товарищ майор, если по правде, то сам толком ничего об этом не знаю! — почти не лукавя, упёрся я наичестнейшим взглядом в растерянные и одновременно с этим, злые глаза отца-командира, — Так-то мне по совокупности моих заслуг планировали орден Ленина вручить! И, понятное дело, в комплекте с соответствующей медалью. Но, ей богу, Алексей Константинович, я в категорической форме от Золотой Звезды отказался! Считаю, что это было бы слишком уж нескромно! Как-то не по-комсомольски и не по совести! Слишком уж я молод и не время еще! Да и не космонавт я. И под танк вражеский, слава богу, ни разу не бросался. Вот, если бы года через два, может быть… — неуверенно пожал я плечами, продолжая удерживать взгляд майора Данилина на себе и осторожно косясь на окаменевшего бордовым гранитом Талгата Расуловича. Лицо майора Ахмедханова насытилось колором кирпичного оттенка и утратило какую-ибо пластичность.

— И вот еще что, вы, товарищ майор, поймите правильно, меня настоятельно просили не распространяться на эту тему, — я многозначительно поднял глаза на потолочный плафон, заменяющий в его кабинете люстру. — Мне даже среди сослуживцев рекомендовали особо не болтать!

Я попытался придать лицу соответствующее выражение, которое добавило бы моим словам солидности и веса. Но, похоже, что не шибко преуспел с этим делом.

Мне трудно было объективно оценить эффект от своей лицедейской мимики, не отслеживая ответной реакции благодарной публики. Поскольку смотреть на коллег не было никакой возможности. Всем моим вниманием безраздельно располагал Алексей Константинович Данилин. Но то, как он живенько воспринял полный фуфлыжного авантюризма блеф про орден Ленина и Золотую Звезду Героя, меня вполне удовлетворило. Выпущенный мною механический заяц, его таки смутил и от дальнейших раскопок вроде бы отвлёк. Собственно, чему тут удивляться⁈ Совсем мне не верить, даже учитывая мою, мягко говоря, неоднозначную репутацию, он не может. Поостережется на всякий случай и будет прав. По той простой причине, что пропорция вермишели и воздуха, которые я прям только что замешал и вывалил на зрителей, играет в мою пользу. Ибо лапши в этой дезе гораздо больше, чем воздуха. И детально проверить мои слова он никакой возможности не имеет. Ни сейчас, ни когда-либо впоследствии не будет иметь. Слишком уж мелко плавает майор Данилин в тех высоких облаках, сидючи на которых, небожители вершат судьбы рядового плебса. Проявляя чудеса волюнтаризма и раздавая ордена кому ни попади. Того самого плебса, к которому и относится многоуважаемый мною товарищ майор. А уж о себе, худородном, я и поминать не хочу. В этой связи…

Товарищи по нелёгкой следственной работе теперь воспринимали меня совершенно по-иному. Отвернувшись от впавшего в раздумья начальника СО, я наконец-то осмотрелся по сторонам. В глазах сослуживцев читалось многое и разное. От легкой и вполне понятной мне зависти самых тёмных оттенков, до плохо скрываемого антагонизма. Граничащего с откровенной неприязнью. Лишь несколько человек смотрели на меня доброжелательно, не проявляя завистливой подозрительности.

— Слушаю! — майор Данилин поднял трубку внутреннего телефона, — Хорошо, Галя, передай Василию Петровичу, что сейчас пришлю!

Последние слова он договаривал, глядя на меня.

— Корнеев, быстро в кабинет Дергачева! — отдавая распоряжение, Алексей Константинович не спускал с меня изучающего взгляда. — И как только он тебя отпустит, сразу же сюда вернёшься, ты меня понял?

Медлить я не стал и, подхватив свою папку, уже на ходу заверил шефа, что указание его принял и понял. Вызов к начальнику РОВД меня не радовал, но оставаться экспонатом здешнего паноптикума мне хотелось еще меньше.

По коридорам райотдела я двигался без спешки, проигрывая в голове всевозможные варианты предстоящей беседы с подполковником. Получалось плохо. Слишком уж много было этих всевозможных вариантов.

— Здравия желаю, товарищ полковник! Разрешите? — перешагнув порог кабинета, с энтузиазмом прогавкал я, радуясь, что хоть в этом кабинете зрителей было по минимуму.

Кроме хозяина, в помещении присутствовал только единственный его приближенный.

— Проходи, лейтенант! — быстро переглянувшись с Захарченко, и глядя на меня, как на замотанный изолентой, включенный в розетку и искрящий утюг, пригласил подпол, — Проходи и садись!

Зам по опер, так же, как и главный районный мент, смотрел на меня с нескрываемым, но с точно таким же настороженным интересом. Во всяком случае, так мне показалось.

— Видал, Виталий, какого орла мы с тобой воспитали⁈ — с немного преувеличенной бодростью еще больше обрадовался Дергачев, — Ни в одном райотделе города нет следака с орденом! Да еще, чтоб с лейтенантскими погонами! А у нас в Октябрьском скоро будет!

Помимо бравурного оптимизма, в восклицаниях подполковника проскальзывала едва заметная дымка опасливой неуверенности. Он явно не понимал, с какой это такой пьяной радости лейтенанту из его ничем не примечательного огорода, вдруг оказана такая честь. Насчет отсутствия прецедентов со следаками-орденоносцами в городских РОВД, это он еще деликатно выразился! Думаю, что ментов с орденами нет и в городе, и даже в УВД области. А, если такие и найдутся, то пальцев одной руки для их перечета будет с избытком. Не те нынче времена. Во-первых, советская Родина скупа сейчас на награды для ментов. А, во-вторых, в нынешние болотно-застойные годы просто нет места равноценному подвигу. Это в девяностые, когда на самом высшем уровне признают наличие в стране преступности, висюлек жалеть не будут. А пока что на государственном уровне декларируется иная идеология. По которой выходит, что она, преступность эта, есть ни что иное, как пережиток старого режима. Рудимент. И что она с каждым годом неуклонно снижается. Как-то так получается, что кражи, грабежи, убийства и все прочее непотребства по статистике растут, а преступность в целом, снижается. Причем, снижается уверенно и, повторюсь, неуклонно!

— Да… — в ответ на слова Дергачева задумчиво протянул предводитель районных оперов, — Знать бы еще, за какие именно заслуги Корнеева так отметить собираются! Ты, лейтенант, нас с Василием Петровичем по этому поводу, случаем, не просветишь? Ты уж сделай такую милость, ради уважения к начальству! Мы с товарищем полковником, конечно, понимаем, что ты у нас особенный, но всё же? Ты не стесняйся, Сергей, мы всё правильно поймём!

Свою просьбу о моей милости к нему и к Дергачеву, Захарченко озвучил в таком тоне, что проигнорировать её я не посмел. И гарцевать, валяя ваньку, как делал это пять минут назад в кабинете Данилина, я тоже поостерёгся. Не те это люди, чтобы такого рода фортеля безнаказанно прокатили в их присутствии. Да и Алексей Константинович, я уверен, еще не раз припомнит мне мои мальчишеские выкрутасы. Н-да…

— Я, товарищи начальники, должен вам признаться, великий подвиг совершил! — я приосанился и состроил на юношеском лице значительность, — Я в руководящих партийных рядах злостного пидараса выявил! — горделиво выпятив грудь и не скрывая глубочайшего удовлетворения, поочерёдно посмотрел в глаза руководителям. Открытым и твёрдым взглядом идейного гетеро-комсомольца.

— Чего…? — еще более неуверенно переглянулись начальники, — Какого еще нахер пидараса⁈ Ты чего, Корнеев?

Если начальника следствия майора Данилина я и раньше наблюдал в разной степени душевного расстройства, то зам по опер Захарченко сегодня был для меня дебютантом. В этом смысле.

Подполковник Дергачев, уже не раз и не два привитый моими неординарными поступками, вёл себя почти адекватно. А вот его, менее искушенный в общении со мной заместитель, слегка потерял форму и поплыл.

Он забыл о необходимости держать фасон перед сявкой из интеллигентного следственного подразделения и теперь вопросительно-жалобным взглядом взирал на более искушенного в интригах начальника РОВД.

— Это ты про своё театральное дело, что ли вспомнил? Которое в прокуратуру передал? — оправившись от моих богохульственных антипартийных слов, понимающе изрёк Дергачев. — Так там же всё прекращено вроде бы? — он прищурился, постепенно отпуская сжатые губы в глумливую ухмылку.

— Так точно, товарищ полковник, про театральное! — сохраняя на лице соответствующую моменту серьёзность, как Штирлиц Борману, многозначительно кивнул я. — По наградной арифметике в моём активе теперь числится пидор из обкома и прицепом к нему еще три девяносто третьих прим! Как с куста! Так что, всё по-честному, Василий Петрович!

— Вась, что он тут буробит? Какие пидарасы? Да еще в обкоме⁈ И откуда столько особо крупных, я же каждый день сводку смотрю? — Захарченко настолько потерялся после смешения в один клубок презренной содомии и обкома партии, что непозволительно забылся на какое-то время. И в присутствии желторотого лейтенанта проявил неслыханную фамильярность по отношению к начальнику РОВД.

— Да! — не пожелав обратить своего внимания на промашку фаворита, встрепенулся подпол, — «Ликёрка», ну и ладно, хрен с ним, театр, это я помню. А третья палка по девяносто третьей прим, она откуда? Ты точно ничего не путаешь, Сергей?

Еще по пути от Данилина я принял решение не скрывать своего участия в деле мясокомбината. Дело то громкое и не сказать, чтобы давнее, но проходило-то оно отнюдь, не по Октябрьской земле. И потому, как я сочту нужным, так и поведаю о нём. Не вдаваясь в ненужные подробности. По самому минимуму расскажу.

— Василий Петрович, не сочтите за наглость, но могу я попросить чаю? — сев поудобнее, не стал я изображать провинциального гостя перед столичной роднёй. — Меня майор Данилин на эту тему уже расспрашивал с пристрастием. И совсем недавно. Так пытал, что у меня аж в горле пересохло! — не погнушавшись в очередной раз опорочить клеветническими измышлениями Алексея Константиновича, прикинулся я затурканным потерпевшим. — Я сейчас вам всё расскажу. Как на духу! Всё как было расскажу! И как оно сейчас есть!

Как и ожидалось, в этом кабинете кипятком меня не обделили. Равно как и рюмкой коньяка. Лимон и сырно-колбасная нарезка тоже появились на длинном столе для совещаний.

И да, не участвовавший прежде в наших с Дергачевым алко-посиделках Захарченко, своё закономерное удивление всё же проявлял. Но делал он это уже умеренно и вполне профессионально. С оперской деликатностью и почти незаметно. Незаметно для малоопытного лейтенанта Корнеева из рафинированного следствия.

— И что, ты обком в дерьме извалял, а они тебя в отместку за это к госнаграде представляют⁈ — разливая по третьей, недоверчиво переглянулся с подполковником его самый доверенный заместитель. — Ты извини, лейтенант, но как-то не сходится твоя бухгалтерия. Не бывает так!

— Скажи нам честно, Сергей, ты, что, ты всё-таки на соседей шпилишь? — после долгой и задумчивой паузы прорезался молчаливый Дергачев. — Ведь так получается?

Глава 15

Обида, которую я незамедлительно продемонстрировал в ответ на оскорбительное предположение Дергачева, мне не помогла. Ни его, ни Захарченко в сомнения, которые могли бы трактоваться в мою пользу, она не повергла. Оба моих старших товарища по служению внутренним делам нашего государства смотрели на меня угрюмо. И подозрений своих гнусных скрывать не считали нужным. А ведь вроде бы не так давно прояснили мы уже с подполковником этот скользкий вопрос! Но вот он снова, да еще так некорректно встал. Как стручок у пионера перед плохо замазанным окном женской бани.

Суетиться и как-то переубеждать профессионально-недоверчивых сыскарей не имело никакого смысла. Это было бы даже не столько глупо, сколько вредно. Для меня, в первую очередь, вредно. По этой причине я не стал тратить своих нервов на туземные танцы с бубном и кастаньетами.

— Товарищ полковник, оправдываться и доказывать, что на связи у гэбни не состою, я не хочу! И не буду, — без должной учтивости огрызнулся я, — Да, чего там, в сотрудничестве с ними я бы не признался вам в любом случае! Даже, если бы в их секретных подвалах хранилось моё агентурное дело с моим же рабочим псевдонимом! Василий Петрович, вы же опытный агентурист и сами всё это отлично понимаете! — состроил я на своей физиономии усталое равнодушие беспросветного импотента от рождения. Минуту назад огульно обвинённого в массовых изнасилованиях чувашских школьниц.

И этот мой выпад не возымел позитивных для меня последствий. Руководители районного органа внутренних дел смотрели на меня не мигая и, судя по выражению их лиц, продолжали видеть перед собой засланного казачка.

— Не сочтите за наглость, товарищ полковник, но я бы вам просто посоветовал поинтересоваться по этому поводу у генерала Данкова. Уж он-то точно знает, что с комитетом у меня интимной дружбы нет! Вот, ей богу, вы просто задайте ему этот прямой вопрос и всё! Это же вполне уместно, Василий Петрович! — не обращая внимания на недобрые лица старших товарищей, продолжал упорствовать я, — Заодно и лишний повод пообщаться с генералом у вас будет! — опрокинув в рот остатки коньяка из бокала, я положил на язык дольку лимона. — Ну разве я не прав, товарищ полковник? Вы же таким образом сразу двух зайцев подстрелите! Интересующий вас вопрос проясните и о себе лишний раз ему напомните! — не постеснялся я проявить очередную вольность, с кислым выражением на лице из-за лимона во рту. Параллельно изображая грусть безвинно оскорблённого человека.

— А не слишком ли ты припух, лейтенант⁈ — не снёс непринуждённого формата моего общения с Дергачевым его заместитель, — Или, может быть, ты думаешь, что всё так просто? Вот так взял и запросто позвонил генералу⁈ Даже, если это будет Василий Петрович?.. Ты же по своему малолетству ни черта не понимаешь, что ты тут перед нами сейчас городишь! Да генерал Данков… Это же…

Дергачевский любимец клокотал, как перегретый купеческий самовар на масленицу. Прежде, на моей памяти всегда пребывавший в невозмутимой лености амурского тигра, Захарченко несолидно задёргался. Он вдруг всерьёз и как-то уж слишком суетно разгорячился. Совсем уж неподобающим для хозяина дальневосточной тайги образом.

— Ты же пацан еще, Корнеев! — с усилием прервав всплеск взыгравших эмоций, зам по опер шумно выдохнул и откинулся на спинку стула, — Чтобы такие вещи начальнику райотдела советовать! Начальнику, Корнеев! Райотдела!! — капитан, один в один, как главный басмач одной из шашлычных республик новой России, торжественно поднял указательный палец вверх, — Ты сначала послужи, сынок, лет десять и малость ума наберись! Совсем чуток! Хотя бы для того, чтобы понимать, что вслух такие глупости произносить нельзя! Особенно при начальстве такого уровня, как товарищ полковник! И как я! — после секундной заминки, решительно добавил главный сыщик Октябрьского РОВД. Чем вызвал у меня очередной приступ искреннего к себе уважения. Уважения к нему, к капитану Захарченко, разумеется.

Зам по оперработе вроде бы уже почти успокоился, но своей возбуждённой мимики он пока еще должным образом не обуздал и потому не контролировал. И когда капитан повернулся за моральной поддержкой к подполковнику Дергачеву, на лице его блуждала какая-то непонятная улыбка. Улыбка, больше похожая на насмешливо-осуждающую гримасу опытного, но слегка близорукого гинеколога. Совершенно неожиданно для себя разглядевшего во глубине интимного зева интеллигентной пациентки щербатую пуговицу от солдатских кальсон.

— Виталий, Виталий! — резко и довольно существенно повысил голос начальник РОВД, — Успокойся! Ты чего так разошелся-то? — внимательно слушавший меня Дергачев недовольно поморщился, — Всё нормально! И ты знаешь, я даже думаю, что лейтенант дело говорит! — главный мент района неуверенно посмотрел на обособленно стоящий на приставном столике аппарат.

На его лбу заблестел выступивший мелким крапом пот. Василий Петрович колебался.

— Хуже-то точно, не будет! — подбодрил я неплохого в общем-то мужика, — Вы же по делу, товарищ полковник. Тем более, что ему тоже интересно узнать, какого это беса обком ко мне, простому следаку, так расположился. Не жопой, как обычно, а самым приветливым местом лица. Набирайте, товарищ полковник! Смелее!

— Да ты совесть-то имей, Корнеев! — взвился возмущенный капитан, даже не оглянувшись на шефа, — Совсем охамел⁈ Ты слова-то выбирай, когда такие инстанции упоминаешь! За такие речи тебя в лучшем случае на Магадан служить отправят! На южном побережье моря Лаптевых будешь у пингвинов паспортный режим проверять! А заодно и нам вместе с тобой перца под хвост насыпят по самое первое число! — теперь уже совсем без шуток забеспокоился Захарченко.

— Заткнись! — вроде бы негромко, но очень убедительно и весомо скомандовал начальник Октябрьского РОВД. Как хотелось надеяться, не мне, а своему заместителю, — И ты, Сергей, тоже меру знай! Ты порой и вправду пределов не видишь! Тебя иногда так заносит, что в камеру отвести хочется. Лично!

Последние три фразы Дергачев проговаривал уже по инерции и без жгучего раздражения. Поднимая с аппарата трубку, он машинально вытер лоб тыльной стороной ладони и бросил на меня взгляд, которого я так и не понял. Но и не испугался.

— Подполковник Дергачев, начальник Октябрьского! Здравия желаю, товарищ майор! — как на плацу во время строевого смотра, представился он в трубку.

Эвон как! Моему удивлению не было предела. Сначала сеанс беспрецедентного эксгибиционизма в кабинете начальника следствия в личном исполнении означенного, а теперь вот Дергачев. Который тоже решил не стесняться интимных прелюдий в присутствии своих подчинённых. Как-то ненормально это. Может какая буря сегодня магнитная? Случились дни критические у Солнца и на нём, к стыду Вселенной, появились предосудительные пятна, как на белых джинсах мажорки-тусовщицы? Кавие-то природные явления своей непреодолимой силой напрочь лишили руководителей Октябрьского РОВД начальственного разума. И руководящих же навыков в общении с подчинёнными.

По всем канонам милицейской бюрократии, никак не должен был подполковник звонить начальнику областного УВД в моём присутствии. И даже в присутствии своего друга, и верного зама Захарченко делать это было неуместно. Категорически неправильно это делать! Нет, определённо, день сегодня какой-то особенный.

Этот мой немудрёный вывод подтвердил и капитан. Который снова и теперь уже гораздо глубже погрузился в летаргическую гибернацию.

— Прошу соединить меня с товарищем генералом! — отчаянно потея уже не только лбом, но по-прежнему произнося слова твёрдым голосом, заявил своему телефонному визави подполковник, — Две минуты! — уточнил он, под конец всё же дав слабину перед адъютантом Данкова.

Следующие минуты оба топ-менеджера Октябрьского РОВД напряженно ждали. А я, пользуясь их анабиозом, по тихой грусти еще набулькал себе коньяку. И с интересом глядя на двух волкодавов, непонятно почему сделавшихся вдруг ссыкливыми пекинесами, принялся неторопливо смаковать напиток.

— Здравия желаю, товарищ генерал! — не по возрасту молодцевато поднялся из кресла Дергачев, — Подполковник Дергачев, Октябрьский! — с абсолютной в своей искренности почтительностью доложился он, наверняка осознавая, что помощник Данкова его уже его представил.

— Никак нет, товарищ генерал, ничего чрезвычайного! — неприветливо покосился на меня подпол, — Я, так сказать, на всякий случай, товарищ генерал! — начал скатываться в недостойное советского офицера чинопочитание Дергачев, — Я по поводу представления моего следователя к государственной награде! Я про Корнеева, товарищ генерал! На всякий случай, как говорится… Счел необходимым доложить и испросить ваших указаний, товарищ генерал!

Видимо с другого конца линии последовали какие-то не шибко сложные вводные и Дергачев почтительно умолк, затаив дыхание и вжав трубку в ухо.

— Так точно, товарищ генерал, мы гордимся! Всем райотделом, товарищ генерал! — теперь взгляд начальника райоргана внутренних дел, обращенный на меня, был намного теплее. И с каждой секундой я всё сильнее, и сильнее чувствовал, что Василий Петрович наполняется непреодолимым желанием меня усыновить. А, если получится, то сразу же одной записью в акте гражданского состояния удочерить и увнучить.

По реакции своего районного руководителя я понял, что в высших импереях нашей силовой отрасли я пока что не изгой. И в отверженных париях на областном Олимпе меня тоже пока не числят. Иначе глаза многоопытного подпола смотрели бы на меня по-иному. Что ж и это уже хлеб и хлеб этот не самый ржаной!

— Я потому и побеспокоил вас, товарищ генерал, что понимаю важность данной ситуации! — с достоинством и грамотно дозированным рвением, продолжал набирать очки начальник РОВД, — Я тоже думаю, что обязательно вызовут на беседу в обком, потому и позвонил, чтобы с вами согласовать все возможные вопросы!

Видимо голос и интонации начальника областного УВД модулировались в достаточно благоприятном для подполковника тембре. Это было хорошо заметно по лицу всё более оживающего Дергачева. Которое постепенно принимало человеческие черты. Также это было видно и по его осанке, которая уже не выглядела так, будто Василия Петровича вот-вот постигнет крайне незавидная участь. Такая же жопорвущая, как у несмываемого до поры ливийца Муаммара. Теперь Василий Петрович стоял свободно и расслабленно. А не так, словно ему в жопу и до самых ноздрей неблагодарные подданные вогнали черенок от лопаты.

— Есть, товарищ генерал! — с весёлой залихвасткостью придворного кавалергарда умудрился в полуприсяде щелкнуть каблуками Дергачев, — Есть прибыть через два часа!

Из трубки послышались гудки, которые услышал даже я, находящийся в двух с половиной метрах от руководства. С нежной осторожностью водрузив её на аппарат, довольный жизнью начальник обвёл взглядом меня и Захарченко.

— Дурак ты, капитан! — не постеснявшись меня, доброжелательно известил он своего заместителя, — Ну чего ты так волновался⁈ Данков нормальный мужик! А я правильно сделал, что тебя не послушал!

— Да! Вот еще что! — теперь уже ко мне повернулся подполковник, — Ты со мной поедешь! Товарищ генерал лично хочет с тобой побеседовать! — добродушно улыбаясь каким-то своим мыслям, он по-отечески обратился ко мне, сообщая о монаршей милости. — Ты, кстати, как думаешь, Корнеев, о чем разговор будет?

Наивные, как у агнца христова, глаза подпола пронизывали меня до самой селезёнки. Что ж, я был вынужден признать, что неплохо умеет этот почтенный муж вынуть из повинного сапиенса нужную информацию! Даже мне, ничуть не уступающему ему в сыскном профессионализме, едва не захотелось поделиться самым сокровенным из того, что мне известно. Меня это немного покоробило и присутствующий во мне юноша не удержался от каверзы.

— Я так думаю, товарищ полковник, что опять будут уговаривать на орден Ленина! Я же поначалу от этого непомерного почета отказался! Причем, категорически! — с детской непосредственностью, как блудливая комсомолка из машбюро, похлопал я ресницами, — Я уже Алексею Константиновичу про это рассказывал. А эти опять убеждать будут. Как в обкоме. Но я по-прежнему не согласен, так как считаю, что не заслужил такой высокой оценки!

Чтобы совсем уж не нарываться на репрессивные последствия, я благоразумно отвёл глаза от лица Дергачева. И сразу же невольно встретился взглядом с капитаном Захарченко. Тут же безошибочно осознав, что уж лучше бы я по-прежнему продолжал играть в гляделки с подполковником. Потому что тот намного крепче духом и гораздо привычнее к моему креативному обаянию. Чем не обласканный частым общением со мной его зам по опер.

Полагаю, что именно моё легкомысленное упоминание про орден Ленина и подкосило психику заместителя начальника РОВД по оперативной работе. Окончательно. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, насколько горьким является разочарование в человечестве, которое его постигло в эту минуту. И, что он, быть может, некоторым образом разуверился в здравом смысле государственного устройства. Но не это меня напрягло. На меня сейчас смотрел человек, секунду назад осознавший, кто из присутствующих лично повинен в чудовищной несправедливости этого мира. К нему, к капитану Захарченко.

— У меня ножевое ранение и четыре задержания особо опасных! Вооруженных!! — главный опер Октябрьского района медленно перевёл стеклянные глаза на малость размякшего подполковника, — И две личных благодарности от начальника УВД города! А тут пацан совсем! И ему орден Ленина⁈ Как же так-то, Петрович⁈ — матёрый волкодав растерянно ждал от старшего товарища понятных ему пояснений. Он жалобно смотрел на друга, которому всегда и безгранично верил.

Этот честный служака принял все мною сказанное за чистую монету. Да еще принял слишком близко к сердцу. Хотя, чего это я, разве не для того и была выдана мной эта вариация военно-морского юмора⁈ Похоже, снова перебор! А ведь я уже думал, что достаточно адаптировался в этом мире. А оно вон как! Интересно, а ствол у него в оружейке или на постоянной носке? И вдруг он сейчас висит в подмышечной кобуре у капитана? Со здешними приоритетами относительно признания Родиной заслуг, вполне можно огрести порцию товарищеского непонимания. Вплоть до дружественного мордобоя. И это еще не в самом худшем случае!

Дожидаться реакции Дергачева я не стал. Как и не стал ждать, когда капитан Захарченко окончательно впадёт в тоску обойдённого орденами поволжского мавра.

— Вы всё не так поняли, Виталий Николаевич! — как по минному полю двинулся я пятками назад, — Я уже отказался от ордена Ленина! Бесповоротно! Зачем он мне! Его и дояркам дают, и овцеводам за их ударный труд. А я мент и мне боевой Красной Звезды хватит. За глаза хватит! — как из РПК с барабанным магазином строчил я примиряющими словами, — А, если честно, товарищ капитан, то я на Отличника советской милиции рассчитывал. Но сами понимаете, кто бы меня там спрашивал! — для пущей убедительности пришлось обиженно шмыгнуть носом.

— Иди к себе и жди звонка в своём кабинете! — так до конца и не поняв, что это я таким образом только что неудачно повеселился, решил разрядить ситуацию начальник райотдела, — Будь у себя в подразделении и здания РОВД не покидай! Через полтора часа выезжаем в область!

Покорно кивнув и по возможности стараясь не встречаться глазами с пребывающим в депрессивном недоумении капитаном, я приподнялся из-за стола, и пошел на выход.

— Извини, Петрович, чего-то не туда меня понесло! — с невеселой сосредоточенностью разглядывая свои коротко постриженные ногти, глухо произнёс Захарченко, — Нервы, сука, совсем ни к черту! Сорвался, как баба, да еще при этом салабоне…

Капитан поднял глаза на своего друга и начальника, и виновато пожал плечами.

— Да ладно тебе, Виталий! — успокаивающе вскинул руку Дергачев, — Бывает! А давай, я тебе суток десять отпуска подпишу? Погода пока стоит хорошая, домик на хорошей турбазе мы тебе организуем! Хочешь?

Нарочитая бодрость подполковника Виталия не обманула и не утешила даже частично. Но щедрое предложение шефа он оценил и, криво улыбнувшись, опять пожал плечами. Теперь уже равнодушно. А через секунду и вовсе покачал головой, давая понять, что царского подарка не примет.

— Не получится с отдыхом! — уже окончательно придя в себя, хрустнул пальцами Захарченко, — В четверг по тяжким заслушивание в городе будет. Совместно с прокуратурой. Справка справкой, но ты же понимаешь, что Тютюнник без меня там не отобьётся! Не вывезет. А, если еще, не дай бог, в моё отсутствие несколько кренделей по тяжким на райотделе в плюс повиснет, то хана нам с тобой обоим будет! И без Москвы не поздоровилось бы, а тут еще эти столичные суки понаехали, и землю носом роют!

В кабинете повисла тягостная тишина. И подполковник, и капитан сидели, глядя в разные стороны. Дальнейший разговор, несмотря на обилие служебных проблем, не клеился. Было много поводов, чтобы обсудить неотложную текучку, но оба чувствовали себя перегоревшими. Даже Дергачев, который еще минуту назад испытывал вибрирующую радость от удачного и многообещающего общения с начальником областного УВД.

— Слушай, Вась, а, если откровенно и строго между нами, ты скажи, тебе самому не обидно, что это писюлька сопливого награждают, а не тебя, к примеру?

Без какого-либо логичного перехода немигающим взглядом уставился на своего друга капитан.

— Я против Корнеева ничего не имею, парень он толковый и, главное, не гнилой, но… Непонятно мне, Петрович, всё это! А, если мне что-то непонятно, то я начинаю тревожиться и опасаться, ты меня знаешь. Не должно такого быть! Тем более, что я верю почему-то этому лейтенанту! Ну, что не работает он на Комитет. Но тогда скажи мне убогому, Петрович, почему такое счастье этому пацану, если он не блатной и на ГБ не работает?

Глава 16

Получив недвусмысленное указание от начальника РОВД сидеть в своём кабинете и ждать звонка, я со спокойной душой забил на требование майора Данилина прибыть к нему тотчас, как только выйду от Дергачева. Честно говоря, не ждал я каких-то положительных эмоций от общения с Алексеем Константиновичем. И потому еще раз встречаться с ним не хотел. По крайней мере, до вечерней оперативки. К тому же, работа, отписанная мне в виде богом проклятых уголовных дел, в лес серым волком от меня не убежала. Она ждала меня в служебном сейфе и наличием своим давила на моё сознание тяжким грузом.

— Сергей! — раздался знакомый голос от противоположной двери, когда я зазвенел ключами у своей, — Зайди!

Лидия Андреевна пыталась выглядеть невозмутимой, но получалось у неё это плохо. Руки она заняла приготовлением чая, а вот покрасневшие щеки и беспокойные глаза, предательски выдавали её волнение.

Дабы не повторять прежних ошибок, зайдя в кабинет, я сразу же повернул барашек замка. И только после этого приступил к сеансу релаксации начальницы. Благоразумно обождав пока Зуева распорядится кипятком, я шагнул к ней и по-товарищески обнял. Уважительно стиснув её шикарную задницу сразу двумя горстями.

Против обыкновения, вырываться из моих рук Лида на этот раз не стала. Напротив, она с готовностью прильнула всем телом, обвила руками шею и потянулась к моему лицу губами.

Видимо, успела заметить, что дверь я закрыл на замок. А потому ничьи любопытные глаза наших с ней служебно-дружеских соприкосновений не спалят. Мне даже показалось, что моя подруга по мне соскучилась. По-настоящему.

— Ты почему не в больнице? — оторвавшись от меня, заботливо обеспокоилась Зуева, поглаживая меня по щеке, — Я знаю, тебя же эти мерзавцы по голове ударили! — она осторожно принялась кончиками пальцев исследовать мой ушибленный затылок. — Говорят, ты в стационаре только ночь провёл, а утром уже самовольно ушел! Болит? — нащупав шишку, оставленную мне криминалом, моя любимая начальница сострадательно всхлипнула.

— Душа у меня болит, Лида! — я еще крепче притиснул к себе ягодицы капитанши, — За сроки по уголовным делам! Вы же с Данилиным мне их не продлите! И еще я по тебе соскучился, любимая! — потянулся я губами к её рту, который после моих последних слов начал растягиваться в улыбке.

— Приходи сегодня! — отдышавшись после интенсивного обмена бактериями ротовых полостей, выдохнула Зуева, — Я курицу в духовке сделаю, как ты любишь! — выдала она аргумент, не согласиться с которым по её мнению, мне было бы трудно.

Вообще-то наносить частные визиты в ближайшие вечера я не планировал. Слишком уж насыщенными были последние дни этой недели. Мне хотелось провести всё своё внеслужебное время, валяясь на своём диване. В заботливом окружении Паны и Лизы. Однако, в красивых глазах, по-собачьи преданно глядящих на меня снизу вверх, было столько мольбы и надежды, что отказаться от приглашения я не посмел.

— Ну, конечно, душа моя! — с жаром поддержал я Лиду, — Я сам хотел к тебе сегодня напроситься! Если бы ты знала, как я скучал по тебе все эти дни! Ты ведь такая красивая! — я покрепче прижал к себе заботливую начальницу, чтобы она не разглядела на моём лице чего-то, не совпадающего со сказанным.

Кто-то нервно подёргал дверную ручку со стороны коридора. И почти сразу же оттуда послышался недовольный голос Антонины.

— Не знаю! — кому-то раздраженно ответила она, — Нету их обоих! Ни Корнеева, ни Зуевой! А мне Алексей Константинович велел его найти! Говорят, что от Дергачева он уже минут десять, как ушел. А ни у Данилина, ни здесь так и не появился!

Тихого голоса её собеседницы я не узнал, хотя и предположил почему-то, что это была Алдарова.

— Всё, иди! — Лидия Андреевна нехотя отлипла и мягко подтолкнула меня в сторону выхода, — Но только не сразу, пусть они уйдут! И вот возьми! — она всё же решила сохранить мой визит в тайне от коллектива. Но отпускать без гостинца не захотела.

Прислушавшись, я удостоверился, что за дверью наступила тишина. И отомкнув замок, стремительным броском пересёк коридор. Кабинет меня встретил канцелярской затхлостью. Открыв створку окна настежь, я положил на свой стол вкусно пахнущий свёрток.

Вялые сомнения относительно приготовления чая прервал звонок телефона. Свято помня указание начальника райотдела, я не медля поднял трубку.

— Где тебя носит? — из куска пластмассы мне в ухо ворвался возмущенный визг возбуждённой Тонечки, — Почему я должна за тобой бегать⁈ — не давая возможности ответить, засыпала она меня глупыми вопросами, не требующими ответов.

— Да иди ты в жопу! — не захотел я подавлять в себе первородную детскую непосредственность. И заодно с этим окончательно передумал греть в чайнике застоявшуюся воду. Идти в туалет за свежей водой мне тоже было лень.

Положив трубку на место, я полез открывать сейф с залежами ненавистного мне процессуального шлака. Дабы, не теряя времени, начать его тщательное и вдумчивое просеивание. Чтобы потом и крепко сосредоточившись, по возможности выявить скрытые в нём крупицы истины. Да, по возможности…

Раскладывая на столе корки с материалами уголовных дел, я уже немного сожалел о только что проявленной искренности. Коря себя за чрезмерно детскую честность, и уныло прикидывая, что же можно будет вскорости противопоставить геене огненной. Необузданной и безумной. По какому-то странному недоразумению названную при рождении красивым женским именем Антонина.

Ленивый ход моих мыслей был прерван внезапным грохотом.

Прежде эта дверь так шумно распахивалась лишь единожды. И как мне помнится, от хамского пинка майора Ахмедханова. Сейчас повторилось всё то же самое, но теперь это уже был не дикий моджахед. А обезумевшая данилинская посыльная.

Мне стало настолько грустно, что почему-то захотелось встать на четвереньки. И, подбежав к ногастой дуре, укусить её. Прямо за изящную лодыжку, обтянутую заграничными колготками. На мои деньги, кстати, купленными.

Моментально представив, как безмерно удивится Тонечка такому моему поступку, я невольно улыбнулся.

Кровожадных моих помыслов Тонечка не ведала и посему продолжала вести себя раскрепощено.

— Ты чего лыбишься, скотина⁈ — опрометчиво переступив порог и шипя по-гадючьи, двинулась она к моему столу, — Ты чего себе позволяешь, урод⁈ Меня в нашем РОВД еще никто в жопу не посылал! — руководствуясь какой-то своей изощрённо-извращенной логикой, пристыдила меня смертельно оскорбившаяся девица.

— На х#й тогда иди! — теперь уже начисто утратив остатки позитивного настроя, порекомендовал я Антонине альтернативное жопе направление. — Не захотела за меня замуж идти, тогда на х#й ступай! Дважды предлагать себя не стану!

Последнюю фразу я добавил уже чисто по привычке. Исходя из мудрости и набранного за десятилетия прежней жизни опыта. Если нет желания гасить конфликт с женщиной бурными и продолжительными извинениями в разных неприличных позах, то остаются еще два выхода. Это либо обильная и грубая лесть, опять же, замешанная на поглаживании её груди и долгих поцелуях, либо её, женщины, то есть, глубочайшее смятение. В которое её еще надо суметь ввергнуть. И какое-то время в нём удерживать.

Только так можно восстановить «статус кво» и при этом не потерять своего лица. А смиренно признавать надуманную вину и, уж тем более, откупаться от внезапно оскорбившейся бабы материальными ресурсами, мне всегда было чуждо. И не от скаредности, а лишь потому, что невозможно строить трепетные отношения с единственной и неповторимой на её меркантильности, и своём лукавстве.

— Когда⁈ — резко остановилась за два шага и словно от недельного запора, выпучила на меня свои бельмы Антонина, — Когда это ты меня замуж звал?

Её глаза, еще за мгновение до того источавшие снопы яростных искр, вдруг стали по-детски растерянными. И не надо было сейчас быть квалифицированным физиономистом, чтобы на её челе узреть титанические усилия. Которые прикладывает эта темпераментная барышня, вороша память аквариумной рыбки.

— Вот видишь! — с тяжелым вздохом укорил я надёжно зависшую Тонечку, — Ты даже этого не помнишь! Этого!!! Как такое может быть, Антонина? И как после этого я теперь должен к тебе относиться⁈ Ты, правда, всё забыла?!!

Пришлось горестно прикрыть лицо ладонью, а потом и вовсе отвернуться к осеннему пейзажу за окном.

— Уйди, пожалуйста, видеть тебя не могу! — не оборачиваясь, глухо попросил я притихшую девушку. — Потом поговорим. Когда-нибудь. Позже…

Как она ушла и как закрыла за собой дверь, я не услышал. Хотя, на всякий случай, был начеку и ловил каждый шорох. Тонечка, она ведь девушка импульсивная, непредсказуемая и очень способная. Из тех, которые под настроение способны и стулом по башке приголубить. А у меня и без неё с моей головой отношения сложные.

Её отсутствие я почувствовал вместе с исчезновением сквозняка между открытым окном и распахнутой дверью в коридор.

Убедившись, что стихийное бедствие удалилось, я снова вернулся к бумажной рутине. От неё меня оторвал очередной телефонный звонок. На этот раз мне телефонировали из приёмной начальника РОВД.

— Серёжа, выходите к главному выходу, Василий Петрович спустится через три минуты! — доброжелательно известила меня секретарша подполковника Дергачева.

Поблагодарив обладательницу манящего голоса и излишне объёмных титек, я сгрёб со стола ненавистные бумажки, и торопливо затолкал их в сейф. Негоже, чтобы начальник райотдела ждал летёху в своей персоналке. Это не пьянка и не разврат подчинённого на службе. Это как раз тот самый случай, когда руководитель может реально разозлиться и надолго затаить обиду на своего офицера.

Всё обошлось, шефа я опередил и встретил его со всем своим уважением, смиренно стоя у «Волги».

По пути в УВД мы молчали. Во-первых, уши водителя, а во-вторых, всё, что можно, Василий Петрович со мной уже обговорил в своём кабинете.

В приёмной генерала Данкова всё было, как в старые добрые времена. Если только те времена для меня были добрыми… Прежний майор-порученец и всё та же, самую малость тронутая увяданием, красотка-секретарша. Молодой и эффектной Гали, слегка отдающей ароматом Лубянки, не было.

— Проходите, вас ждут! — не стал нас мариновать лощеный майор после того, как Дергачев представился за нас обоих.

И мы, как некрасовские пилигримы, по уже проторенной тропе двинулись к богу, к царю и к милицейскому начальнику нашей области. Подполковник притормозил на средине красной ковровой дорожки, пройдя половину генеральского кабинета. По сложившейся традиции я остановился в шаге за его широкой спиной, выдвинувшись влево на полкорпуса.

— Присаживайтесь! — на полуслове прервал Данков моего начальника, когда он начал рекомендоваться, — Времени немного, поэтому все реверансы опустим, не на плацу!

Говоря это, начальник областной милиции всё время смотрел на меня. От подполковника Дергачева он, судя по всему, каких-либо неожиданностей или иного подвоха не ждал. А вот во мне, как мне показалось, он уверен не был.

— Как служба, лейтенант? — видимо забыв про дефицит времени, начал он издалека, — И как у тебя со здоровьем? — проявил он заботу и чуткость руководства к низам вверенного ему личного состава. — Мне докладывали, что ты опять травму получил?

Меня покоробила генеральская формулировка. Я-то видел ситуацию несколько по-другому. Это не я травму получил, это мне её преступники нанесли! В то самое время, когда я, не жалея сил и личного времени, беззаветно исполнял свой служебный долг.

— Со службой всё хорошо! И здоровье нормализуется, товарищ генерал! — уверенно, но без проявления излишней бодрости, ответил я, — Жуликам не удалось помешать моему расследованию! Хотя они и старались!

Данков смотрел на меня нейтральным взглядом мирового судьи во время бракоразводного процесса. Который давно уже всё про всё понял и теперь просто вынужден выслушивать всякую ерунду. Но второе зрение ушлого опера мне подсказывало, что это маска. Скрывающая истинные чувства и неуёмный ко мне интерес. Я отлично понимал, что многоопытный мент, прошедший «землю» и министерские коридоры, сейчас находится в состоянии некой недавней Тонечки. И лишь с той разницей от бедняжки, что не псыкает кипятком в немецкий капрон и не топает на меня ножкой, обутой в туфельку на каблучке.

Я бы тоже, наверное, на его месте впал в состояние крайней задумчивости. Так как этот лейтенант из района и прежде был ему непонятен. А тут он снова, как петрушка, выскочил над ширмой никому невидимого и неизвестного кукловода. Теперь он на голубом глазу изображает из себя случайного прохожего, который просто ждёт трамвая. И которому родная коммунистическая партия вдруг решила выразить свою, не знающую пределов, благодарность. Да не простую, как всем обычным смертным, а чтобы непременно в виде ордена. Не медали, сука, которой тоже было бы чересчур, а ордена!

Так-то да, заслуги у парня немалые и спорить с этим глупо. И до того он тоже проявил себя в самой превосходной степени. Но всё равно, не так же всё это делается!

Сначала благодарность от УВД. Одна, вторая, третья и пятая. Потом через год-другой «Отличник милиции». А лет через пять можно было бы подумать и о медали «За отличную службу по охране общественного порядка». Разумеется, если будет служить беспорочно и выдавать на гора достойные показатели. А тут сразу орден! У него у самого пока еще такого ордена нет. А он не молодой лейтенант из райотдела, которых вокруг, как собак нерезаных. Он, между прочим, генерал-майор! И служит не рядовым следователем на районной «земле», а начальником областного УВД! Номенклатура ЦК, если кто-то вдруг запамятовал!

Я точно знаю, что примерно такие мысли сейчас крутятся в светлейшей генеральской голове. Плюс-минус два падежа и местоимения, но не больше того! А то, что любой генерал, это светоч разума и таланта, знают все люди планеты. Он же Первый факультет академии МВД СССР окончил!

— Ну так за то мы и решили тебя наградить! — прервал мои не шибко благочинные мысли товарищ Данков. — Мне вот интересно, сам-то ты как считаешь, за что тебя решили награды удостоить? — добрейшим, но хитрым прищуром попытался он замаскировать свой разведопрос. Давая понять, что ему-то само собой всё известно и он просто хочет услышать мою версию.

Тем самым генерал меня немного разочаровал. Я-то думал, что у него хватит аналитических способностей и духу, чтобы спросить напрямую, не стесняясь своей неосведомлённости. С другой стороны, вся эта карусель закрутилась настолько нелогично и стремительно, что не стыдно было бы и растеряться. Даже генералу. А, что не счел уместным показать незнание о наградной движухе в своём гарнизоне… Ну так на то он и генерал. Не по чину ему знать меньше лейтенанта.

— Не могу знать, товарищ генерал! — приподнялся я со стула, — Я думал, что об этом вы мне расскажете! — не удержался я от шпильки в отместку за «полученную травму».

Краем глаза я заметил удивлённый взгляд Дергачева, брошенный на меня. Зря он это! Данков, как мне показалось, мух ртом не ловил и тоже подсёк несдержанность Василия Петровича.

— Ты, Корнеев, сначала заместителем министра стань, вот тогда я тебе рассказывать буду! — моментально из доброго дяденьки, начальник облУВД превратился в холодного и голодного рептилоида. Чьи зубы и глаза, будто кинжалы, засверкали в самой непосредственной близости от моего сжавшегося сердца. — А пока этого не случилось, будь добр, излагай всё, что знаешь! Ну⁈

Главный мент области уже не разменивался на условности и поддержание собственного реноме. Он понимал, насколько дорого время и начал играть открыто, никого не стесняясь. Да и кого ему здесь стесняться? Рядового начальника райотдела Дергачева или меня? Тут даже для улыбки нет повода.

Не знаю, понял ли мой начальник, что он непростительно оплошал, но я про себя понял всё. Теперь еще понять бы, насколько глубоко имеет смысл колоться. До чуть-чуть или до самой жопы? Всё равно большая часть из тайного, со временем станет явным. Но легче от того мне не будет. Моей неискренности мне потом уже точно, не простят. В любом случае, про вымогалово у обкома орденской колодки надо молчать. Если эта шняга вылезет наружу и пойдёт гулять в массы, мне в этой стране жизни не будет. Тогда уж лучше сразу после выхода из этого здания надо будет переходить на нелегальное положение. А у меня только быт начал налаживаться. И кое-какие деньги на мороженое, и на девушек появились. Н-да…

— Товарищ генерал, да я и знаю-то совсем немного! — начал я тянуть время, чтобы успеть наморщить ум, — Если честно, то меня еще после расследования по делу на мясокомбинате хотели представить, — с видом обоссавшегося на уроке первоклассника, промямлил я. — Вас тогда еще в нашей области не было.

Слева от Данкова мелодично звякнул селектор и мысленно я выдохнул.

Либо не слишком плотно он прижал к уху трубку, либо громкость была так настроена, но из принимаемой им информации я уловил три или четыре слова. И как раз три из них были «Севостьянов» и «центральный комитет». Последние два слова, надо полагать, начинались с заглавных букв.

Глава 17

Возвернув трубку на рычаги селектора, ответственный кабинетосъёмщик задумался.

— Подполковник, вы свободны, а ты, Корнеев, останься! — после недолгих, но напряженных размышлений выдал он команду.

Данков терпеливо дождался, пока Дергачев, исполнив все ритуальные книксены и подметание пола шляпой, удалится из кабинета. И только после этого поднял на меня наполненные суровостью глаза.

— Какого черта, лейтенант⁈ —. проскрежетал он голосом, от которого пожух бы и кактус, будь он поблизости, — Говори, кому ты слил информацию о том, что я вас к себе пригласил? И кто он такой, этот Севостьянов?

Меня его вопросы не порадовали, но вместе с тем и не удивили. А, если честно, то не порадовали они меня лишь отчасти. То, что сгусток белковой массы по фамилии Корнеев своим приглядом очень плотно обложили «соседи», удовольствия у меня, разумеется, не вызывало. Но с другой стороны, это неприятное обстоятельство вселяло какие-то надежды. Теперь я с гораздо большей вероятностью могу быть уверен в сохранности своего здоровья. Скорее всего, данные меры были приняты с целью обеспечения моей безопасности. В том числе. А это уже позволяло чувствовать хоть какой-то оптимизм и даже надежду на долголетие. Хотя бы относительные.

— Не барабанил я никому, товарищ генерал! — прямо глядя в колючие глаза, твёрдо ответил я, — Я даже готов поспорить, что и Василий Петрович этого не делал!

Дергачева и любых других свидетелей в кабинете сейчас не было. А потому изображать нижайшее почтение перед носителем лампас я не стал. Данков мужик неглупый и здравую целесообразность с хамством не перепутает. Тем более, что на моё обстоятельное шарканье ножкой просто нет времени. У него.

— Тогда откуда этому Севостьянову известно, что в данный момент вы оба находитесь у меня? Дергачев и ты? — глаза генерала не потеплели ни на градус, — И ты мне не ответил на второй вопрос! Кто он такой, этот Севостьянов?

Нет, всё-таки Управление кадров нашего министерства свой хлеб ест не зря. Обученного кадра на область прислали. С толку не сбить и не заболтать мне товарища генерала. Профессионал! Все свои ходы помнит и ничего не упускает. Деваться некуда, надо отвечать.

— Григорий Трофимович Севостьянов. От Центрального Комитета курирует работу межведомственной комиссии, которая прибыла в нашу область из Москвы, — будничным голосом сообщил я любознательному Данкову усеченный минимум запрашиваемых им знаний, — Насчет того, откуда ему известно о событиях, которые в данный момент происходят в УВД, я знать не могу. Я могу лишь догадываться.

Я почтительно умолк, демонстрируя своё лейтенантское почтение перед зигзагами генеральских погон.

— Ты, лейтенант, давай быстрей догадывайся, он сейчас сюда войдёт! Ну? — нетерпеливо поторопил меня товарищ генерал, который и без меня всё отлично понимал. Думаю, что он просто хотел меня проверить.

— У меня, товарищ генерал, всего два варианта, — прибавил я речевой скорости, — И думаю, что оба они правильные. Ваши телефоны с Дергачевым, равно, как и мой, наверняка поставлены на ПТП. «Соседями», само собой поставлены. Да чего там, вы бы и сами на их месте так же сделали, разве не так?

Не дожидаясь генеральского ответа, я в режиме жесткой экономии времени продолжил, — И кроме того, вы уж меня простите, товарищ генерал, но на месте ГБ я бы кого-то из вашей приёмной прикрутил к негласному сотрудничеству! Это второй пункт моих предположений. Только не говорите, что вы этих людей привезли с собой из Москвы и верите им на все двести процентов! Они всего лишь люди и не более того…

Всё это я выпалил на одном дыхании, понимая, что времени до того, как старик Севостьянов перешагнёт порог этого кабинета, действительно остаётся совсем немного. Иначе Данков по-другому бы сейчас со мной выстраивал этот разговор. Было бы у него время, он бы мытарил меня более продуманно и намного коварнее.

— Ты с ним лично знаком? — не тратя время на второстепенные вопросы, продолжил хозяин кабинета.

— Да, знаком. С прошлого года, — не стал я отрицать своей связи с дедом, — Входил в руководимую им бригаду, когда Москва шерстила наш мясокомбинат. Официально входил. По приказу. Я тогда еще участковым в Советском работал и «мясуха» была на моей территории, вот меня и включили в группу вместе с другими местными. Я ту территорию хорошо знал и по людям тоже неплохо ориентировался. Короче, был у москвичей справочником, ну и на побегушках шустрил.

— На побегушках, говоришь? — недоверчиво хмыкнул Данков, нервно затрепетав ноздрями, — Ну-ну… Ты кому тут горбатого лепишь, Корнеев⁈ — его голос начал набирать рокочущую ярость, — Там из ваших местных, только майоров и подполковников наверняка привлекли не один десяток! Как это и делается в таких случаях… Но этот товарищ из ЦК почему-то именно тебя запомнил! По фамилии и даже по имени запомнил! Я ведь по-хорошему тебя прошу, не шути со мной и лучше не зли меня, лейтенант! Говори, на чем у вас с ним связь построена? Быстро говори!

Моим спасением оказалась внезапно распахнувшаяся дверь данковских апартаментов. Первой появилась сухопарая фигура Севостьянова. Он, не глядя по сторонам, прошел к приставному столу и уселся на угодливо отодвинутый для него стул. Сопровождал его всё тот же молодой человек, который встречал нас с полковником Дороховым в гэбэшном особняке.

— Как дела, Серёжа? — через стол пожав мне руку, он подмигнул мне. Подмигнул, зачем-то, не особо скрываясь.

И, не дожидаясь моего ответа, протянул руку к своему помощнику. Даже не повернув головы в его сторону. Тот положил на его ладонь обычную распашную папку и, отшагнув назад, застыл за спиной деда.

— Ознакомьтесь, генерал! — добродушно предложил гэбэшный цековец Данкову, — Это в дополнение к тому, что вам довели в обкоме на первоначальной встрече межведомственной комиссии.

Начальник областного УВД принял в руки злосчастную папку, будто это был не какой-то обычный канцелярский атрибут, а самая гремучая змея черножопой Африки. Открыв её, и начав читать единственную, находящуюся там бумажку, он с каждой секундой смурнел всё больше и больше.

— Иди, скажи там, чтобы мне чаю дали! — устало и уже без улыбки, велел мне Севостьянов, — И ты тоже иди, в приёмной пока побудь! — всё так же, не оборачиваясь, приказал он своему молчаливому сопровождающему.

Поймав на себе мимолётный взгляд, на полмгновенья оторвавшегося от цековской писульки Данкова, я пожал в ответ плечами и направился к выходу.

Надо сказать, что персонал генеральского предбанника вышколен был отлично. Кипяток у майора был наготове. Заварив под моим занудливо-педантичном руководством чай, адъютант добавил в стакан два лимонных полукружка и вылил столько же жестяных пробок коньяка. Халдей в майорских погонах недовольно кривился. Но я специально настоял, чтобы не сразу из бутылки и примерно, а сначала в пробку и только потом уже в стакан. Чтобы ровно два колпачка и не больше. Судя по удовлетворённому кивку севостьяновского подручного, вкусы и привычки деда за год не изменились.

— Я сам! — не обращая внимания на откровенное недовольство данковского порученца, я забрал у него мельхиоровый поднос и двинулся к двери.

Если что, находиться в приёмной безотлучно команды мне не поступало. Это раз. И лишним ушам в кабинете Данкова, по моему разумению, сейчас тоже не место. Во всяком случае, в те минуты, когда там может идти речь о моей унылой персоне. Это два.

В том, что хлыщ из генеральского предбанника или дамочка, еще совсем недавно шагнувшая за барьер бальзаковского возраста, состоят на связи у Комитета, я сомнений не имел. Для меня это было аксиомой. Вот и пусть они пока поскучают в туманном неведении. Иногда и обрывка фразы бывает достаточно, чтобы сделать вполне себе качественный вывод. Который, вовсе не факт, что будет истолкован не во вред мне. Это только с виду я простоватый юнец, а на самом деле я стар. Я очень стар, я суперстар! А потому риски такого свойства мне совсем ни к чему.

Кстати, второго стакана с чаем на подносе не было и это не очень хорошо. Данков обязательно этой мелочью оскорбится. Если не сейчас, так потом. Когда всё уляжется и разрозненные мелочи, как кучи дерьма весной, повылазят из-под тающих сугробов. Товарищ генерал обязательно проанализирует все детали, не исключая самых мелких. Не спеша и очень методично. И эта мелочь тоже без внимания не останется. Более того, она его царапнет. Ну да не я заведую генеральским буфетом и потому не ко мне его претензии. А вот майору, в индивидуально пошитом из генеральского сукна мундире, обязательно достанется. Потому что это косяк. И почти незаметный, но щелчок по носу. По самому, что ни на есть, генеральскому. И в кабинете, где он не какой-то там гость, пусть, и очень важный, а единоличный и полноправный хозяин.

Размышляя таким образом, я вошел в святилище, в котором два генерала, и тот, и другой людоедских войск, о чем-то мирно беседовали. Впрочем, один из них мог и не знать о том, что его собеседник тоже имеет право на галифе с двумя широкими полосами вдоль штанин. А, может, и знает уже. Это смотря, что там в бумажке про деда написано.

— Принёс? Молодец! — похвалил меня Севостьянов, забирая с подноса подстаканник с чаем в аля-хрустале. А, может, и в хрустале. — О-о-о! — с неподдельным удовольствием причмокнул цэковский дед губами, — Толковых офицеров воспитываете, генерал! Молодец, запомнил! — последние два слова он произнёс, обращаясь ко мне.

— Ты садись, Сергей, у нас с твоим руководством от тебя секретов нет! — немного напыщенно, но, даже не стараясь выглядеть искренним, заявил Григорий Трофимович. — Ты ведь уже в курсе, что есть мнение представить тебя к государственной награде?

Я предпочел сознаться, что в курсе. Поскольку почти не сомневался, что дед уже всю подоплёку знает.

— Да, Владимир Алексеевич, чтобы было понимание, Корнеева еще в прошлом году, за неоценимую помощь в раскрытии мясокомбинатовского дела к Красной Звезде представить хотели! — отхлебнув чайку, неспешно пророкотал цековский ревизор, — Но ты не поверишь, этот недоросль по своему глупому малолетству упёрся и не захотел! Представляешь⁈ Обошелся досрочным званием, он тогда в младших лейтенантах ходил.

Проговаривая мою историю, Севостьянов смотрел на меня с сожалением. Как на глуповатого, но пока еще полезного ему племянника своей третьей жены-покойницы.

— Даже в Москву его к себе звал, но и тут он моего предложения не оценил! — трёхзвёздный генерал отставил от себя пустой стакан, — Вот скажи мне генерал, много в твоём Управлении идиотов, подобных Корнееву найдётся, чтобы от такого предложения отказались? — насмешливо хмыкнул дед, глядя на Данкова.

— Думаю, что таких вообще не найдётся, товарищ генерал-полковник! — хмуро покачал головой начальник областной милиции, — Ты меня, конечно, извини, Корнеев, но ты же вроде не дурак? — он всё так же неулыбчиво, но очень внимательно всмотрелся мне в лицо. Видимо пытаясь понять, в чем тут подвох.

— Так точно, товарищ генерал, не дурак! — я постарался быть убедительным, заверяя своего главного милицейского начальника в своей адекватности, — Просто меня тогда сильно по голове стукнули. Когда я по мясокомбинату работал, — попытался я хоть как-то объяснить свой нелогичный отказ от подарка судьбы.

— Тётка у него здесь, вот он и не захотел её бросать! — решил мне помочь Севостьянов, — Ладно, дело то прошлое, бог с ним! Ты в приёмной меня подожди, — повернул он ко мне голову, — Нам с генералом кое-что обсудить надо!

Я молча поднялся и ступая по толстому ворсу красной дорожки зашагал в сторону двери. Поднос и чайные причиндалы, само собой, не прихватил. Даже и не думал этого делать. Дабы ни у кого из присутствующих не отложилось в памяти, что я обслуга. Служить то я рад, а вот прислуживать, это вам шиш с маслом!

Отступление. Генералы.

— Ты вот, что… — достал из кармана жестянку с монпансье москвич и забросил в рот леденец. Данкову сладкой жизни Севостьянов предлагать не стал, — Скажу прямо, ты меня можешь не опасаться! В сводном заключении мы, конечно же, отразим отдельные недочеты по линии УВД, это не обсуждается! Ты не первый год в генералах и сам понимаешь, что по-другому тут быть не может! Но в целом твоё Управление будет упомянуто положительно.

Старик прислушался к откликам своего организма и решительно спрятал жестяную коробочку в боковой карман пиджака.

— Прокуратуре и особенно городской, тут да, им достанется по всей строгости. Вплоть до оргвыводов с участием их Генерального. Смею полагать, что и в обкоме кое-кто своих кабинетов лишится.

Московский инквизитор смотрел на областного полицмейстера добродушно и даже как-то с едва заметной насмешкой. Но рослый мужик в серо-синей форменной рубашке, с давно забытым омерзением чувствовал, как холодные капли скатываются по хребту на пояс брюк и на резинку простых сатиновых трусов. Которая была уже ощутимо мокрой.

— Скажи спасибо этому лейтенанту, Данков! — вроде бы улыбнулся москвич, — Это ведь он тебя спас! Потому что твой подчинённый. Местные чекисты всё одно про ваших обкомовских пидарасов рано или поздно отписались бы на самый верх. И совсем не обязательно, что только своему Председателю!

Генерал-полковник Севостьянов покрутил шеей и болезненно поморщился.

— Ты понимаешь Владимир Алексеевич, о чем я⁈ — гримаса московского деда по-прежнему была полувесёлой и слегка насмешливой. А вот глаза его испускали жуткий, пронизывающий сознание холод наставленного оружейного ствола.

Володя Данков однажды очень хорошо запомнил это ощущение. Еще бегая рядовым опером по нарезанной ему «земле» Замоскворечья, Данков однажды встретился взглядом со стволами обреза. Который был в руках бандита и убийцы Жоры Зубова. Он, Данков, тогда чудом остался в живых. Спасло то, что патроны у Жоры были снаряжены жаканами. Будь в них картечь или того веселее, дробь, кишки молодого опера Володи, были бы мелко нашинкованы и густо перемешаны с их содержимым. А так две свинцовые блямбы просто просквозили мимо. Почти мимо. Всё обошлось вовремя наложенными швами и куском вырванной из лейтенантского тела плоти.

— Тогда бы вас всех тут разъяснили, генерал! — без злорадства вздохнул московский гость. — А так вроде бы по всему получается, что ты даже молодец! Смекаешь, Данков? Получается так, что все вокруг в говне, а ты и твоя милицейская контора, все вы в белом!

— И вот еще что, генерал, — Григорий Трофимович тихонько прихлопнул ладонями по вишнёвой полировке стола, — Ты свою мудрую оперскую голову насчет Корнеева не суши. Он тогда моё предложение уехать ко мне в Москву не принял, как не принял и орден, потому, что женщина его погибла. И он считает, что погибла она по его вине. Убили её. Всё из-за этого вашего мясокомбината, пропади он пропадом!

Севостьянов тяжело поднялся из-за стола. И теперь он уже смотрел на генерала Данкова нормальными человеческими глазами. Обычными глазами пожилого мужика, которые ничего, кроме грусти не выражали.

— Та женщина беременна была. Ты меня понимаешь, Данков?

— Так точно, понимаю, товарищ генерал-полковник! — без промедления вслед за важным москвичом вскочил милицейский, злясь на себя, что не смог пересилить рефлексы и ответить Севостьянову простыми человеческими словами, — Я вас хорошо понимаю, Григорий Трофимович! — тихо добавил он, убрав из глаз и с лица лишнее.

— Ну и хорошо! — удовлетворённо вздохнул страшный человек, который теперь уже не казался таким страшным. — Поблажек для лейтенанта Корнеева я не прошу и даже наоборот! Ты, генерал, держи его в ежовых рукавицах и спуску ему не давай! Парень он толковый, но плохо то, что ни в чем страха не чувствует. Ни перед кем и ни перед чем. А в нашей работе это до добра не доводит. Ладно, засиделся я у тебя, будь здоров, генерал Данков! — протянул цэковец руку начальнику УВД. — И знай, я тебя поддержу, когда будут принимать решение по вашей области!

Глава 18

И грустно думал дед-каратель,

Не пряча хмурого лица:

" Что за комиссия, Создатель,

Быть дедом этого юнца!"

Попаданец (Читатель-соавтор)

— Чего расселся, пошли! — не обращая внимания на вскочивших из-за своих столов разнополых данковских адептов, бросил мне на ходу полномочный представитель ЦК КП и СС.

Так как сидеть оставался только я и поскольку референт-телохранитель ожидал его стоя, обращался дед явно ко мне. Случайно это или нет, но никого из посторонних в приёмной в эту минуту не было.

Поднявшись с дивана и в два слова попрощавшись с обоими данковскими помощниками, я поспешил за дедом в коридор.

— Мы с молодым человеком по пути парой слов перекинемся, ты пока вперёд иди! — скомандовал Григорий Трофимович своему молчаливому кавалергарду и сбавил ход. Молчун оторвался на десяток шагов и продолжил сопровождение спецсубъекта уже в авангарде.

Трофимыч пёр как ледокол, ни на кого не обращая внимания. Вряд ли местные старшие офицеры знали, кто есть такой этот мощный старик. Но, тем не менее, все встречные-поперечные майоры, подполковники и даже немногочисленные полковники огибали нас с Севостьяновым по максимально возможной дуге. По-сиротски прижимаясь к стенам коридора. Видимо, я уже как-то пообвыкся и дисциплинирующего сановного флёра, исходящего от генерал-полковника уже не улавливал. Потому робости не испытывал, и должным образом не трепетал перед небожителем. А более опытные и чувствительные к невербальным проявлениям товарищи, воспринимали всё правильно. Ну и реагировали в соответствии с субординацией. А, в первейшую очередь, с инстинктом самосохранения. С профессиональной чуткостью ощущая своими позвоночниками цековское величие товарища Севостьянова.

— Серёжа, сынок, тебе чего спокойно-то не живётся? — не глядя ни на кого и без всякого стеснения ухватив меня за локоть, неприветливо зашипел дед, медленно шагая по бликующему паркету генеральского этажа, — Ты на хрена весь этот цирк с конями устроил? С орденом с этим? Тебе скучно живётся, Серёжа? Скажи мне, пожалуйста, вот зачем тебе понадобилось обком раком ставить⁈

Внутренне цепенея от злобно свистящего шепота, я мужественно смотрел вперёд. И на автомате шевелил ногами, стараясь соответствовать руководящей и направляющей поступи Центрального Комитета тех самых КП и СС. Интонации, с которыми мне задавались убийственно негромкие вопросы, сомнений не оставляли. И каких-то надежд тоже. Надежд, которые не слишком часто, но всë же питают упоëнно онанирующих юношей. Ибо товарищ из ЦК самой прогрессивной в мире, но от того не менее людоедской партии, в данный момент был в бешенстве. Но печальнее всего было то, что причиной агрессии заслуженного партийно-гэбэшного деятеля, на этот раз послужил не мировой империализм, с его подлой закулисой. А я. Простой милицейский лейтенант одного из райотделов провинциального города. Пусть и областного значения.

Ко всем прочим поводам для моей давно уже перманентной грусти добавился еще один. И это была ни много, ни мало, но лютая ненависть Григория Трофимовича Севостьянова. Несомненно, глыбы и, что еще более несомненно, матёрого человечища. С почти неограниченными репрессивными полномочиями.

Спустившись в холл первого этажа, мы подошли к постаменту с красными цветами под ним. В горшках и просто. На котором увесисто располагался шароголовый гипсовый бюст картавого сифилитика всех времён и народов. И не задержавшись у него, сдвинулись на пару шагов влево. Где вдоль стены стояли в ряд с десяток солидных и недешевых дермантиновых стульев. Как раз под портретами милицейских героев и передовиков службы. Уже ушедших от нас в райские кущи с закрытыми датами земного бытия. Были там и ныне еще здравствующие. Пока еще запах дедовского одеколона из данковского кабинета не выветрился, надо будет намекнуть местному генерал-майору, что в строю портретов не хватает еще одного. В ряду неупокоенных. Но это уже потом.

А пока московский экселенц тяжело опустился на один из этих стульев, указав мне рукой на ближайший с ним. Я покорно присел на самый краешек, уважительно сохраняя идеальную перпендикулярность спины. Очень уж мне хотелось хотя бы этой подчеркнутой скромностью образцового комсомольца как-то стабилизировать партийную психику генерал-полковника.

— Ты, Серёжа, своему Данкову спектакли устраивай, а мне не надо! — отвлеченно рассматривая постового на входе и снующих туда-сюда сотрудников, устало порекомендовал мне дед, — Тебе сейчас не нужно притворяться вежливым, я в неё, в эту твою воспитанность, всё равно никогда не поверю! Да имей же ты совесть в конце-то концов, Корнеев!! — не удержался и рявкнул дед, — Я слишком стар и к тому же достаточно неплохо тебя, поганца, изучил, уверяю тебя!

Поняв, что Станиславский из ГБ оказался гораздо прозорливее, нежели мною ожидалось, я смирился. Полностью и бесповоротно признав свою актёрскую несостоятельность. Смахнув с лица виноватое подобострастие и уже не стесняясь, устроился на скрипучем кожзаме поудобнее.

— Ты понимаешь, к чему может привести твоя авантюра, которую ты по своей недалëкой подростковой самонадеянности считаешь комбинацией? — бесцеремонно взяв меня за подбородок, дед властно повернул моё лицо к себе.

В эту самую секунду мне рефлекторно захотелось зажмуриться. Чтобы не видеть его пронзительно-серых глаз. Пронизывающих мои зрачки и сознание, как два длинных канцелярских шила. Глаз, способных разглядеть и распознать даже то, в чем мне не хотелось бы признаваться даже самому себе! А не то, что приличным людям. Никогда. Юноша, живущий в этой голове и всё еще обдумывающий жизнь свою, наверное, так бы и поступил. Но полковник, два с лишним года тянувший лямку на генеральской должности в гадюшнике, стыдливо именуемым Центральным аппаратом МВД Российской Федерации, этого себе позволить не мог. Потому что умом своим битым, но зело изощрённым, этот, так и не состоявшийся генерал, понимал о людях многое. И был почему-то уверен, что даже с таким, на секунду проявленным малодушием, сразу всё и закончится. Неформальная и от того еще более драгоценная дружба с рядом сидящим стариком, скорее всего, тогда прервётся. Ровно потому, что дед, как всякий стоящий во главе пищевой цепочки хищник, дружит только с тем, кого считает себе равным. Ну, или способным стать таковым, пусть и не в самой ближайшей перспективе. Пусть, когда-нибудь… А другими он буднично повелевает, считая их расходным материалом. На тех этажах, где он обитает, по-другому быть не может. Уж кто-кто, а я-то это знаю и помню незыблемо! Как размер лидкиного лифчика. Единица — вздор, единица — ноль… Тут захочешь, но хрен забудешь!

— Понимаю! — по-бычьи упрямо глядя генералу в глаза, подтвердил я его очевидную правоту. Чего уж там… — Однако, и вы меня поймите, Григорий Трофимович, это мне очень необходимо! Жизненно необходимо! Да, я согласен с вами, что рискованно, но у меня есть все основания полагать, что реализация завершится успешно! Это раз! И я уверяю вас, что это всё же в большей степени комбинация, чем авантюра! Вы просто далеко не про все случаи знаете, когда меня здесь угандошить пытались! Только за последние полгода, товарищ генерал! Как в прямом, так и в переносном смысле хотели…

Я продолжал фокусировать свой, надеюсь, уверенный взгляд на зрачках деда. Изо всех сил стараясь своей убеждённостью переформатировать мнение тираннозавра из подгруппы ортодоксальных большевиков. Органы секреции которого уже наверняка выделили достаточное количество сока и прочих ферментов. Потребных на обработку не только худосочного филея, но и хилых косточек наглого волчонка.

К моему глубочайшему удовлетворению, с сокрушающим мою логику ответом старик подзадержался. Он прислонил свой прямой позвоночник к удобной спинке стула и слегка склонил голову вправо. Всё еще внимательно рассматривая мои, отнюдь не выдающиеся как у Брежнева, брови. Понимая, что гэбэшный партиец таким образом сканирует мои глаза на предмет неискренности, встретиться с ним взглядом у меня всё же не получалось. Видать, где-то такому учат, завистливо подумалось мне.

— Заблуждаешься, Сергей! — вроде бы пока передумав линчевать меня у подножия лобастого Ильича, разомкнул стиснутые уста коммунист Севостьянов, — Мне всё известно! И про твой камерный концерт с постыдным мочеиспусканием, и про последний инцидент у твоего дома!

Вона, как! Ну и, слава богу, значит эпизоды с тем упырём, что скрылся от правосудия в коллекторе и с мерзавцем Лунёвым, который для своего упокоения предпочел свинячье дерьмо, всё еще покрыты мраком! Вот и славно, мне лишней славы не нужно! Особливо такой нехорошей… И без того уже слыву среди коллег серийным душегубом.

— Или было что-то еще? — подался вперёд старый гэбэшник, — Я чего-то не знаю?

Пришлось призвать на помощь все навыки лицедейства. И даже побожиться грядущим орденом. В том, что скудный список деда касательно посягательств на мою жизнь и здоровье соответствует действительности, и пробелов не имеет.

— Надеюсь, ты понимаешь, что я сейчас нахожусь в этом здании по твоей милости? Вернее, из-за твоей дури? — с грустью в стылом голосе укорил меня Севостьянов, — Исключительно из-за того, чтобы у твоей конторы не было сомнений, что всё ныне происходящее не так уж и вываливается из колеи? Чтобы ваш Данков не начал ни во что вникать и не взялся активно интересоваться в обкоме такой наградной аномалией⁈

Дед замолчал, рассматривая моё лицо, желая понять, проникся ли я услышанным.

— А, может, ты думаешь, что мне заняться больше нечем в вашем городишке, а? — наверное, не рассмотрев должной моей реакции, раздраженно поинтересовался он.

— Никак нет, товарищ генерал-полковник! — запоздало проявил я естественное для сложившейся ситуации юношеское беспокойство и трезвое здравомыслие, — Я так не думаю! Спасибо вам, Григорий Трофимович, вы меня очень выручили! Беду отвели, можно сказать!

Я на самом деле оценил поступок Севостьянова с его приездом в УВД и мои слова прозвучали без фальши.

— Давайте на улице этот разговор продолжим? — нейтрально предложил я, нешироким жестом обведя пространство вокруг себя. Как это обычно делается, при напоминании собеседникам о том, что и у стен порой бывают уши.

— Не суетись, вся техника стоит по кабинетам и на лестничных площадках, где обычно болтуны дымом дышат! — отмахнулся всезнающий гэбист, — Не болтай там лишнего и дослужишь до пенсии. И в сортирах не болтай на всякий случай! А лучше, вообще нигде не болтай!

Заметив мой скепсис, дед раздосадовано чертыхнулся.

— Здесь потолки шесть метров, а мы с тобой не кричим! Никакая техника с такого расстояния звук не снимет! Даже наша, которой у вас в МВД нет ни хера! А Ильича, — небрежно кивнул он на идола, с мудрым прищуром взирающего алебастровыми глазницами на постового сержанта, — Ильича осквернить и напичкать микрофонами никто не посмеет!

Я еще раз огляделся. В просторном холле потолки и впрямь были высотой в два этажа. Но в моё время для снятия звука это помехой не было ни разу. Однако, Григорий Трофимович меньше всего похож на мазохиста или на суицидника. Значит, он хорошо знает, о чем говорит.

Впрочем, оно и верно, советская аппаратура пока еще преимущественно ламповая. Да это в общем-то и неплохо, но чудовищно громоздко. И еще, полупроводники только относительно недавно начали входить в моду. В дежурных частях службы «ноль два» еще лет десять будут писать сообщения от граждан не на магнитофонную ленту, как это делается во всем цивилизованном мире и даже в голодной Румынии, а на стальную проволоку. Умный внук иудейского купчика Андропов таки сумел убедить Политбюро в бессмысленности научных разработок в области отечественной элементной базы. Пообещав сэкономить гигантские средства и все потребные технические секреты стырить силами зарубежных резидентур КГБ. Как это у него уже многократно получилось с проектами в ядерке, в авиации и во многом другом. Хитрые, но технически туповатые интриганы из Политбюро, большинство из которых не имели и по сию пору не имеет высшего образования, на его обещания повелись. И основную часть НИОКРов по этой теме благополучно прикрыли. Но вот ведь беда, буржуи вдруг поумнели и достаточно быстро перестали быть лохами. И научились пресекать посягательства на свои авторские права. А количество полезных идиотов, симпатизирующих идеям коммунизма и сливавшим в СССР технические разработки, резко сократилось. В результате сего, СССР, ну и Россия впоследствии, навсегда отстали от цивилизации в производстве микросхем и, соответственно, чипов. А ведь поначалу были впереди планеты всей. Во всяком случае, в первых рядах. Нет, не должны политические дебилы влиять на экономику и уж, тем более, на производство!

Квалификации и знаниям деда я, само собой, доверял, но всё равно было ссыкотно. Потому и настоял на том, чтобы покинуть пенаты, которые почему-то не ощущались мною, как родные, и выйти на свежий воздух. Слишком уж свежи были в моей памяти технические приблуды двадцать первого века, которые легко снимали звук с гораздо большего расстояния. И очень качественно отфильтровывали снятое от посторонних шумов. Даже вспоминать не хочется, сколько народу село и сколько безвозвратно прижмурилось из-за слов, сказанных невовремя, и не в том месте.

— У тебя, у балбеса, скоро дитя народится, а ты всё козликом скачешь! — пришпилил меня последним и непобиваемым доводом московский генерал, — Подумал бы об Эльвире! Думаешь легко ей⁈ — со знанием дела, начал прививать мне чувство вины Севостьянов, — И без того у девки жизнь не сахарный мёд, а тут ты ей еще нервы мотаешь! Ей рожать скоро, а она из-за тебя, м#дака суетного, непрерывно дёргается и слёзы льёт! Вот скажи мне, когда ты её последний раз видел?

Последний аргумент и особенно последний вопрос, меня окончательно доконали и я начал каяться, клясться и божиться. Обещая в самое кратчайшее время встать на путь исправления. И уже сегодня вечером нанести визит обожаемой мною Эльвире Юрьевне.

— Ну-ну! — в очередной раз скептически поджал губы, утративший ко мне всяческое доверие, Григорий Трофимович, — Уж ты, пожалуйста, не разочаровывай меня, лейтенант Корнеев! Я ведь не ангел и на самом деле могу оскорбиться!

Последнее заявление деда заставило меня задуматься. Оптимизма, во всяком случае, оно в моё сознание не внесло.

Проводив московского патрона и, не побоюсь этого слова, благодетеля до машины, я открыл перед ним заднюю дверцу и так же уважительно её прикрыл, когда дед забрался вовнутрь «Волги». Подвезти до райотдела никто мне не предложил. Из чего я сделал вывод, что мне следует сосредоточиться и, крепко подумав над своим поведением, взять себя в руки. Тигра за его усы, быть может, и допустимо дёргать, но только не в том случае, когда этого тигра именуют Григорием Трофимовичем. И когда фамилия его Севостьянов.

Откуда-то сбоку и сзади раздался требовательный автомобильный сигнал. Потом еще раз. Вывернувшись из-под тягостных раздумий о несправедливости судьбы и генеральских капризов, я обернулся. И увидел черную «Волгу» начальника Октябрьского РОВД.

Поняв, что тяготы и лишения милицейской службы меня миновали и до райотдела не придётся добираться на общественном транспорте, я повеселел.

— Спасибо, товарищ полковник! — от всей лейтенантской души поблагодарил я сидящего на переднем сиденье Дергачева, — Меня там, наверное, Данилин и так уже плохими словами по этажам выкрикивает!

— Это что еще за мужик, с которым ты вышел? — не отреагировав на мою благодарность и на упомянутого начальника следственного отделения, не поленился обернуться к заднему дивану подполковник.

Вот она, вторая серия неприличного немецкого фильма про людей. Про немецко-фашистское гестапо. Глаза моего заботливого руководителя смотрели на меня всё с тем же леденящим душу вниманием. Сейчас взгляд, прежде благоволившего мне Василия Петровича, мало чем отличался от недавнего и злобного взора Григория Трофимовича.

На душе опять стало неуютно и одновременно с этим чертовски захотелось выразиться по-русски. Нецензурно и многоэтажно. Слишком уж надоело чувствовать себя серым зайчиком, снующим между браконьерскими дробинами. Россыпью летящими в меня сразу от двух вурдалаков с двустволками.

— Дед это мой! Деда Гриша Севостьянов! — не отворачиваясь от требующих правды глаз, твердо и предельно откровенно признался я, — Руководитель московской комиссии. Приезжал к Данкову, чтобы тот не вздумал награждению моему как-то перечить!

Глава 19

Мне показалось, что извернувшееся ко мне крупное тело в какие-то доли секунды подверглось шоковой и очень глубокой заморозке. Даже не глубокой, а я бы сказал глубочайшей! Как прессованный брикет минтая в морозильной шахте промыслового траулера. Зрачки, по-судачьи выпученных глаз подполковника, одномоментно и напрочь утратили какую-либо осмысленность. Они мертвенно блестели стеклянными кукольными муляжами. И лицо доблестного старшего офицера милиции тоже и прямо на моих глазах стало принимать странную форму. И прежде незнакомые мне оттенки. Более свойственные милой, но до крайности омерзительной мордашке африканского узкорота. Который, справедливости ради следует отметить, всегда напоминал мне одну, уже сильно немолодую тётку. Этот незабываемый образ по-прежнему многие десятилетия продолжает быть прототипом моей любимой Яны Дормидонтовны Поплавской. Уже не менее полувека также, как и мной, обожаемой всем прогрессивным человечеством планеты. И, что характерно, с каждым последующим годом мне становится всё труднее и труднее отличить копию от оригинального эталона. Что ж, мир суров и за любое удовольствие всегда приходится платить. В том числе и за посконное чикатильство, которое моя любимая актриса время от времени проповедует. Ну да бог с ней, невовремя я её вспомнил. Да и чужие слабости всë же надо уважать…

Вернувшись к действительности, я уже в который раз начал нещадно корить себя за очередной психологический этюд. Да, очень удачно реализованный, но как всегда дебильно необдуманный. И потому запросто способный зафиналить моего шефа тяжелейшим инсультом.

С нарастающей тревогой, стремительно переходящей в панику, я заёрзал задницей по сидушке. Тупо лупая глазами на кособоко скрюченную статую в подполковничьем мундире. И бессильно наблюдая, как начальник Октябрьского РОВД перестал потреблять кислород.

И я уже намеревался в следующее мгновение выскочить из машины. Чтобы, открыв переднюю пассажирскую дверь, что есть силы садануть Василия Петровича кулаком в поддых. Дабы как-то возобновить дыхательные процессы своего руководства. Руководства, кстати, относящегося ко мне в общем-то вполне по-человечески. Но милицейские святые апостолы снова снизошли своей милостью до придурка с лейтенантскими эполетами. Товарищ подполковник вдруг пошевелился и громко икнул. А потом и вовсе заморгал своими рыжими ресницами, смахивая с оживающих зрачков иней глубокого ступора.

К этому моменту я уже пребывал в такой панической грусти, что не счел бы оскорблением, если бы начальник районной милиции не икнул, а пукнул. Нет, ей богу, не оскорбился бы. Даже осознавая все удушающие последствия такого, несвойственного советскому офицеру, действа. Особенно, если учесть гренадёрские габариты подполковника и замкнутость ограниченного пространства салона «Волги». Однако, господь вновь попустил и оказался ко мне милостив. А это означает не что иное, как то, что человек я несомненно богоугодный! Хоть и являюсь убеждённым атеистом-агностиком. Но при этом, в любом случае, атеистом я являюсь православным. Н-да…

В несколько приёмов и спазматически-судорожными глотками Василий Петрович восполнил необходимый организму запас азотно-кислородной смеси. Всё это время он, не отворачиваясь и не мигая, смотрел на меня. Выражения его глаз я так и не понял. Быть может, потому, что, будучи уже подвергнутым фрустрации и затем лишенный кислорода, мозг товарища подполковника только-только начал наполняться самыми простейшими мыслями.

Я тоже не решался отвести глаз от его лица, хотя давалось мне это нелегко. Я старался по методу деда Гриши концентрировать свой взгляд на бровях начальника, а не на его глазах. И вроде бы у меня это получилось. Во всяком случае, всю оставшуюся дорогу до Октябрьского Дергачев упорно молчал. И когда шел от своей «Волги» к входу в РОВД, он так же не проронил ни слова. Он даже ни разу не посмотрел в мою сторону.

Мысленно похвалив себя за способность к быстрому обучению, я благоразумно приотстал от благополучно ожившего командира. И войдя в здание, сразу же отправился на этаж следственного отделения. Половецкие пляски с генералитетом, это, конечно, занимательно и в какой-то степени даже волнительно, но от процессуальной рутины меня никто не освобождал. Прикинув по памяти, у каких дел самые истекающие сроки, я не удержался от нецензурного вздоха. Таких дел мною вспомнилось не одно, не два и даже не пять, а посему выходит, что ближайшая суббота у меня будет рабочей. А это в свою очередь означает, что какая-то из любимых женщин снова будет незаслуженно обойдена душевным теплом и скупой милицейской лаской. И это уже не просто прискорбно. Это после справедливой критики товарища из ЦК категорически недопустимо! Здесь, и без каких-либо меньшевистских оговорок, надлежит признать сермяжную правоту генерал-полковника Севостьянова. И, не отклоняясь, четко следовать партийным курсом, им указанным. Надо просто упорядочить процесс общения с любимыми женщинами, полностью исключив из него прежнюю бессистемность и махновскую легкомысленность. В конце концов, я государственный служащий и, кроме того, я офицер! И соответственно, способен сосредоточиться и отрегулировать процесс осчастливливания своих единственных и неповторимых. Здесь я даже готов согласиться с грузинским уголовным авторитетом и повторить вслед за ним, что нет таких крепостей, которые не смогли бы взять беспартийные, но воистину православные комсомольцы…

Уже отомкнув замок двери, я еще раз и очень вовремя вспомнил о настоятельном требовании Григория Трофимовича относительно Эльвиры. А про то, что сегодня утром, пойдя на поводу у Зуевой, успел ей пообещать вечерний визит, я и не забывал. Что ж, жизнь полна несбывшихся надежд и горьких разочарований… Провернув ключ в обратную сторону, я развернулся к двери напротив.

— Горькую весть я принёс тебе, любимая! — прямо с порога и, натянув на лицо маску непереносимой тоски, произнёс я, грустно глядя на Лидию Андреевну.

— Не получится у нас с тобой сегодня встретиться! Увы нам! — с сочувствием наблюдал я трансформацию её тревоги, быстро меняющуюся на обиду.

— Почему? — стараясь выглядеть спокойной, Лида посмотрела на меня с вызовом незаслуженно отставленной брошенки.

— Дурак я потому что! — не стал скрывать я своих изъянов, — Мы с Дергачевым только что от Данкова вернулись, — с лёгкой душой продолжил я излагать стопроцентную правду о себе, — Встречались там с московским проверяющим из комиссии. Короче, душа моя, мне велено сегодня вечером поступить в распоряжение московских товарищей, которые надзирают за делом по «ликёрке». Надо будет им кой-какие пояснения дать. Более развёрнутые. Сама ведь понимаешь, в деле-то я далеко не всю информацию отражал! Я же еще тогда соображал, что всё равно придётся его в прокуратуру передавать! Кто же знал, что всё так обернётся⁈

Лицо начальницы разгладилось, а заблестевшие влагой глаза потеплели. Она неуверенно улыбнулась.

— Ну ладно, ты тогда после них сразу ко мне приезжай! — произнося эти слова, совсем уже оттаяла Лида, — Поужинаешь, выспишься, как человек и утром вместе на работу поедем! — не затратив и секунды, спланировала она всю нашу с ней совместную жизнь на ближайшие сутки.

— Ты сама-то веришь, что я с тобой высплюсь? — не забыв замкнуть дверь, двинулся я к столу начальницы. — К тому же я даже примерно предположить не могу, насколько поздно они меня отпустят! Их-то здесь никто в гостинице не ждёт, они же в командировке, Лида! Работа, да водка, вот и все их развлечения!

Про баб, которые в командировках кроме работы и водки тоже иногда присутствуют в культурной программе, я упоминать не стал.

— Ты чего? — сдавленно выдохнула Зуева, когда я начал вытаскивать её из-за стола, — Прекрати!

— Чего, чего! — с трудом подавляя в себе неконтролируемые последствия недельного воздержания, не очень вежливо начал я располагать любимую женщину к сейфу передом, а к себе задом. — Во всём виновата моя неземная любовь к тебе, душа моя! Соскучился я, Лида! Ты помолчи пока и не волнуйся, мы с тобой сейчас по-товарищески, рачком…

Пока начальствующий состав пару секунд находился в некой растерянности и в благоприятствующей моим низменным желаниям позиции, я успел задрать ему, этому составу, юбку до самой поясницы. И спустить ему колготки я успел тоже. Ниже колен и сразу вместе с трусами…

Производственных романов, как и прочих нестандартных ситуаций в общении с прекрасной половиной человечества, в моей прошлой жизни было немало. И навыков в проявлении к женщинам активного уважения, я до сей поры и, слава богу, еще не растерял.

Поэтому первые зуевские возражения совпали с моими такими же первыми, но проникновенными и очень дружественными фрикциями. Впрочем, я был готов допустить, что Лидия Андреевна с неодобрением моих действий могла замешкаться вполне умышленно. Но даже, если оно и так, то осуждать её за это у меня не повернулся бы язык. Ни до нашего с ней соития, ни, тем более, после оного.

— Вот всё у тебя не как у людей! — не преминула упрекнуть меня капитан Зуева, уже трижды подтеревшись чайным полотенцем, подхваченным ею с продуктовой тумбочки. Каждый раз складывая его сначала вдвое, а потом еще и еще. А теперь она как-то одновременно умудрялась, резко приседая, подтягивать куда-то себе под грудь колготки и смотреть на меня с почти что искренним неодобрением. Будто бы это не она еще минуту назад, напрочь утратив сознательность кандидата в члены КПСС, аморально подвывала в такт моим поступательным движениям. Не забывая при этом вульгарно подмахивать мне своей роскошной задницей. — Нормальные люди, Сергей, этим дома занимаются! В постели и на чистых простынях!

— Я, Лидия Андреевна, если вы запамятовали, не какие-то там обычные «нормальные люди», я, Лида, особенный! — не желая вступать в непродуктивную полемику, отмахнулся я, бросив в урну скомканный бланк протокола допроса подозреваемого. Которым до того только что и со всем тщанием вытер свой, измазанный в Лиде, свисток, — Мне об этом, Лида, еще в шестом классе специальные врачи сказали!

Напоследок проверив свои штаны на предмет застёгнутости ширинки, я шагнул к двери.

— В столовую пойдёшь? — обернулся я к кое-как и наспех, но всё же со всем моим старанием обихоженной любимой женщине, — Поесть бы надо, а то хрен его знает, когда теперь получится!

— Не пойду! — с блаженной улыбкой и как кошка, потянулась капитанша. Которой, видимо, надоело притворяться строгой начальницей, — И вот, на, возьми себе на вечер! — протянула она мне какой-то судок, аккуратно завёрнутый в газету. — Здесь голубцы!

— Ага, кто #бёт, тому и мясо! — машинально констатировал я непреложную и старую, как мир истину, принимая из лидиных рук её кулинарный комплимент, — Спасибо тебе большое, говорю! — быстро и чуть громче добавил я, чтобы как-то снивелировать невольно вырвавшиеся слова.

И поцеловав зависшую начальницу в щеку, поспешно вышел из кабинета.

Оставив теперь уже в своём кабинете папку и подаренный за любовь провиант, я пошел в столовую. Голубцы голубцами, а горячий супчик лишним не будет. Время было еще не совсем обеденное и раздача пустовала. Служивый люд раньше расписания заходить в столовку робел. А я отчаянно рассудил, что после уже состоявшихся фортелей и выданного Дергачеву сатанинского блефа, человек я теперь всë равно конченый. И, что терять мне уже нечего. Потому, не стесняясь неурочного времени, смело взял поднос и пошел вдоль вкусно парящих мармитов.

Я уже отходил от кассы с перегруженным подносом, когда в двустворчатые двери столовой повалил ментовский голодняк.

Гриненко я увидел сразу. Они с Гусаровым, не замечая меня, целеустремлённо двигались к еде, не уступая очереди даже девчонкам из паспортного отделения. Это могло означать только одно. Что майор Тютюнник озадачил их чем-то особенным и необычайно срочным.

Я доел рассольник и уже пододвинул к себе гуляш, когда опера расплатились и начали зыркать по сторонам, выглядывая места покозырнее. Тут-то я и обозначился, помахав им рукой.

— Когда выписали? — задал я вопрос другу после того, как мы перездоровались и они расселись.

Оказалось, что Стас уже два дня, как откинулся из госпиталя и приступил к исполнению своих служебных обязанностей. Он поведал, что несколько раз пытался меня поймать в кабинете, но так и не смог. По причине моего хронического отсутствия. И из следствия ему тоже никто, и ничего про меня не рассказал. Незатейливо ссылаясь на то, что Корнеев тип мутный и службу родине несёт по индивидуальному плану.

— Слушай, а правду говорят, что тебе опять голову проломили, но ты из больнички сдёрнул? — приглушив громкость, проявил любопытство Борис. — Я сводку смотрел, там вроде бы с лицом и даже дело возбуждено? И еще говорят, что одним из фигурантов там опер из ИВС проходит? — ожидая ответа, любознательный Гусаров прекратил жевать.

Притворившись несведущим, я дождался, когда Стас доточит свою пайку и потащил его на улицу.

Выйдя из здания мы сначала по-стариковски померились болячками, обсудив ущерб, нанесённый нашему здоровью отечественным криминалом. Потом разговор зашел о насущном. И начал его Гриненко.

— Серёга, а ты давно с Боровиковой контачил? — затаив дыхание, робко вопросил он, — Как там насчет ордера?

К своему стыду, ничего внятного я ответить не мог. Тупо по причине того, что про квартирный вопрос друга я бессовестно забыл. Слишком уж много за последние две недели на меня навалилось. Честно говоря, я и про свои жилищно-мебельные дела за всё это время ни разу не вспомнил.

Не скрывая своей постыдной забывчивости, я честно признался другу, что его проблемы как-то выпали из поля моего сознания.

— Извини, друг, но тут сразу много чего приключилось! — повинился я, хорошо помня, что Стас пострадал из-за меня, — То по башке железякой прилетело, то мою Лизу прямо из стойла увели! Так что не до шкурных интересов мне было!

Гриненко был единственным из всей правоохранительной системы, кому я открылся по поводу похищения Лизаветы. Больше никого ставить в известность я не собирался. Всё равно вопрос уже решен. А способы его решения были таковы, что лучше уж лишний раз на эту тему рта не открывать.

— Их обязательно надо найти, Серёга! Ты же сам понимаешь! — начал горячиться оздоровившийся старлей, — Это всё херня, что они в розыске! Их надо срочно найти и сразу же потерять! Я готов участвовать во всём! — на последнем слове Гриненко сделал акцент.

С кем поведёшься, что называется! Гриненко вот и Боря Гусаров, на свою беду повелись со мной. И закономерно научились у меня плохому. Причем Стас набрался от меня жестких манер существенно больше, чем Борис.

Не открывая деталей, я унял ретивого друга, дав ему понять, что вопрос, которым он так обеспокоился, уже снят.

— Давай позвоним Боровиковой? — без труда перевёл я тему в более интересное для Гриненко русло, — И, если она скажет, то подъедем к ней после службы? — помня об Эльвире, решил я всё же уделить другу час своего семейного времени.

— А ты чего это? — опер сначала обрадовался моей инициативе, а потом удивился, увидев, что я направляюсь от райотдела в дальнюю даль.

— С моего аппарата пока лучше не звонить по таким делам, — туманно пояснил я, — Зачем тебе лишняя служебная проверка? Хату-то ты себе еврейскими ходами выкружил! И фамилия, опять же у тебя жидо-бандеровская! Нет, Станислав, мы пойдём другим путём, мы с тобой к автомату пойдём! — решил я немного растормошить друга. Не всё же мне одному этой весёлой жизнью жить и до обоссывания ей радоваться…

По встревоженному лицу старшего лейтенанта я понял, что марксисты не во всём конченные мудаки. И, что их постулат о том, что именно бытие определяет сознание, соответствует и ныне текущей действительности.

И да, нашим с Гриненко жизненным вибрациям и ритмам предстоит заново синхронизироваться. Я тут рвал сердце из-за стыренной пельменницы и без излишнего гуманизма сверлил её похитителям коленки, а мой друг тем временем предавался неге в медицинском стационаре. Вкушая витаминки и полезную для здоровья диету. Пока я черствел душой, он, наоборот, становился человечнее и терял способность воспринимать мой циничный юмор и своеобразную манеру общения.

— Двушку давай! — протянул я руку, когда мы дошли до ближайшего автомата.

Поскольку Боровикова ныне занимала величайшую должность, то на рабочем месте не быть её попросту не могло.

— А я уже думала, что вам эта квартира без надобности! — не удержалась она от ехидной подковырки, — Ей богу, Серёжа, меня удивляет такая ваша со Станиславом безалаберность. А, если бы эту жилплощадь ввиду её невостребованности взяли и перераспределили?

Честно говоря, в такой исход я не верил. Не тот это случай, чтобы кто-то посмел наложить лапу на конкретно эту квартиру. Но Стас, прилипшим к трубке ухом слышал всё то же, что и я. И от услышанного побледнел в тот же миг.

Пришлось какое-то время объяснять сугубо гражданской тётеньке специфику нашей с Гриненко службы. И про некоторые издержки, которые кое-где у нас порой в связи с несением этой службы случаются.

— Станислав только позавчера после ранения из госпиталя выписался! — не жалея нежной дамской психики, давил я на начальницу Управления соцкультбыта ПО имени Орджоникидзе. А я двумя днями раньше из больницы вышел! Бандиты, уважаемая Людмила Васильевна, голову мне пистолетом проломили!

Рассказывать, что из больнички я позорно бежал, спустившись из бабской палаты по связанным простыням, я счел лишним. Боровиковой незачем знать про меня такие интимные подробности.

Мстительно и очень терпеливо выждав, пока Людмила Васильевна наахается, наохается и наизвиняется, я задал вопрос насчет ордера.

— Давно лежит! — радостно выпалила она, поняв, что обиды за её бестактность на неё никто не таит, — Станислав Геннадьевич может сегодня до семнадцати часов приехать и, как ответственный квартиросъёмщик его получить! При наличии паспорта! — неуверенно добавила она и я понял, что если у Стаса при себе серпастого и молоткастого не случится, то ордер ему всё равно выдадут.

— Слышал, болезный? — повесив трубку взглянул я на обессиленно откинувшегося на мутное стекло будки опера, — Жопу в горсть и к Боровиковой! А на своё начальство ложи с прибором, хата важнее любого строгача! Дай еще две копейки?

Выпихнув наружу друга, я набрал номер любимой женщины. И снова мне повезло, моя пузастая Эльвира была дома.

— Эля, это я! — мягко произнес я в трубку в ответ на холодное прокурорское «Слушаю!», — Душа моя, если б ты только знала, как я по тебе соскучился за эти бесконечно долгие дни! Трофимыч он, конечно, хороший мужик, но он старый и ничего в настоящей любви уже не понимает! Он всё время говорит, что нервничать тебе вредно и, что тебя лучше не беспокоить. Но, Эля!! Я же больше так не могу! Я же совсем извёлся, Эля! — я молотил языком, выстреливая приторные пошлости в трубку, не давая Эльвире Юрьевне вставить в наш диалог ни единого слова, — В общем, ты как хочешь, но я к тебе сегодня всё равно приеду! Эля, я только о тебе и думаю, я для тебя даже голубцов наготовил! Любимая, честное комсомольское, ты ум отъешь, такие они вкусные!

Глава 20

Как ни уговаривал меня мой, теперь уже второй в этой жизни друг, ехать вместе с ним к Боровиковой я отказался. Поскольку счел его квартирный вопрос уже решенным. Окончательно и бесповоротно. И, что самое важное, очень положительно решенным.

— Извини, дружище, но у меня из-за сроков уже жопа дымится! — покачал я головой, — Пойду дела в порядок приводить. Попробую, может, что-то получится и мне хотя бы пару материалов приостановить удастся…

Гриненко ничего не оставалось, как отнестись к моему отказу с пониманием. Что такое нарушение сроков и чем оно пахнет, он знал не хуже меня. С чувством пожав мне руку, он всё с той же блаженной улыбкой, которая уже вторую минуту не сходила с его лица, двинулся в сторону остановки. Совершенно позабыв о том, что совсем недавно собирался вместе с Борей Гусаровым посетить начальника Октябрьского «угла».

А я, тоскливо перебирая в голове всяко-разные подробности из уголовных дел, находящихся в моём производстве, уныло тронулся по тротуару в сторону райотдела.

Весь оставшийся день я непрестанно глумил свой разум возмущенный. Упорно изобретая мало-мальски законные способы для избежания ответственности за волокиту. Как величайший, но вороватый и изрядно побитый молью геостратег на галерах, я трудился, не разгибая спины. Тщательно обдумывая и вынося постановления о проведении всяческих заумных экспертиз. На случай, если всë же придëтся продляться. А потом морщил ум, изобретая иные неоспоримые основания для приостановления трёх уголовных дел. Отлично осознавая, каких болезненных дисциплинарных поджопников я огребу от майора Данилина. Или от районного прокурора. В том случае, если не извернусь и в своих потугах покажусь им неубедительным.

Даже, когда заботливая Лидия Андреевна пригласила меня к себе попить чаю, я не счел возможным отвлечься от опостылевших до рвоты бумаг. Посмотрев на меня с уважением, Зуева молча вышла и через минуту снова вернулась. Но уже с чашкой горячего чая и какими-то плюшками на тарелке. Поставив принесённое продовольствие на пустующий стол Иноземцевой, она с материнским умилением еще раз окинула меня любящим взглядом. И тихо вышла из кабинета.

За час до вечерней оперативки ко мне шумно ввалился Стас. Выглядел он уставшим, но лицо его было таким счастливым, словно меньше минуты тому назад он претерпел сеанс интимной близости. И не с какой-то там доморощенной комсомолкой, служащей в инспекции по делам несовершеннолетних Октябрьского РОВД. С огородными цыпками на руках, честно заработанными на родительской даче. И в незатейливом сатиновом бельишке от кутюр «СоюзЛегПрома». А с божественной Орнеллой Мути! С той, у которой холëная кожа и на которой кружевные труселя от Шанель или даже от Кристиана Диора. Станислав выглядел так, будто бы он только что совокупился с этой Орнеллой прямо на лестничной площадке нашего райотдела. В какой-то полудюжине шагов от моей двери. Между этажами. Вторым уголовным и нашим следственным третьим. Прямо под трафаретной стрелкой, указующей всем страждущим и иным обоссавшимся от ужаса, куда бечь при внезапном пожаре. И там, где висит пыльный огнетушитель вместе с брезентовой катушкой пожарного гидранта. Хотя Шанель, это же вроде бы, что-то такое, что связано с парфюмом? Ну да не суть…

С победным видом раскрутив свёрнутый в трубку номер «Известий», старлей Гриненко торжественно вытащил спрятанную между газетными страницами невзрачную, но зато типографским способом отпечатанную бумажку. Бумажка, как я заметил, была номерная и имела солидную синюю печать.

— Вот! — еще более торжественно выдохнул одухотворённый ниспосланным свыше чудом сотрудник уголовного розыска, — Мне его да, выдали! Ордер!

Одновременно досадуя на то, что меня отвлекли от работы и, вместе с этим радуясь вынужденной передышке, я изобразил на своём лице счастливое изумление.

«Улица Садовая, дом три, квартира двенадцать», — прочитал я от руки вписанный адрес стасовского счастья.

— И ключи еще тоже выдали! Вот! — с гордостью громыхнул Станислав увесистой связкой железа. Вместе с клеёнчатой биркой, нанизанной на кольцо из бечевки, завязанной небрежным узлом.

Точно такие же бирки, но с фамилией и весом, обычно вешают на новорождённых в роддомах. Как и на большой палец ноги, охладевшего к мирской суете, жмура в морге. Но уже без указания веса. Ибо один хер, все одно отнесут на третий день и закопают.

Но от этого клейма веяло гораздо большим оптимизмом и самой живейшей радостью. Поскольку на нём был указан новый адрес старшего лейтенанта Гриненко.

— Я от Боровиковой сразу в ихнюю ЖэКэУ метнулся, чтобы побыстрее ключи забрать! Это она так мне посоветовала! А там дали ключи и сказали, что я теперь могу заселяться в любое время! Хоть ночью, хоть прямо сейчас! — пояснил мне непривычно словоохотливый опер, так и не дождавшись от меня нетерпеливых, и уточняющих вопросов касательно столь знаменательного события.

Вспомнив, как когда-то сам безудержно радовался, получив свою первую отдельную квартиру, я демонстративно оживился. И, чтобы не обидеть друга своей философской сдержанностью, постарался выглядеть более заинтересованным.

— Ты к себе в отделение заходил, тебя там не сильно потеряли? — начал я осторожно возвращать боевого товарища из заоблачных грёз, воплотившихся в явь, на грешную каменистую землю.

— А хер его знает! — беззаботно отмахнулся Стас, — Если Тютюнник попробует мне выговорешник влепить, пошлю его на х#й и сразу в другой райотдел уйду! Меня, с моими показателями теперь и с выговором возьмут. В любой РОВД! А он, сука рваная, пусть тогда сам свои висяки раскрывает!

Возражать я не стал, резон в словах моего друга присутствовал. И был тот резон железобетонным. С моей и божьей помощью у старлея показатели в этом году существенно превзошли даже те, которые были у старших оперов областного УВД. У самых матёрых старших оперов. Особенно, если учесть, что те ни разу не гнушаются снимать сливки с районных «земель» уже в виде готовых полуфабрикатов раскрытия. И все начальники, включая генерала, это отлично знают и понимают. Поэтому наличие таких палок у обычного районного опера с реальной «земли», да плюс еще задержание-тире-зачистка всесоюзно известного Толика Воронецкого, это вам не хухры-мухры! Это серьёзный актив и в самом прямом смысле железная индульгенция на многие грехи, и косяки.

Нет, не позволит Виталий Николаевич Захарченко Васе Тютюннику задрочить Стаса. И Дергачев тоже не позволит влепить ему в личное дело взыскание. А уж, тем более, выдавить Гриненко из Октябрьского. Да, спору нет, покричат, да еще херов словесных в спину навтыкают, не без того. Но и только. Тем более, что ордер на новую квартиру, это повод для небольшого разгильдяйства, сам по себе более, чем уважительный! Да еще, если на ТАКУЮ квартиру выдан этот ордер!

А что до Тютюнника, что ж, майор Тютюнник пусть упоённо дрочит в сторонке и скрипит пломбами в своём алчном предпенсионном роте. До полного их истирания. Или до полного сексуального самоудовлетворения. Имеет полное право. Слава создателю, не в каких-то там америках, а в самой свободной стране живём…

Выпроводив одержимого и испив остывшего чая, я даже не притронулся к зуевской выпечке. Стиснув зубы, я вновь, и по-стахановски, взялся за галерные вёсла.

Надо будет всё же посоветоваться с моей любимой начальницей. Сразу же после оперативки посоветоваться. И, если она не узрит в моих казуистических затеях чего-то из ряда вон выпадающего, то завтрашней датой вынесу сразу все три постановления. И со спокойной душой спрячу в дальний угол своего сейфа аж три дела. Ненадолго. Всего лишь до недалёких, но лучших времён. А там по вновь открывшимся обстоятельствам снова их возобновлю. По одному в месяц. Когда отдышусь.

— Ты к Данилину пойдёшь? — не переступая порога, и как-то не очень уверенно поинтересовалась у меня Лидия Андреевна, — Что ему сказать, если спросит про тебя?

— Скажи ему, душа моя, что я тебя люблю! Люблю не только нежно и всем сердцем, но еще беззаветно, и по-корнеевски безмерно! — я с хрустом потянулся, радуясь возможности разогнуть спину, — Хотя нет, не надо, не говори ему ничего. Я всë это ему сам скажу! — делая вид, что передумал, улыбнулся я довольно покрасневшей начальнице, — Ведь мы же с тобой после оперативки еще пообщаемся? Мы же твой сейф еще разок потолкаем? — искательно посмотрел я в глаза, сызнова и уже много ярче зарумянившейся Лидочке.

— Да ну тебя! — расплывшись в улыбке, крутанула задницей в дверном проёме мать-командирша.

И бодро зацокала каблучками в сторону данилинского кабинета по коридору. А я, матерясь самыми последними словами и стеная от ненавистных трудовых перспектив, начал собирать со стола бумажки, и запихивать их в железный ящик. Чтоб он сгорел, сука, этой же ночью…

Когда я подошел к двери учетной группы, а по совместительству еще и приёмной начальника СО, там уже были все. Включая Талгата Расуловича. На общих основаниях, но с печоринской отстранённостью от пошлой обыденности, подпиравшего стену.

Нет, какого-то особого ажиотажа моё появление не вызвало. Но встретили меня коллеги с настороженным интересом. Почти все. Кроме Зуевой, Алдаровой и Дубовицкого Олега. Ну и Ахмедханова, как ни странно это. Он на меня вообще не смотрел. Будто бы меня сюда вообще не приходило. Видимо, пренебрегает, сука… Н-да, что-то слишком часто стал я упоминать собачьих самок в последнее время…

— Ба! Сам Корнеев нас почтил! — беззлобно продемонстрировала крупные зубы курящей лошади мадам Алдарова, — Скажи, Серёжа, а это правда, что ты в областное следствие от нас уходишь?

Процессуально независимые лица разом умолкли и обратились в слух. Даже те, кто не поворотился ко мне, вытянули свои уши и развернули их раковины в мою сторону.

— Нет, Ира, неправда! Это сладкая, но ложь! — обреченно покачал я головой, — Болтают злые языки, чего ни попади! А ты, Ира, женщина не только красивая, но и умная, доверчиво им внимаешь! Сама подумай, ну кому я, сирота безродная, в этой области нужен⁈ Ладно, что без должного опыта, хер бы с ним! Но без блата, Ира?!!

Народ выдохнул, расслабился и удовлетворенно загудел. Бросая уже более благосклонные взгляды на сироту. Глупо проживающего свою никчемную жизнь без руля, без ветрил, а, главное, без блата.

— Ну да! — всё-таки не удержался и недобро проявился недружественный мне джигит, пребывающий в майорском звании, — Это ты потому, что не блатной, почти каждую неделю в УВД таскаешься и перед генералом рожей светишь⁈ Скажи, Корнеев, а ты сегодня до обеда где был? Случайно не у начальника областного УВД, не у генерал-майора Данкова?

Теперь уже все без исключения следаки, отбросив присущие им ранее такт и стыдливость, резко повернулись ко мне. И, начисто забыв о приличиях, уставились на меня немигающими глазами обиженных идолов с языческого капища.

От этих взглядов, напоминающих спаренные дула наганов расстрельной команды, мне стало немного не по себе. Талгат Расулович смотрел на меня, не скрывая своего злорадного сочувствия и поощрительно щерился, ожидая моей реакции. Которая при любом, даже самом остроумном или самом нейтральном ответе, всё равно окажется проигрышной.

— А, чего вы не заходите? — выглянула из приоткрывшейся двери спасительница всех сирых и убогих, — Алексей Константинович вас ждать должен? — вдруг заметив меня, сурово нахмурилась Антонина и скорбно поджала губы. Которые еще секунду назад являла окружающим в форме бантика.

Мне стало немного грустно. Неужели и этой милой девушке мой орден заслонил Солнце? Впрочем, хрен с ней, переживу как-нибудь!

Я уже забыл, когда я с таким неподдельным энтузиазмом пробивался через плотные слои коллег на рандеву с майором Данилиным. В своей целеустремлённости я преуспел и в кабинет любимого начальника протиснулся первым.

Данилин со скучающим лицом восседал за своим начальственным столом и по своему обыкновению прикуривал сигарету. Заметил он меня не сразу, а только после того, как пыхнул дымом и перевёл взгляд на дверь.

И внезапно поперхнувшись болгарским смрадом, тяжело и гулко закашлялся.

Метнувшийся к нему Ахмедханов попытался было оказать шефу посильное вспомоществование и постучать его по спине. Но Алексей Константинович, с побагровевшим уже лицом и продолжающий надсадно перхать, раздраженно его оттолкнул.

— Ты чего? — забычковав сигарету нетвёрдой рукой и тяжело дыша, спросил майор.

В ответ на невнятный вопрос я только и сумел, что вопросительно изогнуть брови.

— Зачем пришел, ты же от нас уходишь⁈ — с плохо скрываемой надеждой впился в моё лицо беспокойными глазами Данилин, — А дела у тебя Зуева примет, ты на этот счет не волнуйся, Корнеев! Лидия Андреевна, быстро оформите всё, как положено!

Лида, вместо того, чтобы дисциплинированно подтвердить полученное от руководства указание, обернулась ко мне и жалобно заморгала своими прекрасными, без всякого преувеличения, глазами. Мне стало её жалко.

— Никак нет, товарищ майор! — вспомнил я свой первый год службы в Советской Армии и вытянулся в струнку, — После того, что вы для меня сделали, на такое свинство я пойти не могу! Вы же меня работать научили, Алексей Константинович! Я под вашим руководством государственную награду выслужил! И как я после всего этого из вверенного вам подразделения уйду⁈ — преданно выпучив глаза, подался я туловищем к своему руководителю. Слегка подался.

— Ему, что, и в самом деле, орден хотят дать? — в звенящей тишине и неприлично громко раздался театральный шепот старшего следователя Шишко. — Охереть!

Как бы в подтверждение высказанному экспертному мнению, стул, на котором расположилась эта, далёкая от изящества жопа облегченного, но не плавающего танка, возмущенно скрипнул.

Высказанные вслух сомнения старшего и, вне всякого сомнения, самого заслуженного следователя, спровоцировали сход лавины.

Забыв про присутствие в помещении деспота и сатрапа в едином лице, практически весь личный состав отделения сорвался как с общих, так и с индивидуальных цепей. В фигуральном смысле, разумеется.

Пока народ безумствовал, мы с товарищем майором безмолствовали. Пристально глядя в глаза друг друга. Он в мои, с безнадежной тоской, а я в его старался смотреть, как можно сочувственней.

Вакханалия длилась меньше минуты. Победили опыт и выслуга лет.

— А ну заткнулись все! — кулак Алексея Константиновича обрушился на столешницу с грохотом парового молота, — Совсем страх потеряли? Шишко, два дополнительных суточных дежурства в этом месяце!

Из глазниц майора Данилина, вместе со снопом молний и веером искр пыхнуло ядовитым дымом сгоревшего гептила. Во всяком случае, мне так привиделось. И судя по тому, что все умолкли, а вздорная Шишко даже не пискнула в благодарность тирану за подаренные ей сверхнормативные сутки, привиделось сие не мне одному.

— Что у тебя с делами, Корнеев? — потянувшись к сигаретной пачке, но передумав, поднял на меня глаза прежнего Данилина частично оклемавшийся майор. — Сроки?

Поскольку я так и стоял, вытянувшись во фрунт, подниматься со стула мне не понадобилось. Благодаря тому, что всё послеобеденное время я добросовестно шерстил свои дела, мычать и мямлить мне не пришлось. Доложился я обстоятельно и толково, краем глаза удовлетворённо отмечая, как моему профессионализму довольно улыбается Лида.

— После совещания я хотел обратиться к своему непосредственному руководству, товарищ майор! — в завершение доклада изложил я свои намерения, — Хочу показать капитану Зуевой проекты постановлений по трём делам. Если Лидия Андреевна одобрит, завтра уже официально вынесу эти постановления и выставлю карточки на приостановление уголовных дел!

Уже полностью взявший себя в руки начальник, рассматривал меня, не проявляя никаких эмоций. Чего нельзя было сказать о прочих присутствующих. Коллеги молчали, но шерстью на молодецких мудях я ощущал критический избыток статического электричества в обществе. Шерсть дыбилась.

Их бы сейчас всех водкой напоить, да под хорошую закуску! Но кто ж мне это позволит? Да и Эльвира Юрьевна, опять же…

— Лидия Андреевна, прошу вас, задержитесь и посмотрите, что там придумал наш будущий орденоносец! — сдался товарищ майор. Решив без особой на то нужды не спорить с обезьяной, доставшей откуда-то из-под задницы боевую гранату.

— Хорошо, Алексей Константинович! — ответила Лидочка и впервые на моей памяти, не стала подниматься со своего места.

— Присаживайся, лейтенант! — всё же вытащив из пачки сигарету, позволил мне майор.

С удовольствием разместив на стуле седалище, я не стал смотреть по сторонам. Вместо этого я прикрыл глаза и вытянул ноги. Слушать, как строгий, но справедливый начальник совершает коитус с очередным недобросовестным, хоть и процессуально независимым лицом, мне было неинтересно.

Когда мы после оперативки вошли в кабинет Лидии Андреевны, я демонстративно провернул барашек замка, отрезая нас от всего остального мира. И, настраиваясь на щедрое авансирование любимой женщины за сложную консультацию, шагнул к ней.

— Нет! — вдруг запаниковала Зуева, — Прошу тебя, не надо! — выставила она вперёд обе руки.

Уже неплохо зная любимую женщину, я видел, что она не кокетничает и действительно не хочет моих неземных ласк.

— Ты чего, душа моя? — не понимая происходящего, удивился я. — Нешто разлюбила?

— Ты, Серёжа, дурак! — нерешительно переступила с ноги на ногу Лида, — И предположения у тебя тоже дурацкие!

— Мне помыться сначала надо, я и так после тебя весь день хожу и хлюпаю!

Видимо прочитав на моём лице доброжелательное понимание её гигиенических и, как следствие, психологических трудностей, капитан Зуева, приободрилась, и тут же приняла строгий начальственный вид.

— Неси уже, что ты там напридумывал, смотреть будем!

От автора:

Я очутился в прошлом. СССР в самом расцвете 1978 г. Все бы ничего, вот только я… молодой кинолог и служу в милиции! Попал так попал, ведь ментов и собак и я всю жизнь не жаловал! https://author.today/work/353762

Глава 21

Дарите дамам голубцы.

Не розы и не георгины.

Лишь романтичные глупцы

Траву им волокут. Юнцы,

А не серьезные мужчины!

Попаданец (Читатель-соавтор)

— Кто тебе помогал? Ирка Алдарова? А почему она⁈ Зачем ты тогда ко мне с этим пришел? — тыча пальчиком с ярко-красным коготком в прочитанные страницы, Лидия Андреевна пучила на меня свои, вдруг ставшие колючими глаза, — Корнеев, ты, что, опять начал к ней таскаться? Думаешь, я всё забыла? — не сумев сдержаться, тонко взвизгнула моя любимая, сдуру посчитав себя подло обманутой, — И, что ты на этот раз мне соврёшь в своё оправдание, а? — она возмущенно вскинула подбородок, — Ну скажи мне, пожалуйста, Сергей, вот почему ты такой бессовестный кобель? Ты уже и её огуливать начал⁈ — голос любимой женщины задрожал, а лицо её побелело.

Обличая меня в грехе, которого не было и в помине, Зуева изо всех сил старалась сохранять на лице гордое выражение самодостаточной женщины. Но губы её слушаться не хотели и уже начали расползаться в предшествующей рыданиям гримасе. Слишком уж хорошо я изучил Лиду и её реакции на подобные раздражители.

Зная по опыту, что для экстренного торможения ревнивой тётки иногда нужно быть жестким, я принял единственно верное решение. И туповатый клин бабьей дурости начал выбивать не менее уродливым клином мужского хамства.

— Ты, любимая, я вижу, уже совсем умом тронулась? Или у тебя месячные на подходе? — с полным на то основанием, решил я всерьёз обидеться на бабий блажняк начальницы, — Блядь, ну вот какого хера ты опять начинаешь, Лида⁈ Тогда уж, если я кобель, душа моя, то ты просто непроходимая дура! Пусть и с университетским дипломом! Честное благородное слово! Ну какая еще к чертям собачьим Ирка? Да еще, тем более, Алдарова⁈ — вспомнил я желтые прокуренные зубы первой замши и меня передёрнуло от одной только мысли о поцелуях с этой ходячей пепельницей.

Очень вовремя воскресив в памяти недавнее выражение лица Талгата Расуловича, изображавшего непринятого светом аристократа, я и на своём лице тоже смандячил нечто подобное. А заодно и позу принял соответствующую.

— Да потому что кроме Ирки Алдаровой, никто такого намудрить не сможет! — не желая сдаваться, отчаянно выкрикнула неоспоримый и последний аргумент Лида. Будучи до невозможности расстроенной моим коварным и неважно, что мнимым предательством, — Даже Данилин не сможет! И даже я до такого изъёб#тва не додумалась бы! Только она, сука, на такое способна! Поэтому к ней из города старшие следаки и замы следствия за советом приезжают! Ты видел, сколько у неë коньяка и банок с импортным кофе в шкафу стоит⁈

Последний довод меня добил окончательно и я начал безудержно стебаться. Смеялся я долго и с удовольствием. Вместе с недобрым весельем выплёскивая нервное напряжение, которое накопилось за предыдущие и непростые дни. Несколько раз начинал было успокаиваться, но взглянув на недоумённо-обиженную физиономию капитана Зуевой, каждый раз срывался в новый приступ уже не совсем здорового расколбаса.

— Сволочь ты, Серёжа! — Лида почти спокойно сообщила мне истину, давно уже известную всем моим и даже некоторым посторонним, пока еще, женщинам, — Вместо того, чтобы осознать и попросить прощения, ты бессовестно ржешь надо мной! — нелогично пожаловалась она мне на меня же и обиженно шмыгнула носом.

Да, так и не дождавшись правильной реакции, и не встретив у меня понимания, Зуева начала распаляться по второму кругу. Надо было не упустить момента и вовремя придавить зарождающийся бабий бунт в самом его зародыше. Прямо сейчас задушить этот мокроносый, бессмысленный и беспощадный бунт ревнивой курицы. Как-то по-другому назвать сейчас Лидию Андреевну у меня не повернулся бы язык.

— Лида, ты безумная дура! — ровным голосом доктора из районной поликлиники продолжил я следовать выбранным ранее путём, — Даю тебе честное слово, что всё, что лежит у тебя на столе, придумал и написал я. Только я, ты слышишь меня, Лидия⁈ И никакая Алдарова даже ни сном, ни духом об этих бумажках не ведает! Это же ты сама, Лида, меня так вдохновила на все эти гениальные процессуальные ходы! — я по её примеру, точно так же потыкал пальцем в свои черновики и лихоумные наброски, — Ты и никто другой! В те самые счастливые для меня мгновения, Лида, когда перед обедом ты вот этот самый сейф своим лбом толкала! С моей посильной помощью… Помнишь, как в те минуты были мы с тобой счастливы, душа моя?

Я сделал шаг к железному ящику и благодарно похлопал ладонью по его верхней дверце. Точно так же, как обычно хлопаю по заднице его хозяйку.

— Нет, этого не может быть! — тихо произнесла так и не поверившая мне Зуева. — Сергей, ты мне не врёшь? Только честно скажи! Признайся и я обещаю, что всë прощу и больше не буду на тебя сердиться!

Её расстроенное и растерянное лицо читалось, как открытая книга. Я видел, что начальнице очень хочется мне поверить. Поверить в то, что разлучнице Ирке Алдаровой ничего не обломилось от роскошного лейтенантского тела. Ни сегодня, ни когда-либо. И, быть может, ничего не обломится ей, и впредь. Однако в её голове, кроме суетного и воспалённого сознания обычной ревнивой бабы, присутствовал еще и разум крепкого профессионала. Который трезво мыслит и потому понимает степень высочайшей квалификации, без которой просто невозможно составление этих чертовых бумажек. Нахально лежавших сейчас на её столе.

— Я тебе не вру, любимая, и мне уже давно пора ехать к москвичам! — с усталой обидой на неверие в мою гениальность и патологическую честность, хмуро пробурчал я, — Ты мне, наконец, скажешь, что тут не соответствует действующему УПК и до чего может докопаться Данилин? Или прокурор?

— Всё здесь так! — после недолгой паузы и как-то по-новому глядя на меня, уверила Зуева, — Не вижу я тут несоответствий. И Данилин, думаю, не будет с тобой спорить по указанным тобой основаниям! — Но тебе бы с Ирой еще посоветоваться… — пересилив себя, не стала кривить совестью ради своих индивидуальных бабьих глупостей моя любимая женщина. — Ты всё-таки зайди к ней завтра утром, она ведь на самом деле очень крутая!

Оценив жертву Лиды, я решил рискнуть и ограничиться только её профессиональным мнением. К тому же, я и сам давно не новичок в уголовном процессе, и сейчас просто хотел подстраховаться. На предмет некоторых нюансов в реалиях нынешнего правоприменения. Что ни говори, а в прошлой жизни этого времени, прожженным юристом я еще не был.

— Мне, душа моя, и твоего экспертного заключения более, чем достаточно! — доверительно положил я руку на шикарный попец Лидии Андреевны Зуевой, — Нет, Лида, не проси, не пойду я к тёте Ире! Ты мне гораздо больше нравишься! Ты во много раз красивее и табачищем у тебя изо рта не воняет! Давай, поцелуемся?

Постепенно моя любимая начальница успокоилась и моим мифическим тяготением к Алдаровой меня уже не попрекала. Минут за пять обсудив какие-то мелкие детали, мы с Лидой попрощались и я пошел к себе. А Зуева, благосклонно позволив пометить себя поцелуем в щеку, стала собираться домой.

Перед дверью квартиры старшего советника юстиции Эльвиры Юрьевны Клюйко я стоял уже через сорок минут. Жила она от Октябрьского райотдела недалеко, но какое-то время я потратил на приобретение цветов. Выбор флоры был по-советски небогат и мне пришлось довольствоваться примитивными гвоздиками. Которые в моём сознании еще в той, в прошлой жизни, крепко застолбились в качестве похоронного реквизита.

Звонить подруге перед выходом из РОВД я не стал. Чтобы не дать ей возможности отказать мне в гостеприимстве. Вдоволь нахлебавшись кипящего молока в обществе внезапно взбесившейся Лиды, теперь я предусмотрительно дул на воду. Так-то Эльвира спокойнее и уравновешеннее Зуевой. Особенно, когда дело касается взаимоотношений со мной. Но прогнозировать эмоции беременной женщины, да еще в сторону оптимизма, по моему скромному мнению, занятие весьма неблагодарное. И оттого чрезвычайно рискованное.

Но нет, встречен я был милостиво. Скажу больше, Эльвира Юрьевна была мне рада. Особенно её умилили собственноручно сотворённые мной голубцы. Удостоив неприцельным поцелуем в висок и отправив меня мыть руки, сама будущая мать направилась на кухню.

Я с немалым удивлением отметил, что сейчас Эльвира гораздо больше походит на обычную среднестатистическую домохозяйку, нежели на сурового важняка из Генпрокуратуры. Я и раньше знал, что обмануть природу невозможно, а теперь убедился в этом воочию. В очередной раз. Из хладнокровной и безжалостной волчицы, моя любимая женщина постепенно начала превращаться в нормальную и уютную бабу. В тёплую и мягкую. И я никак не могу сказать, что мне это не нравится!

— Неделю тебя не видел, но как ты изменилась! — восхищенно поцокав языком, приобнял я сзади свою икряную самку, — Попа стала ядрёней, а титьки и вовсе бомба!

Я с уважительным вожделением почтил грудь Эльвиры наложением рук.

И, что меня несказанно порадовало, не был в следующую секунду послан вдаль. Как это было в половине случаев прежде.

Стоя у плиты, моя старшая любимая женщина контролировала процесс разогрева принесённой мною еды.

— Голубцы-то кто готовил, небось Пана Борисовна? — переворачивая деревянной лопаткой разогреваемый продукт на сковородке и снисходительно улыбаясь, поинтересовалась Клюйко, — Ведь не Лиза же?

Не знаю почему, но я почувствовал себя уязвлённым. Самым натуральным образом. Быть может, потому, что был потенциально готов и имел все необходимые навыки и способности, чтобы воспроизвести для этой женщины более изощренные кулинарные изыски.

— Довольно обидно мне от тебя такое слышать, Эля! — отпустил я из своих пригоршней задорно торчащие, хоть и заметно потяжелевшие сиськи. И отодвинул свой эрегированный пах от дорогой мне задницы, — При моих к тебе чувствах, солнце моё, воспринимать это горько и даже оскорбительно!

— Я самым святым готов поклясться тебе, любовь моя, что к этим голубцам ни Пана, ни, тем более, Лизавета, даже пальцем не прикоснулись! Почему ты подвергаешь мои слова сомнению? — с жаром и преисполненный неподдельной искренностью, возмутился я, исподлобья взирая на ненаглядную.

— Странно, вроде не врёшь! — внимательно посмотрев в мои глаза, еще раз уколола меня своим удивлением беременная прокурорша. И, повернувшись к плите, выключила конфорку, — Готово, садись за стол, ужинать будем!

После обильного обеда в райотдельской столовке я еще не успел проголодаться, о чем и сообщил хозяйке. Сказав, что пока готов удовлетвориться чаем.

Когда расцведавшая лидину стряпню Эльвира, принялась меня хвалить за кулинарный талант, я скромно потупил глаза. В том, что восхищается она от души и непритворно, я ничуть не сомневался. Уж что-что, а в приготовлении вкусной еды, превзойти мою начальницу, если и возможно, то только с очень большим трудом.

Сегодня я осознанно решил остаться с ночевкой. В отличие от Лидочки, Эльвира не страдала навязчивой идеей склонить меня к сожительству под одной крышей. Поэтому я пошел против своих принципов и ссылаясь на то, что соскучился, попросился на постой.

Прокурорша в ответ только хмыкнула и сложив посуду в раковину, подпалила конфорку под чайником.

— Не боишься разорваться? — нависнув надо мной сидящим, она погладила меня по голове, — Ты же понимаешь, что твои подружки теперь от тебя просто так не отстанут? Я Наташку с пелёнок знаю, она девка настырная. И, если что себе в голову втемяшит, то уже не отступится! Не боишься, что её папа тебя со свету сживёт? — Эльвира с материнским сочувствием еще раз провела ладонью по моей макушке, — Ты имей в виду, Серёжа, Копылов в этом городе многое может!

Спокойный тон и разумное хладнокровие, с которым сейчас высказывалась моя подруга, никак не вязались с объективной реальностью и её положением в этой самой реальности. В моём представлении, будучи осведомлённой о большинстве моих пассий и находящаяся в гормональной нестабильности, Эльвира Юрьевна должна была сейчас визжать и топотать ногами. А вместо того, она, можно сказать, сопереживает со мной и проявляет родственное сочувствие.

— Боюсь я только одного, Эля, — за талию подтянув Клюйко поближе, я усадил её к себе на колени, — Я боюсь, что ты родишь мне сразу тройню. А потом всех трёх оставишь мне и упылишь в свою Москву!

Ответить мне она не успела. Хотя уже и открыла рот. Наш семейный диалог был прерван трелью телефонного звонка. Моя непорожняя марьяжница неохотно слезла с моих коленок и пошла к телефону. Походкой, которая показалась мне не той, что была раньше. Эта походка выглядела менее изящной, чем прежде, но нравилась она мне гораздо больше.

— Да, Григорий Трофимович, у меня! — не поздоровавшись, ответила она, — Сейчас!

Подозвав меня к себе призывным жестом, Эльвира протянула мне трубку, — Севостьянов тебя!

— Слушаю вас, товарищ генерал! — не захотел я выглядеть фамильярным с дедом в присутствии Эльвиры. И оперировать его именем-отчеством потому не счел возможным.

— Ты, Серёжа, молодец, что тянуть не стал! — прогудел старый и мудрый чекист, — И трижды молодцом будешь, если проявишь о Эльвире Юрьевне нормальную человеческую заботу! Не материальную, тут и без тебя есть кому помочь. Ты просто побудь с ней рядом, ей сейчас это нужно. И не смотри, что она вроде бы такая вся из себя самостоятельная, поверь мне, сынок, это не совсем так. Ты хорошо понимаешь меня, Сергей? — по интонации, с которой был задан этот вопрос, я понял, что дед действительно хочет быть уверен, что до меня его посыл дошел.

Не впадая в словоблудие и патетику, я, как смог, обнадёжил Григория Трофимовича, что старшая советница охвачена вниманием и, что без моего участия она не останется.

— Вот и молодец, Серёжа, вот и умница! Вижу, что не ошибся я в тебе! — голос Севостьянова заметно помягчал, а я невольно задумался над причинами его волнений за Клюйко. Которые, на мой взгляд, на формальные походили с большой натяжкой.

— А теперь о приятном! — замироточил, ставший непривычно человечным, голос Севостьянова, — Не хотелось раньше времени, но уж ладно… С учетом того, что все проверки и согласования по тебе уже состоялись и года с той поры еще не прошло, принято решение, включить тебя в ближайший список награждаемых. Это я к тому, лейтенант Корнеев, что в конце этой недели будет подписан Указ Президиума Верховного Совета СССР! А отдельным, и заметь, именным приказом вашего министра тебе будет присвоено досрочное звание «старший лейтенант»! Чего ты там умолк, дыханье в зобу спёрло? Ну? Что ты на это скажешь, Сергей⁈

— Нет, не спёрло, Григорий Трофимович! — до обидного спокойным голосом ответил я своему благодетелю и защитнику, и этим, кажется, немного обидел его, — Скажу, что служу Советскому Союзу, товарищ генерал! Спасибо вам!

— Эх, Корнеев, Корнеев! — не захотел скрывать генерал, что моё равнодушие его покоробило, — Ну что ты за человек такой⁈ — тебе Родина орден завтра-послезавтра на грудь повесит и новые погоны выдаст, а ты ни мычишь, ни телишься! Тьфу, ей богу! Зря я тебе раньше времени сказал, ей богу, зря! — из трубки мне в ухо понеслись обиженные гудки.

— Это чего вдруг ты служишь Советскому Союзу? — нетерпеливо затеребила мою руку любопытная Эльвира Юрьевна, — Что тебе дед сказал? Колись уже, Корнеев! Или ты забыл, что мне волноваться нельзя? — применила хитрая прокурорша запрещенный, как удар по яйцам, бабский приём.

— Не забыл я ничего, душа моя! — обнял я свой сисястый и жопастый инкубатор, в котором на данный момент вызревает плод наших межведомственных отношений, — Не знаю, понравится тебе это или нет, но совместным приказом МВД и Генпрокуратуры Союза ССР тебя назначили моим куратором по оказанию мне услуг интимного свойства! А по-простому, старшей моей наложницей, Эля, тебя назначили! И заметь, с сохранением звания, и оклада денежного содержания!

У Клюйко округлились глаза и приоткрылся рот. Совсем ненадолго.

— Ты дурак, Корнеев? Ведь врёшь же? — на какие-то пару секунд почти повелась на мою провокацию Эльвира.

Я прекрасно понимал, что её, и без того, расшатанный буйством гормонов разум, дополнительно сбил с толку звонок деда. Голос которого она слишком хорошо знала. Равно, как и его чрезвычайные, и не всегда соответствующие советским законам полномочия. Но от того, что внезаконные, не менее реальные. И мои ответы Севостьянову она тоже слышала собственными ушами. Слышала и ни на миг не усомнилась в их непререкаемой серьёзности. Ибо не тот это человек, генерал-полковник Севостьянов, с которым мент-младенец из районной зажопины посмеет сколь-нибудь вольно шутить и ёрничать.

Однако и глупой курицей Эльвира Юрьевна тоже ни разу не была. Даже с учетом её злостной беременности и всеми вытекающими из неё издержками. Особенно, в части, касающейся общечеловеческой логики и объективного разума.

— Скотина! Никогда больше не смей меня дурой выставлять! — довольно-таки чувствительно приголубила она меня кулаком по хребту. — Говори, сволочь, что он тебе сказал⁈ Чего это ты вдруг Советскому Союзу служишь, мерзавец?!!

Глава 22

Таиться от носителя своего эксклюзивного и без какого-либо преувеличения, межвременного генофонда я не стал. Какого-то смысла в том просто не было. Всё одно, коль не завтра, так не позднее, чем послезавтра, но Эльвира Юрьевна обо всём и так узнает. Из немногочисленных, но открытых источников. Если уж товарищ Севостьянов в поисках меня позвонил на её домашний номер. Он и разговаривал со мной без иносказаний. А стало быть, если Клюйко его спросит, то разыгрывать перед ней хромого молчуна Рихарда Зорге он тоже не будет. И на все её вопросы касательно моей нескучной судьбы, он обязательно ответит. Легко и безо всякого стеснения, ибо незачем ему скрытничать. А это значит, что колоться перед Эльвирой надо самому. Здесь и сейчас. В соответствии с Кодексом молодого советского подкаблучника.

— Орден мне посулили, душа моя! — горделиво приосанился я, свысока поглядывая на свою подругу, — А Советскому Союзу я служу, потому, что присягу ему давал!

Глядя на пока еще умеренно округлившуюся фигуру своей добросовестно оплодотворённой женщины, я плотоядно облизнулся.

— Да хрен бы с ним, с этим орденом, любимая! Пошли лучше в койку? — начал я аккуратно теснить Эльвиру Юрьевну в сторону комнаты, где дальнейшее наше общение могло бы быть более доверительным и комфортным. Поскольку там находилась широкая румынская кровать с очень качественным и опять же румынским, пружинным матрацем. Который, как я уже имел возможность убедиться, при общении с женщинами, в разы превосходил отечественные образцы.

— Ты опять придуриваешься? Совсем совесть потерял и издеваешься над беременной? — попыталась упереться Клюйко и остаться на кухне, где уже начинал шуметь закипающий чайник, — Какой еще орден⁈ И за что тебе орден? За какие такие заслуги?

Мне снова стало обидно. Моя любимая женщина, будучи на сносях от меня и уже неоднократно сообщавшая мне, что испытывает ко мне трепетные чувства, вдруг сочла меня недостойным какой-то эмалированной бляхи! Всего-то размером с солдатскую кокарду.

Так и не успев включить взрослые мозги, я не удержался от подросткового хулиганства и социального вандализма по отношению к советской женщине.

— За успешную реализацию особо важного оперативно-технического мероприятия, душа моя! — не выпуская из объятий Эльвиру и дотянувшись до плиты, выключил я конфорку. После чего со значением на лице приглушил голос, добавив в него солидного официоза. С которым в мировых судах моего времени обычно объявляли решения о расторжении брака или присуждали исправработы.

— В установленные товарищем генерал-полковником жесткие сроки я сумел качественно оплодотворить твою яйцеклетку, Эля! За то и награда мне от нашей Родины положена! Боевой орден!

Я заметил, как с ехидным недоверием поджались губы старшего советника юстиции Клюйко. И, чтобы стереть эту, показавшуюся мне ядовито-насмешливой, ухмылку, я уверенно продолжил излагать свою заведомо гнусную инсинуацию.

— Ты только не говори мне, что не в курсе этой целевой госпрограммы по улучшению человеческого материала! — уже строже посмотрел я на свою подругу и продолжил далее, — Человеческого материала, целенаправленно предназначенного для отдельных спецпроектов и секретных нужд государства. И, пожалуйста, Эля, вот только не надо притворяться и делать такое глупое лицо! Мне старик сказал, что ты ознакомлена и везде, где надо, ты расписалась!

По тому, как дико расширились глаза Эльвиры, я понял, что не все мои шутки приемлемы для особо беременных следачек из Генпрокуратуры Союза ССР. Даже, если их интеллекта оказалось предостаточно, чтобы досрочно дослужиться до чина старшего советника юстиции. Сиречь, полковника, если судить по кирзовым армейским стандартам.

Я успел подумать, что колоритная и еще незабытая история с противозачаточной «Флореной» никому, кроме Светы из областной прокуратуры, впрок так и не пошла. Ни мне, ни, тем более, начинающей густо багроветь Эльвире Юрьевне.

Объект очередной и уже традиционно неудачной шутки, резко отпихнув мои преисполненные заботой и нежностью руки, обреченно прислонился спиной к стене. И теперь меня снова изучали глаза голодной волчицы, у которой только что вырвали из пасти кусок парного мяса. Волчица еще не решила, как перехватит мне глотку, но она уже деловито примеривается, как ловчее это сделать. Чтобы хрустнуло смачнее и, чтобы горячая кровушка из моей ярёмной жилы брызнула шибче, и во все стороны… Н-да, опять незадача! Надо срочно врубать аварийную защиту…

— Извини, Эля, но ты самая обыкновенная баба-дура и ты сама меня спровоцировала! — вовремя сообразив, что не стоит затягивать с покаянием, начал виниться я. За свой искромётный, но всё же провинциальный и к тому же наскрозь милицейский юмор, — Упомянутый орден, чтоб ты знала, это мне за «ликёрку» и за прошлогодний мясокомбинат. По совокупности. Ну и еще за прочее разное и не совсем благозвучное.

Произнесённых повинных слов мне явно не хватило. Я стоял и ёжился под сверкающим ненавистью взором моей ненаглядной.

С немалым трудом удерживаясь от непроизвольного мочеиспускания, я набрался решимости и быстро подшагнул к Клюйко поближе. Левое бедро я старался держать так, чтобы в случае удара коленом по яйцам, можно было хоть как-то минимизировать вероятность их полной утраты.

Медлить с восстановлением мира, дружбы и жвачки, я счел равным самоубийству. По этой причине, аккуратно, но решительно притиснувшись к злобно-любимой тётке, я принялся пролонгировать свои пояснения в её прическу за ухом. Самым ласковым и проникновенным тембром, на который только удалось сподобиться.

— А вот беременность, душа моя, это уже исключительно в частном порядке и лично от меня! Отдельно и абсолютно бескорыстно! Так сказать, не в службу, а в дружбу! Ты мне поверь, любимая, эта наша с тобой беременность, она только по искренней к тебе любви, Эля, случилась! Вот, ей богу! Ты, душа моя, худого про меня не думай!

По юношескому скудоумию, я слегка отстранился и опрометчиво заглянул в лицо подруги, надеясь разглядеть там прощение. И сразу же понял, что сделал это напрасно! Смотреть в еще сильнее засверкавшие глаза самки-Франкенштейна из Генпрокуратуры СССР не было никакой человеческой возможности. По причине внезапно хлынувшего в комсомольское сердце нестерпимого душевного беспокойства. Стремительно переходящего в неконтролируемый животный ужас.

Повинуясь инстинкту самосохранения, пришлось аккуратно, но без какого-либо промедления покрепче сграбастать Эльвиру Юрьевну в охапку. И не обращая внимания на ненормативную терминологию прокурорской служащей, оперативно переместить её на уже хорошо знакомое спальное место…

— Всё равно, Корнеев, ты мерзавец и сволочь! Ненавижу тебя! — моя супоросная любовь тяжело дышала после нашего с ней бурного и примиряющего соития. Так и не приняв во внимание моего искреннего и действенного раскаяния. И всё еще лёжа ко мне спиной, она продолжала немилосердно злословить в мой адрес.

— Скотина ты! — с чувством выплюнула она очередные неласковые слова в ни в чем неповинную стену. При этом без малейшего стеснения упираясь своей гладкой, как мрамор Мавзолея, задницей в самое благодарное место моего организма.

В последнее время, именно в этой позиции мы чаще всего и взаимодействовали с союзной Генпрокуратурой. В этой самой румынской кровати. Дабы чрезмерно увлёкшись в процессе любовных игрищ, не нанести какого-либо урона своему зреющему потомству. Чтобы не причинить ему вреда по неосторожности, как говорят в таких случаях квалифицированные юристы.

— А это всё потому, что боком ты лежала! И я никак не мог тебе попасть… — в ответ на необоснованные претензии, лениво выдал я свои оправдания в голую спину Эльвиры Юрьевны. Словами из почему-то вспомнившейся мне песенки. Была такая в моей предыдущей и не всегда высокоморальной юности. Правда, не совсем приличная она была, насколько мне помнится, эта песня…

— Вот-вот, я и говорю, скотина ты и мерзавец! — упорно не желала сдавать позиций моя любимая женщина, — А ты знаешь, Серёжа, я, пожалуй, завтра обязательно у Севостьянова поинтересуюсь, где это я у него расписывалась!И как ты там говоришь, это ваше оперативное мероприятие называется? Которое для улучшения? — уточняющим вопросом мстительно пообещала мне Эльвира через своё округлое плечо.

И я, не видя её лица, почему-то точно знал, что в эту секунду она злорадно улыбается рисунку обоев. Надо сказать, никакой уверенности, что она сейчас шутит, у меня не было. Наверное, именно поэтому моё беззаботно-игривое настроение немного померкло и мой разум запоздало выразил мне свою глубокую озабоченность. Как бы оно там ни было, но шутить с Клюйко вдруг расхотелось. Поскольку меньше всего мне мечталось стоять завтра перед суровым баскаком из Центрального Комитета. И с видом нашкодившего школьника мычать в своё оправдание какую-нибудь заведомо непроходную шнягу.

Деваться было некуда и я, с чувством глубочайшего раскаяния, еще теснее прижался к сердитой Эльвире Юрьевне. А моя правая рука, преисполненная любовью и нежностью, сама собой легла на грудь потерпевшей от моего казарменного юмора. В свою очередь, тазобедренный отдел моего позвоночника, не отставая в проявлении добрых чувств, полегоньку тоже начал выпрашивать пощады. Но уже со стороны упруго-округлого тыла надзирающего за МВД ведомства.

Примерно через час или чуть больше, бессильно отлипнув от своей ненаглядной, но всё еще не до конца простившей меня барышни, я начал безвольное погружение в дремоту. В заслуженный трудовым потом сон я проваливался без чувства вины. Но зато с чувством глубочайшего удовлетворения. И судя по тому, с какой расслабленно-умиротворённой улыбкой лежала рядом Эльвира Юрьевна, вину перед ней я всё же загладил в полном объёме. И смею надеяться, что по всем пунктам.

Утренний подъём у меня состоялся рано. Отлично отоспавшись, встал я бодрым и почти счастливым. Не проснувшись за ночь ни разу, теперь я чувствовал себя переполненным не только чистой совестью и юношеским оптимизмом. В ушах нестерпимо шумело и плескалось. Поэтому тратить драгоценные секунды на поиск трусов я не счел возможным и, мелко семеня босыми ногами, метнулся в сторону санитарно-гигиенического помещения. Которое в квартире Клюйко было до обидного совмещенным.

Вечернее везение к моей величайшей радости еще не закончилось. И дверь была не заперта, и вожделенный унитаз оказался свободным. А Эльвира стояла в ванной под душем и из-за шторки что-то тихо напевала. На моей памяти это было впервые. Раньше от неё я не слышал даже стихов из школьной программы. Из данного обстоятельства я сделал вывод, что и она сегодня пребывает в не самом худшем настроении.

Моё пришествие её не смутило. Наоборот, петь она стала еще громче. Скорее всего, из присущей ей вредности или, быть может, наперекор моей звонкой струе. Излив свою нужду до последней капли, я почувствовал, что теперь я счастлив вдвойне. И, отодвинув шторку, полез к своей подруге, чтобы поделиться с ней своим восторгом. Который в присутствии голой и мокрой Эльвиры Юрьевны своей приподнятости уже не скрывал.

Быстро подавив неискреннее, как мне хотелось бы думать, неудовольствие прокурорской служащей, я с лейтенантским энтузиазмом пожелал ей доброго утра. Самодовольно радуясь в процессе пожеланий тому, что проявил вчера мудрость и остался в этом доме с ночевкой.

— Имей совесть, Сергей! — через какое-то время опираясь на моё плечо и осторожно выбираясь из ванны, выразила своё неодобрение Клюйко, — Срок уже не маленький и из-за твоей разнузданной похоти у меня могут случиться осложнения! — она искоса бросила на меня испытующий взгляд. Который натолкнул на мысль, что обычного бабского кокетства в её претензии присутствует гораздо больше, нежели реальных опасений за плод нашей любви и за собственное здоровье.

— Пустое, душа моя! Я же осторожно! — заботливо обтирая мокрую прокуроршу полотенцем, заверил я её, — Тебе это только на пользу, ты мне поверь! Уж я-то знаю…

Рассказывать про свою укоренившуюся в прежней жизни традицию отправлять жену в роддом только после того, как полюбил её «на посошок», я не стал. Особенно не стал распространяться, что все дети после соблюдения ритуала рожались недолго и без патологий. Не поймёт, да и не поверит. Мало того, еще и в какой-нибудь душевной хвори заподозрит. Или того хуже, поверит и озлобится, как вчера вечером после моей безобидной шутки.

В результате утреннего общения с самой красивой женщиной современности, я едва не опоздал на службу. О том, чтобы заскочить домой и сменить рубашку, носки и трусы, я и думать не стал.

На оперативку к Данилину я пошел, не заходя в свой кабинет. И успел как раз к тому времени, когда коллеги уже начали втягиваться в приёмную. Учтиво поздоровавшись с эталоном античной скульптуры, я подмигнул Антонине. За что тут же получил болезненный тычок в бок от Зуевой.

Очередь до меня дошла быстро. Начальник СО, к моему удивлению был сегодня ко мне доброжелателен, как никогда. Чем изрядно разочаровал большую часть коллектива. Которая уже настроилась на бесплатное развлечение и с нетерпением ждала не хлеба, но зрелищ.

— Ты вчера здесь обещнулся три дела с моего баланса убрать? — всё же решил не баловать меня начальник излишней добросердечностью, — Где эти дела и где постановления?

Пришлось вставать и объяснять, что, и как. Ссылаясь при этом на сидящую с хмурой спиной Лиду. Которая, видимо, настолько уже считала меня своей собственностью, что даже платонические перемигивания с Тонечкой теперь засчитывала мне, как измену родине.

— Дела и проекты постановлений у меня в кабинете, — бодро закончил я, — Лидия Андреевна вчера ознакомилась с моими черновиками и сочла мои доводы обоснованными, товарищ майор!

— Что там у него? — неторопливо разминая сигарету, Данилин повернулся к Зуевой, — Прокуратура назад не завернёт?

— Не должна! — не вставая, изрекла моя прямая начальница, — Полагаю, что пройдёт.

— Ну и ладно! — не стал упираться товарищ майор, — Жду тебя через два часа со всеми материалами! — уже ко мне повернулся он, — И в прокуратуру с ними ты сам поедешь!

Возразить мне было нечем и я послушно кивнул, открыто и преданно глядя в лицо главного следственного начальника.

В сторону своего кабинета я шел в обществе Лиды. Выслушивая от неё справедливые, в общем-то, упрёки. Ничего нового о себе я от Зуевой не узнал. Однако, и соглашаться вслух с её оценочными суждениями относительно отсутствия у меня моральных устоев, я тоже не торопился.

— Эх, Лида, Лида! — решил я немного сбить поток незаслуженной критики, — Всё б тебе меня ругать! А ведь я тебя от всей души поблагодарить хочу! За заботу твою и за сердце твоё доброе! Если б ты только знала, как мне вчера твои голубцы пригодились! Пошли ко мне, я тебя поцелую! — оглядевшись по сторонам, приобнял я своё непосредственное руководство.

Идти ко мне в кабинет, как я и ожидал, Зуева категорически отказалась. Но и чморить меня моей половой распущенностью тоже прекратила. Чем я и удовлетворился.

— Иди, печатай! — назидательно выдала она мне своё распоряжение, оставив последнее слово за собой, — И имей в виду, Данилин в твоих постановлениях каждую букву обнюхает! Зря ты меня не послушал и к Алдаровой не захотел зайти! — вздохнула моя капитанша, подходя к двери своего кабинета.

— Мне ты нравишься, Лида, и прекрати меня уже к другим женщинам подталкивать! — не заметив никого в нашем «аппендиксе», я ласково погладил начальницу по кормовому отделению. — Во-первых, мне это противно, а, во-вторых, ни к чему хорошему это не приведёт!

Зуева оценила мой совет и, оставив в двери ключ, быстро шагнула ко мне. Заходить в мой кабинет она не стала, она просто погладила меня по щеке и благодарно улыбнулась.

Следующие два часа я, как проклятый, стучал пальцами по клавишам машинки. Потом вынимал отпечатанные страницы, перекладывал чистые листы копиркой, вставлял их в машинку и снова стучал.

К начальнику следственного отделения Октябрьского РОВД я зашел почти вовремя.

Ни Валентина Викторовна, ни Тонечка препятствовать мне не стали. Хотя Данилин в кабинете был не один.

— Заходи, Корнеев! — поставив чашку с недопитым кофе, майор потянулся к пачке болгарской махры, — Показывай, чего ты там накропал, а мы с Ириной Анатольевной посмотрим!

Я пожал плечами и без приглашения сел напротив майора Алдаровой, которая выпустила в мою сторону струю вонючего дыма и ощерилась своей желтозубой улыбкой.

Глава 23

Сдать дела в прокуратуру, вопреки ожиданиям моего руководства, удалось легко и безболезненно. Заместитель прокурора, осуществляющий контроль за районным следствием, отсутствовал по причине отбытия на совещание в город. И я всю свою макулатуру, подшитую в три корки, с лёгким сердцем оставил у его секретаря.

Но в отличие от зама по следствию, помощник райпрокурора Копылова была на месте, а это значит, что миновать разговора с ней у меня сегодня не получится. Так-то оно мне не шибко нужно и свалить из прокуратуры по-тихому возможность у меня была. Однако, в силу ряда обстоятельств, мебель в новую квартиру Гриненко пока еще оставалась неполученной. Соваться же в логово мебельных торгашей, не выяснив, как меня там встретят после бабьего собрания на кухне у Паны, я счел верхом легкомыслия. Наталья вполне могла нажаловаться папеньке, а тот, в свою очередь, запросто мог порушить прежнюю свою протекцию относительно мебелей. И тогда торговые коррупционеры встретят меня не уважительными улыбками, а, в лучшем случае, оскорбительным непониманием. Вперемешку с обидными словами. И тогда, при моём принципиальном характере, вполне возможен конфликт. А мне этого сейчас совсем не нужно. Сейчас я должен быть тих и чист. Как моя ни разу не надёванная парадная рубашка.

— Разрешите? — нарочито подобострастно приоткрыл я дверь натальиного кабинета.

То, что я увидел внутри служебного помещения, меня не порадовало. Вместо одной мамзели, в нём оказалось аж две. И обе они увлеченно поглощали покупной бисквитный торт, запивая его духовитым чаем. Кроме торта, на столе небрежно возвышалась полукилограммовая горка конфет.

— Явился, не запылился! — вместо приветствия и с нескрываемым раздражением фыркнула Злочевская в ответ на моё вежливое «Здрасте!», — Долго жить будешь, Корнеев! Тебе по пути сюда не икалось?

Из злорадного, но искреннего поношения Нюрки я понял, что уминая бисквитные углеводы, эти две барышни только что мыли мои кости. А учитывая все сложившиеся обстоятельства и уже упомянутые события, надеяться на то, что присутствующие прокурорши поминали меня добром, не приходилось.

— И икалось, и кашлялось, Нюра! — решив не прекословить злобствующей девице, покорно согласился я со Злочевской, — Ты не поверишь, но за сегодняшнюю ночь я так и не уснул ни разу!

— Чего это тебе не спалось? Совесть мучила? — с пропитанной недоверием язвительностью прищурилась подруга дней моих суровых, доармейских. — И сколько тебе уже говорить, Корнеев, никакая я тебе не Нюра! Не смей меня так называть, иначе ты у меня наплачешься!

Пока подруга и коллега исходила ядом и сверкала в моём направлении огненными всполохами недобрых зелёных глаз, Наталья свет Сергеевна Копылова по-прежнему хранила гордое молчание. Упорно делая вид, что происходящее ей ничуть не интересно. В мою сторону она только лишь изредка бросала быстрые и косые взгляды. Наивно полагая, что я того не замечаю.

— Ты, Нюра, девушка, безусловно, красивая и во всех отношениях приятная, но сердишься на меня совершенно напрасно! — легкомысленно проигнорировал я угрозы Злочевской, — И насчет совести моей ты тоже зря беспокоишься! Она у меня, не в пример тебе, старушка покладистая и потому я с ней в ладах. И, стало быть, Нюра, я почти всегда могу с ней договориться! — терпеливо продолжил я увещевать свою бывшую, но такую скандальную подружку.

— Дурак! — не желая успокаиваться, взвизгнула она и даже притопнула ножкой от возмущения, — Скотина! Я Анна, а не Нюра, ты понял меня, придурок⁈

Не удовлетворившись озвучеными критическими эпитетами, Злочевская в запальчивости схватила с натальиного стола лежавшую россыпьюна «Известиях» горсть конфет. После чего швырнула ими, целясь мне в голову.

Немудрено, что от всего роя карамельной шрапнели уклониться мне не удалось. На автомате поймав одну, я машинально успел порадоваться, что Анька не сделала выбор в пользу каких-либо чайных принадлежностей или, того хуже, чайника с кипятком.

— Вот, что ты за человек такой? Сначала ты меня хладнокровно бросила и сердце мне разбила! А теперь еще и конфетами кидаешься⁈ — неодобрительно покачал я головой, шелестя фантиком, — А ведь ты, Нюра, всю жизнь мою тогда переломала! Я из-за твоего подлого коварства теперь ни с одной девушкой нормальных отношений выстроить не могу! Если бы ты тогда мою мужскую психику не порушила, я бы уже давно на Наталье женился! Это же я по твоей милости перестал девушкам верить и ни с одной из них определиться не могу! — с глубокой печалью в голосе выдохнул я и, с не меньшей грустью глядя на Копылову, положил «Раковую шейку» себе в рот.

После этих, рвущих сердце фраз, Наталья Сергеевна заметно ожила. Глаза её уже не напоминали флегматичного взгляда снулой камбалы. Понимания в них пока еще было немного, но интерес к происходящему уже присутствовал и увеличивался он с каждой секундой.

— Чего ты тут мелешь, мерзавец⁈ — с еще большей яростью вспыхнула Анька, — Это я-то тебя бросила⁈ Ну и сволочь же ты, Корнеев!! — неожиданно для меня она всхлипнула и, не глядя больше ни на меня, ни на свою подругу, поспешно выскочила из кабинета.

Дело прошлое и как оно там было на самом деле, я не знал, и уж, тем более не помнил. Но судя по словам и по поведению моей бывшей барышни, мой рецепиент тоже безгрешным агнцем не был. И с Анькой они друг друга стоили.

— Ну, чего смотришь? Ты, наверное,думала, что моя жизнь, этосплошной сладкий сахар? — слегка повысив голос, укоризненно поинтересовался я у растерянно вылупившей на меня глаза Натальи Сергеевны, — Это ведь из-за вас, из-за баб, вся моя жизнькувырком катится! Ни счастья в ней теперь, ни душевного покоя! Да, чего там, видимо, такая моя доля… — отчаянно махнул я рукой на порушенную женским коварством судьбу и потянулся за новой конфетой.

— Аня говорила, что это ты её бросил и в армию ушел! — не очень уверенно заступилась за свою подружку Наталья.

Я видел, что ей очень хочется, чтобы я её разубедил и, чтобы Злочевская оказалась наветчицей. Чтобы именно она была виноватой в том, что мадемуазель Копылова всё еще остаётся таковой и пока еще никак не является мадам Корнеевой.

— Все бы на её месте так говорили… — на всякий случай нейтрально изъяснился я, не будучи уверенным, как оно там всё было на самом деле, — Разве не так? По-твоему, я на дебила похож? Чтобы расстаться с чувихой, на два года, да еще по собственной воле, из нормальной жизни в казарму ушел?

Я подошел ближе и осторожно погладил оттаивающую прокуроршу по плечу. А потом и по щеке.

Не заметив явного неудовольствия и не встретив сопротивления, обнял подрагивающую барышню и ласково прижал к себе. Нет, ответных объятий я так и не дождался, однако, и отвергнут тоже не был.

— Как там Сергей Степанович? Здоров родитель? — пощекотал я губами порозовевшее ушко томно и громко задышавшей барышни, — Москвичи по нему не слишком сильно проехались?

— Не знаю! — недовольно пожала обнятыми мною плечами девушка, — Тебя мой отец больше интересует или я? — исподлобья уперлась она в меня пытливым взглядом.

— Конечно ты! — почти не прибегая к лукавству, заверил я подругу, — Ты мне нравишься гораздо больше! — подтверждая свои слова, я ласково огладил форменное сукно, под которым упруго выпирал круп прокурорской помощницы. — Ты же не только самая красивая, но еще и умная! Таких совпадений в одной девушке, душа моя, очень мало случается!

После этих слов настало время чувственного примиряющего поцелуя. Безучастными прокурорские губы оставались всего лишь несколько секунд.

— Ты зачем пришел? Чего вдруг про меня вспомнил? — отдышавшись и поправляя прическу, начала меня провоцировать на откровенность Наталья, — Тебя, что, твои бабы на хер послали? Никто из них тебя больше в свою койку не пускает и ты решил, что со мной у тебя получится?

Доказывать, что-то обратное её пошлому предположению было бы сейчас глупо. Крайне глупо и абсолютно непродуктивно. Так же, как и убеждать эту, вновь прирученную прокуроршу в том, что она у меня главная и единственная. Тут только расслабься, дай слабину и положи ей палец в рот! И уже завтра, если не сегодня, она припрётся ко мне с родительским благословением, с чемоданом и набором кастрюль.

— Нет, любимая, я к тебе пришел за советом! — изобразив на челе глубочайшее раздумье, вымолвил я, — А к кому мне за ним еще идти? — уныло развёл я руками, — Наташ, ты ведь единственная, кто всегда ко мне по-доброму относилась! Ну не к Аньке же мне было идти⁈ Сама же видела, как она меня ненавидит!

Перекинув мяч на сторону посягательницы на мою свободную жизнь, я умолк, демонстрируя полнейшую неопределённость души и разума.

— Какой еще совет? — всё еще недоверчиво, но с явным любопытством отстранилась от меня Наталья, — Опять что-то задумал? Даже не надейся, ни в какие твои авантюры я больше не полезу!

В принципе, я уже понял, что папе она на мою склонность к коллекционированию пока не жаловалась. Значит, можно смело идти к товарищу Копылову за новой протекцией, либо сразу выдвигаться в мебельный магазин и уже там импровизировать по старым дрожжам. Но просто так покидать подругу, с которой так удачно помирился, мне не хотелось. Не заслужила она такого бездушного цинизма.

— Да причем тут какие-то авантюры, солнце моё⁈ — обиженно поджал я губы, — И вообще, ты мне напомни, пожалуйста, когда это я тебя в авантюры втягивал? Или ты опять меня с кем-то из своих ухажеров перепутала? И не стыдно вам, Наталья Сергеевна, со мной так поступать⁈

Одернув пиджак, я сделал еще более обиженный вид и выразил решительное намерение покинуть служебный кабинет помощника прокурора.

Я развернулся, но не успел сделать и шага к двери. Мадемуазель Копылова неожиданно оказалась цепкой и сильной. Рукав польского пиджака предательски затрещал.

— Стой, сволочь! — раздался из-за спины вопль отчаявшейся кондукторши, от которой вот-вот сбежит необилеченный «заяц», — Не ври, не с кем мне тебя, гада, путать! Это ты, скотина, в бабах, как свинья в апельсинах, зарылся и никак выбрать не можешь!

Этот всплеск возмущения и оказался последней каплей. Дальше пошли рыдания, щедро сдобренные прокурорскими соплями.

— Какой тебе совет был нужен? — таки не удержалась от приступа любопытства моя впечатлительная барышня, поправляя свою казённую юбку.

Это прозвучало не сразу, а лишь после успокоительных процедур, растянувшихся минут на двадцать или многим более того. Разрыва во времени оценить я не мог из-за всплеска ярчайших эмоций. Которые могли длиться, как мгновения, так и часы. Лицо у Натальи сейчас не выглядело безупречно красивым, но даже такое, припухшее и с потёками туши, оно мне чертовски нравилось.

— Хотел спросить тебя, на какой орден мне соглашаться? На «Ленина» или на «Красное Знамя»? — не глядя на Копылову и надевая пиджак, озабоченно вопросил я, — Тут понимаешь, какое дело, к концу этой недели меня наградить должны, а я пока так и не выбрал. Я, Наташ, хоть ты и обзываешься на меня всяко-разно, однако, без тебя таких решений принимать не могу! Мне твоё мнение важно! Что ты мне посоветуешь, душа моя?

Моя прокурорская подруга замерла и на несколько мгновений превратилась в соляного идола правосудия. Потом её округлившиеся глаза начали недобро сужаться. И припухшие после состоявшегося акта примирения губы, тоже стиснулись в тонкую нитку.

— Издеваешься⁈ — нервно заиграла она лицом, еще не определившись, поносить меня ругательными словами или снова горько заплакать, — Ну и гадина же ты, Корнеев! Сволочь! Всё правильно про тебя Анька говорила!

Привычно выслушав не менее привычные слова, я обошел готовую на чувственные безрассудства девушку и поднял с телефонного аппарата трубку. И протянул её недоверчивой прокурорше.

— Звони отцу, он, если даже и не в курсе, то по своим связям в обкоме всё быстро разузнает! И тогда тебе станет стыдно! — настойчиво тыкал я трубку в руки Натальи Сергеевне, классово, то есть профессионально, ненавидящей работников милиции. А, в данный момент, конкретно меня.

— Правда, что ли⁈ — почему-то шепотом вымолвила недоверчивая мамзель и быстро спрятала обе руки за спину, — Ты точно, не врёшь? Настоящий орден?

— Я тебе никогда не вру, любимая! — с некой долей пафоса ответил я и вернул трубку на аппарат,– Дело в том, Наташа, что ты из тех особенных девушек, которым врать не хочется! И уж, тем более, при моих к тебе чувствах!

Глаза наивной девицы затуманились и начали наполняться очередной порцией влаги. А потом налитой обильной прокурорской плотью мундир, повис на моей шее.

— Так-то я бы «Красной Звездой» хотел наградиться, но сначала решил к тебе зайти итвоё мнение узнать, — доверительно продолжил я поднавешивать на вновь порозовевшее ушко макаронные изделия. — Ты как считаешь, будет на моём кителе «Красная Звезда» смотреться?

Лапша на прокурорских ушах висла, но оказалось, что помощница в прейскуранте госнаград немного разбиралась. Видимо, ейный папенька в кругу своей семьи нескромных амбиций не скрывал и до нагрудных висюлек был охоч.

— Серёж, ты чего⁈ — безжалостно оторвала свой роскошный бюст от моего туловища Наталья, — Орден «Ленина», это же намного круче! И «Красное Знамя» тоже круче, чем «Звезда»!

Неожиданно для меня разволновалась моя юная подруга не на шутку и я даже пожалел, что в погоне за незначительным алиби, простодушно наговорил лишнего.

— Всё так, любимая, всё так! — начал я сдавать назад пятками, — Ты как всегда права! Но видишь ли в чем дело, «Красное Знамя» и дояркам дают за привесы, и за надои. Пидорам-лясунам из балета и прочим комбайнёрам с шахтёрами! Нет, не хочу я «Знамя»! — я помотал головой, отрицая свою причастность к честным аграриям и бессовестным пидарасам. — А, если мне «Ленина» вручат, то ты имей в виду, что меня сразу в Москву заберут! И кто его знает, как тогда у нас с тобой после моего отъезда всё сложится? Или ты дальнейших отношений со мной не планируешь?

По тому, как беспокойно сверкнули глаза моей любимой девушки, я догадался, что расставаться со мной она не собирается. И кроме того, к моему счастью, такими нюансами, что «Красное Знамя» бывает разным, мозг моей любимой девушки отягощен не был. И потому мой довод насчет доярок и сталеваров, хоть и без энтузиазма, но был принят. В любом случае, расставание, связанное с моим переводом в Москву, напрочь порушило амбиции Натальи относительно блямбы имени «Ульянова-Бланка».

— Жалко! — по-бабьи шмыгнула носом потенциальная супружница районного орденоносца, — Отец бы от зависти слезами изошел! Он давно мечтает, чтобы ему «Ленина» в Кремле вручили! Говорит, что его только сам Брежнев на грудь вешает! Представляешь, сам Брежнев! — восторженная подруга заглянула мне в глаза.

Пренебрежительную ухмылку я убрать не успел и сразу же заметил вспыхнувшее в её глазах комсомольское непонимание. Пришлось снова отвлекать внимание барышни, совмещая полезное с откровенно шкурным интересом. Не своим, но друга.

— Ты всё же отца набери! — кивнул я на телефон, — Хочу к нему подъехать и с ним тоже посоветоваться. Насчет процедуры награждения, ну и вообще, как оно там всё происходит… И да, я правильно тебя понял, что ты не против моего награждения «Красной Звездой»? Если что, то ты скажи и я всё переиграю!

Лицо Натальи Сергеевны Копыловой теперь уже выражало самую крайнюю степень довольства собой и высочайшей самооценки собственной персоны. Её сиюминутный лик был преисполнен такой значимостью, что своим чеканным профилем он и сам смог бы украсить любую высшую государственную награду. Маятник её неустойчивого дамского сознания взлетел в иную и в самую высшую точку амплитуды.

— Хорошо, пусть будет «Звезда»! — с достоинством королевы милостиво кивнула мне мадемуазель Копылова. Еще несколько минут назад размазывавшая по своим щекам горькие слёзы и совсем неромантичные сопли разобиженной курицы.

— Ну вот и славно! — подвёл я черту затянувшемуся водевилю, — Звони уже отцу и попроси его, чтобы он меня принял! Он наверняка сейчас очень занят и ему не до меня, но ты постарайся, душа моя, а уж я тебе потом отслужу! — ласково погладил я девушку по тугой заднице и в отместку получил благодарную улыбку.

Конец книги

Совок-13 здесь: https://author.today/work/400669

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Совок – 12

Content

Совок — 12

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene