Элизабет Хойт

Очаровательный повеса

Серия «Очарование» основана в 1996 году

Elizabeth Hoyt

SWEETEST SCOUNDREL

Перевод с английского А. Фроловой

В оформлении обложки использована работа, предоставленная агентством Fort Ross Inc.

Печатается с разрешения издательства Grand Central Publishing, New York, New York, USA и литературного агентства Andrew Nurnberg.

© Nancy M. Finney, 2015

© Перевод. А. Фролова, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

Глава 1

Много-много лет назад жил на свете король, настоящее чудовище, который пожирал даже собственных детей…[1]

Сентябрь 1741 года

Лондон, Англия

Нужно было постараться, чтобы вывести из себя Эву Динвуди.

В течение пяти лет ее жизнь была тихой и спокойной. Дом ее находился пусть и в немодном, но респектабельном районе города. Содержать его в порядке и вести хозяйство помогали слуги: Жан-Мари Пепин, по совместительству ее телохранитель, его прелестная пухленькая женушка Тесс, кухарка, и Руфь, рассеянная юная горничная. Еще у Эвы было любимое занятие: рисование миниатюр, которое давало некоторый дополнительный доход – деньги на булавки. У нее также имелся домашний питомец – белая голубка, которой еще предстояло придумать имя.

Сказать по правде, Эва была очень застенчива, поэтому редко покидала свой уютный дом, отдавая предпочтение спокойной жизни и любимым занятиям.

Нет, Эва могла, конечно, вытащить себя из болота своей тихой размеренной жизни, если для этого был весомый повод. И, видит бог, мистер Харт, владелец и управляющий «Хартс-Фолли», являлся весьма существенным раздражающим фактором. «Хартс-Фолли» – великолепный парк развлечений в Лондоне, или, по крайней мере, был таковым, пока год назад не сгорел дотла. Теперь мистер Харт пытался восстановить свое детище и тратил запредельные суммы.

Вот почему раним утром понедельника она стояла на третьем этаже пользовавшегося дурной репутацией пансиона и сверлила глазами закрытую дверь. Струйки дождевой воды стекали с полей ее шляпки на влажные половицы под ногами. Погода стояла отвратительная.

– Может, просто сломать эту дверь? – жизнерадостно предложил Жан-Мари – нехилый детина ростом более шести футов. Его черная как смоль физиономия в тусклом свете блестела под белоснежным париком. С юности, проведенной во французской Вест-Индии, у него сохранился легкий креольский акцент.

Эва расправила плечи.

– Нет, не стоит. Я справлюсь с мистером Хартом сама.

Жан-Мари сделал большие глаза.

Эва нахмурилась и решительно постучала в дверь.

– Мистер Харт, я знаю, что вы дома. Откройте, пожалуйста, дверь! Немедленно!

Ей пришлось повторить это еще дважды без результата, если, конечно, не считать результатом странный треск, раздавшийся изнутри после ее второй попытки.

Эва уже подняла было кулак, чтобы постучать еще раз, исполненная решимости во что бы то ни стало заставить мистера Харта поговорить с ней, как дверь наконец распахнулась.

Растерянно моргнув и непроизвольно отступив на пару шагов, Эва врезалась в широкую грудь Жана-Мари, потому что тот, кто возник в дверном проеме, показался ей, мягко говоря, устрашающим.

Не то чтобы его отличал высокий рост: Жан-Мари был куда выше, а если сравнивать с ней самой, то мистер Харт превосходил ее максимум на полголовы, – однако этот недостаток с лихвой компенсировался шириной плеч. Стоя в дверном проеме, он полностью заполнял его собой. Его белая рубашка, вверху не до конца застегнутая, демонстрировала часть груди, поросшей курчавыми волосами. Буйная непокорная каштановая грива доходила до плеч. Его физиономия вовсе не была привлекательной, скорее наоборот: резкие черты лица, на котором застыло весьма агрессивное выражение, выдающийся вперед квадратный подбородок – само воплощение мужского начала.

То есть всего, чего Эва больше всего боялась.

Мужчина взглянул на Жана-Мари, прищурился, привалился плечом к дверному косяку и, только тогда обратив внимание на Эву, буркнул:

– Что надо?

Судя по чуть хрипловатому голосу, он только что проснулся. Непристойная интимность!

Эва выпрямилась.

– Мистер Харт?

Вместо ответа мужчина широко зевнул и энергично потер ладонью лицо.

– Извини, милая, но у меня больше нет свободных ролей в пьесе. Возможно, если придешь через пару месяцев, когда мы будем ставить «Как вам это понравится», для тебя что-нибудь найдется. – Он сделал паузу и окинул Эву оценивающим взглядом – возмутительная наглость! – Роль служанки, к примеру.

Мужчина повернул голову и крикнул через плечо:

– В «Как вам это понравится» есть служанки?

– Есть пастушки, – ответили ему. Голос был женский и очень приятный.

Мистер Харт – если это он – снова взглянул на Эву, причем на его лице не отразилось ни капли сожаления.

– Вот так. Уж прости. Хотя, должен сказать, в твоем возрасте и со всем этим… – легонько щелкнул он Эву пальцем по носу, – я бы искал что-нибудь за сценой.

И он попытался захлопнуть дверь, но Эва решила, что с нее хватит: быстро выставила ногу, придержав дверь, втиснулась в узкую щель и пошла прямо на мистера Харта. К сожалению, тот даже не отпрянул, как это сделал бы любой нормальный мужчина, а только моргнул и нахмурился.

Оказавшись очень близко к нему, она увидела тонкие прожилки сосудов в его покрасневших глазах и почувствовала исходивший от него неприятный запах перегара. Кроме того, он, похоже, несколько дней не брился. И тем не менее это был мужчина в полном смысле этого слова. Его мужское начало ощущалась во всем.

Эва почувствовала приближение привычной паники и постаралась справиться с ней. Этот мужчина не был для нее угрозой – во всяком случае, не в этом смысле, – да и Жан-Мари, стоявший прямо у нее за спиной, не даст ее в обиду. В конце концов, она взрослая женщина, и давно пора бы уже преодолеть все свои страхи.

Она вздернула подбородок.

– Отойдите, пожалуйста.

– Послушай, милая, – рыкнул мужчина, – я не знаю, кто ты такая, но если считаешь, что так сможешь получить роль в моем парке развлечений, то…

– Я не актриса, – перебила его Эва громким голосом на случай, если у него не все в порядке со слухом: говорят, у пьяниц такое бывает. – А зовут меня мисс Эва Динвуди.

– Динвуди… – Его лицо нахмурилось еще сильнее, хотя непонятно почему: ее имя никак не могло вызвать у него негативных эмоций, но все-таки вызвало.

Эва воспользовалась его замешательством, проскользнула мимо него в комнату и остановилась в нерешительности.

Повсюду царил хаос. Среди старой разномастной мебели и другого хлама валялись бумаги и книги, явно соскользнувшие со столов и стульев. Повсюду лежали бесформенные груды какого-то тряпья. В одном углу возвышалась куча разноцветных тканей, которую венчала позолоченная корона. В другом углу к четырехфутовой модели корабля с мачтами и парусами был прислонен портрет бородатого мужчины в полный рост. Большое чучело ворона с острым неодобрением взирало на Эву с каминной полки, над огнем кипел чайник, и тут же рядом возвышалась горка грязных тарелок и чашек. Комната была настолько захламлена, что Эва не сразу разглядела голую женщину в постели.

Сама кровать стояла в центре комнаты: огромное (интересно, сколько людей может на ней поместиться?) сооружение, увешанное золотистыми и пурпурными занавесками, что вызывало ассоциацию с турецким гаремом, – и на ней возлежала одалиска, пышных форм которой не скрывало золотистое покрывало. Смуглая и чувственная, с черными волосами, пышной копной окутывавшими плечи, чуть приоткрытыми ярко-красными губками, которые манили, обещая неземное блаженство, она была чудо как хороша.

Эва не сразу поняла, что происходило в этой комнате, когда они явились, и, не удержавшись, метнула взгляд на мистера Харта, словно ожидая от него подтверждения… чего? Лицо мужчины по-прежнему ничего не выражало, кроме недовольства и крайнего раздражения.

Эва наклонила голову. Как же ему сказать, что…

Женщина села: покрывало немного съехало и, казалось, повисло, зацепившись за соски, – и с сильным итальянским акцентом поинтересовалась:

– Кто эти люди?

Мистер Харт скрестил руки на груди и немного расставил ноги – должно быть, для устойчивости. В этой позе особенно выделялись мускулы на его предплечьях.

– Понятия не имею, Виолетта.

– Прошу прощения, – сухо проговорила Эва, обращаясь к даме. – Если бы я знала, что вы не одеты, уверяю, ни за что не позволила бы себе…

Мистер Харт коротко хохотнул.

– Вы ворвались в комнату, даже не потрудившись узнать, удобно ли это: мало ли чем здесь заняты люди.

– Уверяю вас, – повторила Эва, в упор глядя на ужасного мужлана, который занимал почти все место в этой захламленной комнате.

– Нет проблем, – заявила одалиска и улыбнулась, продемонстрировав так не вязавшуюся с ее обликом щель между двумя передними зубами, потом повела плечиками, и покрывало упало до талии.

Мистер Харт плотоядно уставился на женщину, явно не в силах отвести глаз от ее совершенной формы грудей, потом встряхнулся и с неохотой перевел взгляд на нежданную гостью.

– Так кто же вы такая?

– Я уже сказала, – скрипнула зубами Эва. – Меня зовут Эва Динвуди, и я…

– Динвуди! – воскликнул Харт и хлопнул себя ладонью по лбу. – Это фамилия управляющего герцога Монтгомери. Он именно так подписывает свои письма: «Э. Динвуди» – и, надо сказать, у него удивительно красивый почерк.

Он опять нахмурился.

Жан-Мари и одалиска вопросительно смотрели на него.

Эва ждала.

Наконец в зеленых, словно болотный мох, глазах мистера Харта мелькнуло озарение, и он воскликнул:

– Черт бы меня побрал!

– Полагаю, он так и сделает, – невесело усмехнулась Эва, – но прежде чем это случится, я должна вам сообщить, что ваше кредитование прекращается.

«Да, это неизбежный результат разгульной ночи и слишком большого количества выпивки», – с тоской размышлял Аса Мейкпис, известный всем, кроме немногих избранных, как мистер Харт. Во-первых, прошлой ночью его затуманенный выпивкой мозг решил, что провести время с Виолеттой, – прекрасная идея, ведь она достаточно важная составляющая парка развлечений, и ее надо прочнее привязать к нему. Во-вторых, последствия алкогольного угара – пульсирующие болью виски и общая слабость – поставили его в крайне невыгодное положение перед этой мегерой.

Он хмуро уставился на мисс Динвуди, стараясь сфокусировать взгляд. Для женщины она была довольно высокой, худощавой и плоскогрудой, на ничем не примечательном лице выделялся разве что длинный нос. Вся она была какой-то плоской, как лопата, и ее непривлекательность оказалась ему на руку, поскольку эта ведьма явилась, чтобы отнять у него все: мечты, кровь, жизнь, а еще долгие ночи без сна, сделки с дьяволом, отчаянные планы, надежды и славу, – то, ради чего он дышал, спаси господь его жалкую душонку, то, чего он жаждал, к чему отчаянно стремился, что терял и сбивал в кровь кулаки, чтобы обрести вновь.

Она вознамерилась отобрать у него парк.

Мужчина злобно оскалился.

– Вы не имеете права посягать на мой кредит.

– Уверяю вас, имею, – ответила нахалка с таким спокойным достоинством, что ей позавидовала бы даже королева.

– Герцог Монтгомери обещал мне полную кредитную линию, – заявил Аса, с размаху шлепнув ладонью по столу. – Мы открываемся меньше чем через месяц. Музыканты и танцоры вовсю репетируют, дюжина модисток работают день и ночь, чтобы успеть сшить костюмы. Вы не можете все это остановить, кем бы вы ни были!

– Герцог не давал вам права обирать его, – заявила Эва, выделив голосом слово «обирать». – Я отправляла вам множество писем с требованием предоставить бухгалтерские книги и чеки на покупки, но вы проигнорировали мои требования.

– Письма? – На лице мужчины отразилось недоумение. – У меня нет времени на чертову переписку. Я должен заниматься театром, садами, певцами, тенорами, сопрано – и даже, да поможет мне бог, кастратами, – мимами и музыкантами. Их необходимо собрать, организовать и заставить работать. Кем вы, черт возьми, меня считаете: жеманным аристократом?

– Я считаю вас бизнесменом, – ответствовала эта… мисс Динвуди. – А бизнесмен должен четко знать свои доходы и расходы.

– Все мои расходы на виду! – возмутился Аса. – В зданиях и деревьях, в людях, которые там трудятся. Кто вы такая, черт возьми, чтобы требовать от меня отчета? – Он со всем презрением, на которое был способен, оглядел ее с ног до головы. – Почему герцог использует в качестве управляющего женщину? Кем вы ему приходитесь? Любовницей? В таком случае у него плохой вкус.

Виолетта за его спиной с шумом втянула воздух, а лакей Эвы грозно нахмурился.

Глаза мисс Динвуди стали круглыми как блюдца, и Аса вдруг заметил, что они светло-синие, даже скорее голубые, как летнее безоблачное небо, и неожиданно пожалел о своей грубости… ну или почти пожалел.

– Я сестра герцога, – заявила нахалка с тем же спокойным достоинством.

Аса ей ни на секунду не поверил. Она назвалась «мисс Динвуди». Сестра герцога представилась бы иначе: «леди Эва».

Ее губы сжались в тонкую ниточку, но лишь на мгновение.

– Сводная.

Теперь понятно: незаконнорожденный отпрыск высокородного папаши.

– И ваша голубая кровь делает вас достаточно квалифицированной, чтобы управлять финансами парка?

– Ну если брат доверил мне это дело, значит, достаточно. – Она глубоко вздохнула и расправила плечи, выставив вперед несуществующую грудь. – Но все это в данный момент вас не касается. Ваш кредит прекращается с этого самого момента. Мистер Шервуд из Королевского театра предложил выкупить долю моего брата в «Хартс-Фолли», и, имейте в виду, я всерьез рассматриваю его предложение, поскольку мне представляется, что это единственный способ вернуть деньги брата. Я просто оказала вам любезность: заехала по пути, чтобы предупредить вас лично.

С высоко поднятой головой она выплыла из комнаты – ну чем не принцесса крови? – а ее громила лакей окинул Асу мрачным взглядом и последовал за хозяйкой.

«Любезность?» Аса ошеломленно повторил мысленно это слово, обращаясь к закрытой двери. «И эта женщина еще смеет говорить о любезности?» Он повернулся к Виолетте.

– Проклятье! Она хочет продать парк Шервуду, моему злейшему противнику! Она верит ему, хотя он несет несусветную чушь! Ему неоткуда взять деньги, чтобы выкупить долю Монтгомери. Черт побери! Ты когда-нибудь видела такую неразумную женщину?

Сопрано пожала плечами, качнув самыми красивыми в Лондоне грудями, хотя в данный момент это не имело значения.

– Вряд ли это больше всего волнует тебя сейчас, не так ли?

– Что ты имеешь в виду? – Аса нахмурился и тряхнул головой, не в состоянии в такую рань разгадывать загадки.

Виолетта вздохнула.

– Аса, дорогой…

– Замолчи! – Он покосился на дверь. – Ты же знаешь: никто не должен слышать это имя.

– Не думаю, что мисс Динвуди и ее лакей сейчас подслушивают под дверью. – Она закатила глаза. – Мистер Харт, вам нужны деньги, о которых говорила эта женщина?

– Конечно!

Виолетта скорчила гримасу, недовольная таким взрывом эмоций.

– Тогда тебе придется приударить за ней.

– Ты шутишь? Да она вовсе не женщина: резкая, прямолинейная, высоченная как жердь и к тому же плоская… – он поискал глазами предмет, подходящий для сравнения, и нашел, – …как дверь.

Виолетта улыбнулась:

– А ты действительно считаешь, что если стоять здесь, рычать и размахивать руками, что-то можно изменить? – Она пожала красивыми плечами. – Мисс Динвуди держит в руках завязки твоего кошелька. Я уйду, так же как и все те, кто сейчас работает в твоем красивом парке. Я люблю тебя, дорогой, и ты это знаешь, но мне необходимо есть, пить и красиво одеваться. Беги за ней, если хочешь спасти свой парк.

– Проклятье! – выругался Мейкпис, хотя и понимал, что она права.

– Да, и еще, Аса, моя любовь.

– Что? – рыкнул он, уже собираясь уйти.

– Будь услужлив.

Он возмущенно фыркнул и побежал вниз по шатким ступенькам пансиона. Виолетта никогда не ошибалась. Если она сказала, что он должен пресмыкаться перед этой ведьмой, дабы получить деньги, он будет это делать, даже если его хватит удар.

Аса распахнул дверь и выбежал на улицу. Небо было затянуто серыми тучами, моросил дождь. Мисс Динвуди и ее громила лакей неспешно шли к поджидавшему их экипажу.

– Эй, мисс! – окликнул гостью Аса и бросился за ними.

Он хотел было остановить ее, ухватив за плечо, но не успел даже заметить, как путь ему преградил лакей и злобно прошипел:

– Не смейте трогать мою хозяйку!

– Я не имел в виду ничего плохого, – заверил его Аса и поднял руки вверх ладонями вперед, даже попытался изобразить улыбку, но заподозрил, что вместо льстивой улыбки на его физиономии появился злобный оскал. – Я только хотел извиниться перед твоей хозяйкой. – Аса попытался обойти лакея, но тот не позволил, заслоняя даму собой. – Я покорнейше прошу меня простить. Вы меня слышите? – прокричал он через плечо гиганта, не позволявшего ему приблизиться к хозяйке, так что он мог видеть только капюшон ее черного плаща.

– Я вас отлично слышу, мистер Харт, – холодно отозвалась мисс Динвуди.

Темнокожий дьявол наконец отошел, словно подчинившись безмолвной команде, и Аса обнаружил, что смотрит в ее голубые глаза, ничуть не потеплевшие.

Сделав над собой титаническое усилие, он сумел справиться с бешенством, раздиравшим его изнутри, и проговорил сквозь стиснутые зубы:

– Мне очень жаль, мадам. Не знаю, что на меня нашло. Я не должен был так разговаривать с леди, тем более с такой… – он запнулся, решив, что комплимент по поводу ее внешности будет слишком даже для него, и с трудом нашел другое подходящее слово: – …с такой умной, как вы. Надеюсь, ваше доброе сердце позволит вам меня простить, но если нет, я пойму.

Он покаянно уставился в пол, а ее лакей громко фыркнул. Что касается мисс Динвуди, его улыбка не произвела на нее никакого впечатления. Похоже, на нее не действовали мужчины вообще. Небесно-голубые глаза прищурились.

– Я принимаю ваши извинения, мистер Харт, но если вы думаете, что ваша сумбурная чепуха заставит меня передумать, то глубоко ошибаетесь.

Повернувшись к нему спиной, она продолжила путь.

Ад и проклятье!

– Подождите! – Он опять протянул было руку к ее плечу, но схватил только каменное плечо лакея, материализовавшегося между ними. Аса зыркнул на него горящим взглядом. – Может, отойдешь? Не стану же я убивать твою хозяйку прямо здесь, посреди Саутуарка!

– Мистер Харт, вы и так отняли у меня слишком много времени, – заявила она с раздражающим аристократическим высокомерием, жестом велев лакею посторониться.

– Проклятье! Дайте же мне подумать! – выкрикнул Мейкпис, пожалуй, несколько громче, чем хотелось бы.

Она возмущенно заморгала и открыла было рот, намереваясь сказать что-то, судя по выражению ее лица, резкое: вероятно, не привыкла, чтобы с ней разговаривали таким тоном простолюдины, – но он выставил вперед ладонь. Если она скажет еще что-то язвительное, он разозлится еще сильнее и тогда может не сдержаться.

Он шумно вздохнул. Его гнев на нее не подействовал, грубость – тоже. Он даже попытался с ней пофлиртовать – все тщетно.

И тогда он понял, что надо делать.

Улучив момент, когда бдительный лакей чуть отвлекся, он спросил:

– Вы придете?

Эва нахмурилась.

– Куда?

– В «Хартс-Фолли».

Она покачала головой.

– Мистер Харт, я не вижу…

– В этом все и дело! – заговорил он поспешно, стараясь удержать ее взгляд и внимание – пожалуй, одной только силой воли. – Вы не видели «Хартс-Фолли» после начала работ, не так ли? Так придите и сами посмотрите, на что я трачу деньги вашего брата. Вы увидите, чего мне удалось достичь, и поймете, что я сумею сделать в будущем, если только вы позволите.

Мисс Динвуди пожала плечами, но взгляд ее немного вроде бы смягчился.

– Пожалуйста, – понизив голос и придав ему налет интимности, продолжил Аса Мейкпис (если он и умел что-то в совершенстве, так это соблазнять женщин даже с кочергой вместо носа). – Прошу вас, дайте мне… нет, не мне, моему парку шанс.

Должно быть, виной тому его хваленое обаяние, или у нее оказалось более мягкое сердце, чем он ожидал, но она кивнула.

Эва сразу поняла, что совершила ошибку, но никак не могла взять в толк, почему согласилась. Возможно, всему виной был сам эффект присутствия мистера Харта, такого большого и мускулистого. Под дождем его льняная рубашка промокла и стала почти прозрачной. Или дело все же в его голосе, который неузнаваемо смягчился, когда мужчина перестал грубить? Или в глазах, все еще красных с похмелья, но уже с темной прозеленью, которая на фоне холодного дня делала их почти теплыми?

А возможно, этот мужчина – чародей, способный наводить морок на трезвомыслящих леди, вынуждая их действовать в ущерб своим интересам?

Как бы то ни было, Эва согласилась, чем обрекла себя на несколько часов езды по Саутуарку под дождем по местам, где она никогда не бывала и не испытывала желания побывать.

Но потом произошло нечто странное: мистер Харт улыбнулся. Собственно говоря, в этом не было ничего удивительного: он улыбался и раньше – язвительно, злобно или заискивающе, – но эта улыбка была другой, искренней.

Его губы широко раздвинулись и слегка приоткрылись, продемонстрировав ровные белые зубы и ямочки на щеках. В уголках глаз появились морщинки, и его лицо сразу стало привлекательным, даже почти красивым. Мужчина стоял перед ней под дождем в одной рубашке, волосы намокли, и капли дождя стекали по загорелым щекам.

Но самым ужасным – сущим кошмаром – было неожиданно возникшее подозрение, что эта улыбка мистера Харта предназначалась ей, только ей одной. Ну что за нелепость! Она абсолютно точно знала, что улыбается он потому, что добился своего, лично к ней эта улыбка не имеет никакого отношения. Тем не менее она задела за живое, и Эва ощутила приятное тепло внутри, а еще… странное волнение.

Ужасный человек это тоже заметил – Эва поняла по выражению его лица, которое стало вдруг… понимающим.

Она застыла и открыла было рот, намереваясь немедленно отказаться от своих слов, отослать этого человека обратно и отправиться домой, в свой привычный уютный мирок, где ее ждет чашка горячего чая, только мистер Харт оказался не так прост: не медля ни минуты, поклонился и заявил:

– Мы поедем в вашем экипаже.

Эва опять согласилась, или, по крайней мере, кивнула. Хорошо воспитанная леди не берет назад свои слова… даже если их не было.

Пятью минутами позже она уже сидела рядом с Жаном-Мари в экипаже, катившем по улицам Саутуарка, а напротив расположился мистер Харт и выглядел вполне довольным.

– Как правило, мои гости прибывают по реке, – начал рассказ мистер Харт. – У нас есть свой причал с каменными ступеньками, где гостей встречает обслуживающий персонал, одетый в желтые и фиолетовые костюмы для того, чтобы создать впечатление, что люди попали в другой мир. Показав билеты, гости следуют по дорожке, освещенной факелами и китайскими фонариками, мимо водопадов света, жонглеров, танцующих фавнов и дриад. Здесь гости могут задержаться, если захотят, или прогуляться по садам, или пройти дальше и оказаться непосредственно в театре.

Эва уже бывала в «Хартс-Фолли» до того, как он сгорел, один раз, год или два назад. Ей очень понравилась ночь, проведенная в театре, даже несмотря на то что она была одна. Ее, разумеется, сопровождал Жан-Мари, но ведь это телохранитель, а не другой… мужчина. Жаль, что у нее нет ни друзей, ни подруг.

Она покачала головой, стараясь избавиться от неприятных мыслей, и, не в силах избавиться от ворчливых ноток в голосе, заметила:

– Все это заманчиво и явно очень дорого.

Физиономию мистера Харта исказила гримаса раздражения, но он довольно быстро натянул маску миролюбия. Эва не вполне понимала, почему он так старается казаться доброжелательным. Все эмоции этого мужчины были для нее как на ладони, и совершенно ясно, что большинство из них, касавшиеся ее, – негативные.

Впрочем, это ее не беспокоило.

– Это действительно дорого, – согласился мистер Харт, – но так и должно быть. Мои гости приходят ради зрелища, чтобы испытать потрясение и благоговейный трепет. Во всем Лондоне нет другого такого места, как «Хартс-Фолли», да что там в Лондоне – во всем мире нет ничего подобного. – Свои слова он сопровождал активной жестикуляцией – видимо, для убедительности, – и его громадные ручищи едва не задевали Эву и Жана-Мари. – Чтобы делать деньги, сначала нужно основательно вложиться в предприятие. Если мой парк развлечений будет как любой другой: костюмы изношенные, представления скучные, невдохновляющие, растения обычные – то никто не захочет посетить его дважды: тратить деньги там, где нет ничего необычного. Какой смысл?

С большой неохотой Эва начала думать, что, возможно, он прав. Пусть он чрезмерно горд, самоуверен, но, не исключено, в его словах есть рациональное зерно. Возможно, вложения ее брата в его парк развлечений действительно окупятся.

– Надеюсь, вы сможете убедить меня не только словами, мистер Харт.

Он откинулся на спинку сиденья, очень довольный, словно уже добился ее одобрения.

– Именно это я и собираюсь сделать.

Экипаж свернул за угол, и впереди показалась ограда парка – высокая каменная стена, совершенно обычная, без каких бы то ни было признаков чего-то волшебного.

Эва, по своей природе очень осторожная, покосилась на мистера Харта, и тот кашлянул.

– Это черный ход.

Экипаж остановился.

Жан-Мари немедленно вскочил, опустил ступеньки и протянул хозяйке руку, чтобы помочь спуститься.

– Спасибо, – сказала Эва. – Пожалуйста, предупреди кучера, чтобы подождал нас.

Мистер Харт спрыгнул на землю и сразу направился к едва заметной в стене деревянной двери, открыл ее и пригласил гостей войти.

Их взору предстали заросшие бурьяном грязные дорожки, едва заметные среди кустов. Это было меньше всего похоже на парк развлечений, но ведь мистер Харт сказал, что посетители здесь не ходят. «Ладно, посмотрим».

Эва оглянулась на дверь, в которую они вошли.

– Разве она не должна запираться?

– Разумеется, когда мы откроемся, она всегда будет закрыта, чтобы через нее не проникали безбилетники, – ответил мистер Харт. – Но сейчас, когда процесс строительства в самом разгаре, так проще для поставщиков.

– А как насчет воровства?

Мистер Харт нахмурился в недоумении, но сказать ничего не успел: на одной из тропинок показался рыжеволосый молодой человек, которого Эва сразу узнала: мистер Малколм Маклиш, архитектор, нанятый ее братом, чтобы восстановить театр.

– Харт! – воскликнул Маклиш. – Слава богу, вы здесь. Привезли проклятую черепицу для крыши, но она наполовину разбитая, а кучер все равно требует полной оплаты. Я не знаю, что делать: отправить всю партию обратно или выгрузить и работать с тем, что еще можно использовать? Мы и так уже отстаем от графика, дождь заливает здание. Даже брезент начинает промокать и долго не выдержит.

Молодой человек перевел дух, поднял глаза и только теперь заметил Эву.

– О, мисс Динвуди, не ожидал вас здесь увидеть.

Он так густо покраснел, что Эва почувствовала прилив жалости. Когда они виделись в последний раз, он умолял помочь ему избавиться от робости перед ее братом, и теперь он явно пребывал в растерянности.

– Добрый день, мистер Маклиш. – Эва тепло улыбнулась.

Тут молодой человек вспомнил о манерах и элегантно поклонился.

– Приветствую вас, мисс Динвуди. – Он секунду помолчал и выпалил: – Вы единственный луч света во мраке этого ужасного дня.

Эва кивнула.

– Давайте посмотрим, как быть с черепицей.

Владелец парка развлечений нахмурился.

– Я привез вас сюда, мисс Динвуди, не для того, чтобы вы вникали в скучные закулисные процессы.

– А я думаю, что мне именно на них следует обратить внимание в первую очередь, – возразила Эва. – Пожалуйста, ведите нас, мистер Маклиш.

Архитектор, дождавшись недовольного кивка мистера Харта, повел процессию по грязной дороге.

Эва приподняла юбки, стараясь ступать с максимальной осторожностью. Жаль, что утром не догадалась надеть на свои симпатичные туфельки паттены[2]: сырость и липкая грязь, по которой она шла, судя по всему, уничтожат обувь.

– Признаюсь честно, исходя из вашего описания, я представляла себе парк более… – Она замолчала, пытаясь подобрать слово потактичнее, чтобы обозначить царившую вокруг разруху.

– Более ухоженным, – пробормотал Жан-Мари, перепрыгнув через клумбу с обвисшими догнивающими ирисами.

Судя по недовольной физиономии мистера Харта, вмешательство слуги ему явно не понравилось.

– Естественно, сад во время дождя выглядит не лучшим образом. Посмотрите лучше сюда! – воскликнул мистер Харт, когда процессия обогнула огромное дерево и перед ними блеснула вода пруда. – Именно здесь вы увидите, каким будет «Хартс-Фолли».

Пруд действительно был прелестным. В его центре располагался островок, соединенный с берегом арочным мостом. У самой кромки воды росли молодые деревья, словно обрамление для чудесной картины. Даже в дождь вид был невероятно привлекательным.

Поддавшись очарованию, Эва шагнула ближе к пруду и тут же провалилась в глубокую лужу. Холодная грязная вода насквозь промочила туфельки, и чары развеялись.

Она повернулась к мистеру Харту, от внимания которого не укрылось происшествие, взгляды их встретились, и он поспешил заверить ее:

– Мы, конечно, приведем здесь все в порядок перед открытием.

– Я надеюсь, – холодно ответила Эва и потрясла промокшей ногой.

Дальнейший путь проходил в молчании, и через несколько минут процессия подошла к ряду строений, центральное из которых, скорее всего, и было театром. Эва увидела широкие мраморные ступени, которые вели к колоннаде, поддерживавшей высокий фронтон с классическими барельефами театральных сцен. Здание определенно впечатляло, даже несмотря на брезент вместо крыши. Неподалеку стояла огромная повозка с запряженными лошадьми, а около нее трое мужчин громко переругивались с группой разношерстно одетых людей, полукругом стоявшей перед ними. Там было с полдюжины женщин в одинаковых ярко-желтых скандально коротких платьях – вероятно, танцовщиц. Одна дама была в необычном фиолетовом платье, густо накрашенная. Рядом с ней топталась женщина с недошитым корсажем в руке. Несколько мужчин – явно рабочие – держали в руках кто грабли, кто лопаты, а другие, получше одетые, прижимали к себе разные музыкальные инструменты.

– Плати, или мы развернем эту повозку и увезем груз обратно, – крикнул один из кучеров.

– Платить за что? – возмутился худощавый мужчина с умным лицом и взъерошенными черными волосами. – За груду осколков? Так мы никогда не восстановим этот театр. Мои музыканты не могут репетировать, когда на них льется вода.

– Что я слышу об осколках?

Собравшиеся обернулись на звучный голос мистера Харта, и несколько человек заговорили одновременно, но он остановил их, решительно подняв руку.

– По одному, пожалуйста. Начинайте, Фогель.

Темноволосый мужчина выступил вперед и заговорил, возбужденно сверкая черными глазами:

– Маклиш обещал, что все будет доделано еще в прошлом месяце, и что мы видим? Ничего. Одни слова!

– Не моя вина, что дождь не позволяет продолжать работу! – выкрикнул Маклиш, воинственно выдвинув подбородок. – Кроме того, позвольте заметить, работать, когда вокруг барабанят и пиликают ваши музыканты, не так-то просто.

Губы мистера Фогеля презрительно скривились.

– А вы предлагаете нам выйти на сцену без репетиций? Вы, англичане, ничего не смыслите в музыке вообще и в опере в частности.

– Я шотландец, а ты…

Мистер Харт вовремя втиснулся между двумя мужчинами, не допустив драки.

– Так что там с черепицей?

– Не моя вина, что она в таком виде, – сказал глава кровельщиков, и голос его прозвучал на удивление спокойно. – Какой получил ее, такой и привез.

– Ну а я ее такой отправлю назад, – заявил мистер Харт. – Я плачу за кровельную черепицу, а не за осколки.

– Я, конечно, могу забрать ее обратно. – Кровельщик безразлично пожал плечами. – Но другая поставка ожидается не раньше декабря.

Мистер Харт сжал кулаки.

– Послушай, ты…

В этот момент двери театра распахнулись, и наружу выкатился маленький кривоногий человечек в оранжевом костюме, таком ярком, что хотелось зажмуриться. Эва потрясенно моргнула, поскольку это был сам мистер Шервуд, владелец Королевского театра. Что он здесь делает?

– Шервуд! – зарычал мистер Харт, наступая на него. – Какого черта ты делаешь в моем театре?

– Харт? Какой приятный сюрприз! Не знал, что ты так рано встаешь. И мисс Динвуди здесь. – Шервуд не сразу, но все же разглядел за широкой спиной Харта Эву. – Рад вас видеть! Да что там, абсолютно счастлив.

– Мистер Шервуд, – сдержанно кивнула Эва.

– Ваше присутствие озаряет этот мрачный день, мэм! – Оранжевый человечек так сиял и приплясывал, что его белый парик съехал набок. – Вы сообщили Харту о моем предложении?

– У тебя нет средств, чтобы выкупить долю Монтгомери, – огрызнулся Харт.

– У меня нет, – легко согласился Шервуд, – но зато есть у моего спонсора.

Мистер Харт, как показалось Эве, прямо на глазах становился еще больше, его огромные ручищи сжались в кулаки, дыхание стало тяжелым. Эва на всякий случай подошла ближе к Жану-Мари: рядом с ним она чувствовала себя спокойнее.

– О каком спонсоре ты говоришь? – прорычал Харт. – Не может у тебя быть никакого спонсора.

Из распахнутых дверей театра вышел высокий джентльмен в кудрявом парике цвета лаванды и ярко-красном сюртуке, отделанном по манжетам и воротнику серебристой тесьмой, и остановился на верхней ступеньке.

Окинув взглядом собравшихся и заметив мистера Харта, он громко вскричал, выставив вперед руку, словно хотел отгородиться от владельца парка:

– Нет, ты не сможешь отговорить меня, и даже хваленое красноречие тебе не поможет!

– Что ты задумал, Джованни? – Голос Харта понизился до темных опасных глубин.

Эва украдкой огляделась. Неужели никто, кроме нее, больше не видит, что мистер Харт медленно, но верно закипает?

Все взгляды были устремлены на лестницу, по которой неспешно спускался пестро одетый мужчина. Эва сообразила, что это, должно быть, Джованни Скарамелла, знаменитый оперный певец.

– Он от тебя уходит, – пропел Шервуд, подтвердив худшие подозрения Эвы. – Джованни переходит в Королевский театр. Самый талантливый обладатель высокого сопрано в Лондоне теперь будет петь только в моем театре.

– Ты не можешь так поступить, Джо, – проговорил Харт. – Мы же договорились, что в этом сезоне ты будешь петь здесь.

– Разве? – легкомысленно переспросил певец, сделав удивленные глаза. – Но у мистера Шервуда великолепный оперный театр, к тому же мне предложили хороший гонорар. А у тебя, Харт, только грязь и протекающая крыша. – Кастрат пожал плечами. – Что же здесь удивительного, если я предпочитаю петь в комфортных условиях?

– В моем театре всегда выступают только самые лучшие певцы, – весело воскликнул Шервуд, размахивая зажатым в руке листом бумаги. – Пора бы тебе уже к этому привыкнуть, Харт.

Харт прищурился и прорычал:

– Будь ты проклят!

– Ха! – Шервуд еще больше развеселился. – Тебе удалось переманить к себе Робина Гудфеллоу и Ла Венециано, но посмотрим, как ты обойдешься без ведущего сопрано, Харт!

Не сказав ни слова, мистер Харт быстро шагнул вперед, и его огромный кулак врезался в улыбающееся лицо Шервуда. Коротко взвизгнув, владелец Королевского театра рухнул на землю, заливая ее кровью из разбитого носа.

А Харт продолжал стоять над ним – без шляпы, в одной рубашке, насквозь мокрой и прилипшей к телу, – и выглядел как воплощение дикой силы, даже варварства.

Эва, ненавидевшая насилие, судорожно вздохнула. Это была ошибка, ужасная ошибка. Сад оказался совершенно заброшенным, здание театра, судя по всему, так и не будет достроено, а владелец всего этого хаоса – грубое животное.

– Поехали отсюда, Жан-Мари, – попросила она, с трудом сдерживая слезы.

Глава 2

Король обратился к пророку после рождения своего первого сына, и тот сказал ему, что, если кто-то из королевских детей доживет до полуночи своего восемнадцатого дня рождения, король умрет, но если съест сердца всех своих детей, то будет жить вечно.

Бриджит Крамб вела хозяйство самого грешного человека во всей Англии.

Валентайн Нейпир, герцог Монтгомери, был красив почти по-женски, могуществен, богат и полностью – насколько это можно было видеть со стороны – лишен морали. Ее наняли всего за несколько недель до высылки герцога из страны. Один из слуг герцога узнал, что у нее репутация лучшей домоправительницы во всем Лондоне, и предложил сумму, вдвое больше, чем она получала в доме леди Маргарет Сент-Джон. По правде говоря, деньги для Бриджит были только одной из причин сразу согласиться на новую работу. За короткое время, что оставалось до отъезда в Европу, герцог разговаривал с ней всего однажды – когда без особой заинтересованности полюбопытствовал, что случилось с его дворецким. Бриджит вежливо ответила, что он решил вернуться на родину в Уэльс. Строго говоря, это была правда, хотя и не вся, поскольку она сама уговорила его вернуться на родину, чтобы исполнить наконец свою мечту – открыть там магазин.

Она также не стала объяснять, почему не наняла нового дворецкого. Зачем ей нужен еще кто-то в доме, если ее авторитет может быть непререкаемым?

Теперь Бриджит безраздельно властвовала в городском доме герцога, который именовался Гермес-Хаус. Это было очень даже удобно, учитывая другие причины согласиться поступить на службу к его светлости.

Между тем отсутствие дворецкого все-таки доставляло некоторые неудобства – мисс Бриджит приходилось самой встречать посетителей.

Вот и сегодня, услышав стук в дверь, она величественно проплыла по роскошному мраморному полу – розовому с серыми прожилками, – отполированному только сегодня утром, ровно в шесть часов. Остановившись у висевшего на стене зеркала в красивой позолоченной раме, она удостоверилась, что чепец сидит прямо, а тесемки завязаны под подбородком аккуратным бантиком. Бриджит было всего двадцать шесть – неслыханный возраст для такой высокой должности, – и она сумела обратить этот факт себе на пользу. Все без исключения слуги ей подчинялись беспрекословно.

Открыв входную дверь, Бриджит обнаружила на пороге сестру герцога, в сопровождении лакея. В отличие от его светлости мисс Динвуди не обладала и долей привлекательности. С братом ее роднили только роскошные золотистые волосы.

– Доброе утро, мисс Динвуди.

Бриджит посторонилась, впуская посетителей. Ей показалось, что девушка взволнована, что было для нее необычно.

– Доброе утро, миссис Крамб. Я пришла проверить бухгалтерские книги брата, – объяснила свой визит Эва.

– Конечно.

Мисс Динвуди посещала Гермес-Хаус один-два раза в неделю, после того как герцог покинул страну, чтобы контролировать инвестиции в «Хартс-Фолли».

– Прислать вам в библиотеку чай и легкие закуски, мисс?

– Нет необходимости. – Эва сняла промокший плащ и отдала домоправительнице. – Я ненадолго.

– Как скажете, мисс. – Бриджит властным жестом подозвала лакея и передала ему плащ гостьи. – Около часа назад принесли письмо от его светлости. Прошу прощения, что не отправила вам его немедленно.

– Ничего страшного. А что, его опять доставил тот странный парень?

– Да, мисс. Элф принес его прямо в кухню.

Эва тряхнула головой и что-то пробормотала себе под нос.

– Не понимаю, почему мой брат так упорно не пользуется обычной почтой. Интересно, как его корреспонденция переправляется через канал?

У Бриджит были мысли на этот счет, но комментировать средства связи, выбираемые герцогом, – не ее дело, поэтому она молча повела посетительницу по парадной лестнице вверх, а потом по широкому коридору в библиотеку. Штат прислуги в доме был уменьшен, поскольку герцог отсутствовал в стране, но Бриджит вела корабль с немногочисленной командой твердой рукой. Комнаты на этом этаже проветривались и убирались каждую неделю: именно сегодня был день уборки. Домоправительница остановилась у открытой двери, заметив одну из горничных, протиравшую деревянные панели.

– Затопи камин в библиотеке, Элис.

Элис – была симпатичная девушка лет девятнадцати, немного медлительная, но трудолюбивая – поднялась с колен и, кивнув, поспешила выполнять распоряжение.

Когда они добрались до библиотеки, Бриджит открыла дверь перед мисс Динвуди и кивком указала на столик из розового дерева в углу, на котором лежало письмо.

– Могу я еще что-нибудь для вас сделать, мисс?

– Нет, спасибо, – пробормотала Эва, взяла письмо, сломала печать и начала читать. Ее тонкие губы почти сразу сжались, а уголки – слегка опустились.

Бриджит, наблюдая за Элис, стоявшей на коленях перед камином с зажженной свечой в руке, подумала, как, вероятно, нелегко быть незаконнорожденной сестрой герцога Монтгомери.

Но ведь это не ее дело, не так ли?

Домоправительница дернула подбородком, и Элис, со страхом следившая за каждым ее движением, поспешно вскочила на ноги и выбежала из библиотеки.

Бриджит, вздохнув, закрыла дверь. Ну сколько можно объяснять этим невеждам, что в доме нет и не может быть никаких привидений.

Впрочем, сама она не была в этом уверена.

Только после полудня Эва и Жан-Мари добрались до дома.

Герцог Монтгомери, разумеется, нес сам все расходы по содержанию дома и прислуги, заботился, чтобы сестра жила в комфорте, но не в этом была причина ее согласия управлять его инвестициями в «Хартс-Фолли», когда он был вынужден в большой спешке уехать из страны.

Эва иногда недоумевала, знает ли он, почему она всем этим занимается. Валентайн так много делал либо из чувства долга, либо по финансовым соображениям, либо по другим, совершенно прагматичным причинам, что вряд ли мог понять, когда кто-то что-то делал только из любви.

От этой мысли ей стало грустно.

Эва переступила порог и сняла шляпку.

– Попроси Тесс принести мне ленч, пожалуйста, – сказала она Жану-Мари, – и чаю, конечно.

Верный слуга окинул ее встревоженным взглядом, но кивнул и молча исчез – словно растворился в полумраке.

Эва подумала о письме, которое сегодня прочитала.

Валентайн категорически запретил ей урезать расходы мистера Харта или продавать его долю. Черт бы его побрал! Он поставил ее в крайне неловкое положение – предоставил возможность управлять огромными средствами, но не дал реальной власти над ними, так что она не могла последовать своей интуиции в ситуации с «Хартс-Фолли» и самим мистером Хартом. Если бы только он позволил ей продать его долю мистеру Шервуду и его таинственному спонсору, она могла бы выгодно инвестировать вырученные деньги и значительно увеличить доход брата. В течение последних пяти лет Эва вкладывала собственные средства в судоходную компанию и теперь видела, как медленно, но верно увеличивается ее капитал.

К сожалению, она не была уверена, что Валентайн тревожился исключительно о деньгах, когда речь шла о «Хартс-Фолли».

Эва вздохнула и пошла наверх, в свою гостиную, заняться любимым делом. Там на рабочем столе стояло большое увеличительное стекло в бронзовой оправе, закрепленное на рукоятке, присоединенной к специальной подставке, так что обе руки оставались свободными. Рядом лежало несколько пластин из слоновой кости и коробка с красками, а под увеличительным стеклом миниатюра, над которой Эва работала: Геракл с поднятой ногой, в львиной шкуре и сандалиях, с целомудренно прикрытыми чреслами. Поза была задумана как героическая, но по непонятной причине бедный Геракл выглядел каким-то женоподобным: губы получились слишком пухлыми, лицо – мягким и нежным. Разумеется, все дело было в стиле: даже героев в Древней Греции было принято изображать кроткими. Эва изрядно в этом преуспела, но сегодня собственная работа ей неожиданно разонравилась.

Вспомнилось лицо мистера Харта: густые брови, сошедшиеся над переносицей, уверенная четкая линия рта, влажные волосы, прилипшие к щекам и лбу, когда он, сжав кулаки, наступал на мистера Шервуда. Эва ненавидела насилие и боялась его в любом проявлении, но все же не могла отрицать, что было в мистере Харте что-то очень живое, живое и энергичное, волнующее, что заставляло ее сердце биться чаще, чувствовать себя тоже живой.

Эва села за стол, с откровенной неприязнью глядя на бедного милого Геракла.

Мистер Харт – грубиян: это видно каждому, – не прислушивается к голосу разума, не придерживается даже самых элементарных правил приличия, ни разу не ответил на ее очень вежливые просьбы сообщать ей информацию и даже напал в ее присутствии на владельца Королевского театра. Как мог Валентайн ожидать, что она сможет работать с таким человеком?

Эва всегда старалась быть честной с собой, и потому не могла не признать, что подвела брата: обещала позаботиться о его вложениях, но если театр никогда не откроется и ей не будет позволено продать его долю, брат никогда не увидит своих денег, лишившись тысяч фунтов.

Эва нахмурилась, взяла одну из пластин слоновой кости и провела пальцем по гладкой поверхности. Сумма, уже инвестированная в «Хартс-Фолли», возможно, маленькая капля в океане богатства Вэла, но ведь она пообещала…

Эва старалась не нарушать свои обещания.

А тут еще это письмо, полное его обычного легкомыслия, зато с весьма необычным и четким указанием в постскриптуме: продолжать финансирование этого ужасного человека и его парка развлечений. Ей придется написать мистеру Харту, извиниться и взять обратно все слова, которые высказала этим утром. Пренеприятнейшая мысль. Вошла горничная Руфь, очень медленно, поскольку несла тяжелый поднос с едой. Поставив его на стол, она отступила в сторону и с улыбкой сообщила:

– Вот, мисс, Тесс поджарила вам свежую рыбу, к ней подала тушеные бобы и хлеб – его испекли нынче утром.

– Спасибо, Руфь.

Горничная присела в реверансе и выскользнула из комнаты.

Руфь – еще такая юная, почти ребенок, ей всего пятнадцать, – недавно приехала откуда-то из деревни, и для нее пока все здесь новое. Ее милую наивность Эва находила одновременно очаровательной и тревожной. Горничная еще не успела научиться осторожности в этом большом враждебном мире, никто не причинял ей зла.

Голубка, сидевшая в маленькой клетке на столе, заворковала, словно хотела напомнить о себе. Эва взяла несколько зернышек из стоявшего рядом блюдца и просунула сквозь прутья клетки. Птичка сразу начала их клевать.

Эва взяла нож и вилку, но почему-то задумалась. Как тихо и спокойно в ее комнате! Слышен только тихий цокот коготков птички, даже голосов или иных звуков из кухни, расположенной внизу, сюда не доносится.

Закрыв глаза, она легко могла себе представить, что осталась одна на всем белом свете.

Встряхнувшись, она отрезала кусочек рыбы и едва не подпрыгнула от громкого стука в дверь парадного, нарушившего ее воображаемое одиночество.

Эва положила нож и вилку, откинулась на спинку стула и неожиданно для самой себя обрадовалась, услышав громкие гневные мужские голоса. Раздались быстрые шаги Жана-Мари, потом открылась дверь.

Эва улыбнулась. А он, пожалуй, очень упрямый: привык добиваться своего.

Она решила, что, вероятно, должна выйти на лестницу, но передумала. Шаги уже приближались. Вероятно, ему удалось обогнать Жана-Мари.

Она постаралась придать лицу выражение спокойствия и безмятежности – даже искоса заглянула в зеркало оценить результат своих стараний – и опять взялась за нож и вилку. Аппетит ее не покидал даже в самых трудных жизненных ситуациях.

Когда дверь в ее комнату распахнулась, Эва как раз положила в рот кусочек восхитительной рыбы.

– Вы обязаны меня выслушать! – успел прорычать мистер Харт, прежде чем Жан-Мари ухватил его за шею, но ему удалось ловко вывернуться.

Сжав кулачищи, гигант повернулся к телохранителю, но Эва не могла допустить, чтобы Жан-Мари пострадал, поэтому спокойно, не повышая голоса, сказала:

– Мистер Харт! Если вы желаете, чтобы я вас выслушала, прошу не устраивать драку в моей гостиной.

Физиономия нежданного гостя потемнела от гнева, но, по крайней мере, кулаки он разжал и руки опустил.

Жан-Мари, однако, остался в бойцовской позе.

– Выкинуть его отсюда?

– Хотел бы я посмотреть, как у тебя это получится, – прорычал мистер Харт.

Эва с огромным трудом сдержала улыбку и серьезно сказала:

– Спасибо, не надо, Жан-Мари. Я поговорю с мистером Хартом, если он соизволит сесть.

Владелец парка развлечений скорее рухнул, чем сел, на небольшой диванчик, и тот жалобно скрипнул под его тяжестью.

Эва кашлянула и обратилась к верному слуге:

– Будь добр, принеси еще одну чашку для гостя.

Тот нахмурился:

– А не лучше ли мне остаться здесь?

Как правило, Жан-Мари никогда не оставлял свою хозяйку наедине с мужчиной, но Эва не могла допустить и мысли, чтобы выказать перед мистером Хартом слабость. Даже если в действительности она нередко нуждалась в Жане-Мари, сейчас ей очень хотелось выглядеть сильной и уверенной в себе.

Эва вздернула подбородок.

– Полагаю, наш гость не собирается причинить мне вред, так что я справлюсь.

– Спасибо, что согласились меня принять, – быстро проговорил визитер, не упуская из виду громилу лакея.

Эва кивнула, потом спросила:

– Вы успели куда-нибудь зайти на ленч?

– Нет, мэм.

– Тогда передай Руфь, чтобы принесла еще один поднос, – распорядилась Эва.

Жан-Мари окинул незваного гостя мрачным взглядом, но вышел молча.

– Итак, что вы хотели мне сообщить, мистер Харт?

Она ожидала, что гость сразу же заговорит о деньгах, но он откинулся на спинку дивана, положил ногу на ногу, став похожим на ленивого льва, греющегося на солнце, и спросил:

– Вы очень быстро покинули парк. Что-то не так?

Эва сжала губы.

– Не терплю насилия в любом его проявлении. И, откровенно говоря, после утраты вами присутствия духа я не видела никакого смысла оставаться.

После их утренней встречи Харт успел переодеться: теперь на нем были темно-фиолетовые жилет и сюртук, но волосы оставались в полном беспорядке рассыпанными по плечам, придавая ему вид дикаря, которому не место в ее приличной гостиной.

– Что касается моей утраты присутствия духа… – Мужчина аж скривился. – Вы должны признать, что Шервуд заслужил то, что получил.

Эва не стала произносить вслух, что ничего ему не должна, но взглянула на своего гостя с откровенным любопытством.

– Вы всегда так решаете проблемы?

– Я из театра, – сказал он так, словно это объясняло его неучтивость. – Мы не так хорошо воспитаны, как люди, среди которых вращаетесь вы, зато куда более естественны.

Последнее относилось к женщине в его постели?

– Понимаю. – Эва сжала губы и уставилась на свои руки. – Вы, наверное, сможете найти другого сопрано, но будет ли у него голос, как у Джованни Скарамеллы? Слава этого певца привлекает толпы людей. Я могу понять, почему мистер Шервуд так старался заполучить его. Кто еще в Лондоне может брать такие высокие ноты?

– Возможно, никто, – согласился мистер Харт. – Но я могу поискать на континенте.

– Но даже если найдется, сможете ли вы открыться через месяц? – не стала спорить Эва.

Мужчина посмотрел на нее, но Эва не отвела глаз: оба знали, что это практически невозможно.

– Послушайте! – подался вперед Харт, упершись локтями в колени и стиснув ладони. – Вы бывали в театре и знаете, что это такое. У меня есть музыканты и танцоры, есть опера Фогеля: новая и, по моему мнению, одна из лучших, – есть Ла Венециано – Виолетта, которую вы видели сегодня утром, – самое известное сопрано в Лондоне. Мне нужен только ведущий кастрат.

Эва кивнула.

– Да, а без него, можно считать, у вас нет ничего. Зрителей в ваш парк привлечет слава певцов, и главный среди них – тот, кто обладает самым чарующим голосом, который посетители захотят услышать снова и снова.

Харт стиснул зубы.

– Я уже послал письма на континент и всем знакомым. В течение недели у меня будет новый обладатель высокого сопрано.

– И у вас останется всего две недели на репетиции.

Мужчина скрипнул зубами.

– Все успеем, я не сомневаюсь, если будут деньги.

Эва улыбнулась и покачала головой.

– Я вам уже неоднократно говорила «нет», но вы продолжаете идти напролом. Скажите, мистер Харт, вы способны отступить?

– Никогда! – Его зеленые глаза прищурились и смотрели с вызовом. Он выглядел так же, когда набросился на мистера Шервуда: дикая бескомпромиссная сила, с которой нельзя не считаться.

Ей следовало бояться этого человека. Возможно, в глубине души она действительно испытывала страх, иначе откуда это учащенное сердцебиение и прерывистое дыхание.

Но если и так, Эва решила не обращать на эти признаки внимания.

– Очень хорошо.

Гость выпрямился, на лице его появилась широкая улыбка, и как раз в этот момент вошла Руфь с подносом.

Эва указала на низкий столик перед диваном, на котором сидел мистер Харт, и девушка поставила поднос туда, не сводя глаз с гостя: у хозяйки не часто бывали посетители.

– Спасибо, Руфь.

Девушка улыбнулась и выскользнула из комнаты.

– Выглядит аппетитно, – заметил гость и взял с подноса кусок хлеба.

Тесс догадалась купить на рынке несколько рыбин, и на втором подносе стояли те же блюда, что и на ее собственном.

Эва несколько секунд как завороженная смотрела на его пальцы, когда он ломал хлеб, потом проговорила:

– У меня есть одно условие, прежде чем я предоставлю вам доступ к деньгам моего брата. – На мгновение задумавшись, она добавила: – Точнее, два.

Мужчина нахмурился, продолжая терзать хлеб длинными пальцами.

– Что за условия?

Эва глубоко вздохнула.

– Я буду вести бухгалтерию «Хартс-Фолли» до тех пор, пока театр не откроется.

– Но мы так…

– И еще, – решительно отмахнулась от его возражений Эва. – Вы будете позировать мне как модель.

Несколько минут Аса Мейкпис смотрел на эту безумную женщину, словно не веря своим глазам, потом откинул голову и расхохотался, да так, что на глазах выступили слезы. С того самого момента, как она вырвала его из приятнейшего сна рядом с теплой обнаженной Виолеттой, его день становился все хуже и хуже. Все катилось под откос. Мисс Эва Динвуди была как одна из вестниц рока, которые всегда преследуют неудачливого героя в мифах: гарпия или кто-то наподобие. Кстати, ее нос здорово напоминал клюв. С тех пор, как к нему явилась мисс Динвуди, у него адски болела голова, он лишился основного солиста, избил проклятого Шервуда – и все за каких-то несколько часов. А теперь очередная новость: она соглашается открыть кредит только при условии, что он впустит ее в свой бизнес да еще – это вообще немыслимо! – будет ей позировать, словно у него уйма свободного времени.

Его парк – его детище – для него важнее всего на свете. Если это принесет деньги для его театра, он готов танцевать голым посреди Бонд-стрит, а посидеть немного голым в гостиной не такая уж высокая плата, если разобраться. К тому же стыдливостью он не страдает.

Аса поднял глаза и обнаружил, что его гарпия тоже улыбается.

– Не понимаю, почему мои условия показались вам такими забавными. Вас развеселило предложение попозировать мне? – Ее губы – единственная мягкая часть, которую Аса успел разглядеть в этой женщине, – чуть дрогнули.

Он вовсе не хотел задеть ее чувства! Даже не думал об этом!

– Что касается бухгалтерии, – пробормотал он, запихнув в рот изрядный кусок хлеба, – вы все поймете, когда увидите мои гроссбухи, а по поводу второго условия… – Он повел плечами, сбросив сюртук. – Хотите начать прямо сейчас?

Ответом ему стали абсолютно круглые глаза. Аса не мог не ухмыльнуться и начал расстегивать жилет. Похоже, леди положила в рот больше, чем сможет прожевать.

– Что вы делаете? Прекратите немедленно! – едва не подавившись, воскликнула Эва, стараясь не выдать панику, а он уставился на нее, изобразив святую невинность, и принялся расстегивать рубашку.

Ее взгляд на мгновение задержался на его пупке, когда он вытащил рубашку из-за пояса бридж, и метнулся в сторону, словно маленькая канарейка, испуганная уродливым помоечным котом.

– Вы же сами сказали, что я должен стать вашей моделью.

– Но я не говорила, что без одежды! – возмутилась Эва.

Аса нахмурился.

– Тогда что вы имели в виду?

Эва вздохнула и выпрямила спину так, что сидеть прямее попросту невозможно, и чопорно проговорила:

– Я имела в виду, что хочу нарисовать вас таким, как есть, и полностью одетым. И начать намерена завтра, а не сейчас.

Он несколько секунд смотрел на собеседницу, потом окинул взглядом себя. Его жилет был мятым, рубашка не успела до конца высохнуть. Какая, к черту, разница? Если она рисует пастухов или полевых рабочих, и видит его таковым, значит, так тому и быть. Вероятно, он для нее неотесанный мужлан – разве таких рисуют обнаженными?

Ну и черт с ней! По крайней мере не замерзнет во время сеанса.

– Ну ладно. – Он привел одежду в порядок, сел и снова принялся за еду.

Аса заметил, что мисс Динвуди расслабилась, и мысленно усмехнулся: ей явно комфортнее в его компании, когда он одет.

Эва кашлянула и заговорила строгим голосом, который он уже начал узнавать:

– Что касается бухгалтерии… Если вы намерены утаивать от меня свои счета и квитанции…

– О нет, ни в коем случае! – Он взмахнул рукой, стараясь развеять ее тревогу большим куском хлеба. – Вы можете увидеть их завтра же утром, если хотите. Девять часов вас устроит? – спросил он с тайным злорадством.

Большинство аристократов посчитали бы личным оскорблением, если бы им предложили встать с постели раньше полудня.

Только ему не следовало забывать, что мисс Динвуди не такая, как другие дамы света: заявилась же она к нему сегодня около десяти.

Эва кивнула.

– Очень хорошо. Мне прийти к вам домой?

– Нет-нет, лучше в театр, – поспешил ответить Аса. – Там у меня есть кабинет – правда, маленький и захламленный, но, полагаю, мы найдем для вас стул и какой-нибудь ящик вместо стола.

Очень довольный собой, он положил в рот кусочек рыбы и вынужден был признать, что блюдо приготовлено превосходно. Эта леди сбежит, как только увидит его «кабинет». Ни одна уважающая себя аристократка не вынесет хаоса, обычно царящего в театре.

– Договорились, мистер Харт, – кивнула Эва. – И я захвачу с собой альбом, чтобы сделать наброски.

Ему не понравилось ее безмятежное спокойствие. Неужели ее ничто не трогает? Даже из его парка она сбежала тихо, не привлекая к себе внимания. Он и не знал, что ее уже нет, пока не обернулся и не обнаружил, что остался без зрителей. В ней была почти мужская решительность и прямота, твердый, лишенный эмоций стержень, аккуратно замаскированный элегантным налетом аристократических манер. И вот это соединение железного характера и внешней хрупкости оказалось до странности возбуждающим.

Да, пожалуй, дамочку не стоит недооценивать.

Аса с присущим ему любопытством оглядел комнату: ведь это ее среда обитания.

– Значит, вы здесь проводите время?

Аккуратные ряды книг на полках, окна с тонкими занавесками, пропускающими дневной свет, но отгораживающими обитательницу комнаты от окружающего мира; диванчик, на котором он расположился, перед низким столом, где в данный момент стоял его поднос с ленчем. С противоположной стороны – два стула с розово-красной обивкой перед длинным столом, за которым и сидела хозяйка гостиной.

Асе очень захотелось поближе рассмотреть, что там лежит, и он подался вперед. Она замерла, почувствовав его движение, а он с интересом уставился на отлично отшлифованное медное увеличительное стекло, кисти и баночки с красками, уловил запах краски и легкий цветочный аромат. Возможно, ее духи? Если так, у нее хороший вкус.

Он потянулся было за кисточкой, но она встрепенулась:

– Не трогайте это, пожалуйста.

Асе захотелось подразнить ее, но заметив, как напряглось ее лицо, он отказался от своего намерения и с интересом уставился на небольшую клетку, стоявшую у правого локтя мисс Динвуди.

Оттуда выглянул черный глаз-бусинка, и белый голубь, сидящий в клетке, наклонил головку и заворковал.

– Как его зовут? – спросил Аса.

– Я думаю, это не он, а она, – сообщила мисс Динвуди, разглядывая птицу, – но не уверена в этом, имени пока нет.

Аса выпрямился, удивленно подняв брови.

– Вы ее поймали?

– Нет, мне отдал ее брат, перед тем как был вынужден уехать из Англии, – сказала Эва, аккуратно положив вилку и нож рядом с тарелкой.

Был вынужден? Это интересно. Герцог Монтгомери уехал из Англии еще в июле, ни слова никому не сказав. Тогда Аса был сильно выбит из колеи, но вскоре обнаружил, что деньги ему продолжают поступать. Тогда он перестал думать о неожиданном отъезде герцога, списав его на очередной каприз аристократа. Он вопросительно уставился на мисс Динвуди, которая никак не отреагировала на его взгляд, и тогда он спросил:

– Что значит «был вынужден»?

– Полагаю, это не должно вас заботить, мистер Харт, – отрезала Эва. – Хотите еще рыбы?

– Нет, спасибо, – буркнул Аса, на мгновение позабыв о корректности: он сам будет решать, что должно его заботить, а что – нет. – Кредиторы?

Это предположение явно позабавило Эву.

– Если бы у моего брата были проблемы с кредиторами, неужели вы думаете, что он связался бы с восстановлением вашего театра?

– Он мог. Ваш брат способен и не на такое… Нет, я никоим образом не хочу его обидеть, но…

– Вы и не обидели, – пожала плечами Эва. – Вэл немного… эксцентричен, но когда дело касается денег и бизнеса, всегда мыслит здраво. Думаю, он решил вложить средства в ваше предприятие лишь потому, что намерен получить доход. Хотя… вполне возможно, что он руководствовался другими причинами.

А это уже серьезно.

– Какими, например?

– Кто знает? Возможно, нашел оперного певца, которого решил спонсировать? Или пьесу… Когда дело касается Вэла, речь может идти о чем угодно.

Аса придвинулся к ее столу, игнорируя запрещающий взгляд.

– Вы с ним не ладите?

– Я люблю Вэла больше всех на свете! – повысила голос Эва.

Аса удивился ее горячности и неожиданно понял, что вполне мог ошибиться: ее сердцевина не такая уж твердая. Возможно, под холодной надменностью, под вежливым аристократичным фасадом кипят страсти, но она успешно прячет свои эмоции от всего мира.

Ему захотелось узнать, что будет, если сорвать все внешнее, пробиться сквозь толстые ледяные стены, которые она возвела, и дотронуться пальцами до влажного тепла в ее сердцевине.

Глава 3

Король жил во дворце и содержал гарем с сотнями наложниц. Он был жесток и настолько похотлив, что каждый год дюжины наложниц рожали от него детей, но всякий раз, когда королевским отпрыскам исполнялось семнадцать лет, их приглашали на праздничное пиршество к отцу, после которого их больше никто и никогда не видел.

На следующее утро Эва прибыла в «Хартс-Фолли» ровно в девять часов утра. Вместе с Жаном-Мари они прошли мимо садовников, и те сняли при ее приближении шляпы. На крыше театра тоже шла работа: вероятно, часть черепицы все же оказалась пригодной для использования. Внутри помещения стайка женщин – они явно только что пришли – снимали шляпки, шали и оживленно болтали. Эва пожелала им хорошего дня, и в ответ получила всего лишь робкую улыбку от самой юной девушки с симпатичной родинкой в уголке рта, но зато, когда прошла мимо, за ее спиной послышалось приглушенное хихиканье.

Она здесь явно не в своей стихии, и это было видно невооруженным взглядом.

Возле сцены она увидела мистера Фогеля, который энергично размахивал руками, призывая к себе музыкантов, а когда к ним приблизилась она, резко обернулся и грубо рыкнул:

– Что?

Эва кашлянула.

– Доброе утро. Я мисс Эва Динвуди.

Мужчина склонил голову набок и прищурился:

– Ну и что?

– Я пришла к мистеру Харту. – Он никак не отреагировал на ее слова, и она неуверенно спросила: – Вам известно, где его кабинет?

Мистер Фогель кивнул.

– Я покажу. – Обернувшись к музыкантам, он крикнул: – Мы начнем через пять минут. Готовьтесь.

На этой грозной ноте он дернул головой и повел Эву куда-то за сцену, а когда они вошли в хитросплетение коридоров за сценой, спросил:

– Вы сестра герцога? Харт сказал, что вы продолжите нас кредитовать.

Здесь, похоже, все знали про дела мистера Харта.

Мистер Фогель – вероятно, заметив удивленное выражение ее лица, – весело рассмеялся, в одночасье помолодев лет на десять.

– Это театр, мэм: здесь все сплетничают.

– Буду знать. – Когда они остановились перед дверью кабинета, Эва сказала: – А будет ли кредит, зависит от состояния бухгалтерских книг мистера Харта.

– В таком случае да поможет нам бог, – пробормотал композитор и открыл перед ней дверь. – Желаю вам удачи. Она вам понадобится.

Развернувшись на каблуках, он поспешно удалился, а Эва вошла в крошечную комнату и сразу увидела мистера Харта, развалившегося в кресле и водрузившего скрещенные ноги на край большого стола. Он вертел в руках медный нож для открывания писем, похожий на кинжал, а заметив Эву, буркнул что-то похожее на приветствие и толкнул к ней открытую коробку, из которой, пока она скользила по столу, вываливались листы бумаги, большие и маленькие, измятые и не очень.

Коробка остановилась на краю стола, как раз напротив Эвы. Та взглянула на нее, потом на мистера Харта, отчего-то в подозрительно веселом настроении.

– Что это?

– Мои счета, квитанции…

Эва была готова ко всему. Ну или почти ко всему. Ей хватило ума заметить неуместную веселость мистера Харта, когда он накануне описал ей свой кабинет. Разумеется, ни о каком ведении бухгалтерского учета не могло быть и речи, но такого она все же не ожидала.

Несколько мгновений она в недоумении взирала на коробку, набитую какими-то расписками, обрывками писем, маленькими мешочками, похожими на кошелечки, достала один из них, открыла и высыпала содержимое на ладонь. Это были орешки.

Эва подняла глаза на хозяина кабинета, ничего не понимая.

– А я-то думал, куда подевались мои любимые орешки! – воскликнул мистер Харт, явно наслаждаясь ситуацией.

Он был одет так же, как и вчера, и если бы не его тщательно выбритый подбородок и влажные после мыться волосы, можно было бы подумать, что он в этой одежде спал. Отбросив нож, он встал, перегнулся через стол, взял два орешка из ее ладони, сжал в своей огромной ручище, и Эва услышала треск, а потом он протянул раздавленные орешки ей.

– Хотите? Уверяю вас, они совсем свежие: мне их доставили только на прошлой неделе.

– Спасибо, не хочу. – Она высыпала оставшиеся орешки обратно в мешочек. – Но вы же должны были вести какие-то записи!

– Боюсь, что нет. Это все. – Он улыбнулся, показав свои ямочки, и принялся с наслаждением жевать орешки.

Эва раздраженно отвернулась. Нет, она не поддастся на его уловки, как дурочка, и не позволит себе растаять от этой очаровательной улыбки и проказливых манер.

Она медленно осмотрела так называемый «кабинет» мистера Харта. Это была крошечная комнатушка, скорее каморка. Было бы логично предположить, что хозяин при строительстве совершенно нового здания предусмотрит пространство и для себя, где будет вести дела. Очевидно, нет. Актерская гримерка, которую она только что прошла мимо, была по меньшей мере втрое больше этого кабинета.

На стене, напротив маленького камина, криво висела карта Лондона. Почти все пространство занимал стол. Вокруг него на полу лежали стопки бумаг, загромождая проход. На одной из них, в самом углу, стояло чучело барсука. Закончив осмотр, Эва глубоко вздохнула. Что ж, такого она, конечно, не ожидала, но все же оказалась достаточно предусмотрительной.

– Зови лакеев, – сказала она Жану-Мари, который тенью следовал за ней, и тот сверкнул белозубой улыбкой.

Когда она перевела взгляд на мистера Харта, тот перестал и жевать, и улыбаться и теперь взирал на незваную гостью с недовольным прищуром.

– Каких еще лакеев? Зачем?

Эва мило улыбнулась.

– Лакеев, которых я позаимствовала в доме моего брата как раз на этот случай.

Вошли Джордж и Сэм.

Эва жестом обвела помещение.

– Уберите все это, пожалуйста.

– Постойте! – в ярости выкрикнул мистер Харт, но лакеи, не обратив на него никакого внимания, приступили к работе. – Вы что, хотите забрать все эти чертовы бумажки?

– Нет, просто рассортирую.

– Но зачем?

– Иначе я не смогу здесь работать.

Джордж и Сэм уже вынесли груды хлама, а Боб и Билл внесли маленький элегантный столик вишневого дерева.

– Сюда, мисс? – спросил Боб, указав на расчищенное пространство напротив стола мистера Харта.

– Думаю, да. Полагаю, если немного подвинуть большой стол, у нас обоих будет достаточно места.

Лакеи быстро выполнили все указания, и Эва отпустила их до конца дня. С комфортом расположившись на стуле с прямой спинкой, который внесли вместе со столом, она достала из корзинки набор для письма, открыла и аккуратно разместила на столе чернильницу, перо, емкость с песком и новую конторскую книгу.

– Думаю, так мне будет удобнее работать.

– А этот стул для кого? – в легком обалдении спросил Аса, указав на стул, который лакеи втиснули в угол, слегка потеснив барсука.

– Для Жана-Мари, естественно, – ответила она.

В этот самый момент как раз вошел Жан-Мари и занял этот самый стул.

– Естественно. – Мистер Харт окинул неприязненным взглядом громилу телохранителя, потом слегка подался вперед, опершись руками о стол, и спросил Эву, кивнув в его сторону: – Он вас всегда сопровождает?

– Всегда. И он никогда не жаловался на слух. Правда, Жан-Мари?

– Совершенно верно, – заулыбался лакей. – Я отлично слышу.

Мистер Харт сел, несколько секунд побарабанил пальцами по столу, потом буркнул:

– Нет никакой необходимости работать здесь. Вы можете забрать эту проклятую коробку с собой и изучить ее содержимое в комфорте своего дома.

Эва подняла глаза от обрывка бумаги, который держала в руке.

– Мы заключили сделку, мистер Харт. Если вы желаете пойти на попятную, я, конечно, могу отозвать ваш аккредитив, раз вы считаете, что я не имею права пользоваться этим помещением.

Аса что-то пробормотал – явно непредназначенное для дамских ушей, – но поднял обе руки в знак капитуляции.

– Работайте здесь сколько хотите.

– Спасибо, – сухо поблагодарила Эва и всмотрелась в бумажку, которую держала в руках. – Что это? Какие-то обрывки слов!

Аса потянулся через стол и взял бумажку. При этом их пальцы соприкоснулись, и Эва отдернула руку, но он, похоже, ничего не заметил.

Несколько секунд он в недоумении всматривался в обрывок бумаги, потом его лицо просветлело.

– Речь идет о деревьях. Это счет за три дерева, которые посадил Полло – Аполлон Грейвс, виконт Килбурн, дизайнер нашего сада.

– Да? – Эва сняла крышечку с чернильницы и обмакнула перо, приготовившись сделать первую запись в своей новенькой бухгалтерской книге. – И сколько же вы заплатили за эти три дерева?

Он назвал сумму, и Эва медленно подняла голову. Ее перо замерло над девственно чистой страницей. Она наверняка ослышалась.

– Простите?

Но мистер Харт повторил ту же самую сумму, совершенно абсурдную.

– Боже правый! – пробормотала Эва. – Эти деревья что, были из золота и бриллиантов?

– Нет, просто большие деревья! Килбурну пришлось перевозить их из Оксфорда, и они прекрасно прижились на новой почве. Если бы мы использовали молодые саженцы, нам бы пришлось ждать годы, пока они вырастут.

Эва неохотно кивнула. Она понимала, что он прав, и все же цена показалась ей немыслимой. Сделав аккуратную запись в книге, она взяла другую бумагу из коробки.

– А это?

Хозяин кабинета заерзал словно уж на сковородке.

– Вы намерены изучить все эти бумаги сегодня?

– Разумеется.

Мистер Харт поспешно вскочил.

– К сожалению, у меня встреча с этим… как его… Маклишем. Крыша, вы же понимаете…

– Но… – нахмурилась Эва, но он уже направился к двери.

– Прошу прощения. Я больше не могу задерживаться. И так опоздал. – И он исчез.

Эва проводила его хмурым взглядом и повернулась к Жану-Мари.

– Тебе не кажется, что сейчас еще слишком рано для встречи с архитектором по поводу крыши?

– Думаю, здесь все понятно, – ответствовал верный защитник. – Мистер Харт не хочет заниматься всей этой работой, вот и все.

– Почему-то меня это не удивляет, – вздохнула Эва, глядя на разложенные перед ней бумаги, и принялась за работу.

Не прошло и десяти минут, как ее прервали. В комнату заглянула та самая юная девушка с родинкой, но уже в костюме танцовщицы, и очень удивилась, увидев Эву.

– Вы что-то хотели?

– Э-э-э… – Девушка протиснулась в щелку и огляделась. – Я думала, здесь мистер Харт.

– Как видите, нет, – сухо сообщила Эва. – Он отправился на какую-то встречу.

– Как жаль. – Девушка понурилась и принялась грызть ноготь. Судя по всему, уходить она не спешила.

Эва отложила перо.

– Может, я сумею решить вашу проблему?

– Вы? – удивилась девушка.

– Конечно! – с оптимизмом воскликнула Эва. – Как вас зовут?

– Полли. Полли Поттс. – И тут она затараторила так, что Эва с трудом улавливала смысл. – Я танцовщица в этом театре, но завтра не смогу прийти, потому что у меня проблемы с малышкой Бетс. Она все время плачет и плачет, а мамаша Браун, которая должна заботиться о ней за два пенса в день, заявляет, что не может больше с ней сидеть, а я подозреваю, что она просто не кормит ее, не дает ей ту кашу, которую я для нее оставляю, и съедает ее сама. Но никого другого нет.

Полли замолчала, чтобы перевести дыхание, и Эва, воспользовавшись моментом, уточнила:

– Маленькая Бетс – это ваша дочь?

– Конечно! Я же вам о ней все время толкую!

– Понимаю. – Эва нахмурилась: это действительно проблема для мистера Харта, – но ведь решение было вполне очевидным. – Почему бы вам не брать малышку с собой в театр, пока вы не найдете другую няню?

Глаза Полли стали круглыми, как блюдца.

– А так можно?

– Не вижу причин, почему нет.

Улыбка расцвела на юном девичьем лице.

– Круто! А вы вовсе и не плохая, хоть и сестра герцога.

Полли выбежала из комнаты, а Эва задумчиво повернулась к Жану-Мари.

– Думаешь, я поступила правильно?

– Скоро увидим. – Пожал плечами лакей. – Для любой женщины главное – знать, что ее малыш в безопасности. Так что, думаю, правильно. А там будет видно.

Эва покачала головой и вернулась к работе, но через несколько минут подняла голову и улыбнулась.

– Как хорошо, что я захватила с собой все для чая.

Она наклонилась к корзинке, стоявшей у стола, достала чашку с блюдцем и заварку, огляделась и вздохнула.

– Здесь нет чайника.

– Я найду! – пообещал Жан-Мари. – Если позволите мне оставить вас ненадолго, я раздобуду чайник.

– Конечно, иди.

Пришлось Эве вернуться к расшифровке счетов и расписок, и некоторое время в комнате царила тишина, нарушаемая только скрипом пера. Эве доставляло удовлетворение превращение неразборчивых каракулей на обрывках бумаги в аккуратные колонки цифр в бухгалтерской книге.

Не сразу она поняла, что в комнате есть кто-то еще, пока не услышала частое дыхание, но главное – запах, который всегда возвращал в ее жизнь кошмары, даже при свете дня. Она подняла глаза и похолодела. В двери, оставленной Жаном-Мари открытой, сидела гигантская слюнявая собака с острыми, как у акулы, клыками, и в упор смотрела на нее.

И Эва закричала во всю силу легких.

После того как полчаса успокаивал Маклиша и Фогеля – архитектор и композитор могли бесконечно спорить обо всем, начиная от формы оркестровой галереи и кончая количеством светильников в ложах, – Аса направился в свой кабинет. Он чувствовал себя виноватым, хотя и категорически не желал это признавать. Да, он должен был помочь мисс Динвуди пробраться сквозь лабиринты бизнеса, весьма, кстати, запущенного, но одна только мысль о цифрах и расчетах вызывала у него нервную почесуху, поэтому он, конечно, не слишком спешил, но тут услышал женский крик.

Сомнений не было – это мисс Динвуди!

Аса перешел на бег и уже через несколько мгновений достиг двери своего кабинета.

Огромный мастиф, жутко худой и явно голодный, как раз вознамерился подойти к жертве, но его спугнул хозяин кабинета.

Мисс Динвуди сидела за столом, прямая как палка, не сводя глаз с собаки, с искаженным первобытным ужасом лицом. Когда она, с трудом втянув воздух, закричала снова – тонко, пронзительно, безумно, – он бросился к ней и протянул руку, желая только одного: успокоить. Она подняла на него глаза, полные непролитых слез, и что-то внутри у него оборвалось. Мисс Динвуди: чопорная, серьезная, пунктуальная – в общем, воплощение всего раздражающего, но, главное, смелая – не может выглядеть такой одинокой и потерянной.

– Мисс Динвуди, – пробормотал Аса. – Эва.

Только прикоснуться к ней он не успел, сметенный ураганом по имени Жан-Мари. Чернокожий дьявол пронесся мимо Асы и обхватил хозяйку своими ручищами.

– Тише, тише, моя маленькая. Жан-Мари здесь, рядом, он никому не позволит обидеть свою госпожу.

Глядя через плечо великана, Аса увидел, как мисс Динвуди часто заморгала, потом ее лицо сморщилось, и, приникнув к груди слуги, она залилась слезами. У него появилось ощущение, что он стал свидетелем чего-то очень интимного: словно увидел ее не плачущей, а обнаженной.

Лакей обернулся, недовольно посмотрел сначала на него¸ потом на собаку, которая теперь лежала на полу и скулила.

Поняв намек, Аса махнул рукой и крикнул псу:

– Пошел вон.

Собака вскочила и выбежала из комнаты. Она, конечно, могла напугать только ростом, но, тощая и полумертвая от голода, никакой угрозы не представляла.

Аса украдкой оглянулся: мисс Динвуди не должна видеть, что он стал свидетелем ее слабости. Это было бы для нее унизительно, а он не хотел с ней ссориться. Аса задумался и удивился своим мыслям. А что, если бы, оттолкнув чернокожего дьявола, мисс Динвуди обнял он…

Безумие какое-то!

Аса поспешил ретироваться, тихо закрыв за собой дверь.

За дверью тем временем собралась небольшая толпа, возглавляемая встревоженным Маклишем. Собаки нигде не было видно.

– Что случилось? Кто кричал? – За ним, скривив губы, топтался Фогель. Из дверей одной из гримерок выглядывали танцовщицы.

– Не о чем беспокоиться, – отмахнулся Аса. – Мисс Динвуди согласилась помочь нам со счетами, работала, а собака ее напугала. В той части Лондона, где она живет, нет бродячих собак.

– Я видел вчера эту зверюгу, – пробормотал один из строителей. – Давно надо было ее поймать и утопить: того и гляди на кого-нибудь набросится.

– Такая страшилища! – воскликнула одна из танцовщиц, демонстративно вздрогнула и, подмигнув Асе, с хихиканьем скрылась в гримерке.

Постепенно люди разошлись и вернулись к работе, осталась лишь Виолетта, в темно-красном платье, выгодно подчеркивающем ее экзотическую красоту.

– Мисс Динвуди не показалась мне трусихой, способной устроить истерику при виде бедной собаки.

Аса оглянулся на дверь, потом взял ее за руку, отвел подальше от своего кабинета и тихо сказал:

– Она действительно была безумно напугана. Клянусь, никогда не видел ничего подобного.

– Знаешь, одна моя знакомая очень боялась темноты, – задумчиво проговорила актриса. – Еще ребенком мать запирала ее за любую провинность в темном подвале, и травма осталась на всю жизнь. Девушка никогда не кричала и не плакала, но сопротивлялась, как дикое животное, если надо было войти в комнату, где не было света.

Как обычно, итальянский акцент Виолетты полностью исчез, когда она оставалась наедине с ним и о чем-то напряженно думала. Аса иногда задумывался, выезжала ли она когда-нибудь за пределы Англии вообще.

Аса распахнул дверь, что вела в сад, и в это время над ними раздался странный скрежет. Инстинктивно отскочив в сторону, он потянул за собой и Виолетту подальше от стены театра, и вовремя: в следующее мгновение на то самое место, где они находились секунду назад, со страшным грохотом рухнула часть черепичной крыши.

– О боже! – воскликнула Виолетта почему-то с говором уроженки Ньюкасла.

– Какого дьявола? – Аса ошарашенно воззрился на груду черепицы, потом поднял глаза на крышу, но там никого не было видно.

Распахнулась дверь, в сад выбежали Маклиш и Фогель и одновременно закричали:

– Что случилось?

Виолетта указала на груду черепицы.

– Кто-то хотел нас убить.

– Не может быть! – испуганно заморгал Маклиш. – Наверняка просто плохо закрепили черепицу, вот и все. Случайность.

Аса хмуро взирал на изрядную гору битой черепицы. Будь он чуть медлительнее, под этими самыми осколками сейчас лежали бы два трупа – его и Виолетты. Как-то все это было… странно и пугающе.

– Мне не нравятся такие случайности, – заявил Фогель, в точности озвучив мысли Асы.

– Мне тоже, – дрожащим голосом сказала Виолетта. – Я вообще не люблю случайностей. Любой испуг вреден для здоровья. И для моего голоса.

Аса обнял ее за плечи.

– Этого больше не повторится, дорогая. – Потом, устремив серьезный взгляд на Маклиша, он добавил: – Убедись, что все строители знают свое дело. Еще одна такая случайность – выгоню всех к черту.

Архитектор, похоже, обрадовался.

– Все возвращаются к работе!

Вместе с Фогелем они сопроводили разочарованных зрителей обратно в театр и закрыли двери.

Аса, хмурясь, взирал на разбитую черепицу. У него, конечно, есть враги, и немало, это правда, но…

– Пойдем, дорогуша, – сказала Виолетта с итальянским акцентом, который чудесным образом вернулся, взяла его под руку и попросила: – Расскажи мне о смертельном страхе мисс Динвуди перед собаками.

Аса покачал головой:

– Она кажется мне достаточно разумной для столь беспричинного ужаса.

Виолетта пожала плечами.

– У каждого из нас имеются свои слабости. Между прочим, я видела эту собаку: далеко не маленькая.

– Да, но она такая дохлая, – сказал Аса, продолжая хмуриться. – Никакой угрозы. А мисс Динвуди была в таком ужасе, что, по-моему, меня даже не заметила.

Перед новой галереей для музыкантов они остановились. Это было открытое место, вымощенное плиткой, с колоннами, оставшимися от предыдущей сгоревшей галереи, так и стоявшими полукругом. Аполлон Грейвс заверил Асу, что эффект будет как от классических руин, и он был вынужден с ним согласиться – и правда очень было похоже. Ночью при свете факелов, установленных в строго продуманных местах, гости наверняка почувствуют, что идут по римским развалинам.

Виолетта улыбнулась; в глазах ее горели веселые огоньки.

– Ты, кажется, всерьез беспокоишься о мисс Динвуди.

Аса уставился на нее в недоумении – возможно, чуть-чуть нарочито.

– Я беспокоюсь о том, как это все отразится на моем проекте.

– Конечно, разумеется… Парк – самое главное, кто бы спорил…

– Я всю свою сознательную жизнь работал на него, – проворчал Аса.

– Да, ты уже говорил, и не раз, – невозмутимо сказала Виолетта. – Тогда, возможно, тебе следует посмотреть, как себя чувствует мисс Динвуди. Ты же не хочешь опять лишиться кредита ее брата, тем более в такой критический момент.

– Ты права, – буркнул Аса и медленно направился к театру. – Будь проклята эта собака! Теперь будет еще сложнее работать.

Он вспомнил выражение ее голубых глаз, и ему захотелось его стереть, немедленно. Он хотел, чтобы ее взгляд стал опять уверенным, способным сбить с него спесь.

– Не сомневаюсь, – согласилась Виолетта, едва поспевая за ним, таким длинноногим. – Возможно, тебе следует пригласить сегодня на ужин не меня, а ее.

Аса остановился и поморщился.

– Я не забыл, что собирался отвезти тебя сегодня поужинать.

– Ценю. – Она добродушно улыбнулась. – Но, понимаешь, ко мне подкатывает герцог – самый настоящий. Я, разумеется, к тебе прекрасно отношусь, дорогой, но, думаю, он может дать мне больше. Ты должен понять.

Уголки губ Асы дрогнули. Да, у него есть обаяние и остроумие, но у него нет – и никогда не будет – титула и карманов, полных денег. Поэтому да, он все понимал. У него никогда не будет постоянной спутницы. Этот урок был усвоен им давным-давно.

Он наклонился и коснулся губами ее щеки.

– Пусть только этот джентльмен обращается с тобой так, как ты того заслуживаешь, иначе ему придется иметь дело со мной.

В глазах Виолетты мелькнуло сожаление, и она нежно погладила Асу по щеке.

– Ты лучший из всех, кого я когда-либо знала, дорогой: честный, мужественный, добрый. Хотела бы я, чтобы мы с тобой жили в другом мире. – Она замолчала, отступила на шаг и пожала плечами. – Но, боюсь, наш мир останется таким, какой есть. Поэтому иди и позаботься о мисс Динвуди. – Ее красивое лицо осветила грустная улыбка. – Будет жаль, если ты ее потеряешь.

Аса кивнул и зашагал к своему кабинету. Необычная особа эта мисс Динвуди. Может, лучше сделать вид, что он вообще ничего не заметил? Правда, этот ее громила знал, что Аса был в комнате, когда она закричала, но, может, он не сказал ей об этом? И нужно ли поймать эту собаку? Нет, топить ее, конечно, он не станет, но увезти подальше можно, чтобы не нашла обратную дорогу.

Так ничего и не решив, он открыл дверь в свой кабинет. Мисс Динвуди там не было.

Эва лежала на диванчике с компрессом из лавандовой воды на глазах и думала, сможет ли еще когда-нибудь показаться мистеру Харту. Он все видел. Видел, как она постыдно утратила над собой контроль, как в одночасье превратилась в маленькую девочку, рыдающую от испуга при виде собаки.

Ах, если бы только время можно было повернуть назад и пережить это утро еще раз! Она бы ни за что не позволила Жану-Мари уйти, и тогда собака не смогла бы проникнуть в кабинет.

Но ведь проблема вовсе не в этом, ведь так? Эва убрала влажный компресс с глаз и уставилась невидящим взглядом в потолок. Она просто не такая, как другие женщины, которые могут свободно гулять, не опасаясь случайно прикоснуться к мужчине или встретить бродячую собаку. Их никогда не преследовали запахи и странные видения, порой совсем незначительные, но от них она впадала в ступор, а сердце начинало колотиться так, что становилось страшно. Никак не получалось забыть ту ночь, когда ей пришлось спасаться бегством от собак, только ее ожидало куда худшее, чем собаки.

Эва зажмурилась, пытаясь изгнать из памяти воспоминания, картины, звуки и – о боже! – запахи.

Она же сейчас в безопасности, в полной безопасности, хотя ее состояние и далеко от нормального.

Эва слышала тихие голоса внизу: Руфь кому-то говорила, что хозяйка никого не принимает. И только когда ей что-то сказали на кокни, она поняла, что пришел мальчик-посыльный из особняка брата.

Эва встала, пригладила волосы и расправила плечи. Пусть она не такая, как все, но способна держать себя в руках.

Она вышла на лестницу и крикнула:

– Руфь, пусть мальчик поднимется.

Элф появился совершенно бесшумно, словно материализовался из воздуха. Только что его не было – и вот он уже стоит на ступеньках. Эва вздрогнула. Мальчик двигался с неестественной тихой грацией, несмотря на свою грубоватую внешность. На нем была потрепанная шляпа с широкими полями, надвинутая низко на лоб и почти скрывшая умное наблюдательное лицо, жилет и сюртук не по размеру, болтавшиеся на худеньких плечах.

– Мэм. – Мальчик снял шляпу, продемонстрировав длинные и не слишком чистые каштановые волосы. – У меня пакет для вас от его светлости.

Он полез в один из глубоких карманов и извлек оттуда неряшливый сверток, обернутый в бумагу и перевязанный веревкой.

– Спасибо. – Эва осторожно взяла сверток и подергала за веревочку, пытаясь развязать, но тут заметила, с какой тоской смотрит на остатки ее чайной трапезы Элф.

– Ты, может, есть хочешь? Так садись.

– Ага. – Элф быстро сел на соседний стул, налил себе чаю и схватил лепешку.

Эва развязала веревочку и обнаружила внутри свертка маленький бархатный мешочек. Вытряхнув его содержимое себе на ладонь, она тихо ахнула. У нее в руке оказалось изысканное кольцо: крупный опал в окружении мелких бриллиантов.

Эва взглянула на Элфа, который как раз заталкивал в рот лепешку и не обращал на нее внимания. Интересно, он знает, что так небрежно нес в кармане через весь город.

Она надела кольцо на средний палец левой руки и вовсе не удивилась, что оно впору. Как это похоже на Вэла! Он знает о ней все, даже такие мелочи.

Сломав красную восковую печать с петушиным гребнем, она улыбнулась – как всегда, брат использовал печать, не имевшую ничего общего с гербом Монтгомери.

Развернув письмо, Эва начала читать, и ей казалось, что она слышит его голос:

«Моя дорогая Эва!

Я нашел это кольцо на старом маленьком базарчике, что недалеко от Венеции, и купил потому, что у продавщицы ювелирной лавки была на шее родинка в форме сердца. Если оно тебе понравится – сохрани его, если нет – выброси в Серпентайн. Надеюсь, восстановление «Хартс-Фолли» идет по плану. Мне думается, что Элф может тебе пригодиться, поэтому я дал ему указание, чтобы он оказывал тебе помощь. Не давай ему спуску.

Любящий тебя брат В.»

Эва несколько минут смотрела на письмо, тронутая беззаботной щедростью брата. Кольцо было очень красивое, и, разумеется, она не собиралась бросать его в Серпентайн, а вот что делать с Элфом, пока не знала.

Она подняла глаза и посмотрела на мальчика, который как раз вытирал рот рукавом.

– Хозяин сказал, что я должен выполнять ваши распоряжения, и заплатил за месяц вперед.

– Понятно, – осторожно сказала Эва и аккуратно сложила письмо. – Все это, конечно, очень мило, но так уж получилось, что сейчас для тебя работы нет.

Элф безразлично пожал плечами.

– Если я вам понадоблюсь, оставьте записку в «Однорогом козле», что в Сен-Жиле, и я прибегу. – Заметив сомнение на ее лице, он поспешно добавил: – Или, если вам так проще, передайте миссис Крамб. Я там бываю каждый день.

– Договорились, – кивнула Эва, хотя совершенно не представляла, зачем ей может понадобиться этот мальчик, но не стала высказывать свои сомнения, чтобы не обижать.

Внизу опять раздались голоса. Элф вскочил и напялил шляпу.

– Если у вас нет работы для меня, мисс, я пойду.

Эва кивнула. Мужской голос показался ей знакомым, сердце опять забилось, словно увидела бродячую собаку.

Элф взглянул на нее с нескрываемым любопытством, затем кивнул и выбежал из комнаты, а вместо него вошел мистер Харт… с букетом маргариток.

Глава 4

И вот среди многочисленных отпрысков короля появилась девочка. Рожденная одной из ничем не примечательных наложниц, она не была ни особенно красивой, ни слишком умной, но нянька, вырастившая многих королевских детей, любила ее больше всех. Ее звали Дав – Голубка.

Аса Мейкпис посмотрел на паренька с некоторым удивлением: он никак не вписывался в мир Эвы Динвуди, – а потом взглянул на леди.

Мисс Динвуди стояла, обхватив себя руками, и явно избегала его взгляда. На ней было то же светло-серое платье, что и утром: скромное и неброское, словно она боялась выделиться. Странно. По отношению к нему она проявляла прямоту и бесстрашие, а на это способен далеко не каждый мужчина, и вдруг испугалась собаки?

Эва Динвуди, казалось, состояла из двух половинок, которые не вполне подходили друг другу, и для Асы оставалась загадкой. Поскольку она продолжала молчать и избегала его взгляда, он кашлянул и, протянув ей букетик, произнес:

– Это вам.

Маргаритки он непонятно зачем купил неподалеку от ее дома. Это были самые дешевые цветы и, протягивая их ей, Аса почувствовал себя ослом.

Эва – дочь герцога – наверняка привыкла к розам и бриллиантам, к подаркам, которые он не мог себе позволить, к подаркам из другой жизни.

Но вот она подняла глаза, и лицо ее осветила прелестная улыбка. Эва взяла букетик и тихо проговорила:

– Спасибо.

Аса почувствовал, как в груди отчего-то стало горячо и тесно.

– Я пришел… пришел, чтобы… – Он сделал неопределенный жест рукой.

Эва прикоснулась к нежному лепестку и внимательно посмотрела на него.

Если бы он сказал, что пришел узнать, как она себя чувствует, и удостовериться, что вложения в восстановление парка развлечений не прекратятся, она бы наверняка смутилась, поэтому, приподняв бровь, заявил:

– Пришел вам позировать.

Эва растерянно моргнула.

– Сейчас?

– А почему нет? – Он намеренно потеребил шейный платок, но заметив тревогу в ее голубых глазах, улыбнулся. – Ах да. Я должен все время оставаться полностью одетым.

Он не смог скрыть усмешку, взглянув на ее лицо. Она такая чопорная и строгая, ее так легко шокировать.

– Совершенно верно. Ну, хорошо. Только позвольте мне отдать букет Руфь, чтобы поставила в воду, и перекинуться парой слов с Жаном-Мари.

Эва поспешно удалилась, и Аса, оставшись в одиночестве, медленно обвел глазами комнату. Голубка сидела на своем месте – в клетке. Он дал ей несколько зернышек, потом подошел к книжным полкам, рассмотрел корешки и с удивлением обнаружил, что половина книг на французском.

Услышав, что она вернулась, Аса обернулся.

– Вы читаете по-французски?

– Да. Пожалуйста, садитесь.

Аса расположился на диванчике, положив обе руки на спинку, ноги вытянул вперед.

– Так?

– Да, вполне.

Она подошла к своему столу и стала что-то переставлять, а он не мог отвести глаз от ее тонкой талии, от плавного покачивания юбок. Наклонив голову, он мог увидеть – нет, все же скорее представить – ее лодыжки под ними.

Эва обернулась, и он быстро выпрямился, изобразив самый невинный на свете взгляд.

Она подозрительно вскинула бровь, но промолчала и села за стол напротив. У нее в руках был большой альбом и карандаш.

Аса указал подбородком на альбом и разочарованно проговорил:

– Я думал, вы будете рисовать меня красками.

– Конечно, но сначала мне необходимо сделать несколько набросков. Поверните голову влево.

Аса выполнил просьбу, но она поправила.

– Для вас другая сторона левая.

Он закатил глаза, но подчинился.

– Зачем вам нужны…

– Опустите подбородок ниже.

Он опустил подбородок и поднял глаза. Взгляд получился исподлобья.

– …наброски?

– Мне так легче.

И она начала рисовать.

Ее движения были грациозными, быстрыми и решительными. Она работала как профессионал, для нее это было привычное дело.

– Вы давно рисуете? – спросил Аса.

– Не шевелитесь.

Но ему сразу нестерпимо захотелось почесать нос.

– Я начала рисовать, когда мне было тринадцать, – пробормотала Эва, склонившись над работой. – Тогда Валентайн отправил меня в Женеву.

А вот это уже любопытно.

– Монтгомери? А почему не отец?

Эва на мгновение замерла, и Аса понял, что задел какой-то чувствительный нерв, потом, расслабившись, вернулась к работе и между прочим заметила:

– Вэл всегда заботился обо мне больше, чем наш отец.

– Ваш отец, герцог? – уточнил Аса, внимательно наблюдая за собеседницей.

– Ну да. – Ее ресницы затрепетали, потом замерли. Глаза были опущены на рисунок, и Аса их не видел, но до боли хотел узнать, какие чувства в них отражаются. – Старый герцог был очень холодным человеком. Ребенком я жила в его доме, но почти никогда его не видела. Да и он едва ли замечал меня.

– А ваша мать? – Аса сам не понимал, почему ему так важно было узнать о ней как можно больше.

Эва несколько минут молчала, потом спросила:

– А что с ней?

Аса улыбнулся.

– Кто она?

Взгляд ее голубых глаз был таким холодным, что по его телу пробежали мурашки.

– Нянька.

Аса ждал, удерживая ее взгляд, но она больше ничего не сказала и продолжила рисовать.

Он вздохнул и пошевелил плечами, чтобы избавиться от напряжения.

– Не шевелитесь, – сказала Эва.

Аса прищурился.

– Так вы там выучили французский? В Женеве?

– И немецкий тоже. – Она изучила свой набросок с расстояния вытянутой руки, потом внимательно всмотрелась в лицо модели. – Я посещала маленькую частную школу для девочек, а летом жила с престарелой парой – братом и сестрой – и с Жаном-Мари, который был приставлен ко мне, когда мне было пятнадцать. Брат этой пожилой дамы был хорошо известный миниатюрист. Обнаружив, что у меня есть некий намек на талант, он взял меня в ученицы.

– Вы долго там жили?

– Я вернулась в Англию всего пять лет назад, – сказала Эва и наклонилась поправить что-то в наброске. – К этому времени брат-художник и его сестра уже умерли.

Она говорила спокойно, но Аса услышал нотки печали в ее голосе и не смог их оставить без внимания.

– Вам их не хватает?

– Конечно. – Она перестала рисовать и подняла глаза. – Они относились ко мне как к родной: кормили, одевали и учили.

– Потому что ваш брат им платил, – отметил Аса с изрядной долей цинизма.

– Пусть так. – Эва прищурилась, и на ее скулах появилось два розовых пятна. Аса ощутил удовлетворение: все-таки ему удалось пробиться сквозь стену ее отчужденности. – Но только приязнь нельзя купить. Мсье Латиф не должен был учить меня рисовать, а мадемуазель Латиф вовсе не обязана была печь мои любимые лепешки на розовой воде, но они делали это, потому что любили меня.

Для нее было важно, чтобы люди любили ее ради нее самой, а не ради денег ее брата. Аса это понял и сразу пошел на попятную.

– Тише, тише, я не хотел сказать ничего плохого о вашей приемной семье.

– Разве? – Она взирала на него прищурившись, и Аса не мог не почувствовать ее королевой, а себя – куском грязи под ее ногами. – Вам, похоже, нравится все сводить к деньгам.

Он наклонил голову, стиснул зубы и прорычал:

– Знаете, для некоторых – кто не родился с золотой ложкой во рту – большая часть жизни связана с добыванием денег: как их добыть, как сохранить, как обеспечить себе достойную жизнь.

– Я знаю.

– Разве? – Его голос был суров. Как смеет эта чертова аристократка судить его? – Но вы ведь никогда не нуждались в деньгах, и брат обеспечивает вас раньше, чем вы успеваете об этом подумать. Что вы можете знать о том, до какого отчаяния может довести отсутствие денег?

Она какое-то время смотрела на него молча, потом тихо спросила:

– А что вы знаете об этом?

– Я знаю, что меня оценивают по количеству денег. У меня нет имени, нет титула, нет таланта – я лишь могу организовать работу в театре. Как еще меня можно судить, кроме как по весу кошелька? – Аса подался вперед, позабыв про позу, которую она просила его принять, и продолжил зло, напористо: – И я точно знаю, что было время, когда, появись передо мной дьявол, я бы не задумываясь продал ему душу за тысячу фунтов и пару бриллиантовых пряжек для моих туфель. – Его губы скривились, он снова рухнул на диван и отвернулся. – Так что не надо читать мне лекций о моей любви к деньгам.

Последовала пауза, и в тишине комнаты Аса услышал, как она порывисто вздохнула.

– Кто судил вас по отсутствию денег?

Перед глазами возникло и исчезло прелестное вероломное лицо, но это было очень давно, десять лет назад, и он заставил себя забыть имя обманщицы. Аса с циничной усмешкой посмотрел Эве прямо в глаза и ответил вопросом на вопрос:

– А кто нет?

– Я, например, – ответила она просто, задумчиво глядя на него.

– Разве? – прошептал он злобно. Нет, он мог вытерпеть вежливую ложь, но почему-то не желал слышать обман от нее. – Я бы не сидел в этой комнате с вами, если бы вы не взяли под свой контроль расход денег вашего брата.

Она не отступила.

– Да, я контролирую финансы, но ведь не вас. И, думаю, мистер Харт, в любом случае: будь у вас все деньги мира или сиди вы без единого пенни в грязи – вы все равно не привлекли бы мое внимание.

Аса не сразу осознал сказанное, но когда до него дошел смысл ее слов, откинулся на спинку дивана и от души расхохотался. Да, это она, гарпия, которую он едва начал узнавать. Прошло несколько секунд, прежде чем он сумел взять себя в руки, и когда ему это удалось, вытер слезы и сказал:

– Будь я проклят, мисс Динвуди, но мне куда больше нравится ваш острый язычок, чем бесконечные потоки сладкой лжи, что льются из прелестных уст.

Он подумал, что она может оскорбиться на его прямоту, но, подняв глаза, увидел на ее лице довольную улыбку, которая, впрочем, быстро исчезла.

– Может, вы примете наконец нужную мне позу?

– С удовольствием, – сообщил он почти искренне и опустил подбородок, как было велено.

В такой позе он мог смотреть на нее только исподлобья, но и это не мешало видеть, с какой увлеченностью она работает. Она бросала взгляд то на его лоб, то на нос, то на губы, а когда их взгляды встречались, в ее глазах горел вызов, ноздри едва заметно раздувались, аккуратные белые зубки кусали нижнюю губу. Эва откровенно изучала его, анализировала, исследовала, и это невероятно возбуждало.

Почувствовав, что в паху стало тесно, он вытянул ноги подальше вперед и негромко спросил:

– Что вы видите, когда так смотрите на меня?

Что она видит?

Эва вздохнула, попыталась отвести взгляд в сторону, но не преуспела.

Мистер Харт развалился на ее изящном диванчике, словно мародер-викинг в разграбленной христианской церкви. Его широкие плечи занимали больше половины дивана, а раскинутые руки доставали от одного конца до другого. Его яркий фиолетовый сюртук был расстегнут и резко контрастировал со спокойным серо-голубым цветом диванных подушек. Одна длинная нога была вытянута, вторая согнута в колене. В такой позе его бедра были обтянуты, пожалуй, больше, чем того требовали приличия, и не надо было обладать особенно острым зрением, чтобы заметить отчетливую выпуклость. Эва почувствовала, что краснеет.

Что она видит? Прежде всего гнев и угрозу насилия: пока еще под контролем, но, по ее мнению, довольно-таки слабым. А еще силу, которая могла не только причинить ей боль, но даже убить ее, если бы он захотел, внутреннюю безжалостность, присутствовавшую в той или иной степени в каждом мужчине.

Она видела в нем воплощение своих самых ужасных страхов.

Но – и это ранее не имело прецедента – Эва видела в нем кое-что еще: искушение – ее искушение, – одновременно влекущее и пугающее: видела его мужественность, заполнявшую пространство между ними.

Ее тянет к нему и все в нем привлекает: и этот дерзкий взгляд, и насмешливый рот, и длинные мускулистые ноги, и широкие мощные плечи, очень-очень мужские.

Это сущее безумие – умом Эва это понимала. Никогда раньше она не желала мужчину, да и, честно говоря, панически их боялась.

Она вздохнула в надежде, что мистер Харт не умеет читать мысли, а лицо ее не выдаст, но поняла, что надеется зря: его глаза под тяжелыми веками были слишком проницательны.

– Я вижу… – она облизнула внезапно пересохшие губы, – …что ваша линия волос – почти идеальной формы арка над высоким лбом. Ваши брови слегка изгибаются вверх по краям, а правую пересекает шрам. Когда вы серьезны, уголки губ у вас находятся на одном уровне со зрачками, но когда улыбаетесь, равновесие нарушается. Я вижу, что ваш подбородок и челюсть имеют практически классические пропорции, а справа заметен белый шрам в форме запятой.

Эва, наконец, отвела взгляд – ей надо было перевести дух. Разумеется, на него не могли произвести особого впечатления эти наблюдения, поэтому, еще раз глубоко вздохнув, она закончила:

– Я вижу каждую линию вашего лица, каждое их пересечение и взаимосвязь. Вот что я вижу, когда смотрю на вас.

– И это все? Линии? – уточнил он, явно разочарованный.

Она покосилась на своего натурщика, а он продолжал смотреть на нее, причем совершенно невозмутимо, никак не показывая своего отношения к ее наблюдениям.

Нет, похоже, ей не удалось его обмануть.

Эва опять облизнула губы, выигрывая время, и добавила, тщательно подбирая слова:

– А еще я вижу: очень сдержанного человека.

– Сдержанного, – повторил Аса, словно пробуя слово на вкус. – Откровенно говоря, не уверен, что понимаю значение этого слова, но мне кажется такой ответ не вполне… достоверным.

Глаза Эвы вспыхнули гневом, но прежде чем она успела что-то сказать, он тихо засмеялся и спросил:

– Скажите, мисс Динвуди, вам хотелось бы знать, что вижу я, когда смотрю на вас?

«Нет, конечно же, нет!»

– Да! – выпалила она и поморщилась, поскольку хорошо знала, что видят мужчины, глядя на нее: ничем не примечательную серую мышь, да и то, если пребывают в доброжелательном настроении, но чаще дурнушку.

Она приготовилась услышать что-то подобное, но когда осмелилась взглянуть в лицо своего натурщика, взгляд его был горячим и тяжелым, совсем не мягким и определенно не добрым, но и не брезгливым, не насмешливым.

Он смотрел на нее как на равную, словно она его интересовала и даже… привлекала.

– Я вижу женщину, которая страшно боится показаться слабой, которая держится как королева, не допуская даже мысли, чтобы ее жалели, которая, как я подозреваю, запросто может управлять всеми нами.

У Эвы перехватило дыхание, страшно было, что от какого-нибудь звука или жеста чары развеются.

Уголок его губ дрогнул и медленно пополз вверх.

– И еще я вижу очень любознательную чувственную женщину, которая чего-то смертельно боится: себя? Других? Не знаю. – Аса подался вперед, нарушив позу, в которой должен был сидеть, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отодвинуть свой стул подальше. – Только я думаю, что у нее внутри горит огонь. Возможно, это лишь угли слабо тлеющего костра, но если к ним добавить сухих дров и раздуть пламя… – он улыбнулся, и почему-то его улыбка показалась ей опасной, – …то оно так разгорится, что уничтожит все вокруг.

Эва забыла, что надо дышать, и смотрела на него, словно птичка на кота, изготовившегося к прыжку. Он говорит о ней? Огонь? От одной только мысли ее бросило в жар.

– Я… – Слова застряли в горле, и она опустила глаза на свои рисунки. Да что, черт возьми, с ней происходит!

Ситуацию разрядил Жан-Мари.

– Вы велели сказать, когда часы пробьют два.

Чернокожий гигант перевел взгляд с хозяйки на гостя и подозрительно нахмурился.

– Да, спасибо, Жан-Мари, – сказала Эва, почувствовал укол разочарования.

Она дала лакею соответствующие инструкции на случай, если во время сеанса что-то пойдет не так. Сеанс действительно получился странным, но совсем не таким, какого она опасалась.

Аса вздохнул.

– Если уже действительно два часа, то мне пора: надо еще попасть на Бонд-стрит.

– А зачем? – не сумела сдержать любопытство Эва.

– Нужно купить люстру для театра.

Эве нередко приходилось принимать и спонтанные решения, что она сделала и сейчас:

– В таком случае я иду с вами.

Аса явно растерялся, а мисс Динвуди невозмутимо улыбнулась. Куда подевалось запуганное существо, то красневшее, то бледневшее от его слов? Исчезло, испарилось, превратилось в туман.

– Мы возьмем экипаж брата, он вроде бы еще в конюшне, я брала его сегодня утром.

Конечно, на экипаже удобнее, а у него не было даже лошади.

Аса нахмурился. Пусть ему понравилось позировать ей, но нянька для покупки театральной люстры ему уж точно не нужна.

– Это всего лишь люстра, будет скучно.

Эва взглянула на него с недоумением:

– Мистер Харт, разве в магазинах на Бонд-стрит может быть скучно?

Десятью минутами позже Аса стоял рядом с мисс Динвуди и ее чернокожим громилой в ожидании экипажа, который как раз показался из-за угла дома.

Как только карета остановилась, Аса поспешил ухватиться за ручку дверцы и открыл ее для мисс Динвуди, тем самым заработав свирепую гримасу Жана-Мари, на которую, к своему стыду, ответил, но так, чтобы она не видела.

– Спасибо, – сказала Эва, устраиваясь на сиденье.

Аса забрался в экипаж следом за телохранителем и, взглянув на его злобную физиономию, предпочел выбрать нейтральную тему для разговора:

– Итак, французский и немецкий. Чему еще вас учили в школе?

Она пожала плечами.

– Танцы, вышивание, математика, классическая литература, немного географии – в общем, ничего особенного, обычный набор. Девушкам, посещавшим школу, это нужно было для того, чтобы удачно выйти замуж.

– Но не вам, – устраиваясь поудобнее, констатировал Аса.

– Простите?

– Вы ведь не собирались выйти замуж?

Последовала короткая пауза, и Жан-Мари метнул на него такой взгляд, что у любого другого кровь застыла бы в жилах.

Эва сжала губы и опустила глаза.

– Нет.

Странно. Пусть и незаконнорожденная, но все-таки дочь герцога, а значит, вполне могла бы очень удачно выйти замуж, если бы захотела, и особенно если бы Монтгомери выделил ей приданое.

– А вы? – Она взглянула на него в упор. – Где вы получили образование?

– Дома. – Он хотел было ограничиться этим лаконичным ответом, но то, что она не пожелала особенно распространяться о своей жизни, вовсе не означало, что он должен поступить так же. – Вместе с моими братьями и сестрами.

– У вас есть семья? – удивилась Эва.

Аса ухмыльнулся.

– А вы думали, что я выполз из-под камня? У меня три сестры и два брата.

По какой-то причине эта информация не оставила ее равнодушной: в глазах вспыхнул интерес.

– Мне всегда было любопытно, как это – иметь большую семью.

Аса поморщился, припомнив свою последнюю встречу с Конкордом, старшим братом, которая завершилась скандалом. У Кона как-то получалось обходиться без крепких выражений, чего не скажешь о нем самом.

– Ну, это больше проблем, чем радостей.

Эва нахмурилась, в явном недоумении.

– Что вы имеете в виду?

– В семье нужно соблюдать определенные правила, и каждый ребенок должен оправдывать ожидания родителей, особенно в моей семье. А у меня всегда с этим было напряженно. – Он никогда по-настоящему не вписывался в семью – кукушонок в чужом гнезде. – Так что я предпочел держаться от них подальше.

Эва с шумом втянула воздух.

– Держаться подальше от семьи? Вы не видитесь с ними?

Аса поморщился.

– Нет, если получается.

– Значит, вы их не любите, – заключила Эва со странным напряжением в голосе.

– Это не я сказал, – буркнул Аса, глядя в окно. Экипаж двигался чертовски медленно.

Эва какое-то время молчала, а потом заявила:

– Я могу себе представить, что вы не в восторге от правил, но, полагаю, ваша семья считает вас весьма успешным.

Аса фыркнул: если бы она только знала! – и обернулся. Эва внимательно смотрела на него, и ее лакей – тоже.

– Моя семья… как бы это сказать… не очень интересуется театром.

– Но ведь вы владеете «Хартс-Фолли», – заметила она возмущенно. – Пока это заведение не сгорело, оно пользовалось огромным успехом. Мне кажется, семья должна гордиться вами.

Гордость – совсем не то чувство, которое выказал его отец, когда Аса в последний раз видел его живым. Он тряхнул головой, стараясь избавиться от этой мысли.

– Потребовались годы непрерывного труда, чтобы «Хартс-Фолли» начал приносить доход. До этого я вкладывал в заведение каждое заработанное пенни. Полагаю, моя семья до сих пор думает, что я борюсь с судьбой; впрочем, из-за пожара это, по сути, чистая правда.

– Думает? – Эва внимательно всмотрелась в лицо собеседника. – Когда вы в последний раз видели своих родителей?

– Их уже нет в живых. Мама умерла, когда мне было пятнадцать, отец – пять лет назад.

– Тогда вы и унаследовали «Хартс-Фолли»?

– Что? – Аса грустно улыбнулся, вспомнив своего сурового отца, который никак не мог быть связан с чем-то столь фривольным, как театр. Старый Джозайя Мейкпис в гробу бы перевернулся от одного только упоминания о театре. – Нет. Я же сказал: моя семья терпеть не могла увеселительные заведения.

– Тогда как к вам попал «Хартс-Фолли»?

– Ладно, – вздохнул Аса и почесал затылок. – Я обычно никому не рассказываю об этом, но поскольку вы мой главный инвестор – точнее, сестра моего главного инвестора, – скажу. Собственно, никакой тайны в этом нет. Я получил парк по завещанию сэра Стэнли Гилпина, большого друга моего отца.

– Правда? – Эва казалась искренне заинтересованной. – Наверное, он вас очень любил, если оставил такое наследство.

– Вероятно, да, – кивнул Аса. – Сэр Стэнли и мой отец не имели почти ничего общего. Отец всю жизнь был пивоваром, а умеренное богатство сэра Стэнли позволяло ему увлекаться театром. Он купил «Хартс-Фолли» еще молодым человеком, а потом много лет отстраивал его. Когда мне было семнадцать или около того, я начал ускользать от семьи и всеми правдами и неправдами пробирался в театр. Обнаружив, где я шатаюсь, отец был рассержен… и это слишком мягко сказано…

– Но если сэр Стэнли был его другом… – Эва нахмурилась, явно пытаясь разобраться в ситуации.

Аса тряхнул головой.

– Я думаю, он искренне любил сэра Стэнли, но вместе с тем считал его занятие греховным. Мне было девятнадцать, когда он обнаружил, что я всячески помогаю сэру Стэнли. Я сказал ему, что хочу работать в его театре. Отцу это не понравилось.

Аса замолчал, вспомнив слова, которые выкрикнул ему в лицо отец, и те, что он ему ответил, и понурился.

– Сэр Стэнли принял меня как родного: он был добр, научил всему, что знал: о театре, опере и управлении местами развлечений. У него не было собственной семьи, и с годами он стал доверять мне все больше.

Аса мечтательно улыбнулся, вспоминая мальчишеский энтузиазм сэра Стэнли и неиссякаемую любовь к театру.

– Судя по всему, и вы к нему относились очень хорошо, – тихо сказала Эва.

– Я любил его как отца, – признался Аса, – и когда узнал, что он оставил «Хартс-Фолли» мне, поклялся сделать его самым замечательным местом на земле.

– Таким образом, вы работали в парке развлечений с семнадцатилетнего возраста, иными словами – больше десяти лет.

– Да, – ответил Аса. – Мне тридцать четыре года, и я посвятил этой работе всю свою сознательную жизнь.

Она медленно кивнула.

– Все же есть кое-что, чего я не могу понять.

– И что же это?

– Если парк принадлежал сэру Стэнли Гилпину, то почему носил ваше имя еще до того, как вы его унаследовали?

Экипаж остановился. Они приехали на Бонд-стрит.

Эва с любопытством наблюдала за мистером Хартом. Он оказался куда более многогранной личностью, чем она думала, и ей хотелось узнать о нем больше и понять, что сделало его таким… непредсказуемым и что прячется под этой, прямо скажем, неординарной внешностью.

Губы ее собеседника скривились, и, отвернувшись, он медленно проговорил:

– Ну, если уж быть до конца правдивым… Мое имя вовсе не Харт.

Жан-Мари громко фыркнул, а Эва ждала продолжения, вдруг ощутив, как учащается дыхание и ускоряется сердцебиение. Узнавать информацию о мистере Харте – или как там его зовут – оказалось так волнующе.

– Меня зовут Аса Мейкпис.

Аса. Какое оригинальное имя, но ему подходит. А фамилия ей почему-то показалась знакомой. И вдруг она вспомнила.

– Мейкпис. Это не один из основателей приюта для сирот и беспризорников? Я встречалась с ним и его супругой на благотворительном вечере, когда как раз и собирали средства для этого приюта.

Аса кивнул.

– Уинтер – мой младший брат. Значит, вы бывали в приюте?

– Да.

Эва не стала уточнять, при каких обстоятельствах: гордиться было нечем. К счастью, дверца экипажа открылась, и разговор прервался.

Уже на улице, глядя на него с любопытством, она спросила:

– Значит, вы взяли имя Харт в честь парка, а не наоборот.

Мистер Мейкпис помрачнел.

– При нашей последней встрече отец дал мне понять, что не потерпит использования нашего имени в любом предприятии, связанном с театром.

Эва поняла, что под встречей подразумевался семейный скандал, итогом которого стало лишение Асы наследства. Мистер Мейкпис – человек гордый, это понятно. Что должен он был почувствовать, когда отец лишил его собственного имени?

Он предложил ей руку, и на несколько секунд она замешкалась. Как правило, никому, кроме брата и верного лакея, дотрагиваться до нее не позволялось. Для нее стало настоящим подвигом положить кончики пальцев на его рукав.

Аса, похоже, не заметил ее колебаний, и они пошли по Бонд-стрит. День выдался теплый, без дождя, и настроение у Эвы было ему под стать. Жан-Мари был рядом и мог вовремя прийти на помощь, если понадобится.

– Куда мы идем? – спросила Эва.

Если есть желание и деньги, на Бонд-стрит можно купить все, от канцелярских принадлежностей до мебели, кружев, табака и всего прочего. Товары со всего света, которые привозили в Лондон, продавались именно здесь. Улица состояла из одних магазинов, и перед каждым на прилавках были разложены товары. Но Бонд-стрит – это не просто торговая улица: здесь прогуливались леди и джентльмены, чтобы на других посмотреть и себя показать.

– К Торпу, – ответил Аса, обходя с ней очередную лужу.

– Он изготавливает люстры и канделябры?

– Да. Думаю, для освещения сцены нам понадобится большая люстра, а еще подсвечники и канделябры.

Эва кивнула, но тут же замерла, заметив важно шествовавшую в их сторону матрону с маленькой пушистой собачкой на поводке.

Аса взглянул на животное, потом на свою спутницу и ловко повернул ее так, что собака оказалась у нее за спиной и быстро исчезла из поля зрения.

Эва с облегчением вздохнула, хотя и чувствовала огромное раздражение на саму себя. Она понимала, что страхи беспочвенны, но тело в определенных ситуациях реагировало само по себе, не консультируясь с умом.

Аса наклонился к ней и тихо спросил:

– Это касается всех собак?

Эва уныло кивнула и в этот момент ощутила его аромат: то ли древесины, то ли кожи… Может, у него такой одеколон или мыло?

– Да, особенно больших.

Он выпрямился, больше ничего не сказав, но положил ладонь на ее руку, лежавшую на его рукаве, и легонько пожал. Простое прикосновение заставило все ее внутренности перевернуться, пришлось затратить немало усилий, чтобы не выдать своих чувств.

– Мы пришли, – услышала она голос мистера Мейкписа.

Вывеска магазина Торпа, выполненная замысловатыми черными буквами, болталась над головами, а на двух широких прилавках были выложены свечи всех цветов и размеров. В магазине не было витринных окон, но когда хозяин открыл двери, Эва оказалась в помещении, с пола до потолка наполненном всевозможными светильниками. Многие из них были зажжены, и казалось, что вся комната горит.

Потрясенная увиденным, чувствуя жар от сотен горящих свечей, она остановилась на пороге, но мистер Мейкпис, не обращая внимания на внешние эффекты, прошел сразу в центр магазина и, внимательно рассмотрев ассортимент, указал на самую большую люстру.

– Вот то, что мне нужно.

– Она, наверное, очень дорогая, – пискнула Эва, разглядывая причудливые завитушки, позолоту, изгибы и множество хрустальных подвесок. – Как насчет этой? – Указала она на медную люстру, куда скромнее первой и не столь обильно украшенную хрусталем.

– Эта не подойдет! – отрезал Аса раздраженно.

Эве тут же захотелось сбежать, спрятаться от мужского гнева, но гигантским усилием воли она заставила себя остаться на месте.

– Не подойдет? Но почему? – Ей показалось, что он сразу же начнет спорить, поэтому она коснулась его руки и тихо попросила. – Пожалуйста, объясните, я хочу понять.

Он покосился на нее.

– Свет в театре очень важен. Если зрители не могут что-то рассмотреть, то не получают удовольствия от пьесы, им становится скучно, и больше они не придут.

Эва с неохотой признала, что в его доводах есть смысл.

Должно быть, эти мысли были написаны у нее на лице. Аса взглянул на нее и усмехнулся.

– Вы подумали, что я выбрал ее из-за того, что она самая дорогая?

– Возможно. – Эва нерешительно кашлянула. – Значит, вас интересует количество свечей, а не позолота?

Аса прищурился.

– Естественно, внешний вид люстры тоже важен.

– Но ведь она висит высоко над головами зрителей. – Эва внимательнее рассмотрела выбранную им люстру. – Интересно, можно ли сделать точно такую же, но без позолоты? Хрусталя там будет столько же. Сомневаюсь, что снизу можно заметить, если она будет из меди, а экономия получится весьма значительная. Понимаете?

– Да, – проговорил он медленно, – думаю, что понимаю.

Теперь Аса взирал на нее с восхищением, она почувствовала это и покраснела, а он улыбнулся. Его зеленые глаза искрились весельем, и она не могла не смотреть на него.

– Могу я помочь вам с выбором, сэр?

Эва растерянно моргнула. Продавщица в одночасье развеяла чары, поклонившись ее спутнику и не обратив никакого внимания на нее. Ей стало любопытно, как повела бы себя эта дамочка, если бы знала, что финансами заведует не он, а она.

Эва молча наблюдала, как мистер Мейкпис расспрашивает продавщицу относительно сроков изготовления люстры, цены и времени доставки, и заметила на его лице ту же улыбку, которая – как ей казалось – была обращена только на нее.

Эва отвернулась, чтобы он не увидел, как она расстроена и, уж тем более, что испытывает боль. Его очаровательная улыбка вовсе не ее собственность, а средство достижения своей цели. Она не должна забывать, что мистер Мейкпис умеет убеждать, особенно женщин, поступать так, как нужно ему. И неважно, кто перед ним: артистка, певица, танцовщица, продавщица или она, Эва. Его особенная загадочная улыбка такова, что каждый, на кого она обращена, принимает ее на свой счет, только на свой. Ей придется к этому привыкнуть, чтобы не думать, будто он относится к ней по-особенному.

Эва прекрасно знала, как выглядит, и не обольщалась на сей счет, как знала, что слишком замкнута, а для многих – со странностями. Впрочем, какая разница? Если какой-то джентльмен и заинтересуется ею, что крайне маловероятно, она все равно не сможет ему ответить. Она давным-давно поняла, что все это не для нее.

– О чем вы думаете? – неожиданно прервал ее размышления мистер Мейкпис.

На его лице играла та же улыбка: теплая, манящая, и было трудно, очень трудно, напомнить себе, что эта улыбка принадлежит не ей. Она, если можно так выразиться, общая собственность, он дарит ее всем.

– Думаю, даже из непозолоченной бронзы люстра слишком дорогая, – проговорила она медленно. – Но если именно такая вам нужна, покупайте.

Его чувственные губы растянулись в улыбке, на щеках появились его знаменитые ямочки, глаза зажглись теплым светом. Аса Мейкпис – Эва это поняла, когда пыталась ухватить суть его привлекательности, – не был красавцем в классическом смысле, поэтому его обаяние было чрезвычайно трудно перенести на бумагу. Оно становилось очевидным, когда он двигался, дышал – жил. Это был человек действия, существо, которое оживает в движении. А перед его улыбкой было почти невозможно устоять.

Только она должна была устоять.

На ее лице, должно быть, что-то отразилось: вероятно, внутренний конфликт, – потому что он вдруг стал серьезным, улыбка исчезла, подошел ближе.

– Мисс Динвуди, Эва! Что-то не так?

Она не могла ему сказать, даже если бы от этого зависела ее жизнь, поэтому испытала неимоверное облегчение, услышав за спиной знакомый голос:

– Эва Динвуди? Ты ли это?

С отчаянно бьющимся сердцем она обернулась к леди Фебе, младшей сестре герцога Уэйкфилда. Этой девушке ее брат нанес ужасное оскорбление.

Эва почувствовала холод в животе, посмотрела на кольцо, сверкавшее на ее пальце, потом подняла глаза.

– Леди Феба… какая неожиданность.

В этот момент она почувствовала, как мистер Мейкпис взял ее за руку, и была по-настоящему счастлива, что он оказался рядом и поддержал ее.

Леди Феба – маленького роста, пухленькая и очень хорошенькая – уже несколько округлилась в талии, если Эва не ошиблась. Ее рука лежала на локте высокого сурового мужчины, жесткие темные волосы которого были зачесаны назад и заплетены в не слишком аккуратную косу. Другой рукой он опирался на трость.

Украшавшая лицо леди Фебы очень милая улыбка слегка поблекла, когда она заметила реакцию Эвы.

– Вы избегаете меня, мисс Динвуди? Но почему? Клянусь, независимо от того, что произошло этим летом, мне не за что на вас сердиться.

– Разве? – Эва понимала, что ее тон слишком резок, слишком напорист, но не могла ничего поделать. – Мой брат попытался сотворить с вами вопиющее зло.

– Но ведь не вы, мисс Динвуди, – мягко сказала леди Феба.

– Я… – Эва почувствовала, как к глазам подступили слезы. – Спасибо, миледи.

– Ах, перестаньте! – Леди Феба протянула ей руку, и Эве пришлось ее пожать. – Прошу вас, называйте меня просто по имени.

– Да, я… Вы так добры!

– И я надеюсь на следующей неделе увидеть вас на заседании дамского благотворительного комитета по поводу поддержки сиротского приюта. Приглашение вам послано: наша председательница Геро сама сказала мне об этом, причем весьма энергичным тоном. Вероятно, вы пропустили много предыдущих встреч.

Эва почувствовала, что не просто покраснела, а стала похожей на свеклу.

– Я не знаю… не уверена…

– Зато я знаю, – тихо, но твердо проговорила Феба. – Пожалуйста, приходите.

Эва беспомощно оглянулась на Мейкписа, и тот обратился к паре:

– Миледи, капитан Тревельон, я слышал, вы теперь живете в Корнуолле?

– Да. – Джентльмен перевел взгляд на жену, и Эва была потрясена его любовью и нежностью. – Мы приехали в Лондон, чтобы помочь отцу продать несколько лошадей. Феба, думаю, ты помнишь мистера Харта из «Хартс-Фолли»? Он сопровождает мисс Динвуди и ее лакея, полагаю.

Взор леди Фебы устремился мимо Эвы.

– Рада встрече с вами, мистер Харт. Скажите, как идет восстановление вашего парка? Мне ужасно не хватает театра.

Мистер Мейкпис элегантно поклонился.

– Понемногу, миледи. Думаю, мы откроемся примерно через месяц. Надеюсь увидеть вас на открытии.

Леди Феба повернулась к мужу.

– Что ты об этом думаешь, Джеймс? Возможно, мы сможем привезти сюда Агнес на пару недель. – Она снова повернула голову к Асе и пояснила: – Племянница моего мужа еще никогда не была в театре.

– Тогда ей просто необходимо посетить открытие, – заявил Аса. – Я отправлю пригласительные билеты на адрес вашего брата.

– Большое спасибо, – приветливо улыбнулась Феба. – Очень мило с вашей стороны, мистер Харт.

– Для меня это в радость, миледи.

– Благодарю вас, мистер Харт, – учтиво поклонился капитан Тревельон. – Мисс Динвуди, прошу нас простить. Моя жена встречается сегодня с сестрой за чаем, и у меня будут большие проблемы, если она опоздает.

Мистер Мейкпис тоже поклонился, а Эва присела в реверансе, после чего пары разошлись. Эва еще несколько секунд наблюдала, как леди Феба и ее супруг изучают ассортимент магазина. Было очень приятно сознавать, что леди Феба не винит ее за поступок брата: Эве очень нравилась эта леди.

Эва с улыбкой повернулась к своему спутнику и встретила его недобрый подозрительный взгляд.

– Чем провинился герцог Монтгомери перед леди Фебой?

Глава 5

В день ее семнадцатилетия нянька взяла Дав за руку и сказала: «Король зовет тебя на ужин. Делай все, что он скажет, кроме одного: ни за что, ни при каких обстоятельствах не отводи взгляд от его глаз».

Мисс Динвуди нервно огляделась и прошептала:

– Говорите тише.

Аса изогнул бровь, не обратив на ее просьбу никакого внимания, и продолжил с той же громкостью:

– Вы намерены мне ответить?

Эва молча пошла к выходу.

Аса почувствовал, что его охватывает гнев.

Двумя большими шагами он догнал ее, но не попытался взять под руку. Жан-Мари следовал за ними шаг в шаг и, безусловно, орлиным взглядом следил за своей хозяйкой.

– Мне не нравится, когда меня игнорируют, – заявил Аса.

– А мне не нравится, когда посторонние лезут в дела моей семьи, – ответила она, выходя на улицу. – Что произошло между моим братом и леди Фебой – не ваше дело.

Он знал, что Эва права и говорит разумные вещи, но все в нем взбунтовалось, когда ему указали место. У него нет права обсуждать ее семью и ее заботы. Ему предложили убраться, словно уличному мальчишке.

– Если действия герцога вредят нашему общему делу, это касается и меня, – сказал он и даже самому себе показался напыщенным ослом.

Эва шумно выдохнула.

– Это дело не имеет ничего общего с вашим драгоценным парком, так что вполне можете забыть о нем.

Может? Наверное. Но только он уже обозначил свой интерес и не собирался отступать. Более того, он не намерен допускать, чтобы его игнорировали, пусть она и дочь герцога. Пусть кто угодно говорит ему, что он простолюдин и чертовски беден, но только не она.

Он обошел двух дам, стоявших на тротуаре у витрины магазина и обменивавшихся мнениями о товарах, и догнал Эву.

– Он изнасиловал ее?

Мисс Динвуди остановилась, словно налетев на стену, и резко обернулась.

– Что?

Теперь настала его очередь оглядываться по сторонам. В разгар дня на Бонд-стрит полно народу, и Асе пришлось понизить голос:

– Вы меня отлично слышали. Ваш брат мог причинить ей боль?

– Нет!

Теперь перед ним была настоящая аристократка с холодным, отстраненным и немного презрительным взглядом. Это сводило его с ума.

– Я уже сказала, что не стану об этом говорить.

Несколько мгновений он смотрел на нее, ярость кипела внутри. В ее глазах мелькнуло нечто похожее на понимание, но Аса в этот момент развернулся, намереваясь уйти.

– Да подождите же!

Эва догнала его, обошла и, заглянув в лицо, тихо проговорила:

– Валентайн не причинил ей никакой боли, по крайней мере физической, а ведь вы говорили именно об этом. Брат никогда не смог бы поднять руку на даму. – Эва смотрела на него в упор, и ее голубые глаза полыхали огнем, словно она бросала ему вызов, ждала возражений. – Не могу поверить, что такая мысль пришла вам в голову.

– А что еще я должен был подумать, если вы не желали говорить правду? – проворчал Аса.

– Что угодно, только не это, – прошептала Эва, и что-то в ее голосе вызвало у него желание ее обнять и утешить.

Он тряхнул головой.

– Черт возьми, где ваш экипаж?

– Туда, пожалуйста, – проговорил Жан-Мари за его спиной.

Аса вздрогнул. Разгоряченный спором, он как-то позабыл о лакее.

Жан-Мари окинул его не слишком дружелюбным взглядом, но его лицо смягчилось, когда, оттеснив Асу, подошел к хозяйке.

– Дорогая, ты устала, надо отдохнуть. Сейчас мы сядем в экипаж, и все будет хорошо.

Эва вздохнула.

– Я надеюсь.

Они направились к экипажу.

Аса тащился позади – по крайней мере, так он мог время от времени видеть ее лодыжки.

Спустя пять минут, когда они наконец устроились в экипаже, Аса уставился на мисс Динвуди и требовательно вопросил:

– Ну?

Она была очень бледна и необычайно серьезна.

– Вы должны обещать, что никогда никому ничего не скажете. Герцогу Уэйкфилду стоило огромного труда замять это дело.

Аса положил руку на сердце и усмехнулся.

– Даю слово.

Эва поджала губы, раздосадованная его сарказмом, но поскольку он смотрел на нее с ожиданием, все же заговорила, пусть и с большой неохотой:

– Вы, наверное, помните, попытки похищения леди Фебы прошлым летом?

– Да, конечно. – Аса был откровенно удивлен.

Ходили слухи, что леди Фебу пытались похитить несколько раз и что однажды это удалось и ее удерживали в плену не одну неделю – огромный скандал в среде аристократии. Леди Феба считалась обладательницей самой голубой из голубых кровей, а ее старший брат слыл невероятно могущественным и богатым. Слухи утихли лишь после того, как леди Феба вышла замуж за капитана Тревельона.

Мисс Динвуди помолчала, прежде чем закончить:

– Похитителем был Вэл: хотел скомпрометировать ее, чтобы заставить выйти замуж.

– Что? Ведь в этом не было никакого смысла. Монтгомери – аристократ, к тому же богат до неприличия. Если он хотел заполучить леди Фебу, зачем нужно было ее похищать? Он мог вполне и так получить ее руку, как это принято в свете.

– Потому что он не намеревался жениться на ней сам, а хотел заставить ее выйти замуж за…

Эва замолчала, но Аса все еще не мог понять, какого черта Монтгомери потребовалось все это придумывать.

– Зачем все это?

Мисс Динвуди пожала плечами.

– Он был зол на герцога Уэйкфилда и жаждал мести.

– Похитив его младшую сестру? – Аса все еще пытался понять, как герцог дошел до такой жизни. – Ваш брат что, безумен?

– Как вы смеете так говорить о Вэле? – спросила она тихо, хоть и выглядела очень несчастной.

Аса не продумал свои слова заранее, но отступать не собирался. Подавшись вперед, не обращая внимания на тряску экипажа и тяжелый взгляд лакея, приглушив внутренний голос, советовавший ему не настраивать мисс Динвуди против себя, он заявил:

– Монтгомери нет оправдания: так поступают только аморальные типы.

Эва молча смотрела на него, упрямо сжав губы.

Аса прищурился.

– Почему вы ему помогаете?

– Он мой брат.

– Но ему плевать и на вас, и на всех остальных.

– Откуда вам это знать? – Эва ни разу не повысила голос, и это делало ее слова еще внушительнее. – Вам ничего не известно ни обо мне, ни о моем брате, ни о том, что он сделал для меня в этой жизни. Никому не известно. Возможно, у Вэла есть проблемы с моралью, он эгоистичен, грешен и да, временами безумен, но я люблю его. Он единственный близкий мне человек, моя семья, и только ему я могу доверять.

Аса не сводил с собеседницы горящего взгляда. Она права: он совсем ее не знает, не знает о ее прошлом и отношениях с братом, – а значит, это не его дело.

Вернее, не должно быть его делом…

– Вот так, Элис, – сказала Бриджит, показывая горничной, как чистить филигрань на серебряной чашке.

– Да, мэм, – послушно ответила девушка и принялась тереть серебро грубой частью куска кожи. – Но разве не легче использовать песок?

– Легче, конечно, – согласилась Бриджит, – но серебро – очень мягкий металл и песок будет его царапать.

– Понятно. – Элис нахмурилась и, вздохнув, продолжила работу.

Бриджит, наблюдая за горничной, подумала, насколько медлительна эта девочка. Она делала медленно все: работала, ходила, ела, даже вставала и одевалась по утрам. Надо бы давно ее уволить, но было жалко. Такой, как Элис, очень трудно найти приличную работу в Лондоне. Ее взяли горничной в Гермес-Хаус только потому, что там работал лакеем ее кузен. Оказавшись на улице, она легко могла попасть в беду. Нет, пусть лучше остается, если даже она и требует чуть больше внимания.

Бриджит спустилась по узкой боковой лестнице в просторную кухню, где кухарка миссис Браун резала овощи, а несколько судомоек драили пол.

– Агата! – позвала Бриджит старшую горничную, только что вошедшую в кухню. – Уборку в музыкальном салоне уже закончили?

– Да, мэм, – ответила коренастая женщина лет сорока с небольшим.

– Хорошо. Тогда, пожалуйста, помоги Элис почистить серебро. И вот еще что… Я все пересчитала и записала, так что смотри, чтобы ничего не пропало.

Агата, явно неожидавшая, что кто-то может усомниться в ее надежности, громко сглотнула.

– Конечно, мэм.

Бриджит кивнула и направилась в переднюю часть дома. Возможно, она слишком добра и мягкосердечна, чтобы уволить нерадивую горничную, но все же не дура. Серебряная тарелка стоит больше, чем такая горничная заработает за всю жизнь.

Она шла по темному коридору для слуг, когда неожиданно увидела перед собой маленькую фигурку… и остановилась, непроизвольно схватившись за сердце.

– Добрый день, миссис Крамб, – жизнерадостно поздоровался Элф, подойдя поближе.

Бриджит, прищурившись, уставилась на мальчишку.

– Откуда ты взялся?

Элф пожал плечами.

– Из Сен-Жиля, если хотите знать.

– Я только что была в кухне, и ты определенно не проходил по коридору для слуг, иначе заметила бы тебя, – заявила домоправительница, проигнорировав дерзость.

– А может, мне захотелось пройти через парадную дверь, как белому человеку, – заявил Элф, вздернув подбородок.

– Ни ты, ни я никак не «белые», как ты изволил выразиться, – возразила Бриджит, – так что потрудись впредь заходить через дверь для слуг.

– Да, мэм, – ухмыльнулся Элф, приложив палец к полям своей широкополой шляпы.

– Могу я спросить, что ты здесь делаешь?

– Работаю, конечно. – Мальчишка посторонился и нахально спросил: – Так могу я получить здесь чаю и еще чего-нибудь посущественнее, мэм?

Бриджит с сомнением посмотрела на мальчишку. Строго говоря, он не ответил на ее вопрос, но, с другой стороны, герцог всегда был человеком скрытным. Возможно, Элф действительно выполняет какое-то его задание, о котором не может говорить. Она вздохнула.

– Можешь, конечно.

– Ура! – Элф проскользнул мимо и целенаправленно устремился в кухню.

Бриджит проводила его взглядом. В этом мальчике что-то ей всегда казалось странным. Она обернулась и осмотрела коридор для слуг. Элф появился оттуда, но никаких дверей и проходов там не было, только маленькая дверца в самом конце, которая вела в главный вестибюль. Как он вошел незамеченным?

Бриджит задумчиво провела пальцами по стеновой панели, а потом, повинуясь импульсу, постучала. Судя по звуку, стена была целой.

Разумеется, какой же ей еще быть?

Мысленно обругав себя за глупость, Бриджит пошла дальше.

Эва и так и этак крутила расписку, не оставляя попыток разобрать, что скрывает большое чернильное пятно, когда дверь кабинета открылась, впустив звуки музыки: очевидно, оркестр начал репетиции.

– Ах, извините. – Послышался голос с итальянским акцентом.

Эва подняла голову и уставилась на возмутительно красивое создание, которое уже имела удовольствие видеть в первый день в постели мистера Мейкписа. Как он ее называл? Ах да, Ла Венециано.

Выпрямившись за своим столиком вишневого дерева, она сразу почувствовала себя настоящей дурнушкой в этом практичном коричневом платье.

– Разве у вас тоже есть ребенок?

Только сегодня утром две танцовщицы, подруги Полли Поттс, и одна актриса приходили попросить разрешения тоже привести своих детей в театр, поскольку их не с кем оставить. Эва не смогла ответить им «нет», после того как уже позволила это сделать Полли, хотя и немного опасалась гнева мистера Мейкписа, когда он увидит ораву детей, бегающих по театральным коридорам.

Возможно, ей придется нанять для них няню.

– Нет, у меня нет детей, – в некотором недоумении взглянула на Эву красавица-сопрано. – Я искала Асу. А вы мисс Динвуди, да? Мы с вами встречались. – Она улыбнулась. – Впрочем, вы могли меня и не узнать в одежде.

Эва слегка покраснела.

– Я узнала вас, мисс… э…

– Пожалуйста, называйте меня Виолеттой. – Красавица пожала плечами и, усевшись на стул мистера Мейкписа, сморщила прелестный носик. – Меня так все называют. Ну не сеньорой же меня звать, правда? Я ведь еще не старуха.

– Э…

Виолетта ткнула пальчиком в дверную ручку, которая почему-то лежала у мистера Мейкписа на столе среди бумаг.

– Вы не знаете, где он?

– Извините, нет. Мистер Харт как ушел час назад, так больше и не появлялся, – покачала головой Эва, покосившись на Жана-Мари.

Тот в своих любимых очках в форме полумесяца, которые придавали ему удивительно ученый вид, устроился в углу с книгой. Прижав палец к тому месту на странице, на котором остановился, телохранитель с неудовольствием заметил:

– Я думаю, он пошел к мистеру Маклишу: слышал, как он что-то говорил о черепице. Поискать его?

Бедный Жан-Мари уже несколько часов сидел на стуле в углу. Неудивительно, что ему хотелось размяться.

– Будь добр.

Телохранитель вышел, а вот Виолетта, похоже, никуда не спешила.

– Вы ведете счета, да? Меня всегда восхищали дисциплинированные умы. Боюсь, мне это недоступно. – Она пожала красивыми плечами и улыбнулась.

– Полагаю, вам это ни к чему, – осторожно заметила Эва.

Взгляд Виолетты неожиданно стал жестким.

– Математика мне, может быть, и не нужна, а вот о будущем думать, когда я больше не смогу петь, приходится. Никогда не знаешь, что будет завтра.

Эва содрогнулась, подумав, какой отчаянной может стать ее жизнь.

– Мистер Харт ведь заплатил вам достаточно за участие в опере, которой откроется новый сезон.

– Да, это так, – не стала спорить Виолетта. – Но если ему не удастся найти замену Скарамелле – причем в самое ближайшее время, – я буду вынуждена уйти. При всех своих несомненных достоинствах я не смогу петь за всех персонажей. И ни одна постановка не продержится целый сезон без кастрата.

Сказать на это было нечего. Рассуждения казались разумными и чрезвычайно хладнокровными, учитывая, при каких обстоятельствах Эва впервые встретилась с певицей.

– Я думала, у вас и мистера Харта… понимание.

Виолетта склонила головку к плечу.

– Я имела в виду… – Эва закашлялась, чувствуя, что ей категорически не хватает слов. – То есть вы были в его постели…

Виолетта откинулась на спинку стула и от души рассмеялась – громко, с удовольствием.

– О да! Мы той ночью предавались страсти, но это было несерьезно, понимаете?

Нет, Эва не понимала. Зачем отдаваться мужчине, к которому нет никаких чувств?

Виолетта, похоже, заметила ее смущение.

– Хоть он и весьма привлекателен, не находите? А сколько в нем энергии. Он такой живой, такой сильный!

Эва опустила глаза, подумав, каково это – находиться в самом центре этого вулкана. Виолетта вздохнула, не ведая о мыслях Эвы.

– К сожалению, у него нет денег, поэтому у меня появился новый друг, герцог. Он не так молод и страстен, как Харт, зато делает мне дорогие подарки.

Эва заморгала, в немалой степени шокированная откровениями красавицы. Знает ли Мейкпис, что ему уже нашли замену? Его гордость будет задета.

– Я понимаю…

– Но не одобряете, – продолжила Виолетта.

– Нет, то есть, я хотела сказать, это не мое дело. – Она поколебалась, но все-таки выпалила: – Я вас не понимаю! Герцог дарит вам подарки, но вы ложитесь в постель с мистером Хартом, хотя он ничего вам не дарит! Значит, есть другая причина?

Эва замолчала, смущенная собственной смелостью, а Виолетта уверенно ответила:

– Конечно. Он великолепный любовник.

– Вам с ним хорошо, – медленно проговорила Эва, внимательно глядя на эту красивую женщину и искренне силясь ее понять.

Виолетта несколько мгновений сидела с застывшим лицом, а потом мягко сказала:

– Да, мне очень хорошо в мужских объятиях.

Эва опустила глаза на свои руки, чинно лежавшие на коленях, уже не впервые почувствовав, что отличается от других женщин. Может, она вообще какое-то другое существо: русалка или ожившая статуя, нечто бесполое, обреченное на вечное одиночество.

– А вы разве не чувствуете? – спросила Виолетта.

Эва вздохнула и нервно улыбнулась.

– Я не замужем и, честно говоря, никогда не бывала в мужских объятиях.

– Но вам ведь нравятся мужчины, да?

– Что вы имеете в виду? – после паузы уточнила Эва.

– Ну, мужчины. – Виолетта заулыбалась. – Вам нравится смотреть на их широкие плечи, сильные руки, волосатую грудь. Иногда достаточно их вкрадчивого голоса, чтобы… – Она улыбнулась самой себе, глаза мечтательно затуманились, и положила ладонь на живот. – Я чувствую тепло здесь. Когда я рядом с мужчиной, один лишь его запах делает меня слабой. Это очень приятное ощущение, не правда ли?

Виолетта посмотрела на Эву, ожидая реакции, но ее не последовало.

– У вас все по-другому? – погрустнела Виолетта.

– Я боюсь. – Эва, в ужасе от того, что произнесла эти слова вслух, прикусила губу, но потом все же продолжила: – Чаще всего, когда вижу или слышу мужчину, или чувствую его запах, я ощущаю страх.

– Ах как жаль, дорогая!

Эва отвела взгляд, не в силах видеть в ее глазах жалость.

– Это может быть очень приятно, – мечтательно проговорила Виолетта. – С опытным мужчиной, ласковым и добрым, который знает, как прикоснуться к женщине, как доставить ей удовольствие, это восхитительно.

Эва сдержанно улыбнулась, но сказать ей было нечего. Она знала, что ей никогда не будет хорошо с мужчиной, никогда не будет приятно, а уж восхитительно…

Дверь в кабинет открылась, вошел мистер Мейкпис, а за ним – Жан-Мари.

– Проклятая черепица! Нашли еще одну партию, и опять половина разбита. Возможно, из двух партий нам все-таки удастся набрать черепицы на одну крышу.

Аса был как летняя гроза – быстрая, жаркая, неодолимая. У Эвы перехватило дыхание. Она вспомнила слова Виолетты: «Он такой живой, такой сильный!» Ревность и желание, неожиданно сильные, завладели всем ее существом.

Эва отвела глаза, поскольку не имела никаких прав ревновать Виолетту к Мейкпису. Умом-то она это понимала, но сердцем…

Аса неожиданно остановился, прищурился, взглянул на Эву, потом на Виолетту.

– Что-то случилось?

– Ничего, дорогой. – Виолетта встала и чмокнула его в щеку. – Пойдем прогуляемся в саду. У меня есть вопросы, касающиеся оперы.

– О, нет необходимости уходить из-за меня, – поспешно сказала Эва, которой надо было восстановить присутствие духа. – Оставайтесь здесь, а прогуляюсь в саду я.

Виолетта заулыбалась.

– Спасибо, дорогая. Я не задержу его надолго.

Жан-Мари страдальчески вздохнул, но последовал за хозяйкой. В коридоре за сценой музыка слышалась куда громче, чем в кабинете.

Эва обернулась к Жану-Мари.

– Давай посмотрим репетицию.

Телохранитель улыбнулся, и они подошли к краю сцены со стороны кулисы.

Музыканты действительно репетировали, но не только они. Полли и еще полдюжины других танцовщиц порхали по сцене в тончайших, словно паутинки, костюмах. Поскольку авансцена имела форму полумесяца, выдававшегося в зрительный зал, они видели танцоров сзади. Когда подпрыгивали, танцоры попадали в ярчайшие лучи света, и казалось, что они летают над огнем. Эва была так зачарована великолепным зрелищем, что досмотрела репетицию до самого конца.

Мистер Фогель что-то крикнул оркестру, и танцоры собрались на главной части сцены. Полли увидела Эву и отчаянно замахала ей.

– Мне кажется, она хочет что-то тебе сказать, – весело заявил Жан-Мари. – Я останусь здесь, на случай если у нее какой-то личный вопрос.

– Скорее всего она просто хочет поблагодарить меня за то, что я позволила привести ребенка в театр.

Эве было интересно посмотреть со сцены в зал, и она вышла из-за кулисы.

– Мисс Динвуди! – позвала ее Полли. – Идите сюда, я познакомлю вас с друзьями.

Эва улыбнулась и направилась к середине сцены, где стояли танцовщицы, и вдруг услышала какой-то странный звук, следом за ним раздался оглушительный треск.

Целое мгновение ничего не происходило. А потом все рухнуло.

Аса бросился к сцене еще до того, как услышал треск. Коридоры за сценой, как рабочая часть театра, куда никогда не заходили зрители, были узкие и плохо освещались. Он сделал резкий поворот, выбежал к краю сцены и сразу увидел несколько танцовщиц, которые в панике метались от кулисы к кулисе.

Сцена была завалена грудой обломков, над которыми еще не осела пыль, а оркестранты, репетировавшие в яме, в шоке – кто все еще сидя, а кто стоя – прижимали к себе инструменты.

Пока Аса в ужасе обозревал разрушения, Жан-Мари оперся окровавленными ладонями на обломки, с трудом выбрался наружу и прохрипел:

– Эва… Она там.

Аса быстро окинул взглядом тех, кто остался снаружи, но даже раньше, чем убедился, что Эвы среди них нет, сердце подсказало ему правду.

«Боже мой! Она там, под обломками».

Глава 6

Той ночью королевская стража пришла за Дав. Ее увели в самую чащу леса, где стояла ветхая избушка. Внутри горели свечи, и пламя их отражалось на кроваво-красных стенах. Король сидел за столом, его огромный живот едва помещался на коленях. На столе стояла бутылка вина и лежала буханка хлеба. Стражники ушли, оставив девушку наедине с отцом. Дав присела в глубоком реверансе.

«Ваше величество…»

Грохот собрал огромную толпу: прибежали садовники, кровельщики, музыканты и прочий театральный люд.

– Надо расчистить завал! – крикнул Аса, схватив самую большую доску и отбросив ее в сторону. Мысль об Эве, одной, под грудой строительного мусора, возможно, раненой, сжимала сердце холодными щупальцами страха. – Ты видел ее? – обратился он к Жану-Мари, ни на минуту не прекращая работу. – Она жива?

– Не знаю, – мрачно буркнул тот, с не меньшей энергией расшвыривая доски. – Она стояла на сцене с двумя-тремя танцовщицами, когда все рухнуло. Я пытался найти ее, но всюду обломки, пыль, и ничего не видно.

– Принесите свет! – крикнул Аса и сорвал с себя сюртук, сковывавший движение.

Подвал использовали как склад, и пол его был на восемь футов ниже той части сцены, которая уцелела. Вниз вели люки. Внизу в воздухе висела густая пыль, и Аса закашлялся, пытаясь хоть что-то разглядеть, потом услышал чье-то дыхание и слабый стон. Кто-то тронул его за плечо. Оглянувшись, он увидел Фогеля, который протягивал ему свечу.

Аса спрыгнул вниз, взял ее и поднял повыше, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, но видел лишь обломки. К нему спрыгнул и Жан-Мари, заполнив собой почти все пространство.

Не говоря ни слова, Аса, закрепив свечу в трещине, принялся вытаскивать обломки и передавать Жану-Мари, который складывал их в кучу. Вдвоем они довольно быстро раскопали огромную балку, лежавшую поперек завала. Выругавшись, Аса уперся в нее плечом и попытался сдвинуть. Она немного подалась, но зато вниз с нее посыпались более мелкие обломки. Даже если ему удастся сдвинуть балку, есть риск вызвать дальнейший обвал. Он повернулся и стал медленно сдвигаться вправо, пытаясь обойти балку.

– Ты ее видишь? – спросил лакей.

Аса прищурился, вытянул шею и заметил желтое пятно. Этим утром на танцорах были желтые костюмы.

– Похоже, завалило кого-то из танцовщиц.

«Где, черт возьми, Эва?»

Он сделал еще один небольшой шажок, но был остановлен штабелем досок. Аса ухватил одну и вытащил, потом, извернувшись, сумел протиснуть мимо своего живота и передать лакею. Проделав эту операцию дважды, он, наконец, увидел бледное испуганное лицо танцовщицы Полли Поттс.

– Все будет хорошо. Мы тебя вытащим, дорогая, – успокоил ее Аса. – Ты не видела мисс Динвуди?

– Нет, – всхлипнула перепуганная девушка. – Мне так жаль!

– Ладно-ладно, малышка, потерпи. Можешь подползти ко мне?

Та кивнула, выбралась из углубления, в котором застряла, и вскоре оказалась рядом с Асой. Он коснулся ее плеча.

– Цела? Не ранена? Жан-Мари, лакей мисс Динвуди, поможет тебе выбраться.

Полли кивнула и стала пробираться к свету, а он опустился на четвереньки и стал протискиваться в узкий проход, откуда только что выбралась Полли. Все тело горело огнем от нестерпимого зуда, над головой нависали остатки сцены, готовые в любой момент рухнуть. Если это произойдет, и он, и мисс Динвуди будут погребены заживо.

Но он слышал тихие стоны и упорно полз вперед. При одной мысли об Эве, может быть, раненой или даже умирающей, сил у него словно прибавилось.

Он продолжал продираться сквозь завал, стараясь не думать ни о чем плохом, и тут стоны неожиданно прекратились. Нет! Это невозможно! Он даже представить себе не мог, что ему больше не придется с ней спорить. Добравшись до последней доски, он с удивлением заметил свежие опилки и до странности ровный торец. Аса осторожно потянул доску на себя и на мгновение замер.

Доска оказалась наполовину пропиленной, а вторая ее половина, переломившись, теперь щетинилась зазубренным краем.

Глубоко вздохнув, чтобы сдержать ярость, он передал доску Жану-Мари и, опять наклонившись, наконец увидел распахнутые в ужасе глаза.

Эва полулежала, засыпанная обломками, а на ее коленях он увидел темноволосую голову танцовщицы. Эва облизнула губы, и Аса заметил пятно крови у нее на виске.

– Надо вытащить ее отсюда. Я… я не знаю, жива ли она. Она сначала стонала, но теперь не издает ни звука.

Аса взглянул на девушку и сразу понял, что уже слишком поздно.

– Эва, ты-то как?

Она подняла руку, коснулась своих золотистых волос, засыпанных пылью, и поморщилась.

– Я… моя голова.

Аса кивнул. Похоже, она ударилась, или это шок.

– Держись.

Путь к ней преграждала большая балка, и Аса, упершись ногами, обхватил ее руками и попытался сдвинуть. Сначала ничего не происходило, потом балка все же с треском сдвинулась, осыпав все вокруг мелкими обломками.

Отдышавшись, он повторил попытку: тянул эту проклятую балку, прижимая к груди, словно любимую женщину. После третьей попытки к нему сумел подобраться Жан-Мари, и сразу стало легче.

– Эва? – позвал телохранитель.

Аса сообразил, что он не может ее видеть, только слышит голос.

– Судя по внешнему виду, она почти не пострадала, но там Дебора, одна из танцовщиц. Сейчас вытащу ее и передам тебе.

– Она… – начал Жан-Мари, но Аса покачал головой, заставив его замолчать.

Лакей поморщился, но кивнул.

– Хорошо.

Аса подполз к Эве, и та, продолжая гладить Дебору по щеке, потрясенно взглянула на него:

– С ней… плохо?

– Позволь я возьму ее.

Он подхватил танцовщицу под мышки, вытащил из-под завала и, передав Жан-Мари, нырнул обратно. Эва не стонала, но ее правая нога была завалена внушительной грудой обломков. Пришлось их разгрести, чтобы можно было взять ее на руки.

– Ты можешь двигаться?

– Конечно, – в некотором изумлении ответила Эва, словно ее оскорбил нелепый вопрос.

– Узнаю несгибаемую леди! – рассмеялся Аса, убрал последние обломки и освободил ее правую ногу. После этого он наклонился и бегло осмотрел ее.

К его огромному облегчению, на ее платье не было следов крови, не заметил он и других повреждений. Над их головами нависали сломанные доски, готовые рухнуть в любой момент, и он протянул Эве руку.

– Давай выбираться.

Она посмотрела на его руку так, словно не понимала, зачем ей ее протягивают, потом, очнувшись, ухватилась за нее и медленно поползла ему навстречу.

– Вот молодец, – подбодрил ее Аса. – Настоящая героиня.

Он схватил ее вторую руку, как только смог дотянуться, проигнорировав ее недовольный писк, выдернул из-под завала и прижал к груди. Боже, какая же она легкая! И это при таком высоком росте! Аса чувствовал тонкие косточки ее плеч, изгиб талии и мысленно благодарил Господа, что она не погибла под завалом.

Аса стал пробираться обратно, к свету и к людям, которые их ждали. Эва сначала дрожала как осиновый лист в его руках, потом ее тело напряглось, и она попыталась отстраниться. Он уже собрался было что-то съязвить, но не успел: они вышли к свету.

– Ах, моя малышка! – тут же захлопотал Жан-Мари. – Ты у меня такая смелая. Еще немного, и все было бы кончено.

Лакей потянулся к Эве, и Асе против своего желания пришлось отдать ее гиганту.

– Там больше никого нет, – сказал лакей, когда Аса хотел было опять нырнуть в завал.

– Что? – Он вытер пот с лица рукавом. – Но мне сказали, что провалились три танцовщицы.

Жан-Мари кивнул.

– Фогель и кто-то из музыкантов вытащили третью девушку с другой стороны.

– Она…

– В шоке, но не пострадала. По крайней мере, так мне сказал Фогель.

– Слава богу.

Жан-Мари ловко вылез из дыры, Аса последовал за ним, огляделся и присел на корточки возле Эвы.

Она сидела с закрытыми глазами, прислонившись спиной к стене. Аса нахмурился, но тут заметил топтавшегося рядом Маклиша и, прищурившись, окинул архитектора не самым добрым взглядом.

– Я уже послал за доктором, – сказал тот и тут же всполошился, заметив Фогеля. – Ганс, Ганс, ты ранен?

– Да, кажется, – пробормотал Фогель, вытирая кровь с шеи. – Твой театр едва не убил нас всех!

Маклиш вспыхнул:

– Это не моя вина. Мой проект совершенно безопасен.

Музыкант возмущенно фыркнул, и ссадина на его шее опять налилась кровью.

– Это называется «безопасен»? Сцена обвалилась!

Аса, прерывая их перепалку, повысил голос:

– Где Полли и вторая танцовщица, которую вы спасли?

– Мы устроили обеих в одной из гримерок, – буркнул Фогель.

– Хорошо, – кивнул Аса, подумав, что надо поговорить с доктором, а потом послать за материалами для восстановления сцены…

– А еще одна девушка? – слабым голоском нарушила ход его мыслей Эва.

Аса наклонился, подхватил ее на руки и, не обращая внимания на слабое сопротивление, понес в кабинет.

– Но я хочу знать… – возмутилась Эва.

– Она мертва. – Аса хотел сказать это мягко, но не получилось.

– О…

Он ждал вопросов, но их не последовало. Возможно, она знала об этом с самого начала, но все же надеялась…

Он теснее прижал ее к груди и, чувствуя биение ее сердца, чертовски, прямо-таки неприлично обрадовался, что умерла не она.

Помолчав, Эва спросила:

– Как это могло случиться, ты знаешь?

– О да, – мрачно рыкнул Аса, – причем совершенно точно. Саботаж.

Эва в недоумении уставилась на этого странного мужчину. Только что протиснулся в дыру, куда мог бы пролезть разве что маленький ребенок, и спас их с Полли, и все это так, будто между прочим, а теперь заявляет совершенно обыденным тоном, что кто-то намеренно вызвал обрушение сцены.

– Саботаж? Но зачем?

– Чтобы уничтожить меня, конечно.

Он остановился перед дверью кабинета, крепко прижимая Эву к груди. Она инстинктивно напряглась, ни на секунду не забывая, кто ее несет. Одной рукой Аса Мейкпис держал ее под коленками, другой – обхватил за плечи, и был он так близко…

Только сам Аса этого, похоже, не замечал. Резким движением плеча он распахнул дверь кабинета. Как только они оказались внутри, Эва попыталась высвободиться из его объятий, и ему, в конце концов, пришлось ее отпустить. Едва коснувшись ногами пола, она сделала два шага в сторону от него – сделала бы больше, но размеры кабинета не позволили – и наткнулась на угол стола. У нее все еще дрожали ноги и гудела от удара голова, но она сложила руки на груди и попыталась собраться с мыслями.

– Почему ты считаешь, что это чей-то злой умысел? По-моему, куда вероятнее халатность, как с черепицей.

Аса нахмурился.

– Сцена рухнула не просто так: я видел подпиленные доски.

Эва растерянно заморгала.

– Но кто это мог сделать? И зачем так рисковать?

– Ты что, мне не веришь? – раздраженно спросил Аса.

– Да нет, – поморщилась она, – просто пытаюсь понять.

– Что здесь понимать? – почти выкрикнул Аса. – Эту проклятую сцену испортили намеренно! Это вредительство!

– Хорошо, пусть так. – Она вдохнула, изо всех сил стараясь успокоиться. – Но зачем кому-то уничтожать сцену, подвергать опасности людей, если целью был ты?

– Черт побери! Откуда мне знать? У треклятого Шервуда есть все основания вредить как мне, так и моему театру.

Эва в недоумении уставилась на него.

– Ты действительно считаешь, что это мистер Шервуд прополз под сцену с пилой и…

– Ну, может, не сам, а нанял какого-нибудь негодяя!

– Но в этом же нет смысла, – возразила Эва. – Зачем Шервуду все эти проблемы, если только на прошлой неделе он предлагал мне выкупить долю Вэла в «Хартс-Фолли»?

Аса грохнул кулаком по столу с такой силой, что столешница вполне могла бы повторить судьбу сцены.

– В этом все и дело. Ты не продала ему долю, и теперь он пытается уничтожить меня, уничтожив мой театр.

Эва вспомнила мистера Шервуда, с которым несколько раз встречалась по разным делам: довольно приятный улыбчивый джентльмен, не скрывает своей любви к деньгам и умеет их зарабатывать, абсолютно не склонный к насилию. Кто бы ни устроил это со сценой, он не мог не знать, что при этом пострадают люди.

– Это нелепо.

– Ах, значит, я параноик? Мне померещилось? – Он прищурился. – За десять лет в театре, в этом парке, я изучил таких людей, как проклятый Шервуд, вдоль и поперек, не то что ты, испуганная маленькая мышка, которая прячется от жизни.

У Эвы аж дыхание перехватило, руки сами собой сжались в кулаки.

– Да как ты можешь! Ничего, кроме своего парка, не видишь и видеть не хочешь. Ко всему остальному ты слеп!

Аса наклонился к ней, так что его горячее дыхание коснулось ее губ.

– И я прав!

Эва широко открыла глаза, чтобы не дать пролиться слезам горькой обиды. Но почему ей так больно? Ведь в этом нет никакого смысла. Она же знала, кто он и что собой представляет. И потом, он не сказал ничего нового…

Эва вздернула подбородок.

– Тогда, полагаю, говорить нам не о чем!

Она шагнула было к двери, но Аса крепко схватил ее за руку и удержал, прорычав:

– Ну уж нет!

Ее сковал тошнотворный страх, но она постаралась отогнать его.

– Отпусти меня.

– Тебе что, неприятно мое прикосновение? – Он склонил голову, губы скривились в неприятной ухмылке.

– Да! – выкрикнула Эва, утратив остатки терпения и самоконтроля.

Именно в этот момент Аса схватил ее за плечи, рывком привлек к себе и впился в губы.

И рассудок вмиг покинул Эву…

Губы этой пугливой мышки оказались мягкими и нежными, что никак не вязалось с ее резким и вздорным характером. На целых полминуты Аса утонул в их податливой сладости. Он заставил ее замолчать самым примитивным и надежным способом, который мужчина может применить к женщине, но вдруг почувствовал: что-то не так.

С циничной усмешкой Аса отстранился. Ну да. Она аристократка, а он кто? Мужлан, беспородный, недостойный ее поцелуя. Несомненно, она испытывает к нему отвращение. Только на ее лице он увидел другое: не отвращение, а страх.

Ее лицо стало белым как мел, словно она увидела привидение. Губы дрожали, но она не издала ни звука.

– Эва?..

Ее лицо вдруг сморщилось, губы скривились, и откуда-то из глубины ее существа вырвался самый ужасный звук, который Асе доводилось слышать, – она завыла.

Еще не успев сообразить, что происходит, он отлетел в сторону с такой силой, что с трудом сумел удержаться на ногах, ухватившись за стол.

– Какого черта?

Но Жан-Мари уже нежно обнимал Эву, не обращая никакого внимание на него.

– Моя маленькая, ты в безопасности, я с тобой. Тебе ничто не угрожает.

Эва никак не отреагировала.

Аса выпрямился, не сводя с нее глаз.

– Чем вы так ее напугали? – грозно вопросил гигант, будто он и не слуга вовсе, а фаворит великой герцогини.

Аса смотрел на Эву, и грудь его словно сжимало в тисках.

Жан-Мари устремил на него подозрительный взгляд.

– Я же не идиот и вижу: вы сделали что-то… странное, иначе она не была бы в таком состоянии.

– Я ее поцеловал, – признался Аса, не чувствуя ни стыда, ни смущения.

Да, так он пытался усмирить ее гнев, но ведь никакой боли не причинил!

Жан-Мари рыкнул, явно выражая крайнее отвращение.

– Пойдем, дорогая, все хорошо, Жан-Мари отведет тебя домой.

Эва ничего не говорила и не шевелилась.

Мейкпис ощутил, как по спине пополз холодок страха. Это было неестественно. Создавалось впечатление, что разум покинул ее.

– Что с ней?

Жан-Мари проигнорировал его, подвел Эву к стулу и усадил.

– Посиди пока, а я пошлю за экипажем. Мы поедем домой, и ты выпьешь своего любимого чая.

Лакей направился к двери, но Аса преградил ему путь.

– Сначала ответь: что не так с твоей хозяйкой?

В черных глазах полыхнул гнев:

– Вы прикоснулись к ней.

Но Аса не собирался сдаваться.

– Да, и что? Я же не причинил ей боли.

– Это не важно, – холодно заметил Жан-Мари. – Вашего прикосновения – как прикосновения любого мужчины – достаточно, чтобы привести ее в такое состояние.

– Проклятье! Но ты ведь тоже мужчина! – прорычал Аса. – И ничего, она не падает в обморок.

Губы Жана-Мари дернулись.

– Я ее друг, у меня есть жена, и уже много лет мы рядом с ней. Я охраняю ее и сумел завоевать доверие.

Аса покачал головой, глядя на Эву, сгорбившуюся на стуле. Что ж, по крайней мере не впала в ступор, но на них не смотрела, хотя не слышать их разговора не могла.

– Но почему? – не мог взять в толк Аса. – Что послужило причиной?

– Это не моя история, и не мне вам ее рассказывать, – заявил Жан-Мари и уже взялся за ручку двери, но секунду помедлил и тихо добавил через плечо: – Вам придется спросить ее.

Он вышел в коридор, где его, вероятно, уже кто-то ждал: до Асы донеслись обрывки слов, – почти сразу же вернулся и ласково сказал:

– Пойдем, моя маленькая. Экипаж уже здесь.

Аса сжимал и разжимал кулаки, чувствуя себя совершенно беспомощным.

– Вам потребуется больше часа, чтобы добраться до Темзы, переправиться и там уже нанять другой экипаж, до дома.

Жан-Мари посмотрел на него, вскинув бровь.

– Есть идеи получше?

Аса понурился.

– Нет, к сожалению.

Когда лакей вел Эву к двери, она опустила голову, словно смущена, пребывает в замешательстве. Аса сразу почувствовал себя лучше. Любая эмоция лучше, чем ужасная абсолютная пустота

– Я позабочусь о ней, – сказал Жан-Мари.

Аса хотел бы сам отвезти ее домой и попытаться выяснить, что с ней, но у него есть театр, а в нем – вредитель.

Проводив взглядом Жана-Мари и Эву, он отправился на сцену. Этим он займется потом. Сначала надо позаботиться о театре, парке и людях.

А что с ней произошло, он непременно выяснит…

Глава 7

Король указал на хлеб и вино: «Ешь, девочка». Дав села на маленький стульчик, отломила кусочек хлеба и положила в рот, ни на мгновение не забывая смотреть в глаза родителю. Короля это раздражало, и он указал ей на вино: «Пей!» Дав налила себе стакан, по-прежнему не спуская с отца глаз.

И лицо его исказила ярость.

Позже тем же вечером Бриджит Крамб открыла дверь Гермес-Хауса, и, обнаружив на пороге Малколма Маклиша в чрезвычайно взъерошенном состоянии, удивленно отступила. Архитектор часто приходил в особняк, поэтому домоправительница привыкла к нему, хотя обычно он являлся без пятен на сюртуке и строительного мусора в волосах.

– Мне необходимо написать его светлости, – заявил Маклиш, споткнувшись о порог. – Сегодня рухнула проклятая сцена. Одна из танцовщиц погибла.

Поскольку это было заявление, а не вопрос или приказ, Бриджит ни слова не говоря, повела молодого человека в кабинет герцога. Спотыкаясь, он поднимался за ней по лестнице. Бедняга казался совершенно измотанным, и ей стало его жалко.

Бриджит открыла дверь кабинета и сказала:

– Располагайтесь, а я принесу чай и легкие закуски.

Он благодарно улыбнулся.

– Да благословит вас Господь, добрая женщина. С раннего утра ничего не ел.

Бриджит кивнула и вышла.

В Гермес-Хаусе, как и во многих особняках представителей высшего класса, имелась лестница для слуг в задней части дома, которая скрывалась за дверью, обитой дубовыми панелями. По ней Бриджит и спустилась в кухню.

Миссис Браун стояла у большого кухонного стола и месила тесто.

– Приготовьте поднос с чаем и закусками для мистера Маклиша, – велела ей миссис Крамб.

– Да, мэм, – улыбнулась кухарка, женщина средних лет с вьющимися седыми волосами, которые она собирала в тугой пучок и прятала под чепцом. Ее нисколько не беспокоило, что ей приказывает такая молодая дама. – Бетси отнесет все наверх.

– Нет необходимости, – сказала Бриджит. – Я отнесу сама.

Миссис Браун никогда не задавала лишних вопросов и не подвергала сомнению распоряжения экономки, а просто их выполняла. Кухарка была начисто лишена любопытства, за что Бриджит была ей очень благодарна.

Кухарка подозвала одну из помощниц, которая что-то мыла в горячей воде. Девушка вытерла насухо руки и принялась готовить чай и закуски. Очень скоро поднос был готов, и миссис Браун передала его Бриджит. Поблагодарив кухарку кивком, экономка вышла, поднялась по лестнице, взглянула, как всегда, в одно из множества зеркал, которыми были увешаны стены, и с раздражением отметила, что чепец, всегда сидевший безупречно, слегка съехал на бок.

Когда она вошла в кабинет, мистер Маклиш что-то яростно писал.

Она поставила поднос рядом с ним, взглянула на письмо, успела разобрать три слова: «…возможно, намеренное вредительство…» – и отвела глаза.

– Да благословит вас бог, – выпалил мистер Маклиш, наливая себе чаю. – Всю вторую половину дня я помогал расчищать завалы.

– Похоже, что-то серьезное. – Бриджит немного встревожилась. – Известно, что вызвало обрушение?

Мистер Маклиш ответил, увлеченно намазывая булочку маслом:

– В точности нет, но некоторые доски, поддерживавшие сцену, были частично подпилены. Так мне сказал мистер Харт. Он подозревает, что это вредительство.

Бриджит задумалась. Получается, кто-то не хочет, чтобы «Хартс-Фолли» открылся, а значит, возникает закономерный вопрос: злоумышленники охотятся за мистером Хартом или самим герцогом Монтгомери?

Мистер Маклиш откусил от булочки и, запечатав письмо, передал его Бриджит, не преминув заметить:

– Не понимаю, почему его светлость не пользуется почтой.

– Не могу сказать, – ответствовала Бриджит, взяв письмо.

– Спасибо, миссис Крамб. Вы, как всегда, на высоте, все у вас под контролем. Вероятно, это потому, что вы из шотландцев.

Лицо Бриджит застыло.

– Боюсь, вы ошибаетесь. В моих жилах нет шотландской крови.

– Нет? Жаль. Я обычно сразу распознаю акцент соплеменников. – Маклиш встал, потянулся и широко зевнул. – Мне, пожалуй, пора вернуться в «Хартс-Фолли». Когда я уходил, там еще расчищали подвал. Думаю, работы хватит на всю ночь.

– Желаю удачи, мистер Маклиш.

Проводив гостя, миссис Крамб тщательно заперла дверь, быстро вернулась в дом через кухню и прошла в свою маленькую комнатку рядом с кладовой. Там она подошла к зеркалу, висевшему над комодом. Оно было ненамного больше ее лица, но ее это вполне устраивало. Бриджит развязала тесемки и сняла чепец. Ее черные, как вороново крыло, волосы были стянуты в тугой пучок на затылке, отчего совершенно белая прядь над левым глазом была практически не видна.

Убедившись, что все заколки на месте, она вернула чепец на голову, позаботившись, чтобы белая прядь была полностью скрыта.

Наконец, аккуратно завязав тесемки, она удовлетворенно кивнула своему отражению и вернулась к делам насущным.

Близился вечер, когда Аса добрался до дома мисс Динвуди. Прежде чем подняться по чисто выметенным ступенькам, он несколько секунд постоял, словно собираясь с духом.

На стук вышел Жан-Мари и молча уставился на гостя.

– Как она? – спросил Аса.

– Она не пострадала, но перенервничала и сейчас отдыхает, – неохотно ответил лакей и хотел было закрыть дверь, но Аса успел вовремя придержать ее ногой.

За последние дни он постоянно сталкивался с гигантом и осознал, что Жан-Мари для мисс Динвуди больше, чем телохранитель, больше, чем лакей: так относиться к ней мог бы старший брат или другой близкий родственник.

Жан-Мари окинул его каменным взглядом.

– Она вас не примет.

– Разумеется. – Аса устало привалился к дверному косяку. – Но так уж вышло, что я пришел к тебе.

Телохранитель явно удивился.

– Правда? А с какой стати я вам понадобился, мистер Харт?

– Мейкпис, – поправил его Аса. – Мне предстоит с ней работать, а ты знаешь ее лучше, чем кто-либо другой. Я бы хотел узнать о ней больше.

– Я не стану выдавать ее секреты.

Аса покачал головой.

– Я и не прошу.

– Значит, это чисто деловой визит? – прищурился Жан-Мари.

Аса заколебался и отвел глаза. Конечно, «Хартс-Фолли» сейчас… всегда занимал все его мысли: это дело его жизни, его душа и сердце, – но и Эва Динвуди его чем-то задела. Ее любовь к порядку, резкость и прямота так не вязались с уязвимостью, которую она всеми силами старалась скрыть.

Аса не мог бы сказать, что они подружились, вовсе нет: она ведь принадлежит к другому классу, ведет совсем не такую жизнь, как он, и они спорят из-за любой мелочи, – но уж врагами точно перестали быть. И если бы его визит был чисто деловым, разве находился бы он здесь сейчас, после того как весь день расчищал завалы?

Он твердо посмотрел на Жана-Мари и честно признался:

– Нет, я пришел не только по делу.

Должно быть, чутье подсказало ему, при каких условиях пускают в этот дом, потому что лицо верного стража прояснилось, он кивнул и сделал шаг в сторону:

– Проходите. Мы можем поговорить в кухне.

Они миновали вестибюль и прошли по коридору в заднюю часть дома, где располагались хозяйственные помещения. При их появлении прелестная рыжеволосая женщина, которая что-то мешала в котелке, несказанно удивилась.

– Тесс, – проговорил Жан-Мари, – у нас гость. Это мистер Аса Мейкпис, владелец «Хартс-Фолли». Мистер Мейкпис, это Тесс Пепин, кухарка мисс Динвуди и моя жена.

Откровенная гордость, с которой он произнес эти слова, не могла не вызвать улыбки. Аса никогда не слышал, чтобы чернокожий женился на англичанке, но после стольких лет в театре уже мало чему удивлялся.

Он учтиво кивнул:

– Миссис Пепин…

Кухарка в мгновение ока стала пунцовой и уронила ложку.

– О! Рада познакомится с вами. Не хотите ли чаю?

– Буду очень признателен.

Аса целый день занимался расчисткой завалов – даже перекусить не удалось, – и теперь голод давал о себе знать.

Миссис Пепин кивнула и занялась приготовлением чая и закусок:

Аса взглянул на Жана-Мари, и тот предложил, указав на видавший виды стул возле кухонного стола:

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Аса уселся и опять посмотрел на кухарку, наливавшую воду в чайник. «Осведомлена ли она о проблемах хозяйки, как ее муж?» Тот, судя по всему, понял, о чем думает гость.

– Мы женаты уже три года, но работаем у мисс Динвуди гораздо дольше. Мне потребовалось два года ухаживаний, чтобы уговорить Тесс стать моей.

Кухарка, смутившись, со слабым упреком взглянула на мужа, а Жан-Мари ухмыльнулся в ответ, показав белые зубы, ослепительные на фоне черного лица.

– Но могу вас заверить, что игра стоила свеч: я ни на секунду не пожалел, что так долго ждал.

Тесс залилась краской и, что-то пробормотав себе под нос, принялась накрывать на стол.

Аса спрятал улыбку и уже серьезно взглянул на Жана-Мари.

– А как давно ты служишь мисс Динвуди?

– Больше десяти лет, но вы ошибаетесь: я нахожусь на службе у герцога Монтгомери, так же как моя жена и Руфь, горничная мисс Динвуди. Его светлость полностью обеспечивает свою сестру.

Тесс грохнула чайник на плиту, резко развернулась и наставила на мужа ложку:

– Ты уже давно ничего не должен, а он до сих пор не позволяет тебе жить так, как хочется, и заниматься тем, к чему лежит душа.

Она замолчала, взглянув на гостя, прикусила губу и отвернулась к плите.

Аса задумчиво прищурился. Почему-то всегда все возвращается к герцогу. Вспомнилась первая встреча с герцогом Монтгомери. Они с Аполлоном пили вино на руинах сгоревшего театра. Аса к тому времени хоть и прикончил уже бутылку, но отлично запомнил золотистые волосы герцога, жеманные манеры и экстравагантные пышные кружева на запястьях. В то время Асу больше всего заинтересовали деньги, которые герцог предложил: совершенно нежданная удача, на которую он никак не мог рассчитывать. Он решил тогда, что герцог – обычный аристократ-денди, который, повинуясь капризу, заинтересовался театром, но теперь, годом позже, узнал его лучше. Монтгомери сам нанял Маклиша, чтобы спроектировать и построить театр для парка развлечений, но настоял, чтобы все было готово уже к осени, да и вообще совал свой аристократический нос во все дела «Хартс-Фолли».

Аса больше не относился к Монтгомери с пренебрежением, несмотря на некоторые странности этого человека.

– Как тебя нанял Монтгомери? – спросил он у Жана-Мари.

– Это целая история. Хотите ее услышать?

Аса кивнул.

Черный гигант, явно довольный, выдвинул стул и расположился за столом.

– Я был рабом на сахарной плантации в Санта-Доминго, в Вест-Индии. Меня привезли туда еще ребенком из Африки – по крайней мере, так говорила моя мама. – Жан-Мари вздохнул. – Она умерла, когда мне было лет семь-восемь, так что больше я ничего о себе не знаю: где родился, в какой семье… Я вырос на плантации среди африканских рабов. Хозяйка во мне души не чаяла, поэтому взяла меня в дом, где я выполнял несложную работу. Это ведь куда лучше, чем гнуть спину на плантации. Все изменилось, когда моя хозяйка умерла. Мне тогда было пятнадцать. Домой приехал ее старший сын и, увидев, что я молод и силен, отправил меня работать в поле. Но я уже к тому времени избавился от рабской покорности, когда надсмотрщик стал бить хлыстом старую женщину за то, что слишком медленно работала, вырвал хлыст из его рук. Потом меня, конечно, скрутили, и надсмотрщик превратил мою спину в кусок мяса – до сих пор остались шрамы.

Жан-Мари больше не улыбался, его лицо был мрачным, и его жена, поставив котелок с жарким на стол, положила ладонь мужу на плечо.

Он накрыл ее руку своей и продолжил:

– Потом меня подвесили за руки на всю ночь, чтобы другим неповадно было, но я сумел освободиться и сбежал. Только вот убежать далеко мне не удалось. – Он посмотрел на жену, и лицо его просветлело. – Садись с нами, дорогая: давай попробуем твое великолепное жаркое.

Тесс кивнула, принесла две миски и села рядом с мужем, почти вплотную, словно хотела своей близостью утешить, успокоить.

Жан-Мари опять поднял глаза на гостя.

– В общем, меня поймали, опять избили, долго думали, что со мной делать, и, в конце концов, решили повесить, но на этот раз, как вы понимаете, уже за шею. И что вы думаете? Накануне ночью в порт прибыл герцог Монтгомери, увидел, как сколачивают виселицу, и предложил хозяину продать меня ему. Потом послал за доктором, заплатил ему за мое лечение, а когда я немного оправился, забрал меня с собой. Он научил меня говорить по-английски, одевал и кормил, терпеливо ожидая, пока я обрету прежние силы.

Жан-Мари покачал головой, зачерпнул ложкой жаркого, но до рта не донес, потому что Аса недоуменно спросил:

– Но почему? Герцог не показался мне особо сострадательным.

Жан-Мари криво усмехнулся.

– То есть вы хотите сказать, что он спас мне жизнь, вылечил и выходил меня вовсе не из христианского милосердия?

Аса фыркнул и попробовал жаркого. Оно оказалось выше всяких похвал: густое, с большим количеством мяса, картофеля, моркови и пастернака.

– Именно так.

– И вы совершенно правы, – невозмутимо сказал Жан-Мари. – Герцогу нужен был человек, которому он мог бы доверять как себе, обязанный ему жизнью. Как я.

– Зачем?

– В этом и заключается суть. – Лакей кивнул, словно Аса наконец-то вник в ситуацию. – Он искал того, кому мог бы доверить охрану сестры.

– И выбрал тебя? – Аса прищурился. – Ты отвечаешь за ее безопасность.

– Да, уже десять лет, но не только. Моя задача – не допустить, чтобы мужчина хотя бы прикоснулся к хозяйке.

– Монтгомери так заботится о добродетели сестры?

– Нет, – покачал головой Жан-Мари, – опасается за ее рассудок.

Аса положил ложку.

– Что ты имеешь в виду?

– Вы видели, что с ней творилось сегодня? – очень серьезно сказал Жан-Мари. – У нее есть демоны, у моей девочки, и являются они к ней в виде мужчин и собак.

Аса стиснул кулак. Не трудно догадаться, почему девушка может бояться мужчин, но он хотел удостовериться.

– Почему?

– А вот этот вопрос уже не ко мне.

Аса молча доел жаркое, поблагодарил Тесс и поднялся.

– Тогда я задам его мисс Динвуди.

Жан-Мари тоже встал и многозначительно повел обтянутыми белой рубашкой мощными плечами.

– Я не позволю вам причинить ей боль.

Аса скрипнул зубами. Он должен уйти, позабыть о мисс Динвуди и ее брате, который решил оградить ее от всего мира, но… не мог.

Не мог и все тут.

Опершись кулаками о кухонный стол, он заявил черному гиганту:

– Ты думаешь, что защищаешь ее, не позволяя ни одному мужчине прикоснуться к ней? А тебе не приходило в голову, что она живет в постоянном страхе всякий раз, когда покидает этот дом? Это не жизнь, мой друг, а чертова могила, которую для нее вырыл ты.

Он ждал взрыва ярости, но, странно, уголки губ гиганта дернулись. Нет, это не была полноценная улыбка, но все же…

– Вы считаете, что, познакомившись с ней всего пару дней назад, знаете, что для нее лучше?

Аса вздернул подбородок.

– Черт возьми, да! Возможно, я не знаю, что ей нужно для счастья именно сейчас, но точно не это…

Телохранитель несколько минут стоял неподвижно и совершенно бесстрастно смотрел на мужчину, бросившему ему вызов, потом поднял глаза вверх, как будто мог видеть свою хозяйку сквозь потолок, и сказал:

– Хорошо. Тогда идите к ней.

Эва склонилась над увеличительным стеклом, всматриваясь в миниатюру, над которой работала. Это было изображение молодой леди вполуоборот, с распущенными волосами, отброшенными с лица. Стоило окунуть кисть в красную краску, и улыбка леди сразу стала ярче. Теперь она выглядела счастливой, и Эва втайне позавидовала ей.

Дверь гостиной приоткрылась, но Эва не подняла головы, лишь попросила:

– Ты можешь поставить поднос на стол, Руфь, спасибо.

– Вообще-то я не Руфь, – послышалось в ответ.

Эва судорожно вздохнула и оцепенела. Разумеется, стук во входную дверь чуть раньше она слышала, но поскольку наверх никто не поднялся, сделала вывод, что Жану-Мари удалось спровадить мистера Мейкписа.

Значит, ошиблась.

Она подняла голову и увидела мистера Мейкписа, державшего поднос с едой как плохо обученный лакей.

Их взгляды встретились, и Аса сказал, осмотрев поднос весьма подозрительным взглядом:

– Кухарка приготовила для тебя, по ее заверению, очень нежные яйца, а по мне, так почти сырые, и какие-то тушеные фрукты.

Эва кивнула:

– Чернослив.

Аса поднял глаза.

– Что?

Эва указала на поднос.

– Тушеный чернослив. Мое любимое блюдо. Хочешь попробовать?

Его взгляд выражал столь явный испуг, что Эва поневоле улыбнулась.

– Да, уверен, что чернослив – восхитительное блюдо, но я уже поел на кухне.

– С Жаном-Мари, полагаю?

Аса искоса наблюдал за ней, ставя поднос на низкий столик перед диваном.

– Да. Он сказал, что с тобой все в порядке, поэтому можно тебя навестить.

– Он прав.

Эва боялась, что сейчас он начнет задавать вопросы о ее странной реакции на обычный поцелуй, решила отругать Жана-Мари за то, что позволил мистеру Мейкпису войти в ее комнату, но чувствовала сейчас лишь бесконечную усталость.

Она жила со своим страданием уже больше десяти лет и временами уставала от тяжести ноши.

Эва встала и пересела на стул, поставленный напротив диванчика. Тесс приготовила для нее очень легкий ужин: как раз такой, чтобы суметь съесть после столь тяжелого нервного дня, – и Эва была ей за это очень благодарна. Тесс не только отличная кухарка, но и очень тонко чувствующая женщина.

Мистер Мейкпис уселся на диван, несколько секунд молча наблюдал, как она ест, и вдруг выпалил:

– Мне очень жаль.

Эва на мгновение застыла с вилкой на весу, потом молча кивнула и продолжила есть.

Аса пригладил растрепанные волосы, отчего они взъерошились еще больше, и добавил:

– Я был зол: сцена рухнула, все сроки срываются, – иначе не повел бы себя столь бесцеремонно.

– Но почему ты сделал именно это? – спросила Эва.

Он пожал плечами и откинулся на спинку дивана, вытянув ноги. Ну почему этот мужчина всегда занимает так много места?

– Я уже сказал, что был зол.

– И злость вызвала желание меня поцеловать?

Аса поморщился, пожал плечами и признался:

– Да. Почему? Не знаю. Мы, мужчины, очень примитивные существа: путаем злость, агрессию и страсть и обращаем все это на женщину, которая находится рядом.

Эва молча кивнула.

– Но это вовсе не значит… – Он машинально протянул к ней руку, но тут же отдернул.

Эва с сожалением заметила, что он не может просто дотронуться до нее, как до любой другой женщины, а он отвел глаза.

– Я никогда не причиню тебе боли, Эва: ни тебе, ни любой другой женщине.

– Я знаю, – прошептала она, глядя на его руку, которая мгновение назад была протянута к ней, а теперь лежала у него на колене: большая, мужская, с царапинами на загорелой коже, – и вдруг почувствовала такую тоску, что захотелось плакать. – Я знаю, но это неважно. Хотел ты причинить мне боль или нет, хороший ты или плохой, я не смогу вынести близости мужчины, и это невозможно излечить.

Выражение его лица осталось прежним, но Эва видела, как рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак так сильно, что побелели костяшки пальцев.

– Я больше не прикоснусь к тебе без разрешения, обещаю.

Она вскинула брови и резко заявила:

– Моего разрешения не будет. Никогда.

Аса кивнул, до странности официально, словно ему бросили перчатку.

– А также не стану обнимать и тем более целовать, если ты сама этого не захочешь.

Эва нахмурилась, пожала плечами и принялась за свое любимое блюдо – тушеный чернослив.

Тесс всегда добавляла туда бренди, и, почувствовав характерный привкус на языке, Эва с удовольствием съела все до последней ягоды.

Мистер Мейкпис терпеливо дождался, когда она закончит, и заговорил:

– Жан-Мари сказал, что я могу спросить у тебя, какова причина твоих страхов.

Эва всполошилась, и Аса поспешил ее успокоить:

– Будет лучше, если ты сама расскажешь, если захочешь. Я не буду тебя торопить.

– Спасибо.

Неожиданно Эва почувствовала себя лучше. Она может ничего не говорить и продолжать делать вид, что с ней все в порядке. Ему вовсе не обязательно знать, что случилось, к тому же это уже не имеет значения. Она живет так уже десять лет, и проживет до самой смерти.

Эва поставила на поднос пустую чашку и сложила руки на коленях.

– Как чувствуют себя пострадавшие девушки?

Аса, похоже, тоже обрадовался смене темы разговора.

– У Полли и Сары всего по несколько шишек – крепкие у них головы. Доктор сказал, что пару дней отдохнут – и будут как новенькие. Что касается Деборы, я организовал отправку ее тела домой и передал приличную сумму для пристойных похорон.

Эва кивнула.

– А как же Полли и Сара справятся одни?

– Я нанял для них сиделку. – Уголок его рта дернулся. – Разумеется, на деньги Монтгомери. Похороны Деборы – тоже за его счет. Как ты думаешь, он не будет против?

– Вот уж не знаю… – вздохнула Эва. – Но поскольку он поручил управление финансами мне, я вправе расходовать их так, как считаю нужным. Полли и Сара не получили бы ранения, и Дебора была бы жива, если бы не танцевали на этой сцене.

– Совершенно верно! – улыбнулся Аса, и Эва почувствовала себя на вершине блаженства.

Похоже, этот ужасный человек все знал и понимал. Откинувшись на спинку дивана и устроившись в самой удобной позе, как сытый лев, он спросил:

– У тебя альбом с собой?

– Конечно, – ответила Эва, немного удивившись. – А что?

– Раз уж я все равно здесь, мог бы и попозировать.

Она хотела было выпалить полдюжины возражений, но передумала: дело в том, что ей хотелось его рисовать.

Кроме того, это было ее условие, разве нет?

Эва встала, подошла к столу, взяла альбом и карандаш и вернулась к своему стулу, но остановилась, увидев, что мистер Мейкпис развязывает галстук.

Заметив недоумение в ее зеленых глазах, Аса с улыбкой сказал:

– Я помню: ты намерена рисовать меня в одежде, – но ведь можно попробовать что-нибудь новенькое.

Эва сглотнула, не в силах оторвать глаз от его пальцев, возившихся с галстуком.

– Что, например?

Аса пожал плечами.

– Понятия не имею. Я остановлюсь, когда ты скажешь, идет?

Она нервно кивнула.

– Эва?

Услышав свое имя, слетевшее с его уст, она подняла глаза.

– Да? Ты хотела сказать «да»? Так скажи это.

Хотела ли она этого? Да, она наедине с этим мужчиной, но он расположился на диване, по другую сторону от стола, и обещал не прикасаться к ней. И да, она очень хотела увидеть, что скрывается у него под одеждой.

– Да…

Аса удовлетворенно вздохнул и снял наконец галстук, обнажив мощную загорелую шею.

Эва села, прижав альбом к груди, а он вопросительно поднял бровь и взялся за пуговицы жилета.

– Пожалуйста, – пробормотала Эва.

С его губ не сходила довольная улыбка, когда он расстегнул одну, потом взялся за вторую. Сюртук он не снял, как будто знал, что это будет уже слишком. Покончив с пуговицами жилета, он развел его полы в стороны, продемонстрировав рубашку, мятую и грязную после дневных приключений.

Аса взглянул на хозяйку гостиной с некоторым вызовом, и Эва решила, что она не трусиха… в душе, в самой ее глубине, поэтому твердо проговорила:

– Да, ее можно расстегнуть.

Аса ухмыльнулся, явно довольный, и его крупные пальцы с мучительной медлительностью принялись проталкивать маленькие пуговички через крошечные петли. В конце концов, он добрался до последней пуговицы и, внимательно наблюдая за Эвой, развел полы рубашки, обнажив изрядную часть загорелой груди, покрытой темными волосками. Но этого было мало: она не видела соски, живот, – хотя и то, что открылось взору, было великолепно: впадинка у основания горла, напряженные мышцы шеи, крупные ключицы, исчезающие под рубашкой.

Она еще никогда не видела так много мужского тела, и ей следует бояться: мужчина наедине с ней в ее комнате, сидит на ее диване, расстегнув рубашку, – но ей почему-то не было страшно, вот что удивительно. Она не боялась этого мужчину, нисколечко, и осознание этого осветило ее лицо улыбкой.

Аса поймал ее взгляд и кивнул, не посчитав нужным что-то говорить, но его губы тоже улыбались.

Эва открыла альбом и приступила к работе. Рисование всегда доставляло ей удовольствие и, главное, успокаивало. В комнате стояла полная тишина, слышен был только скрип карандаша по бумаге. Мистер Мейкпис не шевелился. Ему, казалось, нравилось просто сидеть и смотреть, как она на него смотрит.

Эва продолжала рисовать, пока настенные часы не пробили десять.

Мистер Мейкпис встал, потянулся и, сладко зевнув, словно только что проснулся, принялся застегивать рубашку:

– Пожалуй, мне пора.

Эва прикусила губу с явным сожалением, но закрыла альбом и тоже встала.

– Спасибо, мистер Мейкпис.

Он перестал застегивать пуговицы и усмехнулся.

– Мне кажется, ты уже можешь называть меня Аса, поскольку видела меня полураздетым.

Эва с трудом подавила улыбку.

– Ну, не то чтобы полу…

– Ладно, на четверть, – усмехнулся Аса, засовывая галстук в карман.

– На четверть, – согласилась Эва.

Аса опять ухмыльнулся и уже пошел было к двери, но вдруг щелкнул пальцами, кое-что вспомнив.

– Чуть не забыл! Мне сообщили, что к нам приедут два кастрата – настоящие итальянцы, – и мы с Фогелем выберем одного для нашей оперы. Поскольку контракт будет оплачен деньгами Монтгомери, ты, наверное, тоже захочешь послушать.

Эва в восторге захлопала в ладоши.

– Да, конечно.

– Тогда до завтра. Они приедут к одиннадцати часам. Спокойной ночи, мисс Динвуди.

Он так быстро покинул гостиную, что Эва не успела ничего ответить.

Постояв некоторое время в задумчивости, она подошла к столу, написала короткое послание и вызвала Жана-Мари.

Верный друг почти никогда не ложился раньше полуночи, поэтому и сейчас пришел полностью одетым. Эва внимательно посмотрела на него и впервые заметила сеточку морщин в уголках его добрых глаз. День был очень долгий, все устали.

– Я тебе когда-нибудь говорила, как высоко ценю твою дружбу, Жан-Мари?

– Нет, но этого и не требуется: достаточно слышать твой голос, моя голубка. – Он вопросительно поднял брови. – Ты для этого подняла меня с теплого кресла у камина? Чтобы задать этот вопрос?

– Нет. – Эва протянула ему записку. – Как только рассветет, пошли мальчика в таверну «Однорогий козел». Мне нужен Элф.

Глава 8

«Закрой глаза, девочка! – приказал король, и Дав, заметив блеск лезвия ножа в его руке, задрожала всем телом, но глаз не отвела.

«Я не могу».

Его верхняя губа изогнулась в презрительном оскале: «Сделай это немедленно! Я требую!» – Из глаз ее потекли слезы, но отвести взгляд она упорно отказывалась. Король закричал в бешенстве:

«Не смотри на меня и дай вырезать из твоей груди сердце!»

В ужасе Дав вскочила на ноги и бросилась из хижины в темноту ночи.

На следующее утро Аса слушал обладателя чудесного голоса, который исполнял одну из красивейших арий, и пытался скрыть зевки, прикрывая ладонью. Он встал очень рано и все утро помогал расчищать завал. Проблема со всеми оперными певцами заключалась в том, что они были невероятно ранимы, когда речь шла об их даре. Малейший намек на неуважение, и они демонстративно уходили со сцены. Аса однажды видел, как певица-сопрано демонстративно удалилась, услышав, как крошечная комнатная собачка благотворителя заскулила во время ее выступления.

Этим утром не было сцены, с которой можно было демонстративно уйти, и было решено прослушать певцов во дворе перед театром. Рядом с ним с напряженным выражением лица и сияющими глазами сидела Эва и явно наслаждалась представлением.

К сожалению, Фогель был явно недоволен, и Аса поморщился, услышав его саркастическое замечание:

– Да куда тебе! Ты никогда не возьмешь эту ноту.

Певец, высокий мужчина с длинными зубами, в желтом напудренном парике, резко замолчал, сделав очень грубый жест.

– Да как вы смеете! Я пел в базилике Святого Петра в Риме перед самим папой!

– Ну да! Так исполнить этот пассаж может пастух для доярки!

Кастрат взорвался длинной итальянской фразой, которая, судя по его жестам, была ничуть не вежливее, чем саркастическое замечание маэстро, сплюнул и гордо удалился.

– Значит, выбираем первого певца? – повернулась к Фогелю Эва.

– Он молод и не так знаменит, – прагматично заметил тот, – но вокальные данные у него лучше. Да, мы нанимаем Понтичелли. Я немедленно ему сообщу.

Маэстро поклонился и направился в приемную, где ждал решения первый певец.

– Слава богу, – потянувшись, сказал Аса. – Понтичелли, я уверен, доставит мне меньше неприятностей, чем Джо.

– В каком смысле?

– Но… – Аса уставился на нее, соображая, как бы повежливее назвать любвеобилие Скарамеллы.

– Он был очень… ветреным, по-моему, – опередила его Эва, и Аса с облегчением кивнул.

– Как я заметила, в театре вообще процветает… непостоянство, – проговорила Эва и в упор взглянула на него.

Они как раз подошли к двери театра, и Аса с самым невинным выражением лица, на какое был способен, распахнул ее перед спутницей, а сам вошел следом, с удовольствием рассматривая ее.

В этот момент мимо них пробежали два малыша и выскочили во двор.

Аса нахмурился.

– Это еще что такое?

Эва кашлянула и, пытаясь собраться с мыслями, остановилась.

– Значит, теперь у тебя есть солист и с оперой все будет нормально, да?

– Тьфу-тьфу-тьфу! – воскликнул Аса и постучал по дереву.

Эва воззрилась на него с откровенным изумлением.

– Вот уж не думала, что ты суеверен!

– Я в театре! Здесь мы все суеверны. – Он взял ее за руку и повел к своему кабинету. – Вчера у меня обрушилась сцена. До открытия осталось меньше трех недель. За это время может произойти все, что угодно.

– Ну а как же твоя уверенность, что все будет хорошо? – спросила Эва.

– Да, я не намерен отступать, – заявил Аса, открывая дверь кабинета. – Пусть на землю обрушится ад, пожар или потоп, мой парк откроется, и мы дадим оперу, даже если мне пришлось бы петь вместо Скарамеллы самому.

– Не думаю, что ты готов на то, что придется сделать, дабы петь таким высоким голосом, – сухо заметила Эва, – но я восхищаюсь твоей целеустремленностью.

Она обошла его стол и грациозно устроилась за своим столиком вишневого дерева, явно не подозревая, как поразили его ее слова.

– Правда?

Эва подсыпала зернышек голубке, которую по какой-то причине принесла этим утром с собой, и с любопытством взглянула на него.

– Конечно. Каждый, кто ставит перед собой цель и следует к ней, преодолевая любые преграды на своем пути, по моему убеждению, достоин восхищения.

– Ах вот оно что! – Он провел ладонью по волосам, отчего-то ощутив неловкость.

С тех пор как умер его наставник, сэр Стэнли, никто никогда не говорил ему таких слов и уж тем более не хвалил.

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста, – сказала она совершенно серьезно, но потом улыбнулась и подалась к нему. – Так почему все-таки Джованни Скарамелла создавал тебе проблемы?

Проклятье! Он-то думал, что больше ничего объяснять не потребуется. Оказывается, ее не так-то просто отвлечь туманными фразами. Аса вздохнул и сел за стол.

– Уж очень он любвеобильный, наш Джо, но больше всего ему нравится плести интриги и разносить сплетни. – Аса покачал головой, перебирая стопку писем, которую принес с собой. – Настоящий ублюдок.

– Но… – Лицо Эвы приняло озадаченное, даже изумленное выражение, щеки порозовели. – Я думала, что такие высокие голоса у этих певцов потому… потому что…

– Потому что у них отрезают… некоторые органы до того, как начинает ломаться голос, – помог ей выразить свою мысль Аса.

– Ну и…

Эва замолчала – вопрос был слишком деликатным, – и Аса некоторое время смотрел на нее, пытаясь понять, что она хочет узнать. Потом до него наконец дошло.

– А, вот ты о чем! Ему отрезают не все мужские органы, только… – Все мыслимые названия той части тела, что остается, промелькнули у него в голове, но ни одно из них джентльмен не мог произносить в присутствии леди.

Но ведь Аса не был джентльменом, верно? А потому он решил назвать вещи своими именами и выпалил:

– У кастрата отрезают только яйца, остальное остается.

Эва, судя по всему, сохранила больше самообладания, чем Аса, и лишь уточнила, сделав неопределенный жест рукой:

– И этого ему достаточно… для общения с дамами?

Аса пожал плечами.

– Понятия не имею, но что касается Джо, то он доставлял удовольствие себе сам, рукой.

– Рукой? – повторила Эва.

– Да, понимаешь… – Аса хотел было перейти на язык жестов, но вовремя сообразил, что перед ним леди, и резко изменил направление движения руки, почесав ею голову.

Она решительно покачала головой.

– Нет, не понимаю.

Аса поежился, почувствовав напряжение в паху от таких разговоров. Это очень опасная тема, и ей необходимо это знать, даже если она невинна.

А она смотрела на него широко открытыми глазами, ожидая объяснений.

Что ж, если она не боится вести подобные беседы, почему он должен утаивать от нее такие простейшие вещи?

– Рукой… Ну, это как залезть под юбку женщине и потрогать между ногами.

Голубые глаза Эвы стали круглыми, как блюдца, губы слегка приоткрылись, а розовый румянец приобрел более насыщенный оттенок. Аса слышал ее участившееся дыхание (шум со сцены не проникал в его кабинет). Сразу вспомнилось, как она наблюдала за ним, когда он расстегивал рубашку: с каким-то детским интересом. Сейчас, глядя на нее, он уже не помнил, почему считал ее простушкой и дурнушкой.

Эва облизнула пересохшие губы кончиком языка, интригующе красным.

– Что ты имеешь в виду?

– Разве ты никогда не трогала себя там? – удивился Аса, не отрывая от нее взгляда зеленых глаз.

Эва хотела оскорбиться, но вовремя вспомнила, что сама начала разговор и сама же настаивала на его продолжении.

Она хотела знать, поэтому молча покачала головой.

Его голос стал тихим, глубоким и хрипловатым.

– Там, между нежными складками, есть маленький бугорок. Его называют по-разному: «жемчужина», «пуговка», «бутон», – но независимо от названия в нем источник наслаждения женщины. Если его поласкать… – он резко втянул воздух, – …или лизнуть, женщина испытывает восхитительные ощущения и приходит в состояние экстаза.

Эва вдруг ощутила тепло внизу живота, а между ног стало влажно. Никогда ничего подобного раньше она не чувствовала. Неужели он знает о женском теле – предположительно, ее – больше, чем она?

– Ты сам это делал? – спросила она шепотом.

– Да, – выдохнул Аса, полуприкрыв глаза.

– Но что это дает тебе? – совершенно искренне спросила Эва.

Аса загадочно улыбнулся, словно собирался открыть ей большой секрет.

– Когда женщина стонет и кричит в моих объятиях, когда между ног у нее становится влажно, когда я чувствую ее пряный аромат, я знаю, что это для меня, и тоже получаю удовольствие, в предвкушении… Это ни с чем не сравнимые ощущения!

Эва почувствовала, что никак не может вздохнуть, словно после долгого бега. Его слова, его голос зачаровывали…

– Все женщины так реагируют?

– Нет. Некоторые пытаются сохранить самообладание, изо всех сил стараются сдерживаться, и тогда приходится прилагать усилия, чтобы заставить их расслабиться и раскрыться. Но в итоге все рано каждая получала удовольствие. Страстные женщины, напротив, сами поднимают юбки, раздвигают ноги и позволяют делать с ними все, что я захочу.

Эва внимательно слушала, напряженно следила за каждым его жестом, стараясь не выдать жгучего интереса к запретным вещам и всеми силами пытаясь держать себя в руках.

– А какие женщины нравятся тебе?

Аса, развалившись на своем стуле и глядя куда-то в потолок, рассмеялся.

– Мне все нравятся: высокородные и простолюдинки, милые хихикающие девицы и много повидавшие дамы, высокие и коротышки, рыжеволосые и брюнетки, большегрудые и плоские, как мальчишки. Я люблю, когда со мной флиртуют одним движением ресниц, но не против, если сразу дают понять, чего хотят. В общем, я люблю женщин и обожаю заниматься любовью. Они все для меня красивы и желанны.

– Но ведь далеко не все женщины красивы…

Она уж точно нет: он прямо дал ей это понять в день их знакомства. Быть может, он вообще не считает ее женщиной? Эта мысль ей не понравилась, она хотела продолжить расспросы, но тут открылась дверь и вошел Жан-Мари.

Чары сразу развеялись, и Аса выпрямился на стуле.

И все же Эва успела заметить чувственный блеск в его глазах, когда он с сожалением посмотрел на вошедшего. Интересно, что почувствует он, если станет касаться ее?..

Жан-Мари перевел взгляд с Эвы на Асу, подозрительно прищурился и сообщил:

– Элф ждет вас в саду.

Аса встрепенулся:

– Элф? Это еще кто?

– Парнишка, который работает на моего брата, – ответила Эва, поднявшись и с удовольствием отметив, что ноги держат ее вполне уверенно.

– А что он делает здесь?

Эва безразлично пожала плечами.

– Я решила, что ему можно поручить кое-какую работу, особенно рутинную, или отправить с посланием.

Она никогда не умела врать, и Аса внимательно всмотрелся в ее лицо, прежде чем протянуть:

– Ах вот как…

Она кивнула и вышла из комнаты. А что еще тут можно сделать? Существует ли какой-то иной способ оставить джентльмена, который всего несколько минут назад говорил ей такие вещи? Эва вздрогнула. Что это на нее нашло? С какой стати она пристала к нему с такими вопросами? Может, виной тому все-таки какие-то чары? Тихая комната, завораживающий голос, блестящие зеленые глаза, учащенное дыхание… Нет, ей должно быть стыдно… но только почему-то не было. Ни капельки. Ей хотелось вернуться в его кабинет и продолжить эту щекотливую тему, чтобы узнать, как еще он может доставить удовольствие женщине.

Эва отмахнулась от навязчивых мыслей и вышла на солнечный свет. Жан-Мари, тенью следовавший за ней, тихо спросил:

– Что ты хочешь поручить мальчику?

Эва вздохнула, приводя в порядок мысли.

– Мистер Мейкпис считает, что сцена обвалилась не сама по себе: несколько балок были подпилены.

– Да, – кивнул Жан-Мари, – я тоже так думаю: видел, – но при чем тут мальчик.

– Просто позови его, и все узнаешь.

Жан-Мари указал взглядом вперед.

– Он где-то там, между столбами, оставшимися от галереи музыкантов. Только имей в виду: это очень недоверчивое создание.

– Вероятно, это одна из причин, по которой Валентайн прибегает к его услугам, – пробормотала Эва и направилась в указанном направлении.

Мальчика она заметила в тени одной из колонн. При свете дня Элф выглядел таким худосочным, что Эва ощутила укол боли. Сколько раз в день этот мальчик ест?

– Мэм! – Парнишка коснулся полей своей видавшей виды шляпы, но не снял ее. – Вы хотели меня видеть?

– Да, Элф. Я хочу поручить тебе одну работу, но она… как бы тебе сказать… секретная. Как думаешь, справишься?

Мальчишка хихикнул.

– Большинство моих дел как раз такие.

Эва помедлила, решая, как лучше изложить суть задания.

– Мистер Харт, владелец «Хартс-Фолли», думает, что кто-то пытается ему навредить. Вчера в театре рухнула сцена: две танцовщицы были ранены, одна погибла, – и есть основание считать, что это не случайность.

Элф повертел головой, явно не понимая, о чем речь.

– Предлагаю тебе стать моим агентом, чтобы помочь выяснить, кто за всем этим стоит. – Эва перевела дух. – Мы с Жаном-Мари всем скажем, что ты нам помогаешь, но на самом деле ты будешь наблюдать и говорить нам обо всем, что покажется тебе подозрительным. Как думаешь, справишься?

– Конечно, справлюсь, – важно проговорил Элф. – Ничего сложного…

– Ну вот и хорошо. Просто внимательно смотри и слушай.

Элф энергично кивнул, а Эва, оглядевшись, вдруг краем глаза заметила, как что-то мелькнуло в кустах, и в тревоге схватила Жана-Мари за руку.

– Кажется, за нами следят.

Чернокожий гигант проследил за направлением ее взгляда и быстро направился к кустам.

– Все в порядке. Беспокоиться не о чем, – услышала Эва и тоже подошла посмотреть.

В кустах лежала та гигантская собака, которую она уже видела в кабинете, только на сей раз глаза у нее были закрыты, и она не шевелилась.

Эву захлестнуло чувство вины. Из-за ее глупых страхов животное даже не покормили, а пес явно умирает от голода.

– Она… жива?

Жан-Мари наклонился, приложил ладонь к шее собаки, а через минуту выпрямился и покачал головой.

– Еще жива, но очень слаба: пульс еле прощупывается.

Эва посмотрела на собаку, которая испугала ее до безумия. Несчастное животное лежало без движения, грязное и изголодавшееся: все ребра наружу, – и ни для кого не представляло опасности, даже для нее.

Эва обернулась к Элфу.

– Твое первое поручение.

Мальчик брезгливо взглянул на собаку, но уже через мгновение его лицо опять стало бесстрастным.

– Вы хотите, чтобы я ее убил?

– Напротив: чтобы помог мне ее вылечить.

Аса мрачно просматривал письма, когда дверь его кабинета открылась и вошла Эва, а следом за ней – Жан-Мари с грязным шелудивым псом на руках.

– Какого… – начал было Аса, но мисс Динвуди, не обращая на него внимания, велела лакею:

– Клади его сюда. Думаю, мы можем использовать часть этих тряпок. – И она указала на гору ярких одежд.

– Эй! – завопил Аса, взбешенный ее бесцеремонностью. – Эти так называемые тряпки – костюмы!

– Они таковыми совершенно не выглядят, – заметила Эва, наконец-то соизволив его заметить.

– Их спасли, когда сгорел театр!

Эва кивнула.

– А теперь их можно использовать для других целей: не думаю, что какая-нибудь танцовщица или певица захочет их теперь надеть.

Достойного возражения он придумать не смог, поэтому стал молча наблюдать, как чернокожий гигант переносит собаку через стол и осторожно укладывает на груду костюмов.

Эва тоже наблюдала за действиями Жана-Мари, но с большой тревогой.

Аса не мог не смотреть на нее. Она боялась собак – он это знал совершенно точно – и все же заботилась о комфорте той же самой полумертвой шавки, которая привела ее в невменяемое состояние двумя днями раньше. Эта девушка – воплощение противоречий: сестра герцога, гордая и надменная, слушала его разглагольствования о том, как мужчина может доставить удовольствие женщине, и едва не задыхалась от возбуждения. В этом не было никакой последовательности, не было смысла. Аса почувствовал, как в паху стало тесно при одном только воспоминании о разговоре с ней – даже без прикосновений. Сейчас их разделяло два стола. Она не была хорошенькой – он видел это даже сейчас, – и тем не менее он многое отдал бы, чтобы только увидеть ее тело, коснуться ее тонкой руки или хрупкого плеча. А ведь он привык вести себя совсем иначе с женщинами.

Аса возмущенно фыркнул. Должно быть, это все от желания получить запретный плод. Сам факт, что он не может прикоснуться к ней, стократ усиливает влечение. Если бы он мог сжать ее в своих объятиях, раздвинуть языком сомкнутые губы… интерес к ней сразу бы пропал.

Или нет?

Пришел мальчик с тазом воды и небольшим пакетом.

– Спасибо, Элф, – обрадовалась Эва и жестом велела ему подойти к собаке.

Аса тоже захотел посмотреть, что она намерена делать. Мисс Динвуди склонилась над псом, явно намереваясь оказать помощь, но не знала, как к нему подступиться.

– Позволь мне. – Аса снял сюртук. Собака воняла так, что слезились глаза.

– Что ты собираешься делать? – забеспокоилась Эва.

Усмехнувшись, Аса чуть отстранил ее.

– Если уж ты намерена держать животное здесь, надо хотя бы избавить его от вони. – Обернувшись к пареньку, он сказал: – Поставь воду сюда и помоги мне.

Мальчик посмотрел на Эву, дождался ее кивка и только после этого выполнил указание.

Аса присел на корточки и осмотрел собаку. Несчастное животное было в ужасном состоянии: шкура да кости, – и, казалось, вряд ли переживет ночь.

Только вот мисс Динвуди знать об этом вовсе не обязательно.

Аса положил руку на голову собаки, она открыла гноящиеся глаза и слабо вильнула хвостом. Он намочил тряпку и принялся протирать морду, пасть. Заметив, что пес пытается поймать капли воды, Элф сообщил:

– Я принес еду.

Он открыл пакет и показал кусок сыра и немного мяса.

Аса покачал головой.

– Пес в ужасном состоянии, такую пищу ему пока нельзя. Вот хлеба с водой было бы неплохо.

Парнишка ушел, а Жан-Мари предложил:

– Вы лишились помощника. Я могу его заменить. Что делать?

– Надо хоть немного его отмыть, – сказал Аса, погладив грязную голову животного. – Только осторожно: у него ухо порвано и полно ссадин и порезов.

Лакей кивнул, снял сюртук и принялся за работу. Аса дал собаке еще немного воды, и тоже начал осторожно протирать шкуру. Вероятно, собаке было больно. Некоторые порезы были совсем свежими, и когда их промыли, опять начали кровоточить, но пес не издавал ни звука, даже не двигался. И только когда глаза собаки останавливались на Эве, она слабо вилял хвостом.

Аса усмехнулся:

– Похоже, ты обзавелась поклонником.

Эва не поняла, и он кивнул на собаку:

– Пес тебя полюбил.

Эва нахмурилась.

– Но как это возможно? Я же впала в истерику, когда его увидела.

Аса пожал плечами и вместе с Жаном-Мари аккуратно перевернул собаку на другой бок.

– Животным не всегда нужна причина, чтобы любить или не любить человека.

Открылась дверь, и на пороге возник Элф с куском хлеба в руке.

– Нашел!

– Вот и хорошо, – кивнул Аса, бросил тряпку в воду и вытер руки.

Они сделали все, что могли, а уж отмыть пса как следует можно будет, когда он немного поправится, и заживут раны.

Если, конечно, поправится.

Аса нахмурился, отломил маленький кусочек хлеба, смочил его в воде и очень осторожно, опасаясь, как бы не укусил за руку, дал голодному псу. Но собака, несмотря на голод, взяла хлеб из его пальцев без жадности.

– Настоящий джентльмен! – восхитился Элф, наблюдая, как аккуратно собака ест хлеб. – Не кусает руку, которая его кормит.

– Да, пес воспитанный, – согласился Аса. – Жаль, что в таком ужасном состоянии. Что ж, думаю, пока мы больше ничего не можем для него сделать.

Эва кивнула.

– Элф, вынеси, пожалуйста, грязную воду и принеси чистой.

Мальчик кивнул и пошел выполнять распоряжение.

– Как вы думаете, она поправится? – с тревогой глядя на собаку, спросила Эва.

– Трудно сказать. – Аса пожал плечами. – Но мы сделали все, что могли.

Она неохотно кивнула и подняла глаза на Жана-Мари.

– Я вспомнила, что забыла захватить ленч. Не знаете, здесь можно что-нибудь найти?

– Да, тут неподалеку лавка, где торгуют неплохими мясными пирогами, – сообщил Аса.

Жан-Мари оживился.

– Могу сбегать.

– Выйдешь из задних ворот – и сразу налево, по аллее. Да ты не сможешь пройти мимо – там такой запах! Будь добр, захвати и для меня.

Аса выудил горсть мелочи, передал Жану-Мари, и тот, сверкнув белозубой улыбкой, ушел.

Аса покосился на Эву. Если она и испытывала дискомфорт, оставшись с ним наедине, то не показывала этого.

Возможно, она уже все забыла?

Он опустил глаза на письмо, которое читал до того, как появилась компания с собакой.

– Проклятье!

Разумеется, она услышала.

– Что случилось?

– Ничего, все в порядке, – проговорил он раздраженно и спрятал письмо под стопку бумаг.

– Верится как-то с трудом. Между прочим, если с «Хартс-Фолли» возникли новые проблемы, я имею право знать.

– Это не имеет ничего общего с парком! – резко возразил Аса.

– Тогда что же?

Аса вытащил письмо и помахал им в воздухе.

– Это приглашение на ужин по поводу крещения моей новой племянницы.

– Да? – улыбнулась Эва, и ее небесно-голубые глаза заискрились. – Как мило! Сколько их у тебя, племянниц и племянников?

– Точно не знаю, но немало, особенно в семействе моего брата Конкорда. Он, должно быть, не оставляет в покое свою несчастную жену каждую ночь, старый козел.

Эва слегка порозовела.

– Поздравляю. Ты уже решил, что купишь в подарок для новорожденной?

– Нет! – буркнул Аса. – И идти туда я тоже не намерен.

Эва перестала улыбаться и нахмурилась.

– Но почему?

– Потому что моя семья здесь, – процедил он сквозь зубы, теряя терпение.

Эва медленно подняла брови, но ни слова не сказала.

Аса ткнул пальцем куда-то в направлении ее лба и воскликнул:

– И не надо на меня так смотреть! Ты не знаешь мою семью, и считай, что тебе повезло.

– Уверяю тебя, – спокойно сказала Эва, – я очень хорошо, просто отлично знаю, какой может быть семья. Но ты ведь никогда не говорил, что твои родственники такие ужасные.

– Хуже, – простонал Аса. – Они святоши.

– Даже если так, – рассудила Эва, – когда эта малышка вырастет, вряд ли простит тебе, что ее крещение было единственным, на которое ты не явился…

Аса что-то пробормотал себе под нос, но Эва не поняла и переспросила:

– Что ты сказал?

– То, что не был ни на чьем крещении! – завопил он так, что она вздрогнула, но через минуту невозмутимо продолжила:

– У тебя пять братьев и сестер, наверняка все имеют детей, а значит, племянников у тебя едва ли не дюжина.

Аса покраснел.

– Точно не знаю, но, думаю, да, человек десять-одиннадцать.

– А сколько детей у Верити и Конкорда? И ты не был ни на одном крещении?

– Я был занят, – с достоинством сообщил Аса. – У меня парк, театр… дела в общем!

Он замолчал, глядя на Эву теперь без всякой симпатии.

Она поджала губы, прищурилась и отчетливо проговорила:

– Ты пойдешь на это крещение, Аса Мейкпис.

Не в силах сдержаться, он засмеялся.

– И как, интересно, ты меня заставишь? Возьмешь на руки и сама отнесешь туда?

– Нет. Я только напомню, что у тебя есть семья, и ты не можешь скрываться от нее вечно. Кроме того… – Она улыбнулась. – Тебе там, может, даже понравится.

– Ну уж нет! – заявил Аса и потряс головой как капризный ребенок.

– Неужели все они так ужасны? – серьезно спросила Эва, взглянув на него с укором.

– Конкорд – брюзгливая задница, – сообщил он и, почувствовав, что краснеет, принялся отчаянно искать другую тему для разговора, но она все никак не находилась.

– А как же ты? – извернулся он наконец.

– Что я?

– Я как-то не заметил, чтобы ты посещала семейные мероприятия.

– У меня нет семьи, – сухо проговорила Эва.

Он прищурился.

– А как же дамский комитет?

Эва отвела глаза.

– Это социальное мероприятие, и к семье не имеет никакого отношения.

– Ха! Пусть так, но ведь ты не горишь желанием туда идти. Вот и я, – он постучал себя ладонью по груди, – не имею никакого желания присутствовать на крещении моей племянницы.

– Это не одно и то же, – возразила Эва, устремив на него задумчивый взгляд. – С одной стороны, семейное мероприятие, на которое тебя пригласили, где тебя ждут, а с другой – просто обязанность, которую на меня возложили.

– Это не так, – горячо возразил Аса. – Судя по дружелюбию леди Фебы, тебя там уважают и очень даже ждут.

Эва нахмурилась.

– Откуда тебе знать?

– Знаю. А ты просто трусиха, – улыбнулся Аса.

Эва сморщила носик и возразила без всякой злобы:

– Негодяй! А кто еще может пропустить крещение новорожденной племянницы?

Аса всплеснул руками.

– Ну хорошо! Если я должен пойти на это чертово семейное торжество, тогда ты отправишься на заседание своего комитета. Согласна?

– Но я никогда не обещала…

– Более того, – перебил ее Аса. – Поскольку это твоя идея, полагаю, будет справедливо, если ты пойдешь со мной.

– Но при чем тут я? – откровенно удивилась Эва.

Аса скрестил руки на груди.

– Или ты идешь, или не иду я.

Она открыла рот, но ничего не сказала – лишь несколько секунд смотрела на него в полном недоумении.

Аса же ощутил глубочайшее удовлетворение и, мысленно усмехнувшись, взял письмо и развернул.

– Ужин ровно в семь через три дня. Надеюсь, мы сможем взять экипаж твоего брата?

Глава 9

Дав бежала и бежала сквозь заросли леса.

Ветки деревьев хлестали ее по лицу, она спотыкалась о корни и не раз падала, но всякий раз поднималась, потому что слышала топот королевских стражников, следовавших за ней по пятам. Она бежала, пока ее туфельки не превратились в лохмотья; бежала, пока ноги еще держали ее; бежала, пока не услышала ужасный рев…

Поздно вечером Бриджит Крамб, как обычно, совершала обход, чтобы убедиться, что двери и окна надежно закрыты на ночь. Вообще-то это была обязанность лакея Боба, но Бриджит предпочитала делать это сама.

Кроме того, ей нравится этот ритуал, потому что она втайне считала своими владениями.

Бриджит потрогала замок на большой парадной двери, кивнула Биллу, чья очередь была сидеть у входа, и направилась к лестнице. Пока она поднималась, свет ее канделябра плясал по темным стенам, увешанным картинами, по большей части портретами, и лица далеких предков Монтгомери строго взирали на нее, хранительницу всего этого великолепия. Все слуги уже спали или собирались спать. В доме было тихо. Слышен был только звук ее шагов. Проверив на верхнем этаже каждую комнату, она, в конце концов, дошла до спальни герцога.

Гермес-Хаус – богатый дом. Здесь все поверхности были украшены резьбой, позолотой или покрыты редким мрамором. Создавалось впечатление, что герцог хотел продемонстрировать свое богатство всему миру, потому и построил дом, перед которым меркнет даже королевский дворец.

Но спальня хозяина выделялась даже на фоне общей роскоши.

Стены цвета розового перламутра были усыпаны резными позолоченными медальонами с цветочными орнаментами. С одной стороны полстены занимал белый мраморный камин. На полу лежал толстый красно-синий ковер, а над головами веселились обнаженные божества и богини.

Весь центр комнаты занимала огромная кровать – таких Бриджит не доводилось видеть нигде, а она работала в домах аристократов с тринадцати лет. Резные столбы из какого-то светлого дерева поддерживали складчатый, расшитый золотом небесно-синий полог. Золотистые шнуры с многочисленными кистями удерживали вокруг столбов мили тонких, как паутина, тканей, и на кровати было столько подушек, что не было видно покрывала.

Бриджит вздохнула, подойдя к кровати. Выбивание пыли из этого произведения искусства требовало усилий всего персонала горничных.

За кроватью стоял изящный секретер, инкрустированный слоновой костью и позолотой, немного похожий на прямоугольный ящик на ножках. Столешница держалась на петлях. Ее можно было откинуть, и получался письменный столик.

В центре ящика виднелась замочная скважина. Секретер был заперт.

Бриджит поставила канделябр на прикроватный столик и стала рассматривать замок: похоже, золотой, не позолоченный, так что на нем будет заметна каждая царапина, если не проявить максимум осторожности.

Она вздохнула и выпрямилась.

Над секретером висел большой – в натуральную величину – портрет герцога. Другой его портрет – тоже в натуральную величину – располагался в лестничном пролете, только там его светлость был изображен во всем своем великолепии: в мехах горностая, бархате и шелках, с книгой в длинных тонких пальцах и надменным взглядом. На этом же портрете, что в спальне, герцог был обнажен – лишь нижнюю часть его тела прикрывала прозрачная ткань, но и та скорее выделяла его мужское достоинство, чем скрывала.

Бриджит, правда, подозревала, что художник сильно польстил герцогу. Впрочем, ей было о чем подумать и кроме этого.

Бросив еще один взгляд на изогнутые в самодовольной ухмылке губы герцога, она сосредоточила все свое внимание на секретере. Вынув из пучка шпильку, она аккуратно согнула ее, осторожно вставила в замочную скважину и после нескольких манипуляций услышала отчетливый щелчок.

Бриджит улыбнулась, подняла крышку и методично осмотрела каждое отделение. Там нашлись чернила, ручки – некоторые обгрызенные, – бумага, песок, два письма (в них отправительница со скандальной ясностью излагала, что хочет от герцога) и больше ничего.

Бриджит выпрямилась и вздохнула. Что ж, по крайней мере секретер можно исключить. Она провела еще некоторое время в поисках тайников, но так ничего и не нашла. Вернув все на место и закрыв замок, она вдруг услышала тихий звук, похожий на смешок.

Бриджит застыла, потом схватила канделябр и подняла его так высоко, как только могла.

В комнате никого не было.

Она бросилась к двери и распахнула ее, но и коридор был пуст.

За ней будто что-то сдвинулось, и она оглянулась, напряженно вглядываясь в темные углы. Дверь напротив камина вела в маленькую гардеробную. Когда герцог бывал в городе, там иногда спал его камердинер. Бриджит подошла к этой двери и открыла ее.

В гардеробной было тихо и пусто.

Она медленно закрыла дверь.

Бриджит Крамб хоть и выросла в деревне, но считала себя вполне современной и не верила в привидения.

Оглядев еще раз спальню герцога, она вышла в коридор, закрыла дверь и сказала себе не забыть распорядиться, чтобы поставили на верхних этажах мышеловки.

Эва не могла дать внятный ответ, как получилось, что она оказалась в экипаже с Асой: определенно ни на что подобное она не соглашалась, – но спустя три дня ехала именно в экипаже и именно с ним.

Экипаж покачивался, и Эва украдкой разглядывала спутника, совершенно неотразимого в ярко-красном сюртуке, отделанном золотым позументом, в жилете из золотистой парчи с черной вышивкой и черных бриджах. Если, как сказал Аса, его семья очень религиозная, то это его облачение никак не подходило для предстоящего мероприятия и было скорее провокационным.

Сама она надела простое серое шелковое платье, отделанное скромными белыми кружевами у горловины и запястий. Кружевная накидка должна была защищать одновременно от прохлады и нескромных взоров. Жану-Мари она дала давно заслуженный выходной, но это вовсе не значит, что осталась без защиты: кроме Асы с ней были кучер и два лакея из Гермес-Хауса.

Более чем достаточно для поездки по городу.

Эва кашлянула.

– Ты приготовил подарок малышке?

Последние дни Эва продолжала приводить в порядок счета «Хартс-Фолли», но Аса, хоть и работал большую часть времени вместе с ней, казался бесконечно далеким.

– Я же не дикарь, – перестав болтать ногой, повернулся он к ней.

– Я просто спросила.

Аса повертел головой, выглянул в окошко и сообщил:

– Я подарю ей гинею.

– Ты собираешься дать младенцу деньги?

Он пожал плечами и заявил:

– Конкорд сохранит денежку, и она позже сможет использовать ее для… для… – Явно не в силах ничего придумать, он махнул рукой. – Неважно. Главное – подарок у меня есть.

– Конечно, – успокоила его Эва. – А вот я нашла очень миленькую шляпку, которая, надеюсь, понравится ее маме.

На самом деле она провела немало времени на Бонд-стрит в поисках подарка, и оказалось, что это чрезвычайно увлекательное дело.

Аса удивился.

– Зачем? Это же моя племянница.

Эва почувствовала себя так, словно ее ударили.

– Но мне так захотелось тоже что-нибудь подарить!

Эва опустила голову и уставилась на свои руки. У нее никогда не было ни племянников, ни младших братьев и сестер. Разве можно ее винить за то, что захотела подарить милый пустячок этой малышке?

Лицо Асы смягчилось.

– Я уверен, Роуз будет в восторге от шляпки.

Эва не успела ответить: экипаж почему-то остановился у магазина. Лакей опустил ступеньку, она вышла из экипажа и поняла, что находится на окраине Сен-Жиля, самого ужасного района Лондона, хотя эта улица казалась вполне приличной.

Но зачем им магазин одежды?

– Мой брат с семьей живет над магазином, – пояснил Аса ей на ухо.

– Ах вот оно что!

Эва разгладила юбки и почему-то занервничала. Она всегда неловко чувствовала себя в компании, особенно незнакомой. А если добавить к этому классовые различия и ее страх совершить какой-нибудь опрометчивый шаг, то становится понятно, почему ей внезапно остро захотелось вернуться обратно в экипаж.

Аса почувствовал ее смущение и протянул ей руку.

– Моя семья – большая и шумная, но никто из них не кусается – по крайней мере до сих пор еще никого не укусили. – Его зеленые глаза стали почти нежными. – И мне кажется, тебе понравятся мои сестры.

– Ладно. – Она попыталась улыбнулся. – Пойдем уже знакомиться с ними.

Аса подвел ее к маленькой двери рядом со входом в магазин. За дверью оказалась довольно крутая лестница, которая вела прямо на верхний этаж. Поднимаясь, Эва слышала счастливый смех и громкие голоса.

На лестничной площадке Аса минуту помедлил и громко постучал в дверь.

Голоса стихли, и дверь распахнулась.

На пороге стояла женщина-весна: светлые волосы с оттенком зари, нежный розовый румянец, сине-зеленые глаза.

Взглянув на гостя, она взвизгнула и бросилась ему на шею.

– Аса!

– Здравствуй, Роуз, – пробормотал тот, обнимая женщину за хрупкие плечи.

– Как хорошо, что ты пришел! Джозайя будет в восторге: он до сих пор помнит, как ты водил его в кукольный театр. Как же давно это было! Пруденс, Джон и Джордж тоже будут счастливы. По-моему, они втайне считают, что мы тебя придумали. Да, ты ведь еще ни разу не видел маленькую Ребекку, Рейчел и нашу новорожденную. – Роуз отстранилась, улыбаясь, и только тут заметила Эву, скромно стоявшую в сторонке. В ее глазах тут же ярким пламенем вспыхнуло любопытство.

– А это кто?

Громкий голос Роуз привлек внимание других родственников, и те стали подтягиваться к двери. Эву окружили несколько малышей и, ухватившись для устойчивости за ее юбки, во все глаза принялись рассматривать гостью. За ними подошли три женщины.

Одна из них, элегантно одетая черноволосая дама с голубыми глазами, улыбнулась, не скрывая любопытства.

– Это вы, мисс Динвуди? Рада снова встретиться с вами.

Эва слегка оробела. Это была Изабел Мейкпис, супруга Уинтера Мейкписа, управляющего сиротским приютами.

Эва протянула руку.

– Добрый вечер, миссис Мейкпис. Рада встрече и… Леди Кэр?

Эва в большой растерянности уставилась на вторую даму. У нее было печальное лицо, каштановые волосы и необычные золотистые глаза. Обе женщины были членами дамского благотворительного комитета. Но с какой стати леди Кэр, супруга известного и очень влиятельного лорда Кэра, пришла на это семейное мероприятие?

Леди Кэр взяла ее за руку и развеяла ее недоумение:

– Моя девичья фамилия – Мейкпис. – Она покосилась на Асу. – Полагаю, когда братец пригласил вас сюда, он упустил это из виду.

– Э-э-э… – Эва не хотела ставить Асу в неловкое положение, так что пришлось брать ситуацию в свои руки. – Надеюсь, мой приход сюда не слишком большая дерзость?

– Что вы, нет, конечно! – заверила ее Изабел и взяла за руку. – Я бы назвала это счастливым случаем.

Аса выглядел слегка встревоженным.

– Послушай…

– Мы постепенно познакомим вас со всеми, – наконец, заговорила последняя женщина, с заразительной улыбкой Мейкписов, и сделала реверанс. – Я Сайленс Риверс, младшая сестра Асы. И очень рада с вами познакомиться, мисс Динвуди.

– Я тоже. И называйте меня, пожалуйста, Эва.

– Хорошо, Эва. Заходите.

Сайленс взяла гостью под руку и потянула за собой.

Когда Эва оказалась внутри, у нее перехватило дыхание. Аса, конечно, предупредил ее, что у него большая семья, но чтобы столько народу собралось в одной комнате, она и представить не могла. Под окнами стоял стол, уставленный всевозможными яствами. Она заметила, как маленькая темноволосая девочка поднялась на цыпочки и попыталась засунуть пальчик в какое-то розовое лакомство. Но раньше, чем это у нее получилось, девчушку подхватил на руки высокий мужчина с длинными белыми волосами, перехваченными черной лентой. Эве показалось, что выглядит он довольно сурово, но малышка счастливо засмеялась, когда он подбросил ее в воздух.

Сайленс, вероятно заметив, что гостья совершенно ошалела от увиденного, пояснила:

– Наверное, это сборище вас пугает, но, уверяю, все мы вполне безобидны и доброжелательны.

– Во всяком случае, женщины, – сообщил Аса, оказавшийся прямо за ее спиной.

Крупный мужчина с каштановыми волосами, уже тронутыми сединой, повернулся к двери и прищурился.

– Аса! Мой маленький братик! Глазам своим не верю! Ты сумел наконец оторваться от того, чем сейчас занят, и почтить своим присутствием ужин по поводу крещения племянницы.

Роуз тихо отошла от дам, взяла мужчину под руку и, не переставая улыбаться, весьма чувствительно наступила ему на ногу.

Мужчина не издал ни звука, но глаза его едва не вылезли из орбит.

– Мы очень рады, что Аса смог к нам прийти, не правда ли, дорогой? – сладким голоском проговорила Роуз.

– Конечно, дорогая. – Конкорд Мейкпис предусмотрительно отстранился от жены и сделал шаг в сторону. – Добро пожаловать, брат!

– Кон, – без особого энтузиазма проговорил Аса.

Эва с трудом удержалась от какой-либо реакции, а Роуз твердо вела свою линию:

– Конкорд, это мисс Эва Динвуди, друг Асы.

Друг. Слово казалось вполне безопасным, но Эва почувствовала, как по телу пробежала волна дрожи. Это определение их отношений все же немного связывало ее и Асу. Но друзья ли они? Наверное. Едва ли он пригласил бы случайную знакомую на семейное торжество.

– Мэм, – поклонился Конкорд.

Он явно на много лет старше Асы, но сходство между братьями было очевидным – прямой пронзительный взгляд, упрямо выдвинутая вперед челюсть.

– Мистер Мейкпис, рада познакомиться с вами, – сказала Эва вполне искренне, глаза джентльмена сразу смягчились, и он предложил:

– Прошу вас: называйте меня Конкордом.

Роуз похлопала мужа по плечу.

– А теперь давайте я познакомлю вас с другими членами семьи.

То, что было потом, Эва назвала бы прохождением сквозь строй. Роуз представила ее седовласому джентльмену, которым оказался известный лорд Кэр, и потрясающе красивому мужу Сайленс, мистеру Риверсу. Верити Браун, старшая сестра Асы, которая, очевидно, вырастила всех детей после смерти их матери, оказалась очень спокойной дамой средних лет, в волосах которой было уже значительно седины. Детей оказалось великое множество, причем они постоянно бегали вокруг и путались под ногами. Были и малыши, только что начавшие ходить.

Последней Эве показали виновницу торжества: Рейчел Мейкпис. Малышка крепко спала в корзинке, несмотря на шум вокруг, не в последнюю очередь создаваемый ее отцом и дядей. Темные волосики выбивались из-под вязаной шляпки. Конкорд завел Асу в угол, и беседовали братья явно на повышенных тонах.

– Не обращайте внимания, – сказала Роуз, заметив обеспокоенный взгляд Эвы. – Они всегда спорят, но Конкорд не посмеет сделать ничего плохого, тем более в день крестин Рейчел.

– Да, чуть не забыла… – Эва с трудом отвлеклась от братьев и достала из кармана маленький пакетик. – У меня есть кое-что для Рейчел.

– О! – просияла Роуз. – Не стоило беспокоиться.

Эва смущенно улыбнулась.

– Так приятно: покупать подарки для ребенка.

Роуз тоже улыбнулась и потянула за ленточку, которой был перевязан пакетик с подарком, развернула его и ахнула:

– Какая прелесть!

Она подняла белую льняную шапочку, вышитую бледно-розовыми цветами по краю, так чтобы видели остальные дамы. Темперанс и Сайленс заахали, залюбовавшись тонкостью вышивки, а Изабел спросила название магазина, в котором куплен подарок.

– Я так рада, что вы пришли! – воскликнула Роуз, глядя на Эву сверкающими глазами.

– Мы все очень рады, – поправила ее Темперанс.

Эва взглянула на нее с удивлением.

– Она не знает, – объяснила Изабел и покосилась на других женщин, словно спрашивая разрешения.

Роуз кивнула, и Изабел повернулась к Эве.

– С тех самых пор, как я вышла замуж за Уинтера, Аса ни разу не приводил никого из друзей в гости.

Верити тихо фыркнула, улыбнувшись Эве с видом заговорщицы:

– Даже более того, Изабел: Аса никогда не приводил в наш дом дам.

О боже! Эва уже открыла было рот, намереваясь объяснить, что между ней и Асой нет никаких отношений: они просто деловые партнеры, – но у нее не оказалось шанса: именно в этот момент Конкорд нанес Асе сокрушительный удар в лицо.

Аса пошатнулся и инстинктивно сделал несколько шагов назад. Из глаз полетели искры, боль была адской. Он зарычал, пригнулся, бросился на брата, обхватил за пояс, и они вместе рухнули на кресло, но то не выдержало и развалилось. В результате братья оказались на полу, причем Аса сверху.

«Черт бы побрал Конкорда и его ханжеское лицемерие!»

Аса замахнулся было, но оказалось, что сзади его кто-то удерживает.

Он зарычал, попытался вырваться, но безуспешно. Оглянувшись, он обнаружил своих зятьев, лорда Кэра и мистера Риверса – бывшего печально известного речного пирата по прозвищу Красавчик Микки.

Риверс ухмыльнулся и подмигнул.

– Так будет лучше, дорогой брат.

– Лучше отпусти меня, грязный негодяй! – рыкнул Аса.

– Ничего не выйдет, – сказал Кэр с другой стороны.

Его сестры совершенно не умели выбирать мужей, решил Аса, ну, может, за исключением Верити, которая вышла замуж за Джона Брауна. Джон и младший Мейкпис, Уинтер, сейчас удерживали Конкорда. Джон выглядел вполне спокойным, в то время как мужчина, моложе его на двадцать лет, пытался освободиться из его хватки.

– Конкорд Ресайленс Мейкпис! – Роуз уже стояла перед мужем, уперев руки в бока. – Почему ты позволяешь себе бить собственного брата в день крестин дочери?

На мгновение Конкорд как-то сдулся, отвел глаза и пробормотал:

– Этот сказал, что был слишком занят, потому никогда к нам не приходил. Он даже не знал, что у Сайленс в марте родилась Конкордия.

У Роуз округлились глаза, а Сайленс, стоявшая чуть в стороне, прикусила губу.

– Задница! – прошипел ему в ухо Микки. – Все это время ты говорил, что не приходишь, чтобы не выдать меня.

Аса почувствовал, как внутри у него все перевернулось, но отказался отступать, с ненавистью уставившись на Конкорда:

– Ты такой же несгибаемый и неумолимый, как отец. Какого черта я стану приходить на семейные сборища, если здесь меня так принимают?

– Ты не смеешь упоминать имени нашего отца! – завопил Кон. – Не имеешь права! Ты причинил ему столько боли!

– Правда? – прорычал Аса. – Ох, извините, я и забыл, что ты сделан совсем другим органом.

Кто-то громко ахнул, но Асе было уже все равно: понятно, что явиться сюда – глупейшая идея с самого начала. Словно кто-то из семьи, и уж тем более Конкорд, был бы этому рад.

– Закрой рот! – заорал Конкорд так, что расплакались дети. – Как ты смеешь? Как ты смеешь после того, как он… – Конкорд замолчал и громко скрипнул зубами.

Зря он затеял этот разговор.

– Что ты хотел сказать, дорогой брат? – проворковал Аса. – Как я смею, после того как отец отрекся от меня?

В повисшей тишине даже малыши перестали плакать.

– Что? – первой нарушила тишину Верити. – О чем ты говоришь, Аса?

Аса, наконец, отвел глаза от Кона и взглянул на сестру: о боже, как она поседела. После смерти матери Верити была душой и сердцем семьи. Неужели они так давно не виделись?

Внезапно, почувствовав сильную усталость, он высвободил руки и повел плечами.

– Отец отказался от меня, когда мне было девятнадцать: выгнал из дома и велел не возвращаться, пока он жив, – потому я и не появлялся…

– Но как же… – Она несколько секунд переводила взгляд с него на Конкорда. – Почему он ничего не сказал нам? Почему промолчал ты?

Аса пожал плечами.

– Что касается отца – не знаю, но его слово – закон, разве не так? Лично я ничего вам не сказал, потому что не видел в этом смысла.

Верити поморщилась, но потом задумчиво посмотрела на второго брата.

– Кон знал, что папа отлучил тебя от семьи?

– Я не знаю, сказал ли ему отец что-то перед смертью, но Кон определенно все узнал, когда прочитал завещание. В нем должно было содержаться какое-то объяснение, почему меня в нем нет.

Кон уставился в сторону, и это подтвердило подозрения Асы. Грустно усмехнувшись, он сказал Верити:

– Ты не удивилась, что Кон унаследовал всю пивоварню после смерти отца?

Сестра покачала головой.

– Я не знала: думала, что ты просто не хочешь этим заниматься.

– Отец был хорошим человеком, – громко сказал Конкорд, словно хотел убедить самого себя. – Да, хороший, праведник.

– Да уж, такой весь праведный-праведный… – осклабился Аса.

– Но почему он отказался от тебя? – тихо спросила Темперанс.

Он взглянул на нее в упор и криво усмехнулся.

– Из-за того, чем я зарабатывал на жизнь.

Он слышал, как тихо ахнула Эва, и знал, что она сложила вместе все кусочки головоломки. Господи, как же он ненавидел все это! Он ненавидел, когда его судили, ненавидел, когда выворачивали душу наизнанку.

– Да что это за работа такая, хотел бы я знать? – пошел в атаку Кон. – Если она шокировала и приводила в ярость отца. Ты приходишь сюда, весь в бархате и кружевах. Вероятно, ты зарабатываешь хорошие деньги. А как ты можешь что-то заработать, если не содержать притон?

Аса от души расхохотался.

– Притон? Бордель? Больше твой религиозный ум ничего не способен придумать? Скажи, Кон, ты часто по ночам лежишь без сна, представляя, как я развлекаюсь с леди, в то время как ты надеваешь в постель власяницу?

– Аса! – воскликнула Верити.

– Проклятый идиот! – взревел Конкорд.

– Праведный член! – не остался в долгу Аса.

– Я не понимаю! – заставил всех замолкнуть ясный чистый голос Эвы.

– Что вам непонятно? – спросила Верити.

Но Эва смотрела не на нее.

– То есть все эти годы твоя семья не знала, как ты зарабатываешь на жизнь?

– Ну да… – буркнул Аса.

– Но почему? – спросила Эва в недоумении и повернулась к Верити. – Он же управляющий…

– Эва! – предостерегающе крикнул Аса.

– …«Хартс-Фолли». Фактически владелец.

– Но «Хартс-Фолли» сгорел год назад, – встревожилась Темперанс. – Мы там были, когда это случилось. Почему ты нам ничего не сказал?

– Я считал, что вам наплевать.

Темперанс дернулась, словно от удара, и лорд Кэр взял ее за руку.

– Мы твоя семья. И нам не все равно.

Эва кашлянула, привлекая к себе внимание:

– Аса… мистер Мейкпис восстанавливает парк. Он действительно очень занят, по крайней мере последний год. Мой брат, герцог Монтгомери, вкладывает средства в эту работу, а я занимаюсь распределением финансов. Мы открываемся через два недели.

Повисла тишина, потом Конкорд медленно произнес:

– Парк развлечений? Отец не одобрял подобные занятия.

– А еще театр, – добавил Аса. – В этом вопросе отец проявлял чертовское лицемерие, учитывая, что сэр Стэнли Гилпин был его лучшим другом.

Кон оцепенел от услышанного, и когда брат назвал отца лицемером, Аса с горькой усмешкой сказал Эве:

– Теперь ты понимаешь, почему я ничего им не говорил?

– Мне очень жаль, что ваш отец не одобрял «Хартс-Фолли»: по-моему, это самое чудесное место в Лондоне, – заметила та, обращаясь к Верити. – А театр просто великолепен. Мы только что наняли нового солиста, и, конечно, в первой опере будет петь Ла Венециано. – Она нахмурилась и с сомнением посмотрела на слушателей. – Вы, конечно, слышали о ней?

– О да! – воскликнула Изабел.

Темперанс и Сайленс тоже активно закивали.

Эва улыбнулась, и ее голубые глаза осветились небесным светом.

– Тогда вы можете представить, какой чудесной будет опера. Вы хотите получить приглашение на открытие?

– Да зачем… – попытался что-то возразить Аса, но его слова утонули в хоре детских голосов.

– Мама, можно? – спросил Джон или Джордж – в общем, один из близнецов (Аса пока не мог их различить).

– Конечно, – улыбнулась Роуз. – Это было бы здорово!

Аса растерянно моргнул. Нет, он никогда не считал, что брат и сестра так же набожны, как отец, но открытый интерес Роуз к «Хартс-Фолли» стал для него сюрпризом.

– Тогда мы обязательно пришлем вам билеты, – пообещала Эва.

– Для всех, – добавил Джон (или Джордж), явно унаследовавший упорство отца.

– Конечно, – улыбнулась Эва. – Как же иначе!

Аса застонал.

Кэр хлопнул Асу по плечу, да так, что тот едва устоял на ногах.

– Как это щедро с твоей стороны, дорогой брат!

Аса хотел ответить, но его отвлек шепот с другой стороны.

Чертов пират прошипел ему прямо в ухо:

– Тебе придется следить за это милашкой, иначе она, по доброте душевной, оставит тебя без штанов.

«Милашка? Эва?» Аса едва не рассмеялся, но когда посмотрел на нее, удивлению и вовсе не было предела. Эва что-то весело говорила малышу, который держался липкой ручонкой за ее юбки. Неужели это та самая женщина, что бесцеремонно вторглась в его комнату, чтобы лишить его всего, даже не выслушав? Та женщина, которая аккуратнейшим образом заполняла строчку за строчкой в его бухгалтерской книге?

Та, которая едва не упала в обморок, когда он ее поцеловал?..

Да, это она: гарпия и голубка, резкая и мягкая, застегнутая на все пуговицы, но с ярким блеском в глазах, когда он рассказывал, как доставить удовольствие женщине.

Увидев, как Эва подняла малыша на руки, Аса подумал: «Проклятье, похоже, я влип, причем основательно…»

Глава 10

Дав в испуге упала на колени, абсолютно слепая в темноте, и что-то – что-то очень большое, сильное и покрытое мехом – врезалось в нее и опрокинуло наземь.

«Сжалься!» – закричала девушка, но ответом был лишь оглушительный рев. А потом она уже ничего больше не чувствовала…

Поздно вечером Эва устало забралась в экипаж. Вечер, в целом, не был абсолютно неудачным, несмотря на яростный спор Асы с братом. Ей даже понравилось общение с этим семейством. Аса и Конкорд хоть и не разговаривали, но и не дрались, и это уже хорошо.

Аса, видимо, был другого мнения, судя по тому, что едва захлопнулась дверца кареты, сказал:

– Слава богу, все кончилось.

– А по-моему, все было очень мило, – возразила Эва.

Аса склонил голову к плечу и с откровенным любопытством уставился на нее.

– Неужели? Чумазые дети, шум и гам, драка? – Он постучал по крыше экипажа, давая сигнал кучеру, что можно трогаться.

– Разумеется, без скандалистов мужчин было бы лучше, – согласилась Эва и после минутного колебания заметила: – Надо же: они ничего не знали о «Хартс-Фолли»…

Аса пожал плечами и уставился в темноту за окном.

– Они не интересовались, а я не проявлял инициативу. После того как отец… – Он замолчал, махнул рукой и помотал головой.

– Это… – Эва не сразу подобрала нужные слова. – Это, должно быть, очень тяжело, когда от тебя отказываются.

– Тяжело, – невесело рассмеялся Аса. – Он вышвырнул меня из семьи, запретил появляться в доме. Когда я сказал отцу, что хочу работать в театре сэра Стэнли, его друга, мне даже в голову не приходило, что он этого не одобрит. Он спокойно сказал, что я могу делать все, что хочу, если забуду, что мы отец и сын. Я, молодой и горячий, согласился. Меня выкинули из дому в тот же день без единого фартинга в кармане. Слава богу, сэр Стэнли принял меня, потому что я понятия не имел, куда идти и что делать.

У Эвы заныло сердце. То, что с ним произошло, действительно ужасно. Пусть старый герцог никогда не был ей отцом, но о ней всегда заботился Вэл.

– Хорошо, что сэр Стэнли оказался так добр.

– Да, во всяком случае, уж точно добрее моего отца, – криво усмехнулся Аса.

Эве нечего было сказать, а обвинять его отца она не имела права.

Аса сидел, глядя в темное окно и сжимая кулаки.

– Знаешь, я больше никогда не виделся с отцом. Девять лет я жил у сэра Стэнли в «Хартс-Фолли» и ни разу не попытался связаться с ним, несмотря на настойчивые требования моего покровителя. Кто знает, если бы я смирил гордыню… – Он потряс головой и взглянул на Эву. – Смерть отца была внезапной. Он ничем не болел, ничто не предвещало конца: просто лег спать, а утром не проснулся. По крайней мере, так мне впоследствии сказал Кон. Тогда и обнаружилось, что меня нет в завещании, как будто я никогда не появлялся на свет.

– Да, жаль, – прошептала Эва.

Аса выпятил подбородок и прищурился.

– Меня не надо жалеть. Я сделал все, чтобы «Хартс-Фолли» имел блестящий успех в прошлом, а в будущем станет еще успешнее. Я не слабак любитель, что бы ни думали обо мне отец и Кон, и мне никто не нужен: ни семья, ни кто-либо другой. Справлюсь сам!

Эва почувствовала тревогу, только сейчас осознав, что стремление Асы восстановить парк связано далеко не только с деньгами.

– Я знаю, что эта работа очень важна для тебя, но зря ты отказываешься от семьи. Конкорд, похоже, не знает, почему отец лишил тебя наследства, и я вовсе не уверена, что он такой же противник театра, как он. Почему бы тебе откровенно не поговорить с ним? Прошло уже много времени.

– Конкорд так же упрям, как отец.

Эва улыбнулась.

– И так же, как ты?

– Возможно, – усмехнулся Аса.

– Все это неважно. У тебя прекрасная семья, а детишки просто очаровательны.

– Ты любишь детей?

Эва опустила голову.

– А разве их можно не любить? Они такие милые, нежные, уязвимые, с такими крошечными пальчиками…

Она прикусила губу, сообразив, что, наверное, сказала слишком много.

Аса молчал, и Эва подняла голову.

– В твоей семье так много детей.

Он фыркнул и устроился поудобнее.

– Мы явно одно из самых плодовитых семейств в Лондоне. Конкорду следовало бы постыдиться.

– А мне показалось, что он весьма горд, – пробормотала Эва и тут же заработала хмурый взгляд, но тем не менее продолжила: – А может, ты просто завидуешь? Ведь у тебя самого семьи нет.

– О нет! – воскликнул Аса. – Нет и не надо: только семьи мне еще не хватало!

– Почему? – удивилась такой буре эмоций Эва.

– У меня есть дело, которое занимает все мое время. И это самое главное.

Эва немного смутилась, но все же спросила:

– Но ведь многие мужчины успешно совмещают то и другое. Твой брат, например, управляет пивоварней, если я правильно поняла, но это не помешало ему сегодня праздновать крещение уже шестого ребенка.

Аса пожал плечами.

– Что хорошо для Конкорда: скучное дело и целый выводок детей, – то неприемлемо для меня. В «Хартс-Фолли» я работаю сутки напролет, так что времени для чего-то другого не остается.

– Или для кого-то? – уточнила Эва, внимательно посмотрев ему в лицо.

Уголки его губ дернулись в ухмылке, глаза неожиданно загорелись.

– Вовсе нет, уверяю тебя. У меня есть потребности, как у любого другого мужчины, и я их удовлетворяю, не сомневайся.

Эва поджала губы, стараясь не обращать внимания на вдруг часто забившееся сердце при упоминании этих самых потребностей.

– Насколько я поняла, с Виолеттой ты больше… не развлекаешься.

Аса, чуть откинувшись назад, молча наблюдал за ней из-под полуопущенных век, и это почему-то ее нервировало. Эва заметила, что за ужином он выпил три-четыре пинты пива, и теперь, вероятно, испытывает определенный дискомфорт.

– Думаю, мне придется найти кого-то другого для удовлетворения своих потребностей, – произнес он медленно, прервав ее размышления.

Она нервно облизнула губы, и Аса, уставившись на них, добавил почему-то хриплым голосом:

– Впрочем, я могу удовлетворить себя сам.

У Эвы от удивления приоткрылись губы.

– Что ты имеешь в виду?

Аса ухмыльнулся, блеснув белыми зубами и показав ямочки на щеках.

– Ох, Эва, ты сама невинность!

Она знала, что должна почувствовать себя оскорбленной, непременно должна, однако его довольное мурлыканье обещало много интересного.

– Помнишь, я говорил, что мужчина может доставить женщине удовольствие, даже не вторгаясь в ее тело? С мужчиной то же самое. Каждый может ублажить себя сам руками.

Лиф платья неожиданно стал ей тесен, дыхание участилось, она не знала, куда девать глаза, когда его рука медленно переместилась на внушительную выпуклость между его широко расставленными ногами. Он откровенно погладил себя и в упор взглянул на Эву.

А с ней произошло что-то непонятное. Вдруг забыв о приличиях, она подняла на него взгляд и совершенно неожиданно для самой себя прошептала:

– Покажи мне.

У него буквально глаза полезли на лоб, но спорить он не стал. Не отрывая от нее взгляда опустил сначала одну руку, потом вторую и неспешно начал расстегивать пуговицы.

Эва уперлась сжатыми кулаками в сиденье экипажа, чтобы не качаться в такт его движениям, когда расстегнул пуговицы и раздвинув ткань, он удовлетворенно вздохнул.

– Так намного лучше: а то тесновато, когда он увеличивается.

Аса улыбался, глядя на нее.

Глаза Эвы метнулись к его лицу, она прикусила губу и, не в силах сдержаться, опять уставилась на ширинку. Теперь ей было видно белое нижнее белье, плотно обтянувшее внушительных размеров мужское естество.

– Не хочешь его увидеть? – проворковал Аса.

Эва облизнула пересохшие губы и неожиданно выдавила:

– Да…

Он слегка ослабил завязки, чуть приподнял бедра и приспустил бриджи вместе с нижним бельем, выпустив наружу то, что под ним скрывалось. Эва ахнула: его достоинство оказалось куда больше, чем она могла себе представить, и толще. Аса поддерживал его так, чтобы ей было лучше видно. Орган, опутанный голубыми прожилками, похожий на древко копья, пульсировал в его пальцах. Кровь начала отливать от увеличившейся головки, и он выглядел влажным и блестящим.

Эва с трудом сглотнула, когда Аса сжал его рукой и провел от основания до головки, собрав кожу вверху, а потом отпустил вниз. Потом еще и еще…

Эва ощутила, как напряглись соски, в животе стало горячо, а между бедрами выступила влага. Надо немедленно это прекратить! Он должен вести себя прилично! Она закроет глаза, пока он будет приводить себя в порядок.

Но только она хотела совсем не этого…

Эва отметила, что его лицо покраснело, глаза сузились. Он наблюдал за ней, словно ему было очень важно, чтобы она видела, как он доставляет себе удовольствие.

И она его не разочаровала. Шумно вздохнув, во все глаза она смотрела, как сокращаются мускулы его живота, когда он двигает рукой вверх-вниз. Его пупок окружала черная поросль и тонкой полоской спускалась вниз, в кудрявые плотные заросли вокруг гордо торчавшего органа. И она видела, как его бедра двигались в такт движениям руки.

Он тяжело дышал, глаза его были полуприкрыты, и Эве неожиданно захотелось, чтобы он избавился от всей своей одежды, абсолютно всей, чтобы увидеть его соски, мышцы груди, ягодицы.

Она была уверена, что он рассмеется и сделает все без малейшего колебания: Асе Мейкпису был незнаком стыд. Более того: он наслаждался своим бесстыдством.

И она почему-то была рада, очень рада, что он именно такой человек. Когда еще ей мог бы представиться случай увидеть нечто подобное, познать, как мужчина сам доставляет себе удовольствие. Такого никогда больше не будет в ее жизни, Эва не сомневалась, и сейчас порадовалась, что ей хватило смелости попросить его показать ей все это.

Но только она подумает об этом позже. Сейчас, в момент, когда это таинство происходит прямо перед ее глазами, она должна запомнить, впитать все движения, звуки и даже запахи.

Ее ноздри затрепетали, когда она сделала глубокий вдох и ощутила совершенно незнакомый запах: мускусный, соленый и, пожалуй, животный. Эва крепко сжала ноги, а он вдруг ухмыльнулся, обнажив ровные белые зубы, словно прекрасно понимал, что сейчас с ней происходит. Его рука теперь двигалась быстрее, красная головка его члена то появлялась, то опять исчезала между пальцами, полностью открытая, блестела и казалась такой большой, что Эва прикусила губу.

– Вот так, – прошептал он. – Смотри на меня, мне сейчас очень хорошо…

– Да, – выдохнула она.

В этот момент мышцы на его шее напряглись и из груди вырвался хриплый стон, а из головки члена излилась белая жидкость. Движения руки замедлились, ноги слегка дрожали, и все это время он неотрывно наблюдал за Эвой из-под полуприкрытых век. Ее лицо горело, грудь, прикрытая кружевной накидкой, быстро поднималась и опускалась.

Аса знал, что она возбуждена, даже если сама Эва этого не осознавала, и именно это, даже больше, чем доставленное себе удовольствие, наполнило его душу удовлетворением.

Аса закрыл глаза и что-то замурлыкал себе под нос в такт покачиванию экипажа, который вез их по темным улицам Лондона. Странно: он даже не прикоснулся к женщине – и все же чувствовал невероятную близость с ней, гораздо сильнее, чем с другими, хотя проводил с ними многие ночи. Возможно, это потому, что никогда ничего подобного не делал: не было необходимости, – или из-за того, что она все видела впервые.

– Это… – вырвал его из полудремы ее голос, – всегда так?

Аса открыл глаза: она по-прежнему смотрела на его член, хотя он уже утратил былую твердость и теперь лежал на бедре, – и улыбнулся.

– В основном, но может быть еще лучше.

Вздохнув, он вытер руки платком, привел одежду в порядок, и сел.

– Спасибо, – пробормотала Эва и прикусила губу. Лоб ее перерезала тонкая морщинка.

Неужели она сожалеет о сделанном или, хуже того, опасается, что вела себя неподобающе?

– Рад был помочь, – ответил он тихо и подумал: как жаль, что он не может показать ей большего! Он бы тоже хотел посмотреть, как она взлетит на вершину блаженства.

Вот так жить, ни разу не испытав удовлетворения, неправильно, несправедливо. Эва такая скованная, такая зажатая: ей просто необходимо познать высшее наслаждение без сомнений и страха.

Экипаж неожиданно остановился, да так резко, что он едва не рухнул Эве на колени. Ночную тишину разорвал выстрел, и чей-то грубый голос прокричал: «Кошелек или жизнь!»

Какого черта? Они же в центре Лондона!

– Пригнись, – шепнул он Эве, и как раз вовремя.

Дверца экипажа распахнулась, и показался разбойник в маске и с двумя пистолетами.

Эва, сидевшая, скорчившись, за спиной Асы, вскрикнула, и ярость, всеобъемлющая и очищающая, вспыхнула в его сердце при этом звуке.

Человек в маске ухмыльнулся, но Аса подскочил к бандиту вплотную. И пистолет его выстрелил, пробив стенку и сиденье экипажа. Он схватил другую руку бандита и вывернул пистолет вверх. Второй выстрел пробил крышу. Аса выхватил пистолет, нанес его рукояткой удар по лицу нападавшего и выкрикнул:

– Кто ты такой? Кем ты себя возомнил, мразь подзаборная?

По лицу разбойника ручьем текла кровь. Он заверещал и вывалился из экипажа, но Аса рванулся за ним. На улице подельника ждал еще один бандит, верхом на лошади, и с опаской взирал на него.

Аса пнул корчившегося на земле между ног, и тот заверещал, руки его переместились от лица к паху.

Аса наклонился, рывком поднял его за шиворот и, как следует встряхнув, процедил:

– Вы угрожали моей леди! Гребаные уроды.

– Отпусти его, – подал голос второй бандит, явно пребывавший в панике.

– С радостью! – откликнулся Аса и, отшвырнув поверженного, направился к всаднику.

– Что… что ты намерен делать? – взвизгнул тот, с трудом удерживая пистолет в дрожавшей руке.

– Сначала стянуть тебя с этой долбаной клячи, забрать оружие, сделать по дырке в каждом колене, а потом размазать мозги по мостовой, – сообщил Аса.

Один из лакеев вскрикнул, а первый бандит неожиданно вскочил, рванулся вперед и буквально взлетел на лошадь подельника. Та рванулась с места, и через несколько секунд был слышен только удаляющийся топот копыт.

Аса выглядел сильно разочарованным и посмотрел на кучера и лакеев. Те вроде бы не пострадали, только сильно испугались.

Он вернулся в экипаж, уселся на свое место и скомандовал:

– Поехали отсюда.

Эва, казалось, даже не пошевелилась: скорчившись в углу – лицо белое, глаза закрыты, – так и сидела, словно происходящее ее никоим образом не касалось.

Аса встревожился:

– Эва?

Она вздрогнула, открыла глаза, но, похоже, не понимала, где она и что с ней.

Аса поднялся и хотел взять ее за руку, но она завизжала:

– Не прикасайся ко мне!

Он стиснул зубы и отвел глаза, несколько уязвленный ее реакцией.

– Значит, ты теперь меня ненавидишь?

– Нет. – Она покачала головой. – Конечно, нет.

– Но ты не позволяешь к тебе прикоснуться.

Она отвела взгляд в сторону.

– Не только тебе – вообще ни одному мужчине.

– А разве мы с тобой не друзья? Разве я хоть немного не стал тебе ближе?

Конечно, он не должен давить на нее, тем более сейчас, когда она в шоке и все еще дрожит, но остановиться не мог.

Этот ее страх раздражал, выводил из себя. Хотелось как следует ее встряхнуть, привести в чувство.

– Нет… я… ты был так разгневан…

– Я защищал тебя! – Сообразив, что кричит, Аса поморщился.

– Не надо было…

Он повернулся, не прикасаясь к ней – только не это! – и отчеканил:

– Я буду защищать тебя любыми доступными средствами, но если этого потребует твоя безопасность, то и убью.

Странно, но его слова успокоили Эву, и она тихо сказала:

– Разумом я понимаю, что ты не мог поступить иначе, но это было жестоко… – Она обхватила себя руками. – Я очень испугалась. Этот страх… я не могу преодолеть его, он сильнее меня.

У Асы создалось впечатление, что она недовольна собой, сама на себя злится, и он пошел на попятную.

– Ладно, пока можешь сторониться меня, соблюдать дистанцию и дрожать от страха, но учти, Эва, я не позволю, чтобы это длилось вечно.

Она взглянула на него, явно не понимая, о чем он.

– Что ты намерен предпринять?

– Прикоснуться к тебе, разумеется… когда-нибудь. Я буду трогать тебя везде, Эва, и, что самое главное, ты будешь этим наслаждаться.

Аса говорил очень тихо, а последние слова едва ли не проворковал и тут же почувствовал, как в паху опять стало тесно при одной только мысли, что она позволит ему прикасаться к ней.

Она смотрела на него словно завороженная. Ее прелестные розовые губки до сих пор дрожали, а когда она открыла рот, чтобы заговорить, ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы отвести взгляд.

– Но ты должен пообещать не прикасаться ко мне без моего разрешения.

– Конечно, – сказал Аса. – И поверь, Эва Динвуди, потом ты будешь умолять, чтобы потрогал тебя, и никогда не будешь этого бояться.

Экипаж остановился. Они подъехали к ее дому.

Аса спрыгнул на мостовую, опустил для нее ступеньку, протянул руку, чтобы помочь спуститься, и только тут опомнился.

Проклятье!

Эва уже стояла в дверях экипажа, и он решил, что она просто сделает вид, будто не заметила его руку. Она явно подумала о том же, но вдруг выпрямилась и, собравшись с духом, посмотрела ему в глаза и храбро положила свою ладонь на его протянутую руку. Прикосновение кожи к коже было куда интимнее поцелуя, и Аса, с трудом подавив дрожь, помог ей спуститься на мостовую.

– Спасибо, – сказала она хрипло.

Аса поклонился.

– Это я благодарю тебя за то, что составила мне компанию на семейном сборище.

– И мне понравилось, – сказала Эва.

Ее лицо было очень бледным в свете фонаря, и Асе хотелось… хотелось куда больше, чем она могла ему дать.

Он сделал шаг назад, убрал руку за спину, и как раз в этот момент Жан-Мари открыл дверь и крыльцо оказалось залито светом.

– Дом, милый дом! – воскликнула Эва и вдруг встревожилась: – А что, если опять разбойники…

Аса усмехнулся.

– Поверь, ничего страшного не произошло, а если кто-то решит еще раз испытать судьбу… – Неожиданно он замолчал, вдруг сообразив, что это уже второе покушение за последние две недели. Сначала рухнула черепица и едва не выбила мозги у него и Виолетты, а теперь вот разбойники. Весьма подозрительно, надо признать.

– Я не ослышался, на вас напали? – спросил Жан-Мари, спускаясь со ступенек.

Эва обернулась к нему.

– Да, на выезде из Сен-Жиля, какие-то люди в масках и на лошадях, но Аса… мистер Мейкпис дал им отпор.

– Боже мой! – всполошился Жан-Мари. – Ты не пострадала, моя маленькая?

– Со мной все в порядке, – сказала Эва, и щеки ее порозовели, когда она взглянула на Асу. – Как я уже сказала, мистер Мейкпис с ними расправился.

– Тогда позвольте поблагодарить вас за то, что выполнили мою работу, – очень серьезно сказал чернокожий гигант.

Аса кивнул, а Жан-Мари покачал головой.

– Сколько всего случилось за какие-то три дня: сцена, теперь еще это…

– Не говоря уже о груде черепицы с крыши, которая рухнула, едва не раздавив нас с Виолеттой, – сухо добавил Аса.

Эва разинула рот.

– Что?

– Похоже, на вас открыли охоту, – сказал Жан-Мари.

– Я тоже так думаю, – согласился Аса.

– Что ты намерен делать? – встревожилась Эва. – Ты же… не думаешь, что за этим стоит мистер Шервуд? Или думаешь?

– Может быть. – Эва открыла было рот, намереваясь что-то сказать, но он поднял руку, жестом остановив ее в защиту Шервуда. – Я не знаю. Мне кажется, что убийство – это слишком для него.

Она облегченно вздохнула.

– Значит, ты не станешь его преследовать?

– Я этого не обещал, дорогая, – подчеркнуто медленно проговорил Аса и заметил, как плечи Эвы снова напряглись. – Но я подожду информации от своего человека в «Ковент-Гардене».

Эва разинула рот.

– Ты заслал шпиона в театр к мистеру Шервуду?

– Конечно! – подмигнул Аса. – Еще два года назад.

– О господи…

Аса расхохотался, глядя на ее возмущенное лицо, потом сказал:

– Ладно, мне пора. Если вы не против, я возьму этот экипаж, чтобы доехать домой, потом пришлю обратно. Спокойной ночи!

Он обернулся, услышав ее тихий голос.

– Спокойной ночи.

Аса забрался в экипаж, но выражение шока на ее лице и возмущения не давало ему покоя. Все-таки она совершенно необыкновенная, эта маленькая гарпия. И он не врал, сказав, что сделает все, даже убьет, только бы защитить ее. Жестоко? Ну и пусть. Такая у него натура, и он не переменится. Зато она будет в безопасности.

Две актрисы, оперная певица и три танцовщицы на следующее утро собрались вокруг стола Эвы. За ее спиной мирно посапывал пес, который после нескольких дней лечения и хорошего питания выглядел намного лучше, а голубка в клетке клевала зернышки.

Эва что-то дописала в своем блокноте и выпрямилась.

– Теперь давайте посмотрим, правильно ли я поняла. Значит, Дейзи, Теодора и Мэри будут большую часть времени вместе пользоваться маленькой гримеркой на восточной стороне. Но когда Дейзи придется приводить с собой сына Бернарда, переодеваться и гримироваться они будут вместе с Полли и Шарлоттой, у которых тоже есть маленькие дети. Марта переберется в гримерку к Маргарет за исключением тех дней, когда та будет распеваться. Тогда Марта сможет воспользоваться гримеркой Дейзи, Теодоры и Мэри на восточной стороне.

Она еще раз просмотрела записи и подняла глаза на артисток.

– Не будет ли восточная гримерка слишком перегружена в те дни, когда у Маргарет репетиции?

Марта, гибкая рыжеволосая красотка, пожала плечами.

– Да уж лучше так, чем постоянно слышать этот визг. Тогда голова буквально раскалывается, даже думать невозможно.

Маргарет, хоть и миниатюрная, но далеко не слабая девица, возмутилась:

– Я не визжу: у меня, чтоб ты знала, сопрано.

– Дамы, не ссорьтесь! Давайте лучше попьем чаю! – поспешила предложить Эва, и в этот момент открылась дверь.

В дверном проеме возник Аса – его плечи полностью заполнили пространство – и остановился.

– Что за шум?

Увидев его, Эва не смогла сдержать дрожь, сразу вспомнив события прошлой ночи, их поездку в экипаже…

Эва, лежа в постели, вспоминала все подробности: каким бархатистым становился его голос, когда он велел ей смотреть на него. А когда она смотрела на него, как у нее все горело между ног, а пальцы непроизвольно сжимались и сами по себе тянулись к тайному местечку…

Она почувствовала, что краснеет, и подумала, не может ли он, просто взглянув на нее, догадаться, чем она занималась в постели.

Аса метнул на нее обжигающий взгляд, от которого ей захотелось как можно крепче сжать ноги вместе, что она и сделала. Потом он поднял руки, и когда в комнате воцарилась тишина, обвел взглядом присутствующих и указал на Терезу.

– Объясни ты, милая.

Тереза – одна из исполнительниц роли матрон – по привычке сложила руки на груди и прогудела:

– Мисс Динвуди распределяет гримерки.

Аса растерянно моргнул:

– А что с ними не так?

– Понимаете, мистер Харт, кое-кто не уважает чужое личное пространство, – сказала Полли, бросив взгляд на Мэри. – А теперь, когда нам разрешили приводить сюда детей…

– Детей, сюда?

Аса обернулся к Эве, и она почувствовала, как от его взгляда по всему телу разливается тепло. Прошлой ночью, когда… он так же смотрел на нее.

Она кашлянула, чтобы избавиться от наваждения, и встала.

– Некоторые дамы неожиданно обнаружили, что некому присматривать за их детьми. Естественно, с полной отдачей репетировать в сложившейся ситуации они не могут, поэтому сегодня я наняла очень симпатичную женщину, которая будет приходить сюда и заниматься детьми.

Аса нахмурился.

– Почему со мной не посоветовались?

– Вы все время повторяете, что крайне заняты, – заметила Эва.

– И с мисс Динвуди проще договориться, – добавила Полли.

– Ах вот как! – улыбнулась Эва, почувствовав неловкость. – Приятно слышать.

– Это правда, – заверила ее Мэри, что было весьма примечательно, потому что, как успела заметить Эва, Мэри и Полли редко приходили к общему мнению.

– А с вами очень непросто разговаривать, – заявила Тереза Асе.

Аса нахмурился, открыл было рот, потом закрыл, но все же нашел нужные слова:

– Понимаю. Судя по всему, я должен был привлечь к делу мисс Динвуди намного раньше.

Он одарил ее теплым взглядом, и Эва опять почувствовала, что краснеет. Этот его бархатный взгляд очень походил на тот, что был в его глазах в экипаже – до того, как на них напали.

Одна из женщин кашлянула, и начался всеобщий исход, поскольку каждая из них вдруг вспомнила, что у нее есть срочное дело.

Когда Эва, наконец, отвела глаза от Асы и оглянулась, вокруг уже никого не было. Она нахмурилась, потом нерешительно спросила:

– Надеюсь, ты не против, что я решила их споры.

– Вовсе нет. – Он попытался причесать пятерней волосы. – Истина заключается в том, что вечные склоки между актерами, танцовщицами и певицами – кошмар моей жизни.

– Что ж, я рада, что сумела помочь.

– Эва… – начал было Аса, но в этот момент в дверях возник очень большой человек, закрыв собой допуск в кабинет, как дверь.

– Мистер Мейкпис, мы вроде бы собирались обсудить сегодня устройство садов… Ох, прости, я не знал, что ты не один.

Голос гостя дрогнул, а брови взлетели вверх при виде Эвы.

Аса выпрямился.

– Полло, это мисс Эва Динвуди, сестра герцога Монтгомери и его поверенный в делах, касающихся «Хартс-Фолли». Мисс Динвуди, это Аполлон Грейвс, виконт Килбурн, дизайнер садово-парковой архитектуры.

– Рад знакомству, мисс Динвуди, – поклонился виконт.

Эва сделала реверанс, обратив внимание на удивительно приятные манеры молодого человека.

– Если не ошибаюсь, вы супруг Робин Гудфеллоу.

На лице Килбурна появилась довольная улыбка: упоминание о жене было ему явно приятно.

– Совершенно верно.

– Я всегда восхищалась ее работой на сцене, – призналась Эва. – Боюсь, вы похитили выдающийся театральный талант.

– И все же я от нее не откажусь, – усмехнулся Грейвс. – Тем более что теперь она пишет. Боюсь, лондонскому обществу придется довольствоваться ее пьесами.

– Ну что же делать, – вздохнула Эва. – Я уверена, что постановки будут выше всяческих похвал.

Аса громко кашлянул, и когда оба собеседника с некоторым недоумением посмотрели на него, кивнул в сторону двери:

– Так что, идем в сад?

Лорда Килбурна ситуация, похоже, изрядно позабавила. Он поклонился Эве и жестом пропустил ее вперед.

– После вас, мисс Динвуди.

– Благодарю вас, милорд, – чопорно ответила Эва, намеренно игнорируя Асу.

Она выскользнула из комнаты и едва не столкнулась с Жаном-Мари, который нес миску с водой для собаки. Лакей удивленно приподнял бровь.

– Я буду в саду, – сказала Эва. – Ты позаботишься о собаке?

Чернокожий гигант взглянул сначала на Асу, потом на лорда Килбурна и кивнул.

– Конечно. Я посмотрю, можно ли вывести пса в сад, чтобы сделал свои дела.

Обернувшись, она увидела, что Аса протягивает ей руку.

– Пошли?

Она кивнула и положила чуть подрагивающую ладонь на его рукав. Она ожидала что-то похожего на удар молнии, но реакция была совершенно иной, так как контакта кожи с кожей не было. И все же тепло его руки она остро почувствовала даже сквозь ткань.

Эва повернула голову к лорду Килбурну.

– Мистер Мейкпис сказал, что вам удалось успешно высадить несколько крупных деревьев в парке.

– Да, это так, – ответствовал тот, и Эве пришлось выслушать пространный и очень подробный рассказ о его методах.

Они вышли в парк, и Аполлон указал на лабиринт, который, очевидно, и хотел обсудить с Асой.

– Вечнозеленые живые изгороди растут очень медленно, – пояснил дизайнер, указывая на новые посадки. – Вот я и подумал, что пока можно соорудить искусственную стену. Она будет из дерева, но у меня есть мастер, который раскрасит ее под мрамор. Это, разумеется, временно, но зато гости смогут наслаждаться лабиринтом, пока живые изгороди не станут достаточно высокими.

– Но ведь дожди, снег, град уничтожат краску, – заметила Эва.

Лорд Килбурн пожал плечами.

– Да, но не сразу, а через несколько лет. К тому времени живые изгороди уже станут достаточно высокими.

Аса кивнул и взглянул на Эву в упор.

– Мне нравится идея. И к тому же деревянные стены вовсе не так дороги. Уверен, вы не будете против, мисс Динвуди.

– Экономия денежных средств всегда приветствуется, – сказала она чопорно.

Аса рассмеялся, и от этого звука по телу разлилось тепло, как если бы это была шутка, известная только им двоим.

Они шли по дорожкам парка, и лорд Килбурн показывал, где и что он планирует сделать, а почти у самого театра увидели джентльмена, шагавшего им навстречу. Это был человек средних лет, с заметно выступающим животом и такими длинными руками, что, казалось, никак не соответствовали его телу. Красное лицо и очень большой мясистый нос свидетельствовали о наличии пагубных привычек. Увидев его, Эва ощутила странный дискомфорт.

– Мистер Харт! – воскликнул джентльмен. – Вы-то мне и нужны. Как говорится, на ловца и зверь бежит.

Эва похолодела: этот голос!.. Она уже слышала его раньше.

Он протянул Асе руку, и рукав его, немного приподнявшись, обнажил на внутренней стороне запястья маленькую татуировку – дельфина.

Ужас едва не парализовал ее.

Она подняла глаза и увидела, что он внимательно всматривается в ее лицо, а потом его губы растянулись в улыбке.

– Боже мой, кого я вижу! Это же малышка Эва…

Да, Эва слышала этот голос раньше, в кошмарах…

Глава 11

Когда Дав снова открыла глаза, был день, и на нее в упор смотрел мужчина с рыжевато-каштановыми волосами, широкими плечами и зелеными, как листья в лесу, глазами.

«Тебя не должно здесь быть, – сказал он, и при этом выглядел очень смущенным. – Кто ты?»

«Меня зовут Дав. А тебя?»

«Я Эрик», – бросил он коротко и пошел прочь.

Это было бы концом моей истории, если бы Дав не вскочила и не побежала за ним…

Почувствовав, что пальцы Эвы впились ему в руку, Аса удивленно посмотрел на нее, потом на джентльмена, стоявшего перед ними и вполне дружелюбно улыбавшегося. Одет он был не супермодно, но довольно дорого, и все же что-то в нем показалось Асе наигранным, слащавым.

Натянув на лицо одну из своих улыбок – деловую, – он заметил:

– Я в довольно невыгодном положении по сравнению с вами, сэр.

Джентльмен поклонился, продолжая улыбаться:

– Я Джордж Хэмпстон, виконт, и весьма заинтересован в инвестициях в ваше предприятие.

Аса выпрямился. Потенциального инвестора, каким бы он ни был, игнорировать не стоит. Парк развлечений только выиграет, если в него будет вложено больше денег. Но пальцы Эвы сжимали его руку с не женской силой, потому он заговорил с осторожностью.

– А откуда вы знаете мисс Динвуди?

– О, мы с Эвой давние знакомые, – улыбнулся лорд Хэмпстон. – Я был другом его светлости, покойного герцога Монтгомери, ее отца. Так что я знал Эву еще совсем малышкой.

– Но… – Эва заговорила с заметной хрипотцой, но была вынуждена замолчать, чтобы прочистить горло. – Я не помню вас, милорд.

– Не может быть! – чуть наклонив голову, жестко проговорил виконт и уставился на Эву из-под серых кустистых бровей. – Впрочем, ты была совсем крошкой, да и лет прошло немало.

– Но вы все же узнали мисс Динвуди? – уточнил лорд Килбурн из-за спины Мейкписа.

Лорд Хэмпстон перевел на него взгляд.

– Позвольте поинтересоваться, кто вы, сэр?

– Прошу простить, это мое упущение, – спохватился Аса. – Лорд Хэмпстон, позвольте вам представить Аполлона Грейвса, виконта Килбурна.

– Ах да, конечно! – воскликнул гость. – Если не ошибаюсь, вы занимаетесь дизайном парков. Рад познакомиться, милорд.

Виконт Килбурн кивнул и пожал ему руку, но выражение его лица оставалось подозрительным.

– Сэр.

Эва вздрогнула.

Аса накрыл ее дрожащую руку, лежавшую на его рукаве, своей ладонью, при этом не спуская глаз с лорда Хэмпстона. Ее тонкие пальцы были холодны, как лед. Он должен был немедленно обсудить с лордом Хэмпстоном детали: железо следует ковать, пока горячо, или, в данном случае, пока инвестор не передумал, но Эву трясло от страха.

Какой-то первобытный инстинкт защитника заставил его сказать:

– Я с радостью уделю вам время, но не сегодня, на днях. Прошу меня простить, но у меня назначено несколько важных встреч, которые никак невозможно отменить.

– Конечно, – ответствовал Хэмпстон, сделал глубокий вдох и огляделся. Они находились рядом с галереей музыкантов. – Вы проделали огромную работу, восстанавливая парк. Я помню, когда сэр Стэнли Гилпин только купил это место, здесь было несколько полуразрушенных зданий и болота. – Он улыбнулся Асе, продемонстрировав очень крупные квадратные резцы. – Тогда, скажем, завтра во второй половине дня?

– Да, вполне. Буду ждать.

Хэмпстон откланялся и ушел.

Аса тут же повернулся к Эве и, понизив голос, спросил:

– Ты в порядке, милая?

Ее щеки, до этого белые как мел, чуть порозовели.

– Да, все хорошо. Не знаю, что на меня нашло. Этот голос…

Она нахмурилась и замолчала.

Асе хотелось успокоить ее и в то же время догнать Хэмпстона, и набить ему морду… Но за что?

– Возможно, вам следует выпить чаю, – подал голос виконт Килбурн.

Аса послал ему благодарный взгляд.

– У меня в кабинете есть чайник.

– Спасибо, – пробормотала Эва, – с удовольствием.

Аполлон поклонился.

– Позвольте еще раз сказать, как я рад знакомству с вами, мисс Динвуди. – Он окинул Асу веселым взглядом. – Мне весьма непривычно видеть Мейкписа в такой достойной компании.

– Кто-то сейчас договорится… – добродушно буркнул Аса.

Килбурн ушел, и Аса повел Эву обратно в театр. Она все еще дрожала, и он решил, не откладывая дела в долгий ящик, выяснить, кто такой этот Джордж Хэмпстон и что их связывает.

К счастью, когда они шли к кабинету, театральные коридоры были в основном пусты. Издалека доносились звуки оркестра, из-за дверей некоторых гримерок слышались женские голоса. Аса хмыкнул, вспомнив, как Эва лихо разрешила бытовые проблемы. Его самого доводили до белого каления склоки между актрисами. Ему не раз приходилось кричать, топать ногами и размахивать руками, когда музыканты, актеры или певцы приходили к нему с жалобами друг на друга.

Открывая дверь кабинета, он покосился на Эву и почему-то подумал, что ему будет очень ее не хватать, когда все работы закончатся, и она уйдет.

Как странно, что когда-то он считал ее чопорной простушкой! Сейчас Аса чувствовал, что их накрепко связали невидимые нити: постоянно чувствовал ее присутствие, думал о ней, скучал без нее.

– Заходи, садись, сейчас приготовлю чай, – сказал он, но когда обернулся, увидел, что она застыла в дверях. – Что-то не так?

– Ох! – всхлипнула Эва и закрыла рот ладонью. – Голубка!

Аса посмотрел на ее стол. Клетка стояла на том же месте, но дверца ее была распахнута, а на столе лежало одинокое перышко.

Проклятье!

Собака растянулась рядом с ее столом, видимо утолив голод.

– Не смотри! – Аса протянул руки, чтобы удержать ее, не дать увидеть то, что уже видел сам. – Эва, пожалуйста…

– Но я должна видеть! – воскликнула Эва, ловко поднырнув под его руки. – О, Аса, позволь мне…

Она остановилась, словно споткнулась, и Аса повернулся, чтобы успеть подхватить, если ей станет дурно.

– Собака, видно, была очень голодная, милая. Я знаю, тебе трудно сейчас понять, но в данном случае сработал инстинкт…

Но его слова были прерваны… смешком.

Он хмуро уставился на Эву: неужели гибель питомца повредила ее рассудок? Но ее небесно-голубые глаза сверкали от радости и, слава богу, непролитых слез.

– Ох, Аса, ты только посмотри…

Он присмотрелся внимательнее.

Мастиф лежал на боку на куче театральных костюмов и, очевидно, спал, а у него на боку сидела птичка, которой, похоже, было вполне комфортно. Пес, словно почувствовав, что на него смотрят, шумно вздохнул, зевнул и… опять уснул.

Голубка что-то нежно проворковала и устроилась поудобнее.

У Эвы уже очень давно не было кошмаров, но прошедшее время ничего не изменило: она узнала этот кошмар сразу.

Все началось с лая собак. Целая свора бежала за ней, она ощущала их смрадное дыхание, слышала, как щелкают от голода зубы. А она бежала: что есть сил, не разбирая дороги, куда глаза глядят…

А вот и та самая бесконечная лестница: сначала вверх, потом вниз, через множество дверей, становившихся все меньше и меньше. Теперь она могла слышать и их, мужчин… Они смеялись, все были в масках, и на запястье каждого был изображен дельфин.

Что-то схватило ее за пятку, и она инстинктивно поняла, что будет дальше. «Позволь мне умереть, Господи, – взмолилась она в отчаянии. – Позволь мне уйти из этой жизни раньше, чем я почувствую боль».

Во сне она всегда была трусихой. И так случилось, что, несмотря на ее мольбы, попытки заключить сделку с безжалостной судьбой оказались тщетными. Она ползком обогнула угол и наткнулась на стену. Тупик.

Они сразу оказались на ней, но кто: люди или собаки, – она точно сказать не могла, да это и не важно: и те и другие были ненасытны.

А потом хлынула кровь.

В холодном поту Эва проснулась. Мышцы свело, сердце стучало как бешеное, но, слава богу, это ее спальня – значит, она в безопасности.

Постепенно дыхание выровнялось, мышцы расслабились, и она осознала весьма прозаическую вещь – переполненный мочевой пузырь. Очень медленно – почему-то каждое движение причиняло боль – она перекатилась на край кровати и встала. Через окно в спальню проникал лунный свет, и она быстро устранила проблему.

После этого ей следовало бы вернуться в постель, но Эва понимала, что уснуть больше не удастся, поэтому надела халат и, не зажигая свечи, направилась в гостиную. Там она опустилась на колени перед камином и поворошила раскаленные угли. Через несколько часов Руфь встанет и разведет огонь, но сейчас будить девушку было совестно: пусть поспит перед очередным тяжелым днем.

Когда огонь наконец разгорелся, Эва встала, зажгла свечу и подошла к столу. Голубка сидела в клетке и спала, спрятав голову под крыло, и эта мирная картина вызвала у девушки слабую улыбку. Она вспомнила, какой вчера испытала шок, увидев пустую клетку: подумала, что случилось худшее.

Слава богу, ничего не произошло. Собака, которую она так боялась, оказалась кроткой как ягненок и даже позволила голубке свободно разгуливать по своему боку. Когда голубке взбрело в голову выклевать крошки из ее шерсти, она и ухом не повела.

Эва долго стояла рядом с клеткой и счастливо улыбалась, а потом решила чем-нибудь заняться – например, нарисовать купидона, приняв за модель Ребекку Мейкпис с очаровательными круглыми щечками и милыми кудряшками.

Сделав набросок, Эва раскрыла акварельные краски, смочила кисть, аккуратно обмакнула в красно-коричневый цвет и приступила к работе.

Время прошло незаметно, и когда Эва в следующий раз подняла голову, сквозь оконные занавески проникал утренний свет. Дав уже успела склевать несколько зернышек на полу своей клетки, а в дверях стоял Жан-Мари с очень серьезной физиономией.

– Ты в порядке, малышка?

– Да, все хорошо.

Эва обмакнула кисть в прелестный небесно-голубой цвет, но тут заметила, что рука ее дрожит, и аккуратно вытерла кисть.

Жан-Мари тоже это заметил, и Эва обратила внимание, что он уже очень давно не был таким грустным.

– Я… мне снился сон, – сказала она, не глядя на него.

Она слышала, как он прошел в гостиную.

– Надеюсь, хороший? Не о том ли симпатичном владельце парка? А может, наоборот, он сделал что-то неприемлемое?

– Нет-нет, что ты! – Она удивленно подняла голову. – Аса Мейкпис настоящий джентльмен.

Ну, может, не совсем… но во всяком случае он не сделал ей ничего плохого. А ведь именно это имел в виду Жан-Мари, не так ли?

– Тогда в чем же дело, милая? – спросил участливо он. – Тебе не снились кошмары уже по меньшей мере три года.

– Ты ведешь счет моим кошмарам? – удивилась Эва.

– В том числе.

Вдруг ее осенило. Она нахмурилась и посмотрела на опаловое колечко на пальце.

– Ты сообщал Вэлу о моих кошмарах?

Он пожал плечами, но взгляд его был тяжелым.

– Это тоже моя обязанность.

Эва отвела глаза, почувствовав себя обиженной.

– То есть герцог думает, что его сестра сошла с ума?

– Вовсе нет: просто знает, что ты порой плохо себя чувствует или боишься. Герцог, может быть, это и не показывает, но очень беспокоится о тебе и хочет, чтобы ты была счастлива.

Счастлива, она? Разве это возможно?

Эва закрыла глаза. Как же она устала, смертельно устала бояться.

Ощутив вдруг внезапный прилив энергии, она резко встала.

– Давай отправимся в «Хартс-Фолли». Я еще не закончила проверку счетов, а Виолетта сказала, что сегодня будет репетировать. Арию Ла Венециано нельзя пропустить.

На черном лице появилась широкая белозубая улыбка.

– Согласен! Лично я не пропустил бы ее за все сокровища мира.

Эва тоже улыбнулась.

– Тогда я пойду мыться и одеваться.

Так и получилось, что Эва и Жан-Мари приехали в театр почти раньше всех. У задней калитки они встретили охранника, и еще двух – у дверей театра. Их поставили после обрушения сцены. Войдя внутрь, Эва с удивлением увидела мистера Фогеля и архитектора Маклиша, которые о чем-то шептались.

Они быстро разошлись, едва завидев ее, причем Маклиш приветливо поздоровался, а Фогель лишь коротко кивнул.

Еще через несколько минут Эва, к своему неудовольствию, обнаружила, что Аса не запер дверь кабинета.

– Зачем, – возмутилась она, – ставить на дверь замок, если им не пользоваться?

Следовавший за ней Жан-Мари фыркнул и, поставив клетку с голубкой на стол, спросил:

– Принести воды для чая?

– О да, пожалуйста! – сказала Эва, усаживаясь за стол. – И выясни, здесь ли Элф. Мне бы хотелось услышать, что ему удалось узнать.

Как только дверь закрылась, она наклонилась к собаке.

– Ты выглядишь гораздо лучше. Хорошо, что Жан-Мари сумел вывести тебя на улицу и как следует отмыть.

Пес попытался встать, но Эва быстро проговорила:

– Нет-нет, лежи! Тебе еще рано ходить.

Мастиф все же поднялся и, спотыкаясь, направился к ней.

– Не подходи, пожалуйста! – взмолилась Эва, заслоняясь от пса руками, но он то ли не знал такой команды, то ли проигнорировал ее.

Эва дико оглядывалась на закрытую дверь в надежде увидеть Жана-Мари и упустила момент, когда собака неровными шагами подошла к ней вплотную и положила голову на колени.

– Ой, мама! – воскликнула Эва, понятия не имея, что делать.

Собака смотрела на нее большими карими глазами, сморщив лоб, словно ее что-то беспокоило. Огромные собачьи брыли растеклись по ее коленям, как толстая черная юбка, шевелились треугольные уши.

Эва неуверенно положила ладонь на голову пса, тот зевнул и завилял хвостом. Боже, да это же совершенно очаровательное существо!

Когда Аса чуть позже вошел в кабинет, ему показалось, что он ошибся дверью: мисс Динвуди сидела на куче тряпья и что-то шептала собаке, лежавшей рядом, и гладила ее косматую голову, которую держала на коленях.

Пес смотрел на нее такими преданными глазами, словно это его личная богиня. Оставалось надеяться, что у него самого не такое же выражение, довольно глупое кстати.

Вошел Жан-Мари с чайником, и Аса спросил:

– Что-то произошло?

– Что вы имеете в виду? – не понял Жан-Мари.

Аса бросил на него выразительный взгляд и указал на Эву с собакой.

– Еще пару дней назад мисс Динвуди едва не лишилась чувств при виде собаки, вчера не прикоснулась к псу, несмотря на то, что голубка разгуливала по нему и бояться было нечего, а сегодня утром сама гладит пса как ни в чем не бывало. Что-то должно было случиться, не иначе.

– Генри сам подошел и положил голову мне на колени, – тихо сказала Эва. – Это очень умный пес.

Аса застыл от неожиданности, пытаясь переварить новую информацию.

– Генри?

– Мне всегда нравилось это имя, – задумчиво проговорила Эва. – Оно кажется очень добрым, вы не находите?

– Ну… – не очень уверенно начал Аса, поскольку единственным Генри, которого он знал, был маленький мальчик, обожавший кидать камни в воробьев и ковырять в носу, но Жан-Мари весьма чувствительно ткнул его локтем в бок, и он сразу согласился.

– Конечно, малышка, – проворковал Жан-Мари. – Генри – отличное имя.

– Я тоже думаю, что для пса оно подходит идеально, – пробормотал Аса, потирая ребра.

Она подняла голову, и на ее лице расцвела улыбка. Аса же замер, почувствовав, как у него вскипает кровь. Нет, Эву Динвуди трудно назвать хорошенькой, но было в ней что-то неизъяснимо привлекательное и притягательное, и среди прочего – открытость, которая важнее симметричных черт лица, красоты волос или глаз. Это интригует, завораживает.

А когда она улыбается – вот как сейчас – от радости и счастья, пребывая в мире с собой и со всем миром, то лучится.

Аса закашлялся и отвернулся, поскольку был абсолютно потрясен. Как он мог так сильно ошибаться: в чем-то или в ком-то?

Раздался стук в дверь, и на пороге появился Элф.

– Вы хотели меня видеть, мисс?

Эва посмотрела на мальчика.

– Да, если тебе есть что сказать.

Аса вздрогнул.

– О чем речь?

Эва пожала плечами.

– Я просила Элфа попытаться выяснить, кто устроил обрушение сцены.

– Разумно, тем более что на ребенка мало кто обращает внимание.

Эва слегка порозовела от его похвалы.

– Итак, Элф?

– Есть кое-что, мисс, – сказал мальчик. – Говорят, что пропал один из садовников, Ивз: после случившегося не вышел на работу. Я поспрашивал, и оказалось, что никто его толком не знает, ну или просто не захотели о нем говорить.

– Ну и что здесь такого? – удивилась Эва.

Элф ухмыльнулся.

– Дело в том, как я слышал, что одна из танцовщиц видела этого Ивза в театре на прошлой неделе. Ее удивило: садовник – и в театре. Ну, она и спросила, что он здесь забыл. Ивз сказал, что очень любит музыку. И все бы ничего, да только музыканты в тот день не играли.

– Почему не сообщили мне? – возмутился Аса.

Элф пожал плечами.

– Танцовщица не придала этому значения, да и не спрашивал никто.

– А ты сам не пожелал сказать людям, что сцена обвалилась не сама по себе, – заметила Эва, – поэтому ни у кого не возникло причин докладывать тебе о чем-то необычном.

– Проклятье! – воскликнул Аса. – Ты права. Сейчас же пошлю людей выяснить, что возможно, об этом садовнике Ивзе.

Эва кивнула.

– Спасибо, Элф. Продолжай наблюдение.

Мальчик кивнул и исчез в коридоре.

– Что за черт! – Аса так стукнул кулаком по столу, что Эва подскочила, а собака навострила уши и зарычала. – Скоро открытие, а тут одно за другим: какой-то странный садовник, обвал черепицы, разбойники…

– А что слышно от твоего шпиона в «Ковент-Гардене»?

– Ничего особенного. Судя по всему, Шервуд влюбился в одну из своих певиц, и все остальное перестало его интересовать.

Эва осторожно подвинула пса и поднялась.

– Зато теперь мы знаем, что надо держать ухо востро, и у нас есть охрана. – Она неуверенно положила ладонь на его руку: прикосновение было таким легким, что Аса боялся пошевелиться. – «Хартс-Фолли» непременно откроется в срок, как бы ни пытались нам помешать злопыхатели.

Аса смотрел в ее небесно-голубые глаза и чувствовал исходившее от нее тепло. Между ними установилась некая связь, взаимопонимание – ничего подобного у него раньше ни с кем не было.

Издалека донеслись нестройные звуки – оркестранты настраивали инструменты.

– Они готовятся аккомпанировать Ла Венециано? – спросила Эва, и глаза ее зажглись. – Я так хочу услышать ее снова.

– Снова? – удивился Аса. – Ты что, уже слышала?

– Конечно, как и многие другие. – Эва убрала ладонь с его руки и разгладила юбки. – Я имею в виду, тех, кто любит оперу.

– Ну да, ну да, – кивнул Аса в задумчивости.

– Мы, пожалуй, пойдем. Генри, за мной! – скомандовала Эва, и пес безропотно последовал за ней.

Правда, когда они проходили мимо Жана-Мари, чернокожий гигант поморщился и предложил:

– Давай-ка я его все-таки хорошенько помою: от него псиной несет.

Эва нахмурилась.

– Думаешь, уже можно? Не сделаем ему хуже?

– Думаю, пора, – вмешался Аса. – В кабинете стоит такая вонь, что хочется заткнуть нос.

– Ну, если вы так считаете… А как же Ла Венециано, Жан-Мари? Ведь ты же хотел послушать.

– Ничего, услышу из сада: у нее такой голос, что будет слышен и оттуда. Пойдем, Генри. – Чернокожий гигант наклонился и поднял пса на руки, а выпрямившись, он слегка пошатнулся: мастиф далеко не немаленькая собака, даже такой истощенный. – Возможно, удастся нагреть для тебя воды: тогда будет ванна, достойная короля.

Лакей вышел, и Аса повернулся к Эве:

– Мы тоже пойдем?

Эва улыбнулась и без колебаний взяла его под руку, отчего Аса ощутил прилив гордости: она начала ему доверять.

Они направились к галерее музыкантов. Сцену еще не восстановили, поэтому стулья и для музыкантов, и для немногочисленных зрителей – Асы, Эвы и нескольких танцовщиц – были поставлены прямо здесь. Эва улыбнулась Полли и кивнула Маклишу, который держался чуть в стороне.

Они уселись на два рядом стоявших стула, и Аса, даже не глядя на нее, когда садился, почувствовал нежный аромат ее духов. Сразу вспомнилась их поездка в экипаже, когда они возвращались после вечера в кругу его семьи. Тот же аромат и…

Виолетта вышла в сценическом костюме: в ярко-красном платье с корсажем и нижними юбками, расшитыми блестками. Золотые кружева обрамляли низкий вырез и каскадом спускались на рукавах к запястьям.

Фогель поднял руки, и полилась музыка – прекрасная, завораживающая.

У Асы перехватило дыхание. Он уже несколько лет владел «Хартс-Фолли», видел множество постановок и репетиций, и все-таки каждый раз ощущал волнение. Театр был главной любовью всей его жизни. Он обожал в нем все: музыку – то смелую, величественную, то нежную, лирическую; костюмы – такие безвкусные при свете дня, но безукоризненные, даже волшебные при театральном освещении; людей – актеров, певцов, танцоров. Эти, казалось бы, каждый по отдельности самые обычные, ничем не примечательные люди, со множеством недостатков, когда начиналось представление, выходили на сцену и превращались едва ли не в божества. А публика! Придя в театр, посмотрев пьесу, послушав музыку, испытав на себе чудеса перевоплощений, зрители чувствовали сопричастность к этим богам и богиням, близость к Олимпу.

Вот ради этого Аса отказался от семьи и даже собственного имени, отмахнулся от гнева отца и постоянного недовольства Конкорда и ни о чем не жалел.

Ла Венециано – сейчас она была только ею: примой, непревзойденной обладательницей волшебного голоса – взяла первые ноты, и из уст ее полились чарующие звуки, божественная амброзия.

Аса почувствовал, как сжались пальцы Эвы, повернулся к ней и сразу понял, что этот непроизвольный жест был вызван вовсе не страхом, а совсем другими чувствами.

– Она великолепна, не правда ли? – с благоговением, не отрывая глаз от певицы, прошептала она.

Аса понял, что она испытывает те же чувства, что и он.

– Да, она прекрасна.

Это был его мир, его семья, созданные им самим, собственными потом и кровью.

И, видит бог, он будет его защищать, чего бы это ни стоило.

Глава 12

Эрик нахмурился.

«Ты не должна идти за мной».

«Почему? – удивилась Дав. – Мне некуда больше идти».

«Потому что я занят, – сказал Эрик. – Я раб могущественной колдуньи, и она поручила мне задание».

«Но, возможно, я сумею тебе помочь…» —с надеждой проговорила Дав.

Эрик лишь фыркнул, но не прогнал Дав, и это уже была победа…

По пути обратно в кабинет Эва напевала себе под нос. Великолепное пение Виолетты обострило все ее чувства. Если они смогут восстановить вовремя сцену, закончить крышу, произвести последние посадки, ну и, разумеется, доделать кое-что по мелочи, то открытие пройдет в намеченные сроки и «Хартс-Фолли» будет иметь сокрушительный успех. Эва нисколько в этом не сомневалась, потому что здесь все было выше всяческих похвал: и музыканты, и певцы, и танцоры. А главное – руководил всеми совершенно одержимый человек – мистер Мейкпис, Аса…

Они уже были у двери кабинета, когда Эва увидела Жана-Мари, мокрого с головы до ног, с собакой на руках.

– Что случилось? – всполошилась Эва.

– Генри не любит мыться, – ответствовал Жан-Мари с достоинством. – Если вы не возражаете, я схожу домой переоденусь.

– Да, конечно. Мне очень жаль, – виновато проговорила Эва.

В то же мгновение пес, услышав ее голос, воспользовался возможностью, вывернулся из рук гиганта и бросился к ней.

– Ты не будешь здесь волноваться без меня, малышка?

– Нет, все хорошо, иди!

Пусть ночью ее и мучили кошмары, но сейчас день, и рядом с ней Аса. Она покосилась на него. Он прав: он больше не любой мужчина.

Жан-Мари и Аса обменялись взглядами, словно в них заключалась какая-то важная мужская информация, потом гигант кивнул и сказал:

– Ну вот и ладно. Я постараюсь вернуться как можно быстрее.

Аса открыл дверь кабинета для Эвы и Генри. Пес сразу метнулся в угол и рухнул со страдальческим вздохом на кучу тряпья.

– Ну не могло быть все так уж плохо, – упрекнула его Эва, погладив по голове. – Зачем ты искупал Жана-Мари?

Пес стукнул хвостом по полу и закрыл глаза.

Заметив, как Аса смотрит на них, Эва вдруг осознала, что они впервые остались наедине после той поездки в экипаже… и не смогла сдержаться. Он присел на край стола в своей обычной позе: широко расставив ноги, – и ее глаза непроизвольно метнулись к тому самому месту, где…

Вот бы еще раз посмотреть…

Она поспешила отвести глаза, но он наблюдал за ней, поэтому заметил этот взгляд. К тому же Эва покраснела.

– Это было прекрасно, правда? Я имею в виду музыку…

– Да, – рассеянно кивнула Эва.

Аса выпрямился. Его бедра оторвались от стола и чуть двинулись вперед. Движение было едва заметным, но сразу вызвало воспоминания.

– Я думаю… – Голос сорвался, Эва была вынуждена начать сначала: – Я думаю, Ла Венециано превзошла себя…

Не отрывая от нее взгляда, он обошел стол и медленно направился к ней.

Эва попятилась и плюхнулась на свой стул, а он остановился, привалившись к углу ее стола, так близко, что их колени почти соприкасались.

Эва не выдержала и опустила глаза, потому что его бедра находились как раз на уровне ее лица, и ей показалось, что выпуклость под бриджами стала больше. Любопытство все же взяло верх, и она медленно подняла голову. Когда их взгляды встретились, Эва даже не стала делать вид, что не смотрела туда, куда не должна была: он все видел.

Его рука легла на пояс бриджей, и он тихо сказал:

– Я не могу не думать об этом. Ты так смотрела на меня… в твоих глазах я видел желание. До сих пор даже помню запах в экипаже той ночью. И знаешь, мне безумно хочется увидеть тебя.

Эва смотрела на него, не в силах ни отвести глаз, ни заговорить, но потом все же выдавила:

– Увидеть меня?

Нет смысла врать самой себе, что она не понимает, о чем речь.

– Увидеть тебя, – повторил Аса, не спуская с нее взгляда. – Увидеть твои ноги, бедра, груди, холмик между ног, нежные складочки…

Эва резко втянула воздух, между ног стало горячо и влажно. Леди не пристало такое слушать, но очень уж хотелось: от его слов по телу побежали мурашки.

– Ты позволишь мне посмотреть на тебя? Обещаю, что не трону даже пальцем и не сойду с места.

Ее губы раздвинулись, но из горла не вырвалось ни звука.

Дыхание сбилось, сердце колотилось как бешеное, руки дрожали.

– Пожалуйста, покажи мне себя, – попросил он тихо, вкрадчиво.

Нет, она не может, не должна, это неправильно. Только вот правда заключалась в том, что ей очень хотелось выполнить его просьбу, а еще что-то позволить себе – определенно приятное – после долгих лет жизни во мраке, в страхе.

Эва больше не хотела так жить. Ее руки потянулись к подолу юбки раньше, чем она сообразила, что делает.

Аса не сводил с нее глаз, словно она собиралась показать ему все чудеса света. Возможно, так оно и было.

Эва очень медленно наклонилась, взялась за подол платья и потянула его вверх. Вниз она не смотрела. Ее больше интересовало, как воспринимает происходящее он. Однако она почувствовала прохладный воздух сквозь тонкие чулки сначала на лодыжках, потом на икрах…

– Еще, – прошептал он хрипло, и Эва увидела, как он потянулся к застежке бриджей.

Внизу живота запорхали бабочки от мысли, что зрелище возбуждает его, и она потянула юбки выше. Вот уже стало прохладно коленям, а потом и бедрам, обнаженным над подвязками.

Аса застонал. Все пуговицы на бриджах уже были расстегнуты.

– Эва, дорогая, я готов отдать правую руку за еще несколько дюймов.

– Не надо идти на такие жертвы, – прошептала она и подняла юбки еще выше, над бедрами, но тут же закрыла глаза, слишком смущенная, чтобы видеть его взгляд, только тишина оказалась еще хуже.

Эва открыла глаза и увидела, что он уже держит свое достоинство в руке и смотрит на то место, где соединяются ее бедра.

– А если я попрошу тебя раздвинуть ноги?

У нее перехватило дыхание, но все же она смогла медленно раздвинуть колени, ощущая теперь прохладу в своем самом интимном местечке.

Дыхание его участилось и стало хриплым, рука задвигалась еще быстрее вдоль большого и, судя по всему, твердого члена.

– Ты трогала себя когда-нибудь, Эва? – выдавил Аса.

«Ах как стыдно!..»

– Я… да, в ту ночь после того как… Совсем немного.

– Хорошая девочка, – промурлыкал Аса. – Ты думала тогда обо мне?

«О боже…» Она опять закрыла глаза. Смотреть на него в этот момент было выше ее сил.

– Да.

– Тебе было приятно? Казалось, что мир разлетелся на тысячи осколков? Скажи мне.

Она открыла глаза, встретила его понимающий взгляд, такой чувственный, такой обещающий, словно он взял на себя обязанность поведать ей о самых темных, самых тайных ее желаниях. Ей захотелось оправдать его ожидания, стать равной ему. Она облизнула губы и, глядя в его невероятные зеленые глаза, ответила:

– Не знаю… о чем ты говоришь.

– Значит, нет, – сказал он уверенно и перестал работать рукой, словно старался овладеть собой. – Иначе ты бы знала.

Эва тяжело дышала, беспомощно наблюдая, как он пожирает глазами ее плоть, и ждала, чтобы он показал ей то, о чем говорил.

Его рука опять пришла в движение, но на этот раз медленнее, словно он хотел оттянуть развязку. Глаза, зеленые, словно изумруды, распахнулись, и он приказал:

– Прикоснись к себе.

Эва тихо ахнула, но подчинилась. Сначала ее пальцы коснулись кудряшек, а потом… у нее перехватило дыхание при первом прикосновении.

– О да, – прошептал Аса, и рука его застыла, голова откинулась назад, и она видела, как двигается его адамово яблоко. – Я едва не излился, когда ты прикоснулась к себе там. Ты знаешь, как надо?

– Нет, – прошептала Эва. – Скажи.

– О боже!.. – простонал Аса. – Одна только мысль о том, что ты трогаешь себя там… а потом увидеть это… Опусти пальцы ниже, позволь мне увидеть, как они станут влажными.

Происходящее шокировало. Эва не была уверена, что понимает, о чем он, но сделала так, как он просил. Складки и правда оказались скользкими и влажными. Ей бы смутиться, но ничего подобного она не чувствовала.

Во рту у нее пересохло, и она облизнула губы, вызвав у него судорожный вздох.

Аса, глядя на нее в упор, потребовал:

– Потри себя пальчиками и нащупай бугорок.

Эва стала двигать пальцами по скользким складкам. Ощущения были на удивления приятными. Она однажды уже трогала себя – неуверенно, украдкой, в темноте, – но теперь, перед ним, при свете дня казалась себе такой смелой, такой свободной… Прикосновение к бугорку заставило ее вздрогнуть.

– Вот! – простонал Аса. – Вот, Эва, моя дорогая девочка. Потри его, поводи вокруг пальчиком.

Эва закрыла глаза и стала водить пальцем по этому местечку. Ощущения были совершенно необыкновенными, на них отзывалось что-то глубоко внутри ее. Кожа стала очень чувствительной, почему-то стало покалывать ступни.

Все это было хоть и странно… но так чудесно.

Она открыла глаза и принялась наблюдать, как Аса ласкает себя рукой, откинувшись на стол. Его естество было направлено вверх, на пупок, головка блестела, и ей захотелось потрогать ее или… лизнуть.

От этой мысли она опять вздрогнула. На этот раз связь с местом, которое она теребила, была очевидна.

Аса заметил ее дрожь и заулыбался: зеленые глаза, казалось, излучали свет.

– Вот оно, дорогая, ты уже близко. Ты знаешь, какая ты там красивая? Розовенькая, пухленькая.

Эве показалось, что она задыхается, и тут с ней произошло что-то невероятное. Она словно взорвалась, из тела наружу устремился жар, тепло затопило конечности, потекло к пальцам. Это было восхитительно: на какое-то мгновение она даже лишилась способности думать, всецело отдавшись новым ощущениям.

Сквозь туман до нее донесся его довольный смех, а потом он излился ей на колени.

Аса чувствовал радость, разливавшуюся по жилам и пьянившую без вина, наблюдая, как Эва первый раз в жизни почувствовала себя на верху блаженства. Осознав, что она сделала это в первую очередь для него, он почувствовал странную нежность к ней, этой строгой девушке, ради него нарушившей множество запретов. Ему хотелось обнимать и целовать ее, чувствовать, как дрожит ее тело и как расслабляется…

Аса отвел глаза, до странности смущенный. Он хотел чего-то от нее, чего-то с ней, и в этом не было никакого смысла. Он показал ей, как испытать наслаждение, зашел достаточно далеко. Все еще сжимая свое достоинство в кулаке, чувствуя, как семя охлаждает пальцы, он желал большего, но при этом подозревал – и это было самое забавное, а может, и тревожное, – что это самое желание большего не было только физическим.

Издав протяжный вздох, Эва открыла глаза.

Она выглядела совершенно очаровательно: порозовевшая, с влажными приоткрытыми губами, блестящими глазами. Аса почувствовал, как орган в руке опять шевельнулся, и простонал от досады. Да и что она могла предложить?

Загвоздка в том, что это он сам уговорил ее на все эти эксперименты, разве нет? И сейчас, когда она принялась приводить себя в порядок и поправлять юбки, ему хотелось удержать ее руки, направить в другое место, чтобы взглянуть еще раз, всего лишь раз… Но ведь он уже убедил ее сделать то, о чем она, возможно, мечтала, и должен чувствовать себя виноватым.

Вот только почему-то не чувствовал…

Эва посмотрела на свои влажные пальцы и брезгливо сморщила носик. Аса усмехнулся и, достав из кармана носовой платок, протянул ей.

– Возьми.

– Спасибо, – поблагодарила она чопорно, залившись краской, и несколько секунд держала платок двумя пальчиками, словно не знала, что с ним делать.

Тогда он забрала у нее платок и сам вытер ее руки и одежду, куда пролилось его семя.

Эва смотрела на него молча, широко открытыми глазами, а когда их взгляды встретились, быстро отвела глаза, кашлянула и выдавила:

– Я… хочу тебя поблагодарить.

– Поблагодарить? – удивился Аса. – За что?

– За то, что ты мне показал… – Она сделала рукой неопределенный жест. – Это.

– В любое время к твоим услугам, милая! – рассмеялся Аса, и желание заключить ее в объятия стало нестерпимым.

Чтобы не потерять над собой контроль и не сделать то, о чем впоследствии горько пожалеет, он быстро проговорил:

– Думаю, мне пора. Вероятно, Хэмпстон уже пришел.

Эва неожиданно дернулась, словно хотела схватить его за руку, и Аса нахмурился.

– Что такое?

– Не надо с ним говорить! – выпалила Эва, и он удивился еще больше:

– Почему?

Аса подумал, что знает ответ, но какая-то жестокая его часть хотела заставить ее это проговорить.

Она растерянно взмахнула рукой и покачала головой.

– Потому что деньги, которые он предлагает мне, ты не сможешь контролировать?

Эва дернулась словно от удара.

– Ты знаешь, что это не так.

Да, он знал, но все же спросил, неожиданно разозлившись:

– Тогда в чем дело?

Она ведь так ничего ему и не сказала. Вся его информация основывалась на догадках и скупых сведениях от Жана-Мари. Если виконт для нее опасен, если причинил ей зло в прошлом, она должна об этом сказать, чтобы он мог ее защитить.

– Я… – Она выпрямилась. – У меня этой ночью был кошмар.

«Черт бы все это побрал!»

– Позволь мне обнять тебя! – неожиданно сказал Аса, и ее испуганные голубые глаза превратились в блюдца.

– Обнять? Зачем?..

Он протянул к ней руки и стал ждать. Если она сейчас его отвергнет, то что делать потом?

Но слава богу! Не отвергла. Секунду она смотрела на его руки, потом неуверенно кивнула и шагнула к нему. Не медля ни секунды, он схватил ее в объятия, игнорируя испуганный писк, приподнял и плюхнулся вместе с ней на стул.

Она словно окаменела.

Проклятье! Ну уж нет: теперь он ее не отпустит.

Не обращая внимания на то, что она походила сейчас на деревянную куклу, он прижал ее к себе и зарылся лицом в золотистые волосы, с удовольствием вдыхая легкий цветочный аромат, нежно поглаживая ее голову и плечи. В его действиях не было сейчас ничего возбуждающего. Вероятно, так же он стал бы успокаивать перепуганное животное.

Ощущая ее тепло, он успокоился, а когда перестала дрожать и она, прошептал на ушко:

– Что случилось в твоем кошмаре?

Эва вздохнула и постепенно, очень медленно, опустила голову ему на плечо. Аса решил, что это самая большая его победа, по крайней мере на сегодняшний день.

– Этот сон я вижу, сколько себя помню, – проговорила она так тихо, что он едва расслышал. – Он всегда начинается одинаково – с собак.

Аса бросил взгляд на Генри, который мирно посапывал в углу. Тщательно отмытый, он приобрел желтовато-коричневый окрас с черными отметинами на морде и ушах и уже начал возвращать былую форму. Сам Аса не боялся собак, но понимал, что такая громила вполне могла испугать и взрослого мужчину.

– И что же?

– Они охотились за мной, – бесцветным голосом продолжила Эва, словно давно привыкла к страху. – В каком-то большом доме они гоняли меня из комнаты в комнату, по коридорам и лестницам, и все время лаяли.

Аса стиснул зубы, чтобы не зарычать или как-то иначе не выразить свою ярость, понимая, что этим он ей не поможет.

– А потом?

– Они все-таки настигли меня и стали рвать на части. За всем этим наблюдали мужчины в масках и смеялись.

О боже! Ему приходилось видеть и слышать немало ужасов, но еще ни разу ничего столь кошмарного, как рассказ Эвы о том, как ее убивали.

Он обнял ее крепче, ощущая тонкие косточки, тепло кожи. Она такая хрупкая, эта девушка, но при этом невероятно храбрая.

– А с чем связан этот сон? – спросил Аса осторожно.

– Не знаю, – ответила она мертвым голосом, который он уже начал ненавидеть, но, что еще ужаснее, почему-то он ей не верил.

– Но… – Аса заколебался, подбирая слова. – В действительности такого ведь не было? У тебя на теле нет шрамов от собачьих зубов?

Ему оставалось лишь с облегчением выдохнуть, когда она ответила:

– Нет, никаких шрамов у меня нет.

– Слава богу! – сказал Аса и погладил ее по щеке. – Слава богу…

Эва доверчиво уткнулась лицом ему в грудь, вцепившись тонкими пальчиками в жилет, и он осторожно спросил:

– А в том сне… Что это за дом? Он тебе знаком?

– Да, – с готовностью ответила Эва. – Это дом моего отца.

Аса некоторое время молчал в ожидании продолжения, но она не сказала ни слова. Хотелось узнать кое-что еще, но он сомневался, не слишком ли этого много для одного дня, и все же рискнул:

– А при чем тут Хэмпстон?

– Не знаю, – призналась Эва. – Просто до вчерашней встречи я уже много лет не видела кошмаров.

– Возможно… – поморщился Аса еще до того, как произнес то, что собирался, хотя и понимал, что не сказать это нельзя. – Возможно, одно никак не связано с другим. Это может быть простое совпадение – встретила старого друга отца и увидела кошмар, связанный с тем домом.

– Может, ты и прав. – Она подняла голову и заглянула ему в глаза. – Но есть еще кое-что. У лорда Хэмпстона на запястье татуировка – дельфин, я вчера ее заметила. В моем кошмаре у тех мужчин в масках были такие же.

Эва долго молчала, он все ждал, но она ничего не добавила, лишь твердо заявила:

– Я не хочу, чтобы ты с ним встречался: ни сегодня, ни когда-либо еще.

В этот момент раздался громкий стук в дверь. Аса едва успел усадить Эву на стул и устроиться за столом, как дверь открылась, и гость остановился на пороге:

– Доброе утро, мистер Харт, – с улыбкой проговорил лорд Хэмпстон.

– Милорд. – Аса быстро вышел из-за стола, закрывая собою Эву, и предложил: – Быть может, выйдем в сад и побеседуем там?

Но отвлечь внимание Хэмпстона от Эвы ему не удалось.

– О, малышка, и ты здесь! – Его улыбка стала шире. – Ну как, ты меня уже вспомнила?

Это уже слишком! Аса двинулся вперед, вынудив Хэмпстона попятится, изобразил доброжелательную улыбку и указал на дверь:

– Идемте же! Я хочу показать вам лабиринт, который сооружает лорд Килбурн.

Или сработал маневр, или лорд Хэмпстон не был так уж заинтересован в Эве – как бы то ни было, он кивнул.

– Весь Лондон только об этом и говорит. Хотелось бы увидеть все собственными глазами.

Аса бросил на Эву взгляд через плечо и деловым тоном предупредил:

– Я скоро вернусь, мисс Динвуди. Понимаю, много работы, но все же дождитесь меня, и мы обсудим то, что не успели. Если хотите, чтобы вам никто не мешал, заприте дверь на замок. А я постучу.

Эва наконец обрела голос.

– Спасибо, мистер Харт.

Аса не мог определить по ее поведению и голосу, поняла ли она его: ведь она просила не иметь никаких дел с Хэмпстоном, но другого способа увести его подальше от нее не было.

Аса вывел незваного гостя в коридор и поинтересовался:

– Вы бывали в «Хартс-Фолли» до пожара, милорд?

– Да, конечно, – сказал с улыбкой Хэмпстон. – Я привозил сюда жену и ее дочерей, и они с удовольствием приедут снова. Понимаете, жена моложе меня – это второй брак для нас обоих – и обожает парки развлечений. Ну а я считаю своим долгом баловать ее. Ей так понравилось в «Хартс-Фолли», что она то и дело просила привозить ее сюда, пока не случился пожар. Она ужасно переживает.

– Я обязательно пошлю вам билеты на открытие, – пообещал Аса.

– Спасибо, мистер Харт, – поблагодарил Хэмпстон, когда они вышли в сад. – Вы даже не представляете, как это обрадует и супругу, и падчериц. Их, кстати, у меня три – Флора, Грейс и Мэри, и все, как одна, красавицы, как, впрочем, и их мать. Знаете, чувствуешь себя этаким султаном, когда в доме так много женской красоты.

Они уже подошли к лабиринту, и Аса остановился.

– Вот оно, смотрите, творение лорда Килбурна. Позже ограждение покрасят под мрамор, и таким лабиринт будет до тех пор, пока не вырастет живая изгородь.

Следующие полчаса Аса показывал Хэмпстону театр и парк, как любому потенциальному инвестору, и тот всячески выказывал, насколько впечатлен увиденным, с энтузиазмом поражался придумкам Аполлона. С точки зрения Асы, это был идеальный инвестор: умный, проницательный, любознательный и, главное, очень богатый, – и совершенно необязательно, чтобы человек, у которого ты берешь деньги, тебе нравился. Хэмпстон, следует признать, был ему неприятен: слишком много улыбался, временами делал странные замечания, пытаясь угодить, чем безумно раздражал. Он совал ему под нос письма от своих банкиров, как гарантию платежеспособности и вел себя как истинный аристократ – надменный, хотя и в меру, уверенный в собственном превосходстве и относящийся с некоторым презрением к тем, кто зарабатывает на жизнь своими руками.

Впрочем, Мейкпису приходилось брать деньги и у куда более неприятных личностей, чем Хэмпстон, так что, если бы не страх Эвы, Аса с радостью заключил бы с ним сделку.

– Нет? – Казалось, Хэмпстон не поверил своим ушам. – Признаюсь честно, сэр, я потрясен. Со мной это впервые: предлагаю деньги и получаю отказ.

– Я высоко ценю ваше предложение, милорд, – сказал Аса, – но у меня на сегодняшний день достаточно инвесторов.

– Многие на вашем месте взяли бы деньги в любом случае, – недовольно проворчал Хэмпстон.

– Это те, кто безнадежно увязает в долгах, – с улыбкой возразил Мейкпис.

– У вас есть голова на плечах, сэр, и хорошая деловая хватка, – рассмеялся лорд Хэмпстон.

Виконт был явно разочарован, хотя и попытался это скрыть, но ушел, распрощавшись вполне любезно.

Аса возвращался в кабинет в глубокой задумчивости. Что так пугает Эву в этом аристократе? Возможно, он просто напоминает ей об отце или еще о чем-то худшем? Возможно, Хэмпстон когда-то причинил ей боль?

Он распахнул дверь в кабинет, полный решимости получить ответы на эти вопросы, но там никого не было: Эва ушла.

Бриджит Крамб наблюдала за горничными, которые полировали большую мраморную лестницу: эту весьма трудоемкую работу следовало выполнять ежемесячно, – когда раздался громкий стук в дверь.

Интересно, кто это? Обычно в дверь особняка герцога стучат тихо и осторожно.

Бриджит окинула строгим взглядом горничных, чтобы не расслаблялись, и направилась к двери.

Мисс Динвуди вбежала в дом, едва не сбив экономку с ног, и бросила на ходу:

– Я должна написать брату, срочно!

– Конечно, мисс, – сказала ей вслед Бриджит, но Эва, похоже, ее не слышала.

Чернокожий лакей, всегда сопровождавший мисс Динвуди, вошел в дом и с крайне озабоченным видом проводил хозяйку взглядом.

– Приказать подать чай? – спросила Бриджит.

– Спасибо, не откажусь, – благодарно улыбнулся гигант и последовал за хозяйкой.

Бриджит отдала приказание одной из горничных, и та немедленно ринулась в кухню, куда последовала и сама экономка, слегка нахмурившись.

К тому моменту как она добралась до кухни, поднос с чаем и закусками был готов: все-таки полезная привычка держать всегда чайник с водой на огне. Фанни как раз собиралась его поднять, но Бриджит ее остановила:

– Я сама отнесу, а ты возвращайся на лестницу. К моему приходу перила должны сверкать.

– Да, мэм, – недовольно буркнула девица и отправилась выполнять приказание.

Бриджит уже давно решила, что эту лентяйку пора уволить: вечно недовольная горничная не будет большой потерей. Заняв новую должность, она старалась как можно эффективнее организовать персонал: заменила нерадивых работников трудолюбивыми, обучаемыми и сообразительными, безразличные или, не дай бог, нечистые на руку слуги в доме тоже не задерживались.

У хорошей домоправительницы должен быть вышколенный персонал.

Направляясь к библиотеке его светлости, Бриджит слышала доносившиеся оттуда голоса, и когда вошла, мисс Динвуди возбужденно говорила лакею:

– Это нужно немедленно отправить. Я должна знать, Жан-Мари, или сойду с ума.

Увидев экономку с подносом, Эва поблагодарила:

– О, спасибо, миссис Крамб. Будьте добры, пошлите за Элфом. Это послание как можно скорее следует передать Вэлу. – Мисс Динвуди на мгновение застыла, потом выругалась: – Проклятье! Черт бы его побрал!

У Бриджит глаза полезли на лоб: она впервые слышала, чтобы мисс Динвуди ругалась как портовый грузчик. Должно быть, произошло что-то действительно серьезное.

– Могу я лично чем-то вам помочь, мисс? – поинтересовалась она.

– Нет, спасибо, миссис Крамб. Я сама виновата. – Мисс Динвуди потрясла головой. – Элф сейчас в «Хартс-Фолли» по моей просьбе. Ох, как же я могла забыть!

Она выглядела такой расстроенной, что Жан-Мари встревожился:

– Ты слишком взволнована, малышка, и это мешает тебе мыслить ясно. Сейчас я пошлю за Элфом. Ему не потребуется много времени, чтобы явиться сюда, и он мигом доставит твое письмо его светлости.

– Послушать тебя, так все проще некуда, Жан-Мари, – горестно проговорила мисс Динвуди, и Бриджит с ужасом заметила в ее глазах слезы.

Это настолько выбило экономку из колеи, что она едва ли не силой втиснула чашку с чаем в руки хозяйки. Эва сделала глоток, а Бриджит и чернокожий гигант обменялись тревожными взглядами.

– Все образуется, дорогая, не тревожься! – сказал Жан-Мари. – Давай-ка успокойся, выпей чаю, а я пока пошлю за Элфом, а когда вернусь, провожу тебя домой. Прошлой ночью ты почти не спала, и тебе необходим отдых.

– Ты прав, – вздохнула Эва и принялась греть руки о чашку, в то время как лакей отправился выполнять поручение. – Как всегда…

Бриджит тоже следовало бы покинуть комнату, но не хотелось оставлять мисс Динвуди одну: уж больно хрупкой она выглядела, – поэтому экономка сделала вид, что надо прибрать на столе, где и так царил идеальный порядок. Мисс Динвуди, полностью погруженная в свои мысли, похоже, ничего не заметила.

Вскоре вернулся Жан-Мари.

– Все в порядке. Я послал за Элфом, и как только он явится, миссис Крамб отправит его с письмом.

– Немедленно, – подтвердила экономка.

– Поэтому у нас нет причин задерживаться здесь, – добавил лакей. – Мы сейчас отправимся домой и узнаем, что там Тесс приготовила на ужин.

Он предложил подопечной руку, и она оперлась на нее, и в сопровождении домоправительницы они направились к двери.

Миссис Крамб между тем, едва закрылась входная дверь, быстро вернулась в библиотеку герцога и заперла за собой дверь. Письмо, приготовленное для Элфа, лежало на столе. Бриджит взяла его и внимательно осмотрела печать, потом достала нож для открывания писем, похожий на маленький кинжал, и подошла к камину, чтобы разогреть лезвие над огнем.

Когда все было готово, она ловко подвела горячий нож под восковую печать, расплавив ее настолько, чтобы открыть письмо незаметно.

В письме была всего одна строчка: «Вэл, ты знаешь имя того мужчины? Это важно. Э.».

Бриджит несколько секунд хмуро смотрела на письмо, потом опять нагрела нож и, приложив к обратной стороне печати, чтобы слегка расплавить воск, аккуратно запечатала.

Бриджит положила письмо на место и вышла из библиотеки, закрыв за собой дверь.

Глава 13

Эрик и Дав прошли немало, прежде чем оказались на берегу бурлящей речушки, где обнаружили заросли водяного салата. Дав только сейчас поняла, как сильно проголодалась, и очень обрадовалась, Эрик почему-то хмурился, глядя на сочные зеленые листья.

«Хозяйка приказала мне принести целый мешок этой зелени, – объяснил он, заметив удивленный взгляд девочки, – но она заколдована, и прячется от меня. Всякий раз, когда я пытаюсь сорвать хоть листок, она исчезает».

Чтобы подтвердить сказанное, он потянулся к крайнему кустику, но листья тут же ушли в землю.

Жан-Мари окинул долгим взглядом Мейкписа, который тем же вечером явился с визитом к мисс Динвуди.

– Как она? – спросил он устало. Больше часа ему потребовалось, чтобы добраться от «Хартс-Фолли», что на южном берегу Темзы, до особняка Эвы, расположенного на северном берегу.

– Наверху, – сказал Жан-Мари, – и сильно взволнована.

Аса кивнул, немного постояв на нижней ступеньке, затем поднялся наверх.

Эва сидела на диванчике в гостиной, но не работала над миниатюрой, а, сложив руки на коленях, смотрела в одну точку.

На стук в дверь она обернулась:

– Я слышала, как постучали, и поняла, что это ты.

Аса смотрел на эту необыкновенную девушку, которая раздражала, забавляла, интересовала и возбуждала. Прежде чем явиться сюда, он вооружился объяснениями и заверениями, мог теперь перечислить множество причин, почему она не должна бояться Хэмпстона, и хотел задать ничуть не меньше вопросов, чтобы понять, откуда ее страх.

Только вот говорить почему-то не хотелось. Он еле стоял на ногах, а она выглядела такой одинокой, ее голубые глаза были так грустны, что он не выдержал, в два длинных шага пересек комнату, опустился на диван рядом с Эвой и, протянув к ней руки ладонями вверх, спросил:

– Можно?

Он, конечно, рисковал, после того как согласился побеседовать с человеком, которого она панически боялась. Ничего удивительного, если бы она отвергла его: у нее есть право ему не доверять.

Но зря он переживал: она взглянула на него и просто сказала:

– Да.

Аса не стал уточнять, что именно ему позволено, заключил ее в объятия и поцеловал.

Эва замерла, когда его губы коснулись ее губ. Она хотела этого – или чего-то подобного, причем именно с ним. Ей не было страшно: пока бежала в дом брата, дрожа от ужаса, все чувства притупились. В каком-то смысле уже не имело значения, знает она лорда Хэмпстона, или это всего лишь ужасное совпадение. Она не могла больше жить в страхе и одиночестве, в стеклянной клетке из воспоминаний и кошмаров, ей хотелось дышать полной грудью, как все нормальные люди.

Решившись ответить на поцелуй, она тут же застыла, ожидая возвращения прежнего страха и отвращения, но ничего не происходило. Его губы были мягкими, нежными, а легкое царапанье щетины служило экзотическим дополнением.

Эва ощутила приятное покалывание и, к собственному удивлению почувствовала, что поцелуй ее возбуждает.

Аса со вздохом отстранился, решив, что опять ее напугал, Эва удивленно открыла глаза и обнаружила, что он смотрит на нее, насупив брови.

– Хочешь, чтобы я остановился? – хрипло шепнул Аса.

– Нет.

Она не собиралась отказывать себе в удовольствии из-за непонимания: причина ее осторожности вовсе не в отвращении, скорее в изумлении.

– Тогда поцелуй меня.

Эва ухватилась за лацканы его сюртука и прижалась губами к его рту: неумело, неловко, но со всей страстью, надеясь вернуть те ощущения, что испытывала раньше. Она не хотела их утратить. Нет, ни за что!

Эва вздрогнула, когда он взял руководство процессом на себя и их губы слились. Аса скользнул губами по ее губам раз, другой, третий, и, в конце концов, она расслабилась, ее губы словно утратили волю и раздвинулись под его натиском.

Но Аса не спешил, словно ждал какого-то сигнала от нее, покрывал ее губы легкими поцелуями, обдавая своим дыханием.

А потом она ощутила влажное прикосновение: его язык скользнул по ее нижней губе, дразня, завлекая, – и стала ему отвечать, поначалу несмело, но постепенно даже почувствовала некую неудовлетворенность от того, что он слишком нерешителен. Ей захотелось дать ему понять, что можно переходить на следующую ступень, и она легонько прикусила его нижнюю губу.

Аса мгновенно понял эту невысказанную просьбу и со стоном впился в ее рот, заключив в кольцо своих рук, так что широкие плечи окружали ее теперь со всех сторон, защищая и оберегая.

Ей бы спасаться, а она, наоборот, прижималась к нему все теснее, чувствуя мощное биение его сердца, страстно желая познакомиться с диким зверем, живущим у него внутри.

Их языки сплелись и начали восхитительный любовный танец, пробуждая новые желания. Потом он чуть отстранился и прижался лбом к ее лбу – глаза закрыты, дыхание неровное.

Эва была потрясена, ощутив дрожь его тела. Неужели это она возбуждает его? Эта мысль наполнила ее гордостью. Она – самая обычная, ничем не примечательная, малопривлекательная простушка заставила Асу Мейкписа, воплощение мужской силы, дрожать от страсти.

Аса открыл глаза. Их зелень потемнела и приобрела оттенок благородного нефрита.

– Ты не хочешь показать мне свою спальню, дорогая?

– Очень хочу! – без колебаний и сомнений ответила Эва и, поднявшись, протянула ему руку. При этом сердце ее колотилось так сильно, что, казалось, он мог его слышать.

Аса тоже встал – такой большой и такой желанный, – а главное, принадлежавший ей, пусть и ненадолго.

Эва никогда не была дурочкой, а раз так – разве может она отказаться от того, что ей предлагает такой мужчина? Конечно, нет!

Поэтому без всяких колебаний она повела его в свою спальню.

Это было ее личное святилище, и сейчас она взглянула на него совсем другими глазами. Ей было интересно узнать, что подумает о нем Аса. Если гостиная была обставлена в соответствии со своим предназначением, то в спальне Эва позволила потворство своим маленьким слабостям. Бледно-голубые стены снизу были обшиты деревянными панелями, а сверху украшены лепниной. В нише у окна стоял изящный столик, шторы из серо-голубого дамаста были раздвинуты так, что Эва могла любоваться пейзажем, когда садилась писать.

У одной стены стоял комод из розового дерева, а напротив располагался камин из белого мрамора, окруженный бело-голубой плиткой. В углу стояла кровать с горкой подушек, обшитых серо-голубым дамастом. Драпировка того же узора удерживалась шнурами из темно-синего бархата.

Эва обернулась и увидела, что Аса с улыбкой наблюдает за ней.

– Может, полежим?

– Да, – согласилась Эва и направилась к кровати, но когда остановилась, вдруг сообразила, что не знает, как вести себя дальше.

Чего именно он хочет от нее?

Она уже была готова сбежать, но Аса предусмотрительно подошел к ней вплотную и стоял прямо за ее спиной, так что ощущалось тепло его тела. Если бы кто-то другой стоял так близко, она могла бы запаниковать, но это был Аса, мужчина ее мечты.

Он положил ладони ей на талию, и она почувствовала сначала его дыхание на своем затылке, а потом и тепло губ, услышала шепот:

– Можно я распущу твои волосы?

Эва кивнула и тут же затаила дыхание.

Его ладони медленно с талии поднялись вверх и оказались в волосах. Он намеренно не касался груди, и Эва не знала, благодарить его за это или злиться. Потом он начал вынимать заколки – и опять так, что дотрагивался только до волос, – но боже, как же это возбуждало.

В какой-то момент она заметила, что старается не дышать, чтобы лучше слышать его глубокое дыхание. Вероятно, в ее прическе было слишком много заколок, поскольку он достаточно долго отыскивал их. Волосы наконец высвободились и тяжелой копной рассыпались по плечам. Эва повернула к нему голову и неожиданно оробела.

Он же, с благоговением глядя на нее, выдохнул:

– Какая красота! Они словно жидкое золото. – Аса запустил пальцы в шелковистую массу и принялся осторожно перебирать пряди, потом поднес к лицу и глубоко вдохнул. – И пахнут цветами.

– Ландышами.

Эва чувствовала себя сказочной принцессой, даже в своем невзрачном, но практичном сером платье. Украшением вместо короны были волосы.

– Ландыши, – повторил Аса медленно. – Теперь этот аромат будет со мной всегда, как напоминание о тебе, Эва Динвуди.

Эва ожидала увидеть улыбку на его лице, но он был совершенно серьезен, что не могло не удивить. Неужели этот страстный необузданный любимец и гроза женщин в душе поэт-романтик, а грубость и сквернословие всего лишь маска? И потом, что это с ним: неужели нервничает?

Открытие ее поразило, но Аса не дал ей времени все проанализировать: обхватил ее лицо ладонями и стал целовать. Его губы, словно шелковые лепестки, скользнули по лбу, щеке, подбородку…

– Ты позволишь мне раздеть тебя, Эва? – Его слова, произнесенные прямо в губы, сами по себе были поцелуем.

Не в силах сказать ни слова, она лишь кивнула.

Аса выпрямился, окинул ее внимательным взглядом, и взялся за кружевную шаль, прикрывавшую декольте.

– Можно?

– Да, – выдавила она наконец.

Аса потянул за уголок, вытащил концы шали из-под кружев, которыми был обшит корсаж, и, опустив глаза, впился взглядом в обнажившуюся шею и верхнюю часть груди.

– Твоя кожа похожа на белый бархат. – Он коснулся кружев. – Я хочу увидеть больше. Можно?

– Да… – проглотив застрявший в горле комок, пискнула Эва.

Он что, будет спрашивать разрешения, прежде чем снять какой-то предмет ее туалета? Их ведь у нее немало… Может, сказать ему, чтобы снимал не спрашивая? Впрочем, нет: лучше оставить все как есть: ведь ей это нравилось.

Эва, опустив глаза, беспомощно наблюдала, как его ловкие загорелые пальцы расшнуровывают корсаж. Потом, покончив со шнуровкой, он взялся за края, но, прежде чем развести их в стороны, заглянул ей в глаза и спросил:

– Можно?

– Да…

– Тогда подними руки. Сделай это для меня.

Аса стянул с нее тугие рукава и положил корсаж на стул. Эва осталась в корсете, юбках, сорочке, чулках и туфлях, а он взялся за завязки на ее юбках.

– Можно?

Она лишь кивнула, и пока он возился с завязками, пыталась выровнять дыхание.

Но вот юбки наконец соскользнули на пол, и Эва выжидающе взглянула на него. Аса позволил себе слабую улыбку и, тронув кружева корсета, спросил:

– Можно?

Услышав очередное «да», он принялся расшнуровывать корсет, а она опять наблюдала. Его зеленые глаза были совершенно серьезны. Эва заметила лучики морщинок в уголках этих глаз и губ. Неожиданно он поднял глаза, их взгляды встретились, и уголки его губ чуть приподнялись.

Эва была рада, безумно рада, что он пришел сюда, пришел к ней: ведь никто никогда не интересовался ею, не ухаживал за ней, да еще так трепетно, хотя и настойчиво. Как же это здорово, когда ты кому-то нужна!

Без корсета сразу стало свободнее, легче дышать.

Ее батистовая сорочка, очень тонкая, почти прозрачная, ничего не скрывала, и Эва не смела взглянуть вниз, зато не сводила глаз с Асы. Ее вдруг стала бить дрожь: так открыта перед мужчиной она была лишь однажды…

Она решительно выбросила эту мысль из головы, но дрожь сдержать не могла.

Аса вгляделся в ее лицо, потом, мгновение поколебавшись, опустился перед ней на колени и тронул туфельку.

– Можно?

Эва кивнула, потому что хотела этого, ей это было необходимо. Она не позволит прошлому влиять на ее будущее.

Аса снял одну туфельку, потом вторую, но Эву так била дрожь, что он забеспокоился, лоб перерезала глубокая морщинка.

– Мы можем на этом остановиться. Если ты не хочешь, то ничего не будет.

– Нет! – воскликнула Эва. – Только не это! Пусть все произойдет.

Аса кивнул, и рука его, скользнув по ее лодыжке, остановилась на икре.

– Можно?

– Да.

Он поднял руку, так что она оказалась под сорочкой, и дернул за кончик подвязки.

Эва почувствовала, как его пальцы, такие теплые и успокаивающие, пытались справиться с чулком, и закрыла глаза, целиком отдавшись ощущениям.

Со вторым чулком дело пошло быстрее, и, открыв глаза, Эва обнаружила, что он стоит перед ней. В ожидании его очередного «можно?» она улыбнулась и поспешила сказать:

– Да, конечно же да!

Аса не сводил с нее глаз, словно хотел подбодрить, взял сорочку за подол и стянул через голову. И Эва осталась обнаженной. Совершенно. Руки сразу же взметнулись к груди, взгляд на мгновение стал диким. Аса улыбнулся и накрыл ее руки своими ладонями.

– Можно?

Она открыла было рот, но не смогла выдавить ни звука и, отчаявшись, лишь кивнула.

Аса сплел ее пальцы со своими и развел их руки в стороны. Теперь она была вся перед ним: слишком высокая, слишком худая, даже костлявая, со слишком маленькой грудью…

Он наклонился и коснулся губами ее соска, отчего он напрягся, потом поцеловал другой сосок, и Эва забыла, что надо дышать, только смотрела на мужчину, ошеломленная и потрясенная, а когда он лизнул сосок, ее в одночасье покинули все мысли. Это было совсем не то, чего она ожидала: странно, необычно и… восхитительно.

Аса поднял на нее взгляд, все еще касаясь губами соска, и Эва шепотом попросила:

– Сделай так еще раз…

Он довольно улыбнулся и взял сосок в рот.

Из горла Эвы вырвался стон. Странное напряжение разлилось от соска по всему телу, между ног стало горячо. Ощущение было острым, удивительно приятным.

Она смотрела на него, явно не понимая, что с ней происходит, и это почему-то развеселило Асу. Он усмехнулся и спросил:

– Можно?

– Да, – ответила она, хотя понятия не имела, на что соглашается.

Он подхватил ее на руки, как ребенка, уложил на кровать и устроился рядом. Эва с любопытством наблюдая за ним, наконец расслабилась. Аса же с улыбкой склонился к ее груди и, завладев соском, стал сосать. Это было… восхитительно: словно искры вспыхивали под кожей. Ступни стало то ли покалывать, то ли пощипывать… пальцы ног сами собой поджались. А он перешел к другому соску. Эва выгнулась ему навстречу, не в силах сопротивляться ощущениям, едва не задыхаясь.

Он легонько прикусил сосок и посмотрел на нее: голос, которым он произнес свое «можно?», был низким, словно доносился откуда-то из бездонных глубин, – и она выдавила с трудом:

– Да…

Его язык совершил путешествие от соска по ложбинке между грудями к животу. Кончик языка обвел пупок, заставив Эву вцепиться в простыни, и застыл над островком курчавых волос, закрывавших ее самое интимное местечко.

Она в полнейшем недоумении посмотрела вниз. Его рыжевато-каштановые волосы упали на лицо, скрыв рот, но она чувствовала легкие поцелуи по самому краю пушистого холмика.

Аса поднял голову, и пронзительные зеленые глаза вопросительно уставились на нее. Он сейчас походил на Пана, покровителя дикой природы, только рогов и бороды не хватало.

– Пожалуйста, – простонала Эва, не дожидаясь вопроса.

Внимательно наблюдая за ней, Аса приподнялся, раздвинул ей ноги и немного помедлил, словно ожидая возражений, а когда их не последовало, устроился поудобнее и так близко к ее интимному местечку, что от его дыхания шевелились чуть влажные волоски.

– Можно?

Эва уже не могла говорить, поэтому лишь кивнула, но ему этого оказалось мало.

– Скажи это! – потребовал Аса.

Она нервно облизнула губы.

– Да.

– Хорошая девочка.

Он буквально вжался лицом в ее промежность и проник языком между скользкими складками к чувствительному бугорку.

«О боже!»

Эва зажала рот ладонью, чтобы не закричать, другой рукой вцепилась ему в волосы, словно пыталась то ли оторвать его от этого, безусловно, греховного занятия, то ли, напротив, желала дать понять, чтобы он не останавливался.

Она не могла дышать. Воздух наотрез отказался проникать в легкие. То, что он с ней делал, было не иначе как дьявольским наваждением, но каким восхитительным!

Разве может мужчина дать женщине такое наслаждение?

Он ласкал ее языком, и она выгибалась ему навстречу, желая, чтобы это никогда не кончалось. Она была охвачена жаром, тело сотрясала дрожь, все ее существо словно чего-то ожидало… что-то вот-вот должно произойти.

И это произошло. Она взорвалась, разлетелась на части, не в силах сдержать стоны наслаждения, вцепившись ему в волосы, чтобы не упасть. Ее ум перестал существовать, а тело бесконечно долго содрогалось в чистом первобытном наслаждении.

Когда она снова обрела способность чувствовать руки, ноги и другие части своего тела, когда сумела разжать пальцы и выпустить, наконец, его волосы, когда сумела вдохнуть, то ощутила, что тело ее покрылось влагой, и поняла: она только что родилась заново.

Аса чувствовал ее вкус на губах и языке, и ему это нравилось, невероятно возбуждало. Наблюдая за ней, он видел, как открылись ее глаза, она потянулась, как довольная сытая кошка, и все его существо наполнилось гордостью. Это он подарил ей такое наслаждение, пусть у него самого в паху все будто окаменело.

Он гладил ее бедра, живот, грудь, ощущал ее терпкий запах, и ему безумно хотелось войти в ее теплое влажное лоно… только он не мог. Не сейчас. А возможно, никогда.

Эта мысль причинила ему сильную боль, разорвала ту его часть, о существовании которой он даже не подозревал.

Вздохнув, Аса чуть отстранился и, поморщившись, поправил бриджи, ставшие слишком тесными. Она наблюдала за ним затуманенными глазами, и, наклонившись, он поцеловал ее в губы.

– Это было восхитительно…

Аса не сдержал победной улыбки, но, однако, она превратилась в болезненную гримасу.

Эва внимательно посмотрела на него, и тут ее осенило:

– О боже! Тебе же больно! – Она перевела взгляд на внушительную выпуклость на его бриджах, и глаза ее расширились. – О… надо же что-то делать.

Аса выгнул брови. До нее он никогда не занимался самоудовлетворением перед кем бы то ни было, только в уединении – от нестерпимого желания или ввиду отсутствия женщины. Что это может невероятно возбуждать обоих, ему даже в голову не приходило до той ночной поездки в экипаже.

«В конце концов, почему бы и нет?»

Он лег и расстегнул бриджи.

Ее взгляд сразу оказался прикован к его рукам, и Асе пришлось ненадолго закрыть глаза, опасаясь, что все сразу закончится, и он испачкает бриджи.

Наконец он спустил бриджи и нижнее белье, и его естество вырвалось на свободу, а из горла Асы вырвался вздох облегчения.

Он хотел уже начать акт самоудовлетворения, как вдруг ощутил неуверенное прикосновение. Открыв глаза, он увидел, как Эва водит тонким пальчиком по его пульсирующему в нетерпении члену. Ее рука была такой прохладной, такой нежной, а ощущения…

– Какой твердый, – сообщила Эва удивленно. Ее голубые глаза горели любопытством. – Я и понятия не имела, что он такой. Это же так неудобно… Можно…

– Да, что угодно! – выдохнул Аса, вцепившись руками в простыни. Он выдержит все, только бы на ее лице как можно дольше оставалось это выражение.

Эва склонилась над ним, так что золотистые волосы рассыпались по молочно-белым плечам, и потрогала мошонку.

Аса молча смотрел на нее, не в силах что-либо сказать.

– Ой, похоже на яйца, только волосатые и сморщенные, как чернослив, – невольно хихикнула Эва, а потом спросила: – Ничего, что я это трогаю? Ты не возражаешь?

Как он мог возражать? Пусть делает что хочет!

Аса потряс головой и шире раздвинул ноги, приглашая ее к действию.

Ее любопытство оказалось неистощимым. Она не только внимательно все рассматривала, но и поглаживала пальчиками, сжимала ладошкой, поднимала, опускала… Ее золотистые волосы рассыпались по плечам, маленькие груди с розовыми сосками едва не касались его, заставляя отводить взгляд и скрипеть зубами.

О, боже, что она делает! Ее маленькая нежная ладошка обхватила его естество, тяжелое, набухшее…

Раньше он имел дело с опытными дамами, профессионалками своего дела, но ни с одной из них не испытывал такого удовольствия. Эти неловкие прикосновения сводили с ума: Аса не мог припомнить, когда еще так сильно хотел женщину.

Ее пальцы касались его члена осторожно, а ему хотелось сильнее, жестче, грубее, без всякой деликатности, но в таком случае эта восхитительная пытка закончится через мгновение, а он хотел продлить ее. Приоткрыв глаз, он увидел, как она склоняется к его паху, а потом почувствовал ее дыхание на своем многострадальном члене.

– Ты хочешь, чтобы меня хватил удар, – прохрипел Аса, не выдержав этой сладостной пытки.

Эва взглянула на него с откровенным изумлением, а он, плюнув на сдержанность и хорошие манеры, обхватил ее руками, прижал к себе и впился поцелуем в ее рот. Потом, накрыв ее руку своей, прижал к паху так сильно, что сам едва не застонал, и стал двигать вверх-вниз, вверх-вниз.

Эва ответила на поцелуй с такой страстью, что это оказалось последней каплей. Конвульсивно дернувшись, он излил семя на них обоих, дрожа и задыхаясь, из горла его вырвался протяжный стон, такой хриплый, словно он умирает. А может, он действительно на пороге смерти? Если это так, то будет сладкая смерть.

Асе так хотелось назвать ее своей, пометить своим запахом, но пришлось отбросить эту мысль подальше, поскольку это было невозможно. Эва заслуживает большего: любви, поклонения, – а в его жизни для этого нет места. Цель его жизни – его детище, его парк.

Да и что он может ей дать? Он, грубый неотесанный работяга, который без театра не мыслит жизни?

Аса нахмурился, но, поразмыслив, отбросил эти мысли. Он будет жить настоящим, а в данный момент – это Эва Динвуди, причем с ним в постели.

Он уложил ее благоухающую ландышами голову себе на грудь и закрыл глаза.

Даже если у них больше никогда ничего не будет, достаточно и этого, ведь так?..

Глава 14

Дав тихо рассмеялась.

«Неудивительно, что листья прячутся от тебя: твои прикосновения слишком грубые».

Она опустилась на колени, медленно протянула руку и легонько погладила листья, прежде чем аккуратно сорвать. Очень быстро мешок был наполнен,

Эрик привязал его к поясу и продолжил свой путь.

Собаки догоняли, она уже слышала их хриплое дыхание… когда Эва проснулась.

Лежа без сна и глядя в темный потолок, она с трудом восстановила дыхание, всхлипнула и тут поняла, что не одна.

Аса Мейкпис догадался, что происходит, прижал ее к себе и стал укачивать, как ребенка.

– Тише, милая, тише! Не бойся, все хорошо.

Немного колючая парча его жилета чуть царапала щеку, тепло его рук успокаивало, и Эва была рада, что проснулась не одна.

Она провела ладонью по его груди, шее под рубашкой. Сюртука на нем не было – должно быть, снял ночью. Эва погладила ямку у горла, потеребила волоски на груди и удовлетворенно вздохнула.

Сколько он держал ее в объятиях: несколько секунд или несколько часов – точно она сказать не могла. Она слышала его тихое дыхание, скрип кровати, и больше ничего. Может, они одни во всем мире?

Когда Эва проснулась окончательно, солнце стояло уже высоко. Проморгавшись, она увидела мужскую руку на своем животе, прижимавшую ее к матрасу.

Странно, но никакой паники не было. Она осторожно убрала его руку и приподнялась на локте, чтобы без помех полюбоваться мужчиной, спавшим в ее постели.

Аса Мейкпис лежал на спине, раскинув руки и ноги и, таким образом, занимая почти всю кровать. Солнечный луч позолотил рыжеватые пряди, темная щетина покрывала щеки и подбородок, из чуть приоткрытого рта вырывался легкий храп.

Эва улыбнулась и потянулась за альбомом и карандашами, что всегда лежали на столике возле кровати, потом, обложившись подушками, уселась поудобнее и начала рисовать: крупный нос, закрытые глаза, красиво очерченный чувственный рот. Как вышло, что этот мужчина, который поначалу безумно ее раздражал и даже пугал, вдруг оказался таким: любит музыку, не боится разбойников, спасает бродячих собак, – оставаясь при этом упрямым циником, вспыльчивым, порой злым, но в то же время мужчиной, который избавил ее от страха.

Никто и никогда к ней так не относился.

Неожиданно ей в голову пришла мысль, от которой рука задрожала и пришлось отложить и альбом, и карандаши. Аса ведь ничего ей не обещал: с самого начала сказал, что все его время посвящено парку развлечений и ему не до семьи. А значит, что бы между ними не произошло, все это временно, и, следовательно, крайне неразумно строить какие-то планы.

Эва прикусила губу. Все так, но все же…

Она опять взяла альбом, и некоторое время в ее спальне был слышен только скрежет карандаша по бумаге под аккомпанемент храпа мистера Мейкписа.

Дверь ее спальни неожиданно открылась, и Руфь уронила на пол ведро для золы. Эва залилась краской, заметив, какими глазами горничная смотрит на нее и мужчину в ее постели.

Аса открыл глаза, поморщился и хотел было опять закрыть их, но Эва кашлянула и выдавила:

– Доброе утро…

Он опять открыл глаза и прищурился.

– Мне показалось, я слышал ружейный выстрел.

– Нет, – успокоила его Эва, – это Руфь, моя горничная, уронила ведро.

– Д-доброе утро, сэр, – заикаясь, пробормотала та. – Не хотите ли чаю?

– Еще как хочу! – воскликнул Аса, сел и ожесточенно потер ладонями лицо.

Эва кивнула:

– Оставь пока камин и принеси чай.

– Да, мэм. – Руфь сделала реверанс и бросилась вон из комнаты, позабыв про ведро для золы.

Эва выскользнула из постели, нашла свою сорочку, надела и только после этого направилась за халатом.

Аса наблюдал за ней с недовольной гримасой, потом спросил:

– Ты не думала расстаться со слугами?

– А кто бы тогда принес тебе завтрак? – усмехнулась Эва.

– Да, – признал Аса и потянулся, дотянувшись сжатыми кулаками до полога кровати, – это, конечно, аргумент.

Эва кашлянула.

– В моей гардеробной есть ванна и все необходимое.

Аса кивнул и направился в указанном направлении, на ходу застегивая бриджи.

Не прошло и пятнадцати минут, как Аса и Эва уже сидели за завтраком. Она налила ему чаю, добавив по его просьбе молока и сахара.

– Ты пойдешь сегодня в парк?

– Да. – Он отхлебнул глоток. – И сегодня, и завтра, и каждый день до открытия.

Она кивнула: можно было и не спрашивать.

– Тогда пойдем вместе.

– О нет. – Он потряс вилкой у нее перед носом. – Ты, похоже, забыла, какой сегодня день.

У нее упало сердце, и она виновато проговорила:

– Не понимаю, о чем ты.

Аса усмехнулся. Она никогда не умела врать.

– Дамский благотворительный комитет собирается именно сегодня, если я не ошибаюсь.

Эва поморщилась.

– Не думаю, что мне обязательно идти.

Он демонстративно выгнул бровь, а Эва долго вертела чашку в руках, рассматривая свое опаловое колечко, которое переливалось на солнце.

– Понимаешь, я там никому не нужна. Леди Кэр… – начала Эва, но передумала говорить, что Вэл шантажировал аристократку, чтобы заставить пригласить на встречу его сестру. Она не знала, как и чем, но была уверена, что леди Кэр едва ли будет рада ее возвращению.

К счастью, Аса ничего не заметил: в этот момент все его внимание занимал копченый окорок.

– Я не хотел идти на крещение Рейчел, но ты меня заставила. – Он положил в рот большой кусок окорока и, прожевав, добавил: – Так будет по-честному.

– Но парк…

– Ты можешь прийти позже.

– И голубка…

– Голубка может один день провести дома.

Эва надула губки, и Аса заявил, закатив глаза:

– Ладно. Я сам принесу ее в театр, пока ты будешь на заседании. А ты присоединишься к нам позже.

Эва вздохнула.

– Хорошо, я пойду.

– Ну вот и славно! – воскликнул Аса, а она мрачно уставилась в свою чашку. – Эва?..

Она подняла глаза.

– Твой кошмар прошлой ночью… – осторожно начал Аса. – Это из-за Хэмпстона?

Она вздрогнула, но постаралась взять себя в руки.

– Я не знаю. Он заставляет меня нервничать, и потом, эта татуировка…

Аса подождал, не скажет ли она еще что-то, но она молчала, и он накрыл ладонью ее руку.

– Хочу, чтобы ты знала: я отказал Хэмпстону. Мы всего лишь прогулялись по саду. Я хотел разузнать о нем побольше, но увы… Понял лишь одно: он помпезный осел.

Эва благодарно улыбнулась: ведь он поступил так ради нее.

Бриджит Крамб быстро шла по узкой улочке Сен-Жиля, поглубже натянув на голову капюшон. Дома вокруг нее, казалось, склонялись к улице, почти закрывая солнце, и было прохладно. В Сен-Жиле всегда было холоднее, чем в других городских районах, и ей пришлось плотнее завернуться в накидку.

Посреди улицы проходила открытая сточная канава с явно нездоровым вонючим содержимым. Бриджит обошла ребенка, одетого в какой-то балахон, который сидел на корточках у канавы и во что-то тыкал палкой. У стены сидел безногий нищий в ярко-красном драном кителе – видно, бывший солдат – и протягивал прохожим грязную ладонь за милостыней.

Бриджит замедлила шаг, выудила из кармана накидки монету и, бросив ему в ладонь, продолжила путь, не оглянувшись. Респектабельной даме не пристало ходить по Сен-Жилю одной, даже в разгар дня.

Завернув за угол, на Мейден-Лейн, она наконец увидела место, куда так спешила: новое кирпичное здание сиротского приюта, которое стояло в центре как маяк надежды в безрадостном окружении.

Бриджит поднялась по ступенькам и постучала в дверь.

Меньше чем через минуту ей открыл среднего возраста дворецкий с весьма выдающимся животом.

– Доброе утро, миссис Крамб.

– Мистер Баттерман, здравствуйте.

Женщина сняла накидку. В этот момент из-за угла выскочила маленькая беленькая собачка и, громко тявкая, бросилась к гостье.

– Додо. – Бриджит наклонилась, дала собачке обнюхать свои пальцы и погладила ее.

– Соблаговолите проследовать за мной, мэм, – предложил дворецкий и повел ее внутрь дома.

Бриджит всегда была благодарна Баттерману за его подчеркнутую любезность. Она, по сути, тоже прислуга, а потому он не был обязан относиться к ней как к гостье, но тем не менее относился. Спокойная любезность делала его куда большим джентльменом, чем многие аристократы, которых она знала.

– Большинство дам уже прибыли, – сообщил мистер Баттерман, открывая перед ней дверь в гостиную на первом этаже.

Внутри было очень уютно. В маленьком очаге горел огонь. Несколько дам сидели за столом и пили чай. Три маленькие девочки, воспитанницы приюта, разносили намазанный маслом хлеб.

– А вот и вы, миссис Крамб, – бодро встретила ее дама со светло-каштановыми вьющимися волосами и переложила спящего ребенка с одного плеча на другое. – Рада видеть вас снова. Хотя, признаюсь честно, в моем доме никогда не будет такого порядка, какой был при вас.

– Миледи. – Бриджит присела в реверансе перед леди Маргарет Сент-Джон, у которой служила домоправительницей до того, как получила место в доме герцога Монтгомери.

– Пожалуйста, садитесь, миссис Крамб, – проговорила низким контральто мисс Ипполита Ройл, молодая женщина с оливковой кожей и прекрасными темными глазами, сидевшая рядом с миссис Изабел Мейкпис, одетой в стильное черно-розовое платье. – Нам всем не терпится услышать, что вы узнали.

– Боюсь… – начала Бриджит.

– Я не понимаю. – Дама, сидевшая в дальнем углу комнаты, встала, и экономка была неприятно удивлена, узнав мисс Эву Динвуди.

«Ах как неловко…»

Как правило, у Бриджит не было проблем с выдержкой: это качество очень хорошей прислуги, – но сейчас на ее бесстрастном лице все же мелькнуло удивление.

– Все в порядке, – проговорила леди Феба: эта слепая дама очень быстро улавливала настроение в комнате. Рядом с ней сидела старшая сестра, леди Геро Ридинг, высокая и худощавая, в отличие от низенькой и пухленькой леди Фебы, с роскошной гривой рыжих волос. – Вы же помните, я говорила, что не надо судить друг друга по действиям родственников?

Эва никак не могла решить, что лучше: немедленно уйти или присоединиться к дамам.

– Да, конечно, но все-таки я не понимаю, что здесь делает экономка моего брата.

Тут заговорила леди Кэр, до сих пор молчавшая:

– Пожалуйста, присядьте, мисс Динвуди, и мы вам все объясним.

Дама, разменявшая уже шестой десяток, с аккуратно уложенными белоснежными волосами, взглянула на Бриджит и слегка кивнула. Та выпрямилась и, немного помедлив, повернулась к мисс Динвуди.

– Я поступила на службу к вашему брату с определенной целью: отыскать компрометирующие письма и другие материалы, которые он использует для шантажа.

– О боже! – Эва прикрыла рот рукой и, словно лишившись сил, рухнула на диванчик и взглянула на леди Кэр. – Речь идет о ваших письмах?

Дама кивнула, и Эва продолжила:

– Уверяю вас: я не имею ничего общего с планами Вэла. Неоднократно я взывала к разуму и пыталась отговорить от возмутительных действий. – Она бросила виноватый взгляд на леди Фебу. – Но увы: это невозможно. Мой брат никого не слушает.

Бриджит напряглась: мисс Динвуди была явно огорчена. Что может быть ужаснее, чем чувствовать себя виноватой за действия брата, не ведающего, что такое стыд.

– Мы вас ни в чем не обвиняем. – Леди Маргарет пересела поближе к Эве. – Вы даже представить не можете, что творили мои собственные братья! И слава богу, здесь собрались здравомыслящие дамы, которые действия братьев или других родственников не вменяют друг другу в вину.

Эва обвела взглядом собравшихся дам.

– Спасибо всем вам.

Леди Маргарет положила руку на ее колено, а леди Геро посмотрела на каждую из собравшихся дам, получила в ответ кивок или улыбку, потом спросила, глядя на мисс Динвуди:

– Значит, мы договорились?

Та нахмурилась, явно озадаченная.

– Договорились? Вы о чем?

– Как о чем? Вы становитесь членом нашего дамского общества, – пояснила леди Кэр. – Вы же для этого сюда пришли?

– О… – протянула Эва, вовсе неуверенная, что это предел ее мечтаний.

Бриджит понимала ее сомнения и не могла винить. Леди Кэр уже давно была светской львицей, элегантной, холодной и весьма внушительной – если хотела – и взирала на мисс Динвуди без намека на улыбку. Было очень трудно понять, приветствует она в их рядах новую даму, или нет.

Наконец овладев собой, Эва приняла решение и, вздернув подбородок, твердо сказала:

– Да, с радостью вступлю в ваше общество.

– Наши поздравления! – Леди Кэр величественно наклонила голову. – Теперь вы одна из нас, мисс Динвуди.

– Благодарю вас и прошу с этого момента называть меня просто по имени – Эвой.

– За Эву! – воскликнула леди Феба и подняла свою чашку с чаем.

– За нашу коллегу! – поддержала ее мисс Ройл, и к ней присоединились остальные леди, громкими возгласами разбудив ребенка леди Маргарет.

Бриджит, опустив глаза, терпеливо дожидалась окончания церемонии посвящения. Как, должно быть, приятно обрести новых подруг. Мисс Динвуди улыбалась, принимая поздравления, и Бриджит могла бы ей позавидовать, если бы только это дамское общество не было бесконечно далеким от ее круга. В конце концов, невозможно дотянуться до звезд. Лучше знать свое место и добросовестно выполнять возложенные на тебя обязанности.

Очень скоро дамы вернулись к повестке дня, и леди Кэр кивнула Бриджит.

– Боюсь, мне нечем вас порадовать: ни писем, ни других материалов найти не удалось, – с сожалением проговорила та.

На несколько секунд воцарилось гробовое молчание: затих даже разбуженный ребенок леди Маргарет, – потом, когда информация дошла до всех присутствующих, Эва, нахмурившись, спросила:

– Кого еще шантажировал мой брат?

Миссис Крамб усилием воли удержала свой взгляд, готовый метнуться на одну из дам, и уставилась в пол.

Эва поставила чашку на стол.

– Возможно, я сумею помочь?

Глава 15

Дав и Эрик подошли к огромному дубу, самому высокому в лесу. Мальчик задрал голову и указал вверх:

«Хозяйка велела мне набрать желудей именно с этого дерева, но я не смогу их достать».

Дав улыбнулась и покачала головой:

«Разве ты в детстве не лазил по деревьям?»

В следующее мгновение она прыгнула на нижнюю ветку, оттуда перебралась на среднюю и взлетела на самый верх, а через некоторое время спустилась вниз с мешком, полным желудей.

В конце концов, все оказалось не так уж плохо, решила Эва несколько часов спустя. Пусть даже ее брату досталась роль злодея, но ей понравилось на встрече дамского общества, и не в последнюю очередь потому, что дамы оказались очень приветливыми. Эва улыбнулась, вспомнив, как они говорили в честь нее тосты и поднимали чашки с чаем.

И еще она решила помочь миссис Крамб в поисках.

Эва нахмурилась, подумав о дурных пристрастиях брата. Ну почему ему так необходимо причинять боль людям? Она покачала головой, глядя в окошко экипажа, который как раз остановился у задних ворот «Хартс-Фолли».

– Мы приехали, дорогая, – сказал Жан-Мари.

Эва избегала смотреть на верного друга, испытывая чувство вины. Что Жан-Мари теперь о ней думает? Все они – Тэсс и Руфь тоже – знают, что Аса провел ночь в ее постели.

Но Жан-Мари лишь белозубо улыбался. Ей показалось, или глаза его действительно немного потеплели? Неужели он одобряет ее скандальную связь с мистером Мейкписом? Быть того не может.

Они направились к театру, и Эва отмечала все небольшие изменения, имевшие место за последние недели. Парк выглядел намного аккуратнее: газоны очищены от бурьяна, дорожки посыпаны гравием. Растений стало больше, а лабиринт лорда Килбурна был достроен и выглядел значительно лучше, чем можно было надеяться.

«Хартс-Фолли» был почти готов к открытию.

Эва ощутила приятное волнение. Все же она стала частью – пусть очень небольшой – команды, выполнившей эту грандиозную работу.

Она обернулась к Жану-Мари, намереваясь поделиться охватившими ее чувствами, и тут почувствовала запах дыма. Они уже подошли к театру, и Эва, осмотревшись, заметила небольшой столб дыма, поднимавшийся над крышей.

«Господи, только не это!»

– Где Аса? – Она в панике посмотрела на Жана-Мари. – Ему может грозить опасность!

Эва бросилась вперед, но верный страж ее остановил, а сам побежал к группе рабочих, которые принесли корзины с посадочным материалом и стояли в ожидании старшего садовника.

Через несколько минут он вернулся и сообщил:

– Аса где-то на территории с лордом Килбурном.

– Мы должны его найти!

– Нет, ты оставайся здесь, – помотал головой лакей, – а я пойду искать мистера Мейкписа.

Эва нахмурилась, но все же кивнула, и гигант поспешил в сад.

Сбежались рабочие и садовники, принесли несколько ведер с водой, но пруд был слишком далеко, и пришлось выстроить людей в цепочку и передавать ведра.

А ведь в театре было полно народу: вовсю шли репетиции.

Эва побежала внутрь.

Оркестр продолжал играть, мистер Фогель дирижировал, не ведая о клубах дыма над головой.

– Мистер Фогель! – принялась кричать Эва, влетев в центральный проход. – Мистер Фогель, уходите все немедленно: пожар!

Маэстро обернулся, все понял с полуслова и, хлопнув в ладоши, скомандовал:

– Все на выход! Немедленно!

Эва побежала дальше.

– Вы куда? – окликнул ее дирижер.

– Там танцоры! – на бегу ответила она.

За сценой тревога уже была объявлена, и полуодетые танцоры и актеры бежали к выходу.

Краем глаза Эва заметила Полли с плачущим малышом на руках и спросила:

– А где другие дети?

– Уже на улице, мэм, все в порядке. Мы все выходим, и вы тоже поторопитесь.

Эва кивнула и направилась было к выходу, но вдруг похолодела: пес и голубка!

Если Аса вдруг принес клетку в театр, как собирался, то оба в кабинете.

Эва развернулась, подхватила юбки и побежала обратно. Ворвавшись в помещение, она схватила клетку и позвала:

– Пойдем, Генри.

И в этот момент за ее спиной захлопнулась дверь. Удивленная, Эва обернулась, с клеткой в руках бросилась к двери и попыталась ее открыть, но ничего не вышло. Ручка поворачивалась, как всегда, легко, но дверь или заклинило, или кто-то ее заблокировал.

Внутрь маленького кабинета между тем уже проникал дым.

Аса стоял перед новым лабиринтом с лордом Килбурном.

– Ты был прав: выглядит как мрамор.

– И простоит очень долго – по крайней мере до тех пор, пока не подрастет живая изгородь.

– Отличная работа! – Аса хлопнул друга по плечу. – Ты сделал почти невозможное – почти восстановил парк всего за сезон.

– Ну, до конца еще далеко, – возразил Аполлон. – И в следующем сезоне работы хватит.

Аса ухмыльнулся.

– Хорошо, что он у нас будет, следующий сезон.

Он хотел сказать что-то еще, но услышал крик и, обернувшись, увидел, что к ним бежит Жан-Мари, и над крышей театра поднимается дым.

У него буквально кровь застыла в жилах, и на долю секунды он превратился в столб, не в силах пошевелиться.

Его театр горит… Опять!

В прошлый раз они брали воду из Темзы и передавали ведра по цепочке, но все было зря: театр, двор, галерея для музыкантов, растения сгорели дотла.

Он тогда потерял все. «Неужели опять? Нет, только не это!»

– Воду! – взревел Аса и рванулся к театру. – Воду на крышу!

Садовники, работавшие неподалеку, побросали грабли и помчались за ним следом.

– Эй, все, черт бы вас всех побрал! Крыша горит! Шевелитесь!

Троица что есть духу мчалась к месту пожара.

– Где Эва? – на бегу спросил Аса.

– Я оставил ее здесь, – ответил Жан-Мари, дико озираясь.

Вокруг было полно народу, стоял жуткий шум: ругались мужчины, кричали женщины, плакали дети, – и только Эвы он нигде не видел.

– Эва! – крикнул Аса. – Мисс Динвуди!

– Она в театре, – крикнула Полли, пытавшаяся успокоить орущего малыша. – Я сказала ей, чтобы бежала к выходу, но она зачем-то вернулась.

Аса больше не слушал.

– Иди! – сказал ему Аполлон. – Я обо всем позабочусь.

Аса бросился вверх по лестнице в наполненное дымом помещение. Жан-Мари не отставал ни на шаг.

Внутри дыма, слава богу, было меньше: он поднимался вверх. Аса и Жан-Мари пробежали по главному проходу, и Аса вскочил на почти восстановленную сцену, даже не удосужившись посмотреть, с ним ли лакей. Коридоры за сценой были полны дыма, но это его не остановило.

Пригнувшись и прикрыв лицо рукой, он несколько раз выкрикнул:

– Эва!

Ответа не было, но, прислушавшись, он уловил стук и подбежал к двери кабинета. Неужели она там? Дверь оказалась заперта. Аса попытался открыть, но она не поддавалась.

– Аса! – донесся из комнаты голос Эвы.

– Открой дверь, милая! – крикнул он в ответ.

– Я ее не закрывала, это кто-то другой, снаружи.

Аса почувствовал, как по спине поползли струйки холодного пота, а волосы на затылке встали дыбом. У него был ключ. Он достал его из кармана и сунул в замочную скважину. Ключ легко повернулся, но дверь не открылась.

– Ее забили, – сказал Жан-Мари, указав на шляпки гвоздей вдоль верхнего края двери.

Аса выругался, отошел на пару шагов назад и попытался выбить дверь плечом. Она затрещала, чуть прогнулась, но осталась на месте.

«Господь милосердный!» Дым ел глаза, и Аса закашлялся.

– Давайте вместе! – предложил лакей.

Они отошли на пару шагов и одновременно ринулись на дверь. Вся стена заходила ходуном, но дверь стояла насмерть.

Аса услышал стон и, оглянувшись, увидел, что гигант держит правую руку левой.

«Вот же дерьмо! Ну что делать с этой проклятой дверью?»

Аса уже собирался предпринять новую попытку, когда услышал крик и, оглянувшись, увидел сквозь дым в коридоре Малколма Маклиша, закрывавшего лицо тряпкой.

– Сюда!

Аса смотрел на него с явным недоверием, и архитектор разозлился:

– Вы хотите спасти мисс Динвуди или нет? Идите за мной!

Маклиш исчез за углом, и Аса, чертыхаясь, бросился следом, а через мгновение увидел, что он открывает… дверь в стене. Оказывается, там есть проход, но настолько узкий, что пришлось протискиваться боком.

Крики Эвы здесь были громче и доводили Асу до безумия.

Они с Маклишем то протискивались, то ползли еще футов десять по этому странному проходу, и, в конце концов, Аса увидел проблеск света из какого-то отверстия во внутренней стене.

– Здесь. Надо только… – Маклиш положил ладонь на стену, наклонился, совершил какую-то непонятную манипуляцию, и неожиданно из стены выпала квадратная панель.

Аса отодвинул архитектора в сторону и крикнул:

– Эва!

Через мгновение он увидел, как она выползает на коленях, с клеткой в руке, из отверстия.

– Генри! – позвала она, выпрямившись, и узкий проход стал еще меньше благодаря здоровенному мастифу.

Аса схватил Эву за руку и потащил туда, откуда они пришли. Генри и Маклиш не отставали.

Жан-Мари ждал их в коридоре, возле злосчастной двери.

– Слава богу! А теперь давайте поторопимся.

Ему показалось, или дыма стало больше?

Аса, не выпуская руки Эвы, побежал через заполненный дымом театр к выходу, и наконец-то они оказались на свежем воздухе.

– Ой! – вскрикнула вдруг Эва.

Аса обернулся и увидел, что она уронила клетку с голубкой, та разбилась на каменных ступеньках, и птица, вырвавшись на свободу, взлетела высоко над крышей.

– Ах, какая жалость! – почти искренне посетовал Аса.

Солнце сияло ярко, воздух был чист и свеж, и какое же это было наслаждение – вдохнуть наконец полной грудью. Аса посмотрел на крышу, с которой стекала вода. К стене были приставлены две лестницы, и несколько рабочих, цепляясь за них, передавали воду наверх. Хватит ли воды? Он не видел дыма, но пожар – вещь коварная. Огонь может тлеть, никем не замеченный, а потом неожиданно снова разгореться. Если…

– Аса.

Тут он почувствовал, что Эва тянет его за руку, стараясь привлечь внимание.

– Что случилось?

– Все в порядке. Лорд Килбурн считает, что опасность миновала.

Подошел Аполлон.

– Ничего серьезного: один из каминов требует ремонта – возгорание началось оттуда. Я послал рабочих наверх. – Он тряхнул головой и понизил голос: – Если хочешь знать мое мнение, то кто-то приложил к этому руку.

Аса прищурился, наблюдая, как рабочие поливают водой крышу. Да, дыма больше не было.

Эва кашлянула.

– Я должна идти: Жан-Мари пострадал, и надо показать его доктору.

Аса посмотрел на нее. «Слава богу, цела и невредима». Кто-то запер ее в кабинете, и это уже не шутки: хотели убить.

– Подожди минутку.

Аса подошел к архитектору, схватил за галстук и, притянув к себе, прошипел прямо в лицо:

– Какого черта ты понаделал эти тайные ходы и смотровые «глазки» в моем театре?

Эва никогда не видела Асу во власти такой холодной ярости. Не было ни криков, ни угрожающих жестов. Он казался собранным и очень решительным.

– Скажи мне прямо сейчас, – подавшись вперед тихо проговорил Аса.

От этого тихого шепота по спине Эвы пробежал холодок, и, очевидно, не только у нее, поскольку Маклиш сразу признался:

– Это все Монтгомери.

И Эва закрыла глаза. Конечно, это все Вэл. С чем бы она ни столкнулась, всякий раз оказывается, что ее брат замешан в какой-нибудь гнусности, и всякий раз она сгорала от стыда, а ему хоть бы что…

– Что ты имеешь в виду?

Эва открыла глаза и увидела, что к Асе и Маклишу присоединился мистер Фогель.

Театральный люд начал было расходиться, но лорд Килбурн снова всех собрал.

– Надо осмотреть все помещения, за мной. – И пошел вперед, увлекая за собой остальных.

– Малколм? – Голос мистера Фогеля был тихим, но резким.

Маклиш закрыл глаза и словно сдулся в руках Асы. Его рыжие волосы потемнели от пота и прилипли к голове, зато лицо сделалось белее мела. Неожиданно Эве стало его жалко.

– Монтгомери настоял на изменении планов и потребовал, чтобы я держал все в тайне. У меня не было выбора.

Аса покачал головой.

– Театр мой, и ты работаешь на меня.

– Нет! – воскликнул Маклиш, неожиданно осмелев. – Я никогда не работал на вас. Монтгомери дал мне ясно понять, что он мой хозяин, и больше никто. Когда я получил приказ построить тайные ходы и оборудовать «глазки», у меня не было выбора.

Он замолчал, бледный и задыхающийся, хватая ртом воздух, а Мейкпис, отпустив архитектора, который не ожидал этого и едва удержался на ногах, проговорил:

– Значит, в моем театре полно таких тайных ходов и «глазков»?

Мистер Фогель уточнил:

– Он тебя заставил?

Эва откашлялась и тихо сказала:

– Мой брат шантажировал мистера Маклиша.

– Что? – оглянулся на нее Аса, а Маклиш побледнел еще сильнее – теперь его лицо приобрело синеватый оттенок.

– У Монтгомери есть письма…

Мистер Фогель прищурился.

– И ты позволил ему шантажировать тебя?

– Вы не понимаете! – Маклиш сделал два шага и остановился перед Фогелем и Эвой. – Тут замешан другой человек, и я не мог позволить…

– И предпочел превратиться в раба.

Голова Маклиша дернулась как от удара.

– Я не раб, Ганс! Я только…

Мистер Фогель отмахнулся, всем своим видом выражая презрение, и отошел.

Эве было жалко архитектора.

– Зачем Монтгомери все это нужно? – в задумчивости проговорил Аса.

Маклиш попятился.

– Я… я не знаю.

– Шантаж, – сказала Эва и вздернула подбородок, намереваясь отстаивать свое мнение. – Вэл в этом деле настоящий профессионал. Знаешь, чего он всегда хотел? Информацию, которую можно использовать для давления на нужных людей. Подумай только: в театре можно увидеть всякого рода адюльтеры, политиков, заключающих тайные сделки в своих ложах, светских львиц, распространяющих сплетни. Для Валентайна это настоящее сокровище и более того: доставляет ему удовольствие.

– О господи! – Аса повернулся к Маклишу и, уперев руки в бока, потребовал: – Все смотровые «глазки» должны быть немедленно заделаны, а тайные ходы заложены кирпичом. Это понятно?

Маклиш отшатнулся.

– Но Монтгомери…

– А Монтгомери предоставьте мне, – мрачно буркнул Аса.

– Д-да?

– Я хочу, чтобы с моим театром все было в порядке. – Аса еще раз окинул взглядом здание: с крыши все еще стекала вода, в воздухе стоял запах гари, – и повернулся к Маклишу. – Мы должны открыться вовремя, так что все надо прибрать.

Он взял Эву за руку и зашагал прочь, а она с тревогой оглянулась на Жана-Мари, который баюкал поврежденную руку, прижимая к груди. Кто-то из куска ткани сделал ему перевязь, но судя по белым пятнам на черной коже, он испытывал боль. Генри не отходил от него, прижимаясь к ноге, и Эва мысленно поблагодарила собаку за преданность Жану-Мари.

Аса вдруг остановился, и Эва увидела ужасное зрелище: им навстречу шел Элф с пистолетом в руке, который упирался в спину мистеру Шервуду.

«О господи! Что еще стряслось?»

Аса в ярости смотрел на эту парочку: Шервуда, оборванного, измазанного сажей и растрепанного, и слугу Монтгомери с пистолетом в руке.

– Он хотел сбежать через задние ворота, – сообщил Элф. – Мне это показалось подозрительным.

Аса отпустил руку Эвы и сделал два шага к Шервуду. Получив удар в челюсть, тот успел лишь пискнуть, как перепуганная мышь, и рухнул, запутавшись в собственных конечностях.

Тонкие пальцы схватили Асу за руку, и тот в недоумении опустил глаза.

– Остановись! – воскликнула Эва, весьма решительно удерживая его.

– Он хотел сжечь мой театр! – возмутился Аса, но она даже не моргнула, заявив:

– Ты не знаешь этого наверняка.

Аса обвел широким жестом окрестности.

– Тогда что он здесь делает?

– Может, стоит его спросить?

– О да! Сейчас спрошу, причем с пристрастием, – сообщил Аса, стоя над поверженным Шервудом, и поднял кулак.

– Не надо! – заверещал тот, закрывая руками лицо. – Ради бога, остановись: в прошлый раз ты сломал мне нос.

Его лицо действительно выглядело не ахти: нос распух, вокруг глаз переливались синяки всеми цветами радуги.

– Похоже, тебе мало, – воинственно заявил Аса.

– За что?

– Ты был здесь, – прорычал Аса, – когда начался пожар.

– При чем здесь я? – взвизгнул Шервуд. – Я пришел поговорить с Ла Венециано: попытаться переманить ее в «Ковент-Гарден», и больше ничего, клянусь!

Аса фыркнул.

– А как насчет моей сцены? Где ты был, когда она обвалилась?

– Что? – Шервуд, похоже, был искренне удивлен. – Да я и близко не подходил к твоей проклятой сцене! Она рухнула сама по себе.

– Откуда ты об этом знаешь? – никак не мог успокоиться Аса.

– Да Лондон только об этом и говорит! Это не повод распускать руки.

Аса некоторое время брезгливо смотрел на него, слово это был ползавший в грязи у его ног червяк, потом, наклонившись, прошипел ему прямо в лицо:

– Я тебе не верю.

Шервуд позеленел и облизнул пересохшие губы.

– А что, если… я скажу тебе, кто мог это сделать?

– Это ничего не изменит. Лучше уж я переломаю тебе руки-ноги: может, тогда ты будешь держаться подальше от моего театра.

Но Эва опять схватила его за руку и встретила его яростный взгляд ледяным спокойствием.

– Подожди! Мы должны по крайней мере узнать, кого он имеет в виду.

Аса медленно повернул голову и уставился на Шервуда.

– Ну?

– Хэмпстон!

– Что? – Теперь побледнела Эва и выпустила руку Асы, но он обхватил ее за плечи, давая понять, что бояться нечего.

– Мой… мой спонсор Хэмпстон, – сообщил Шервуд. – Я думал, что он намерен помочь мне открыть собственный театр, но у него другая цель.

– Чего же он хочет? – прорычал Аса.

– Землю. Он задумал строить здесь дома, чтобы потом сдавать внаем. Театр его вообще не интересует. Я узнал об этом случайно: на глаза попался договор с застройщиком.

Аса прищурился.

– А если он не заинтересован в «Хартс-Фолли»… – продолжил Шервуд, пожав плечами. – Вполне можно предположить, что он хочет таким образом выжить тебя отсюда.

В этом действительно был смысл, пусть ужасный, извращенный. Вредитель – аристократ? Проклятье! У Асы не было шансов против богатого титулованного противника. Да и доказательств у него нет, если не считать таковыми догадки этого труса. Иными словами, он ничего не мог поделать – во всяком случае, законным путем.

Внезапно на него навалилась смертельная усталость, и он брезгливо приказал:

– Вставай.

Шервуд взглянул на него с откровенным подозрением.

– Опять будешь бить?

– Нет, если немедленно уберешься с глаз долой.

Шервуд с завидной прытью вскочил на ноги и бросился бежать.

– Скотина, – буркнул Аса и, почувствовав, как Эва сжала его руку, взъерошил пятерней шевелюру.

– Нам пора проводить Жана-Мари: ему совсем плохо.

Да, пора… надо к тому же как можно скорее выяснить, какие секреты хранит Эва о своем дорогом братце.

Глава 16

Эрик без слов взял мешок, хотя Дав показалось, что он улыбнулся, и они пошли дальше. Вскоре они подошли к высокой скале, у подножия которой находилась глубокая узкая яма.

«Заколдованные грибы растут как раз там, внизу, – сказал Эрик. – Но я не могу до них добраться: плечи слишком широкие».

«Ну, это не беда», – улыбнулась Дав, легко пролезла в яму, а через некоторое время появилась оттуда с мешком каких-то странных бесцветных грибов.

Как только они сели в экипаж, Жан-Мари положил голову на подушки и сжал губы. За всю дорогу, пока экипаж трясло и раскачивало, он не издал ни звука: страдал молча, – и Эва очень переживала, что без доктора им не обойтись.

Аса сидел рядом с ней и тоже молчал, глядя в окно. Эва понятия не имела, о чем он думает, это ее беспокоило, и наконец она не выдержала:

– Ты думаешь, мистер Шервуд прав и Хэмпстон действительно хочет заставить тебя продать эту землю?

– Я не уверен, что могу доверять словам этого слизняка, – пожал плечами Аса, – но как версию готов принять.

Эва посмотрела на него: все лицо в саже, волосы взлохмачены, глаза измученные – и тихо спросила:

– Что ты намерен делать?

– Если это Хэмпстон, я заставлю его пожалеть о дне, когда родился, – заявил Аса, и его зеленые глаза воинственно сверкнули.

– Но… он же виконт, аристократ.

Аса дернулся как от удара и отвернулся к окну.

– А я всего лишь изгнанный из семьи сын пивовара.

«Но это же правда, разве нет? Почему же он злится?»

– Даже такой плебей, как я, способен отомстить за порчу своего имущества, дорогая.

Эва промолчала и переключила внимание на Генри, который пытался забраться на сиденье, с грустью подумав, что он скучает по голубке, как и она.

Эва вздохнула с облегчением, когда они вышли из экипажа перед своим домом: наконец-то Жан-Мари получит помощь.

Аса молча шагал рядом, слегка поникший.

– Пожалуйста, привези доктора: он живет за углом. – Эва дала кучеру адрес. – Только пусть едет сразу.

После этого она велела Бобу, второму лакею, сопровождавшему ее в этот день, помочь Жану-Мари добраться до постели. Верный защитник пытался протестовать, но его голос был так слаб, что Эва встревожилась еще больше.

Лакей поспешил выполнить поручение, а Эва обратилась к Биллу:

– А ты скажи Руфь, чтобы наполнила ванну в моей гардеробной.

Билл кивнул и потопал вверх по ступенькам, а через несколько мгновений распахнулась входная дверь и из дома выскочила Тесс, бледная настолько, что веснушки на ее щеках казались пятнами крови.

Жан-Мари протянул ей здоровую руку.

– Не волнуйся, дорогая, ничего страшного не произошло.

После того как Тесс и Боб увели Жана-Мари, Эва обернулась к Асе, и они в сопровождении Генри направились в гостиную.

Они наскоро перекусили рыбой с картошкой. Пока Руфь наполняла ванну, приехал доктор. Эва сразу спустилась, чтобы поговорить с ним. Молодой мужчина в белом кудрявом парике как раз мыл руки в кухне.

– Ваш человек выбил плечо. Я вправил его и перевязал. Теперь ему нужен постельный режим – не меньше чем на неделю.

Эва ужасно перепугалась, услышав про выбитое плечо, и с готовностью пообещала, что Жан-Мари останется в постели столько, сколько надо, заплатила доктору и вернулась в свои комнаты.

Когда она вошла, Аса снимал башмаки, поглядывая на ванну, над которой поднимался пар.

– Проклятье! Выглядит чрезвычайно привлекательно.

Эва кивнула и заколебалась, не зная, как поступить. Надо бы уйти, предоставить, так сказать, личное пространство, но ведь он так нежно обнимал ее сегодня ночью. Разве будет неправильно позаботиться о нем?

Она подошла, помогла ему снять сюртук и повесила его на спинку стула, а потом наклонилась, чтобы расстегнуть пуговицы на жилете, и сразу почувствовала тепло его тела. Он стоял, молча, только дыхание выдавало, как он напряжен, зато Эву охватил жар. Жилет последовал на стул за сюртуком, а следом за ним и галстук. Шнуровка на его белой льняной рубашке была такой тугой, что пальцы дрожали, когда она занялась ею. Сколько времени они смогут провести вместе? Эва с грустью подумала, что, вероятно, желала бы больше, чем он готов ей предложить, а лучше быть с ним всегда.

Аса чуть отстранился, быстро стянул через голову рубашку, за ней последовали бриджи, белье. Наконец, он предстал перед ней голым и нахально уставился на нее своими невероятно зелеными, весело блестевшими глазами.

Ванна оказалась слишком мала для него, и, чтобы сесть, ему пришлось подтянуть колени почти до подбородка, залив водой пол. Голову он опустил на высокий бортик ванны, и его соски оказались как раз на уровне воды. Широкие плечи не умещались, и он свесил одну руку через край. Эва, глядя на него, пожалела, что у нее нет при себе альбома: так хотелось нарисовать его именно таким, чтобы потом хранить этот набросок, как память, до конца жизни.

Эва знала, что годы спустя будет вспоминать этот момент и гадать, не был ли он сном.

Не говоря ни слова, она взяла кусок полотна, окунула в горячую воду, намылила и принялась мыть ему плечи.

Аса тихо заурчал, словно довольный кот.

– Господи, как же хорошо…

Закончив с плечами, она приступила к рукам и по очереди тщательно промыла мозолистые ладони и пальцы.

Аса наблюдал за ней из-под полуприкрытых век, и глаза его, превратившиеся в зеленые щелочки, возбужденно сверкали. Она вздрогнула в предвкушении и не ошиблась: когда перешла на другую сторону ванны, Аса схватил ее за плечи, прижал к голой мокрой груди и завладел губами. От нее пахло вином, которое они пили за ужином, и ею самой – нежной и строгой Эвой, самой невероятной и самой волнующей.

Она испугала его до безумия, запертая в кабинете. Огонь мог навсегда уничтожить ее хмурые гримасы и улыбки, остроумные ответы, укоризненные взгляды. От одной только мысли об этом его охватила паника. Он все равно, не жалея себя, выбил бы эту проклятую дверь своим телом, лишь бы освободить ее.

Сейчас воспоминание об этом жутком первобытном ужасе заставило его стиснуть ее в объятиях так, что она едва дышала. Он ведь не мог потерять ее, свою милую гарпию. Даже без нее он будет спать спокойно, зная, что она живет в этом мире, здоровая и веселая, рядом с огромным мастифом и нежной голубкой.

Сейчас его Эва рядом с ним, такая аккуратная и правильная, а он оставляет мокрые отпечатки своих ручищ на ее платье, совершенно позабыв, зачем он здесь. А ведь он должен задать ей множество вопросов и выяснить, что задумал ее братец. Но пока у него были более насущные желания.

Он хотел ее, Эву.

Аса прервал поцелуй и, не изменяя своим привычкам, спросил:

– Ты не против, если мы займемся любовью?

Она усмехнулась:

– Конечно, нет.

Через многие годы Эва будет лежать в своей одинокой постели, вспоминать этот момент и рыдать о том, что потеряла, но пока намерена насладиться всем, что готов ей предложить этот потрясающий мужчина.

Глядя на него, голого и мокрого, Эва чувствовала свою женскую силу. Высвободившись из его объятий, она встала и начала раздеваться: без всякого смущения, откровенно радуясь происходящему. Когда на ней не осталось ничего, кроме корсета и сорочки, он протянул ей руку, но она покачала головой, и медленно расшнуровав корсет, сняла его.

Аса поднялся и вышел из ванны. Вода струилась по его большому телу. Он был великолепен: воплощение всего, о чем она мечтала, подозревала – и чего опасалась – в то первое утро. Широкие плечи, грудь, покрытая влажной темной порослью, узкие бедра, треугольник волос внизу живота, из которых выступало внушительных размеров мужское естество. Его длинные мускулистые ноги тоже покрывали темные волосы.

Этот мужчина хотел ее: очевидное свидетельство тому было у нее перед глазами.

Эва шагнула к нему, положила ладони на широкие мокрые плечи и поцеловала: бесстрашно и откровенно, давая понять, что тоже хочет его.

Ее сорочка намокла и прилипла к телу. Соски затвердели и воинственно торчали. Даже сквозь мокрую ткань она чувствовала прикосновение его жестких волос к своей груди.

Он раздвинул коленом ее бедра, и Эва оказалась верхом на его ноге.

– Эва. – Он подхватил ее на руки, легко, как пушинку, и понес в спальню, как был, голый и мокрый, победитель с наградой в руках.

Они вместе упали на постель, он оказался внизу, и она распласталась на нем, а потом села верхом, упиваясь моментом.

– Ах, Эва, как я мечтал об этом: о твоих сосках, голом животе, ягодицах в моих ладонях, – прохрипел Аса.

– Правда? – переспросила Эва, не в силах в это поверить, и переместилась так, что его член оказался под ней.

Аса выгнулся под ней – такой большой и сильный, – раскинул руки и вцепился пальцами в простыни, когда она принялась тереться о него.

– Что ты со мной делаешь?.. – вырвалось у него.

Она несколько секунд смотрела на него затуманенным взглядом, потом потянулась к подолу своей промокшей сорочки, чтобы, наконец, снять ее.

– Позволь мне войти в тебя, – прохрипел Аса, и его зеленые глаза стали почти черными.

Она немного приподнялась в безмолвном приглашении, и, вот наконец, его естество раздвинуло влажные складки ее плоти…

Эва негромко ахнула и начала опускаться на него.

– Медленнее, дорогая, – прошептал Аса, – иначе будет больно, а я этого не переживу.

Она чувствовала непривычное давление: неужели оно, такое огромное, поместится в ней? Она очень хотела этого, но не могла понять как… И все же медленно опускалась, принимая его в себя.

Его ладони лежали на ее бедрах, но он ничего не предпринимал, не торопил ее, а просто лежал и ждал, словно решил принести себя в жертву ее девственности.

Эва пошевелила бедрами и взглянула на него, ожидая дальнейших указаний.

Аса напряженно улыбался, его верхняя губа покрылась бисеринками пота.

– Ты все делаешь правильно, дорогая.

Эва немного приподнялась, вздохнула и вдруг с силой опустилась на него, приняв его в себя целиком.

Аса откинул голову и скрипнул зубами.

– Проклятье, Эва! Тебе же больно!

– Нет, – сказала она почти весело и подняла руки, чтобы вытащить заколки из волос.

Его горящие глаза напряженно смотрели на нее, грудь тяжело вздымалась.

– Ты убиваешь меня, милая, отрезаешь по частям, но я умру счастливым, лежа под тобой, моя Эва.

Она отбросила заколки, волосы рассыпались по плечам, потом уперлась ладонями ему в грудь, как раз над сосками, и приподнялась. Скольжение мужского органа внутри тела оказалось удивительно приятным, а где-то глубоко внутри зарождалось что-то непонятное и наполняло ее ожиданием. Ощущение было таким сильным, что граничило с болью. Эва опустилась и опять приподнялась, закрыв глаза, чтобы острее чувствовать, испытывая радость и удовольствие.

И радость ее была не только физической. Одна лишь мысль, что это Аса внутри ее, что это он поднимает нетерпеливо бедра ей навстречу, побуждая двигаться быстрее, наполняла ее счастьем обладания. Это она, некрасивая простушка, вызвала в нем такие ощущения, заставила молить и подчинила себе. Чувство собственности было таким сильным, что теперь она ревновала его к каждой женщине, которая была до нее, в которую он входил, которая слышала его стоны.

Она открыла глаза. Сейчас он принадлежал только ей, и она не собиралась его ни с кем делить.

Эва откинула голову, принялась скользить вверх-вниз, но он хотел быстрее, и она пустилась вскачь. Пот стекал по ложбинке между грудями, но она этого не заметила, а вот Аса заметил, приподнялся и слизнул влагу.

Она что-то хрипло выкрикнула, задыхаясь, прижимая его голову к себе, а он поймал губами ее сосок и резко втянул в рот. Эва ощутила, что мир раскалывается на части и она вместе с ним. Из глубин ее существа вырвался крик, и Аса прижался к ней со всей силой, на какую оказался способен, а Эва почувствовала внутри тепло. В последний раз поднявшись и опустившись, приняв его как можно глубже в себя, она рухнула ему на грудь, не желая отпускать и мечтая, чтобы он оставался в ней всегда.

Поздно вечером Бриджит, высоко подняв свечу, как обычно, обходила комнаты Гермес-Хауса и, как всегда, по телу бежали мурашки.

Ей приходилось работать во многих домах, но только домоправительницей. Она сама находила себе место работы, выясняла достоинства и недостатки ведения хозяйства в доме, устраняла то, что было плохо и когда все было отлажено, как часовой механизм, переходила в другой дом. И неважно, какие это были дома: возможно требовавшие ремонта или вообще нежилые, стоявшие пустыми, где по коридорам гуляло эхо, – она все равно их приводила в порядок, чтобы владельцы помещения могли в любой момент вернуться.

Опыт у миссис Крамб был богатый, но ни в одном доме она не чувствовала такого холода, как в Гермес-Хаусе. Это было не просто отсутствие тепла: создавалось впечатление, что холод обосновался здесь навсегда. Сделать такой дом теплым и уютным было не под силу даже Бриджит. Благодаря ее стараниям в доме всегда царила безукоризненная чистота, все сверкало. Горничные вставали в пять часов, чистили каминные решетки и разводили огонь. Ливреи лакеев всегда были чистыми и аккуратными. И все равно придать ощущение уюта и комфорта дому, в котором его никогда не было, ей не удавалось.

Вздохнув, миссис Крамб развернулась, намереваясь идти обратно, и едва не взвизгнула, обнаружив прямо перед собой Элфа.

Негодник ухмылялся, и Бриджит очень захотелось влепить ему хорошую затрещину, чтобы дать понять, что ее не так-то легко обмануть даже самой умелой маскировкой, но она понимала, как важно скрыть свое истинное лицо из соображений безопасности, а потому ограничилась неодобрительным взглядом.

– Чего тебе?

– Привез письмо, – жизнерадостно сообщил Элф и помахал клочком бумаги.

Бриджит удивилась: мисс Динвуди отправила брату письмо только накануне, – хотя, возможно, это не ответ, а какая-то записка.

– Тогда отнеси это мисс Динвуди.

Элф остановился и оглядел темный коридор.

– Уже поздновато, вы не находите?

– Пусть так, но мисс Динвуди должна получить это послание как можно раньше.

Элф пожал плечами.

– Хорошо, как скажете.

Он ушел, громко топая по ступенькам. Бриджит проводила его взглядом, открыла дверь в спальню герцога, остановилась перед портретом Монтгомери и подняла свечу повыше, чтобы получше рассмотреть.

Она не знала почему, но этот портрет, на котором герцог был изображен почти полностью обнаженным, больше, по ее мнению, соответствовал личности хозяина дома, чем тот, что на лестнице, где он был в шелках, мехах и бархате. Создавалось впечатление, что, лишенный атрибутов богатства и титула, он обнажил свою звериную сущность.

На картине он лежал развалившись, весело глядя на мир дьявольскими голубыми глазами, с золотистыми волосами, рассыпавшимися по плечам. Его откровенно вызывающий взгляд словно говорил: «Вот он я, голый, весь на виду, лежу перед вами, но именно я здесь правлю балом, а не вы…»

Надменность его наготы усиливала впечатление могущества.

Бриджит, наклонив голову, долго разглядывала обнаженную красоту герцога, а потом прошептала:

– Интересно, что же ты задумал?

Глава 17

В полдень Эрик остановился, сел на поваленное бревно и достал сверток с хлебом и сыром.

«Полагаю, ты не против перекусить?»

«Если тебе не жалко», – скромно ответила Дав.

Эрик что-то буркнул и отдал ей половину своего завтрака. Дав показалось, что ничего вкуснее она в жизни не ела. Потом они продолжили свой путь и, в конце концов, подошли к полуразрушенной хижине. Эрик остановился и помрачнел.

«Ничего не говори. Просто пойдем…»

Эва лежала на груди Асы, все еще ощущая его внутри и понемногу приходя в себя. Под ее щекой гулко билось его сердце, горячее дыхание шевелило влажные волосы.

Прежде чем он выскользнул из ее тела, Эва подумала, что он излил в нее свое семя, а значит, возможно, в ней зародилась жизнь.

Ей следовало бы испугаться, а она почему-то почувствовала радость. Вот бы он действительно подарил ей ребенка! Тогда у нее останется память о нем, когда они расстанутся. Она – дочь одного из самых могущественных аристократов Англии, хоть и незаконнорожденная. Ей нечего опасаться за свою репутацию, поскольку таковой у бастардов попросту нет.

Как же она страдала от одиночества! Теперь она могла себе в этом признаться. Ей нужно что-то еще – или кто-то, – кроме приблудной собаки, птицы в клетке и трех слуг.

Эва с нежностью рассматривала лицо мужчины, который подарил ей незабываемые ощущения. Его густые длинные ресницы отбрасывали тени на щеки, и выглядел он очень усталым, что неудивительно: он много работал, постоянно тревожился о своем детище.

У него ведь тоже никого не было, вдруг подумалось ей. А нужен ли ему кто-то? Если да, то он хорошо скрывает свои потребности под заявлениями, что парк для него главное в жизни. Быть может, он и сам не знает, что ему нужно…

В этот момент зеленые, затуманенные усталостью глаза открылись, и Эва, не успев сообразить, что произносит то, о чем подумала, сказала вслух:

– Неужели этот парк для тебя все?

Аса, похоже, даже не удивился: возможно, он всегда думал только о «Хартс-Фолли», даже в постели с женщиной.

– Да, это моя пища: духовная и физическая, – воздух, которым я дышу.

Вот так все просто, констатация факта: небо синее, трава зеленая, а «Хартс-Фолли» – воздух Асы Мейкписа.

Эва скатилась с него и легла рядом.

– Мне очень жаль.

Аса повернул голову, явно озадаченный, если не сказать – оскорбленный.

– Жаль? Но почему? Это же самое красивое место…

– …в Лондоне. Я знаю. – Она пожала плечами. – Да, место действительно волшебное. Только я, как и любой житель или гость столицы, могу прийти туда, посмотреть и вернуться домой, а ты не можешь.

Аса ничего не сказал: только долго смотрел на нее усталыми зелеными глазами. Возможно, ему было прекрасно известно, что «Хартс-Фолли» держит его в рабстве.

Эва, поколебавшись, тихо сказала:

– Я видела, что сделал с тобой сегодняшний пожар, и боялась, что ты не переживешь, если все опять сгорит дотла.

– Я не замечал за тобой склонности к мелодраматизму, – напряженным голосом заметил Аса.

– А ее и нет. – Она тронула пальчиком его сосок. – Я узнала тебя, Аса Мейкпис, за последние несколько недель. Ты горячий, вспыльчивый, упрямый, раздражительный. Ты не всегда прав, но всегда уверен в своих действиях. Порой ты пугаешь театральный люд криками и руганью, но тем не менее они тебя обожают. Ты добр к животным и маленьким детям, умен, смел. Ты мне очень нравишься, и, возможно, я могла бы полюбить тебя… – Она сделала паузу, но, заметив вспышку тревоги в зеленых глазах, продолжила: – Только ничего подобного я себе не позволю, потому что тебе это не нужно. Только, поверь, ты заслуживаешь гораздо большего, чем превратиться в раба этого парка.

– Заслуживаю? – фыркнул Аса. – Ты говоришь так, будто меня насильно заставляют им заниматься, будто я мученик какой-то.

Эва грустно улыбнулась:

– А разве нет?

– Конечно, нет. – Он прищурился. – А как тогда насчет тебя?

Эва растерянно моргнула.

– Что ты имеешь в виду?

– Возможно, тебе следует тревожиться о себе, а не обо мне?

Эва отстранилась, почувствовав обиду: он попал в цель и не постеснялся копнуть глубже.

– Что есть у тебя, кроме дома, слуг и брата, которому ты по-собачьи предана?

Эва ахнула.

– Я люблю Вэла…

– Почему? – Он порывисто сел. – Монтгомери использует тебя, как и других. С чего ты взяла, что он способен кого-то любить?

Почему он говорит то, что ее ранит? Зачем пытается рыться в ее жизни, в ее тайнах?

– Потому что он содержит тебя? – Аса сидел в ее постели, большой, грубый и совершенно неуместный в женской спальне, и выдвигал мерзкие обвинения, как будто имел на это все права.

– Нет! Он любит меня. – Она почти кричала, но остановиться не могла. – Он единственный, кто когда-нибудь любил меня. Он был рядом, когда…

Она замолчала, словно кто-то перекрыл ей доступ воздуха.

Повисла тишина. Аса смотрел на нее так, словно видел впервые, потом вдруг привлек к себе и, убрав волосы с ее лица, прошептал:

– Расскажи мне…

Похоже, действительно пора. Настало время. Только с чего начать? Как заставить его понять? Она вздохнула и начала свою исповедь:

– Я выросла в одном из поместий отца, в Эйнсдейл-Касле, где моя мать тогда служила няней при его сыне Валентайне. Моя мама… – Словно споткнувшись, Эва замолчала, поскольку никогда не произносила этого вслух.

Тайны, с которыми она выросла, проникли под кожу, и размножались там, как паразиты.

– У моей мамы были некоторые проблемы с головой. Она то ли так считала на самом деле, то ли делала вид, что ничего плохого в этом мире не существует. Я не знаю, согласилась она добровольно стать любовницей герцога или это было насилие, но какое-то время он держал ее при себе. В результате родилась я. – Эва еще раз тяжело вздохнула, но все-таки продолжила: – Я знаю, что он держал нас в Эйнсдейл-Касле, чтобы досадить супруге. Герцогиня, мать Вэла, возненавидела и герцога, и нас, и мы в основном не покидали детскую. А потом, когда Вэл стал уже слишком взрослым для детской, я видела его редко. Думаю, герцогиня приказала не подпускать его ко мне, хотя со мной хорошо обращались: кормили, одевали, учили – герцог нанял для меня учителя на год или около того, – но в доме всегда было почему-то очень холодно.

Эва замолчала, чтобы перевести дыхание. От воспоминаний ее бросило в жар, тело покрылось потом. Говорят, с потом из тела выходит яд. Возможно, именно это сейчас и происходило: ее существо избавлялось от отравы, которая сидела в ней с детства и превратила в кошмар ее жизнь.

– Герцог Монтгомери был злой, дурной человек, – прошептала Эва и была рада, что говорит это в объятиях Асы: в противном случае не смогла бы сказать все, что собиралась. – Он бил слуг, насиловал женщин, обижал детей.

Рука, поглаживавшая ее волосы, дрогнула и на долю секунды замерла.

– Тебя тоже обижал?

Эва сглотнула. Горло перехватило так, что дышать стало невозможно. Никто никогда об этом не говорил; должна была молчать и она.

– Эва, расскажи мне. – Голос его был спокоен и тверд.

Она ухватилась за него как за последнюю надежду, не оторвать, даже пальцы побелели.

– Он был членом тайного общества, вроде секты. Они называли себя «Господами хаоса» и носили на запястье татуировку – дельфина. Раз в год, весной, они собирались в Эйнсдейл-Касле, – герцогиня всегда в это время отсутствовала, – пили вино и развлекались, причем не только с женщинами, но и… с детьми.

В спальне наступила тишина: Аса, кажется, даже перестал дышать, и Эва подумала, что вселила в него отвращение откровениями о своем происхождении, о грязи, в которой ее зачали. Желая избавить его от себя, от того, чем была, она попыталась высвободиться из его объятий. Но он только плотнее сомкнул кольцо рук, а когда заговорил, в голосе его звучал металл:

– Успокойся и учти: я никуда не уйду, пока ты не расскажешь мне все.

Она немного расслабилась, словно его суровость успокоила ее.

– Есть кое-что еще.

– Говори!

Эва напряглась, собираясь с силами.

– Каждую весну, когда друзья герцога собирались в поместье, мама прятала меня. Нет, не в подземелье или какой-нибудь кладовке. Мы просто запирались в детской и делали вид, что не слышим, какие звуки доносятся снаружи. – Она вздрогнула. – А звуки были ужасными.

Аса нежно убрал волосы с ее лица, не сказав ни слова, и Эва судорожно вздохнула, прежде чем продолжить:

– Но однажды герцог прислал за мной. Мне сказали, что я должна украсить его… празднество, нарядили в новое платье, причесали и отвели вниз на ужин. Там, кроме лордов и леди, были женщины с улицы и дети, такие напуганные, что не могли даже плакать. На всех мужчинах были маски: ужасные маски с изображением оскаленных морд собак, леопардов, обезьян. И только герцог прикрывал лицо маской красивого мужчины с волосами, украшенными виноградной лозой. Угощение было изысканным, но я не могла есть.

Аса крепко держал ее в объятиях, и его широкая грудь стала для нее теплым щитом.

– Но герцог сказал, что я должна пить вино. Мне дали стакан, и я понемногу отпивала. Позже были танцы под музыку… очень громкую, и некоторые: как леди, так и лорды – снял всю одежду, кроме ужасных масок. А потом герцог впустил в зал своих охотничьих собак.

– О господи!

Ее дыхание стало частым и прерывистым, но она понимала, что должна все рассказать, чтобы потом забыть навсегда и больше никогда не видеть кошмаров.

– Собаки бросились к нам, детям, и мы побежали, поскольку больше ничего не оставалось. Раздался звук охотничьего рога, кто-то из детей упал, и собаки набросились на него. Было много крови, так много… я и не знала, что в маленьком ребенке может быть столько крови. – Она судорожно вздохнула. – Я побежала в надежде добраться до детской и закрыться там, но мешали тяжелые юбки. В зале было темно: все свечи по приказу герцога погасили – и я спряталась, но собаки все же учуяли и подбежали. Они дико лаяли, с их клыков капала слюна, я ощущала их зловонное дыхание. Казалось, еще мгновение – и они разорвут меня на куски, но кто-то из гостей рассмеялся и отозвал их, заявив, что теперь я принадлежу ему, что он поймал меня, как зайца. На нем была маска собаки.

Эва всхлипнула, и Аса обхватил ее лицо ладонями и прижался лбом к ее лбу, словно хотел передать ей часть своей силы и храбрости продолжать.

– Он сорвал с меня платье, схватил меня за ноги, развел их в стороны и засунул в меня пальцы. Было очень больно, и я закричала. Он ударил меня по лицу, и я увидела кровь: на его маске, на одежде, на волосах. Я думала, что этот дьявол убьет меня, но, на мое счастье, там был мой брат. Вэл вырвал меня из его рук, снял с себя рубашку и бросил мне, а потом подхватил на руки и унес. Я не помню куда, но оказалась в безопасности. На следующий день меня отправили в Женеву.

– Слава богу, – прошептал Аса, покрывая легкими поцелуями ее лицо, нежно поглаживая своими большими ладонями по голове. – Да благословит Господь твоего тщеславного, безумного, но преданного брата.

– Теперь ты понимаешь, почему я люблю его? Почему думаю, что и он любит меня?

– Да, – кивнул Аса. – Знаешь, я и сам готов полюбить этого ублюдка.

Эва едва не рассмеялась, услышав это, но его поцелуи заставили отвлечься ее, и все мысли куда-то исчезли, воспоминания улетучились. Он целовал ее так, словно хотел вернуть отнятую жизнь, любовь, счастье; словно обладал всеми богатствами мира и был готов бросить их к ее ногам.

Раздался стук в дверь, а потом и голос Руфь:

– Простите, мисс, но пришел Элф с письмом от вашего брата.

Эва скатилась с кровати и заметалась в поисках халата.

– Скажи Элфу, чтобы подождал меня в гостиной.

– Да, мэм.

– Я скоро, – шепотом сказала она Асе и поспешила вниз.

Когда Эва вошла в комнату, Элф играл в гляделки с Генри.

– Ты действительно принес письмо от брата?

– Да, мэм, – буркнул Элф и протянул ей послание.

Оно было очень коротким: «Это был виконт Хэмпстон».

Подписи не было, но этого и не требовалось: Эва хорошо знала почерк брата. Она судорожно вздохнула, и в этот момент услышала за спиной:

– Я убью его.

В ужасе вздрогнув, Эва обернулась. Аса, бледный, с горящим взором, не отрывал глаз от записки.

– Когда ты послала письмо брату?

Эва нахмурилась.

– Вчера.

– Как оно могло дойти так быстро? Я думал, Монтгомери на континенте. – Аса с подозрением взглянул на мальчика, но тот лишь пожал плечами.

– Мне приказали – я принес.

Аса отбросил письмо и жестко проговорил:

– Хэмпстон для тебя опасен: его нужно остановить.

– Он виконт, – тихо возразила Эва. – Ты не можешь причинить ему вред. Это невозможно.

«Это мы еще посмотрим!» – мрачно подумал Аса, но не хотел огорчать Эву еще больше, поэтому сказал:

– А я и не собирался. Просто сделаю так, что он и близко к тебе не подойдет.

– Не думаю, что он замышляет что-то недоброе, – сказала Эва, хмуро посмотрев на письмо. – Он же никак не выказал своих намерений, увидев меня в парке.

– Он все время спрашивал, помнишь ли ты его, – проворчал Аса. – Проклятье, мне необходимо одеться.

Повернувшись, он поспешил в спальню за остальной одеждой: сейчас на нем были только бриджи и рубашка.

– Но ты не можешь уйти! – воскликнула Эва, догнав его в дверях спальни. – Сейчас глубокая ночь – а в прошлый раз на нас напали как раз ночью. Останься хотя бы до утра.

Аса не знал, как быть. Ему безумно хотелось остаться с ней, защитить, но не меньше было желание расправиться с ее обидчиком.

– Проклятье, Эва!

Она молча смотрела на него, и столько мольбы было в этом взгляде, что Аса закрыл глаза и почувствовал, как по спине стекает холодный пот. «Что, если Хэмпстон сбежит? Что, если ублюдок начнет ее преследовать? А, была не была!»

– Я останусь.

– Спасибо. Я сейчас вернусь: только напишу записку брату и отошлю Элфа.

Аса решил не упускать ее из виду ни на минуту и последовал за ней в гостиную.

Мальчик спокойно ждал, прислонившись к стене.

Эва подошла к столу, быстро написала несколько строчек, запечатала письмо и, отдавая его Элфу, предупредила:

– Будь осторожен на улицах.

Мальчик вроде бы даже обиделся:

– Да кто меня обидит, мэм. Я же невидимый.

Когда Элф ушел, Эва покачала головой.

– Ну до чего самонадеян, но ведь так еще юн. Я очень беспокоюсь.

Потом она посмотрела на Асу и улыбнулась, хотя улыбка была не слишком веселой.

– Пойдем в постель.

– Я нашел его, – тремя днями позже объявил Элф, входя в кабинет.

Эва подняла голову, но поскольку все мысли занимала работа, не сразу поняла, о чем это он.

– Кого нашел? – спросил Аса.

Он уже несколько дней ходил злой, словно лев с колючкой в лапе, поскольку никак не мог отыскать Хэмпстона. Виконт как сквозь землю провалился – возможно, даже покинул Лондон, что не могло не радовать Эву.

Она не хотела, чтобы Асу арестовали за убийство аристократа или, хуже того, убили.

Элф взглянул на Асу с откровенным неудовольствием:

– Ну как кого? Агента, конечно.

Эва нахмурилась, ничего не понимая, зато Аса сразу вскочил:

– Агента Хэмпстона?

– Ну да.

Он высунулся в коридор, кому-то подал знак, и Фогель с Маклишем втащили в кабинет незнакомца, который выглядел обычным работягой, если не считать глаз: злых, хоть и испуганных.

– Это Олдман, – сообщил Элф. – По крайней мере, так он себя называет. Сегодня я обнаружил его под сценой, когда он пытался поджечь бочонок с порохом.

Ни слова не говоря, Аса сделал два быстрых шага к пленному и нанес ему такой удар в челюсть, что Фогель и Маклиш не смогли удержать его, и он врезался в стену.

– Не уверена, что это поможет, – вздохнула Эва.

– Это помогло мне, – огрызнулся Аса и потряс ушибленной рукой. – Теперь я чувствую себя гораздо лучше. – Он подался к Олдману. – Когда чертов Хэмпстон тебя нанял?

– Да пошел ты! – взвизгнул тот, сидя на полу. – Понятия не имею, о чем ты.

– Он врет! – выкрикнул Элф. – Не далее как пять минут назад он мне сказал, что ему заплатили, именно виконт.

Аса угрожающе сжал кулак, и Олдман тут же пошел на попятную:

– Нет, я скажу! Хэмпстон мне заплатил. Это правда.

Аса выпрямился и улыбнулся Эве:

– Вот видишь? У нас есть свидетель.

– Ты хочешь привлечь виконта к суду? – удивилась она.

Аса покачал головой.

– Я против аристократа? Это вряд ли. В суде меня никто и слушать не станет. Но у меня есть друзья, и один из них – Аполлон, родственник герцога Уэйкфилда, который может выступить свидетелем.

Эва нахмурилась.

– Но что может сказать герцог Уэйкфилд, если он ничего не видел?

Аса ухмыльнулся.

– Это неважно. Он один из самых могущественных пэров Англии, и суд поверит ему на слово. Ну а если нет… как я уже сказал, ничего не имею против разобраться с виконтом собственными руками.

У Эвы сжалось сердце при мысли, какому риску он намерен себя подвергнуть.

– Попробуй все-таки договориться с герцогом.

Аса понимающе ухмыльнулся, словно умел читать мысли:

– Как скажешь, дорогая.

Он схватил Олдмана за грудки, рывком поставил на ноги, и посмотрев в задумчивости на Элфа, Маклиша и Фогеля, приказал:

– Вы тоже пойдете со мной: будете свидетелями, – ведь слышали же его признание. – Потом его глаза остановились на Эве, и он нахмурился: – Черт, я совсем забыл: ведь Жана-Мари нет…

– Зато есть Генри, – спокойно возразила Эва, и мастиф в знак согласия стукнул хвостом по полу.

Аса взглянул на пса с большим сомнением.

– Мне не нравится, что ты останешься одна.

Эва закатила глаза:

– Да что со мной может случиться средь бела дня. К тому же здесь повсюду люди.

Аса заколебался, но тут Олдман начал вырываться, и пришлось принять решение:

– Ладно. Мы недолго. Оставайся здесь с Генри, но никуда не выходи и…

Она коснулась пальчиком его теплых губ.

– Идите. Мы справимся.

Мужчины ушли, а Эва медленно опустилась на стул и прикусила губу. Хэмпстон – крепкий орешек, его на испуг не возьмешь. Даже помощи герцога Уэйкфилда может оказаться недостаточно. Она вздохнула и посмотрела на Генри. Собака встала, положила голову ей на колени и тоже вздохнула.

Эва почесала пса за ушком.

– Тебе не хватает твоей подружки голубки? Знаешь, я очень по ней скучаю.

Мастиф поднял на нее грустные глаза, зевнул и направился к своей куче тряпья, а Эва склонилась к бухгалтерским книгам, хотя долго не могла сосредоточиться на цифрах. Наконец волнение улеглось, и она с головой ушла в работу, пока не услышала рычание. Она не сразу поняла, что это такое, поскольку Генри никогда не рычал.

Она посмотрела на пса. Мастиф стоял у ее стола, шерсть на спине торчала дыбом, а из пасти вырывались весьма устрашающие звуки.

Эва могла бы испугаться, если бы пес смотрел на нее, а не на дверь: опасность исходила оттуда. Заметив, что дверная ручка поворачивается, она не удивилась, увидев на пороге не Асу, а виконта Хэмпстона.

– О, дорогая, – проговорил незваный гость, – думаю, больше нет необходимости спрашивать, вспомнила ли ты меня: выражение твоего лица, не слишком, впрочем, привлекательного, говорит само за себя.

Эва встала и положила ладонь на загривок Генри.

– Я помню вас, милорд, и, полагаю, вам лучше уйти. Мистер Харт знает, что это вы приложили руку к происшествиям в «Хартс-Фолли» и наняли бандитов, напавших на наш экипаж. Сейчас он у герцога Уэйкфилда, но с минуты на минуту вернется с полицией.

Да, ложь, но вполне оправданная, учитывая обстоятельства.

– Разве? – Лорд Хэмпстон закрыл за собой дверь и повернул ключ. – Должен признаться, это в точности соответствует моим планам. Но, думаю, у нас еще есть немного времени. – Его улыбка стала похожа на оскал. – А теперь скажи, малышка, как ты меня узнала? Очень любопытно. Ведь в ту ночь на мне была маска.

Эва почувствовала, что подступает паника.

– Голос. И еще татуировка.

– Эта? – Он потянул вверх рукав, повернул руку и показал дельфина на тыльной стороне запястья. – Такая татуировка была у всех, даже у твоего отца, хотя и не всегда на запястье. Это знак нашего ордена «Господа хаоса» – мы все очень могущественны, дорогая.

– Но почему? – Эва понимала, что подвергает себя опасности, но не могла не задать этот вопрос. – Почему вы и другие делали такие ужасные вещи?

Виконт склонил голову и мерзко улыбнулся.

– А почему нет? Мы же господа и делаем все, что захотим. – Он пожал плечами. – А ты… всего лишь одна из многих, и должна была бы посчитать это за честь.

«Честь? Этот ужас?» Эва внутренне съежилась, хватаясь за шерсть Генри как за спасительную соломинку, и пес угрожающе гавкнул.

Хэмпстон рассмеялся.

– Дорога, я вижу, что шокировал тебя. – Он постучал пальцем по своему запястью, закрытому теперь рукавом рубашки, и добавил: – Я должен был бы убить тебя только за это, однако, признаюсь, это не главная причина.

Эва нервно облизнула губы, поглядывая на закрытую дверь.

– А какая же главная?

Улыбка исчезла с его лица так внезапно, словно ее никогда и не было.

– Мне нужна земля, которая предназначена для «Хартс-Фолли». И поскольку мои люди оказались ни на что не способными и не сумели ни сжечь театр, ни разрушить, ни взорвать, я решил все сделать сам. Когда Харт вернется, полицейские найдут твой труп, причем все улики будут указывать как раз на Харта. Возможно, он невероятно удачлив, но даже ему не удастся избежать виселицы за убийство сестры герцога.

Эва несколько секунд с удивлением смотрела на Хэмпстона, потом фыркнула.

– Вы сошли с ума? Никто в это не поверит! Зачем мистеру Харту меня убивать?

– Ну, для начала, они найдут орудие убийства – его нож для вскрытия писем, – сообщил он и взял со стола Асы нож в форме кинжала, довольно-таки острый. – А зачем?.. Мои шпионы донесли, что по меньшей мере две ночи он провел в твоем доме. – Он ухмыльнулся. – Как только это станет известно, полагаю, все поверят, что он убил тебя из ревности, например, в пылу любовной ссоры.

Глава 18

Хотя снаружи хижина вид имела весьма жалкий, внутри обнаружился великолепный зал с мраморным полом и золотыми стенами, а в самом центре стояла дама, красивее которой Дав еще не доводилось видеть.

Эрик передал ей мешки, но когда колдунья открыла их, салат стал тонким шелком, желуди – сверкающими изумрудами, а грибы – великолепными духами.

Колдунья одобрительно улыбнулась, но тут заметила Дав.

«Кто эта девочка и зачем ты привел ее ко мне, мой любимый Эрик?»

Аса услышал крик Эвы, едва вошел в театр. Фогель и Маклиш следовали за ним по пятам. На полпути к дому герцога Уэйкфилда Олдман признался, что Хэмпстон никогда не покидал Лондон, к тому же назначил ему встречу как раз сегодня и в театре.

Аса немедленно приказал повернуть экипаж обратно. Когда бежал к своему кабинету, его все больше охватывало ощущение дежавю, особенно когда обнаружил двух танцовщиц, которые барабанили в дверь его кабинета.

– Заперто! – объявила Полли, и тут же раздался крик Эвы.

На сей раз Аса не стал терять время и возиться с дверью, а сразу завернул за угол, где Маклиш показал ему скрытую дверь в стене, и без особых усилий выбил ее ногой. Когда, весь осыпанный штукатуркой и щепками, Аса ворвался в кабинет, Эва стояла возле стола, склонившись над Генри. Ее щека была в крови, а от собаки исходило жуткое рычание.

У Асы остановилось сердце. Он рванулся к собаке и хотел было оттащить ее подальше от Эвы, но она схватила его за руки, воскликнув:

– Нет! Это не Генри.

Аса опешил: «Тогда кто же, если не собака?» – и посмотрел, куда она показывала.

На полу лежал Хэмпстон и стонал.

– Он ударил собаку ножом, – сквозь слезы проговорила Эва. – Хотел убить меня, но Генри не дал.

Аса, приглядевшись, увидел у пса на боку кровь. Пес негромко взвизгнул, когда он осторожно уложил его на пол, чтобы осмотреть рану.

Хэмпстон воспользовался ситуацией и метнулся к ножу, который валялся на полу, но Эва – тихая серьезная Эва – наступила ему на руку. Он взвыл и тут же получил ощутимый удар в челюсть от Асы, рухнул и больше не шевелился.

Эва прижала руки к щекам, и Аса увидел, что пальцы у нее тоже в крови, но, скорее всего, собачьей.

– Ты убил его? Теперь тебе придется покинуть страну!

Она разрыдалась, но Аса обнял ее и успокоил:

– Тише. Никому никуда не надо уезжать. Этот подонок жив, о чем я несказанно сожалею.

– А как же Генри? – Эва бросилась к собаке.

Пес при звуке ее голоса тихонько взвыл и стукнул хвостом по полу.

– Я думаю, лезвие прошло по касательной, – сказал Аса, осмотрев собаку. – Порез неглубокий, так что пес быстро поправится.

– Слава богу! – с облегчением выдохнула Эва. – Как ты вовремя!

– Благодарение Господу, ты в порядке, – с чувством проговорил Аса и крепко ее обнял.

Неделей позже Эва увидела, как Жан-Мари поднял поврежденную руку над головой, и движение явно не причинило ему боли. Это ее очень обрадовало.

– Слава богу, твое плечо в полном порядке, – сказала она верному защитнику.

– Я тоже рад, дружочек, – одарил ее белозубой улыбкой лакей.

Они сидели в ее гостиной после целого дня хлопот в «Хартс-Фолли». Жан-Мари расположился на диванчике, а Эва – в кресле. Аса остался в парке. Открытие было назначено на завтра, и когда она, совершенно вымотанная, собиралась уходить, он продолжал отдавать распоряжения садовникам, рабочим и служащим театра, причем одновременно. Она не сомневалась, что он придет, как только сочтет, что все готово к открытию.

После происшествия с Хэмпстоном Аса все ночи проводил в ее постели. Их свидания были наполнены страстью и нежностью, но ни он, ни она не заговаривали о любви.

Эва опустила глаза на свои руки. На пальце сверкало опаловое колечко, подаренное Вэлом.

– Я думала…

– О чем, моя маленькая? – спросил Жан-Мари, склонив голову к плечу.

Она вздохнула и выпрямилась.

– Я решила отправиться на континент и разыскать Вэла. Кто-то должен объяснить ему, что так жить нельзя: шантаж не лучший способ общения с людьми. Раньше я всего боялась, и он меня не слушал. Возможно, не станет и сейчас, но я должна хотя бы попытаться.

Жан-Мари кивнул.

– Мудрое решение, малышка. Я горжусь тобой.

Эва почувствовала, что краснеет: мнение верного друга и защитника всегда было очень важно для нее.

– Спасибо.

– Но, боюсь, дорогая, я не смогу сопровождать тебя, – чернокожий гигант грустно улыбнулся.

– Почему? – удивилась Эва.

– Пора, я думаю, нам расстаться: мы ведь с тобой вместе уже давно.

– Больше десяти лет, – прошептала Эва.

– Совершенно верно, – кивнул Жан-Мари. – Помнишь, как тебя постоянно преследовали кошмары? Вот тогда я был тебе действительно нужен.

Эва вздрогнула: действительно, многие годы она боялась собственной тени.

– Да.

– А теперь все в порядке, правда? – по-отечески тепло улыбнулся ей друг.

– Да, в последнее время ничего не снится, – призналась Эва.

– Вот и хорошо. Но самое главное – у тебя появился мужчина: ты наконец перестала бояться. Даже если тебя и начнут мучить кошмары, ты с ними справишься сама, без меня. Поверь, дорогая, я тебе больше не нужен, да и защитник у тебя есть.

Сначала Эва хотела было заспорить: Жан-Мари так долго был рядом, защищал, поддерживал ее, – но потом поняла, что он прав: она в нем больше не нуждается.

Эва задумчиво посмотрела на старого друга.

– Возможно, ты прав, но я очень хочу, чтобы ты был рядом.

– Ах, малышка, я очень рад, что мы так подружились, но есть женщина, которая, уж прости, занимает более важное место в моем сердце. Моя Тесс.

Разумеется, Тесс была ближе Жану-Мари: Эва знала, что так и будет, когда они поженились, потому что он не из тех, кто совершает подобные шаги легко, – и тем не менее ощутила укол ревности.

Она тоже хотела занимать главное место в сердце мужчины: в сердце Асы Мейкписа, но сейчас речь не об этом.

– А чего хочет Тесс?

– Таверну в деревне, где она выросла, – ответил Жан-Мари. – Ее старший брат уже присмотрел подходящее место и предлагает нам начать с ним совместное дело. Тесс говорит, что будет печь мясные пироги, и мы назовем таверну «Креол». Согласись, это весьма экзотическое место будет прибыльно: деревушка удачно расположена у большой дороги, место оживленное.

Эва рассмеялась, стоило представить, как Жан-Мари за прилавком таверны продает эль и сплетничает с местными жителями.

– Думаю, это замечательная идея, хотя мне будет очень тебя не хватать, друг.

– А я буду очень скучать по тебе, моя маленькая. Когда ты думаешь отправиться на поиски брата?

– Пока не знаю, но скоро, после того как «Хартс-Фолли» начнет работать.

Жан-Мари нахмурился.

– Разве тебя не будет сопровождать мистер Мейкпис?

– Я… – Горло внезапно перехватило, и она замолчала, но потом, откашлявшись, добавила: – Не думаю.

Какое-то время он молча смотрел на нее, потом подался к ней.

– Спроси его, малышка. Ты сильная и храбрая: не дай себе упустить эту возможность из-за страхов и сомнений.

Она опустила голову, пытаясь справиться со слезами, которые никак не желали отступать.

– Но как же его парк?..

Жан-Мари всплеснул руками.

– Парк – это чудесно, но никакой парк не заменит любимую женщину, и мужчина, который этого не понимает, полный идиот.

Эва тряхнула головой и хотела что-то возразить, но тут раздался стук в дверь.

Их взгляды встретились, и Жан-Мари поднялся с дивана, чтобы впустить Асу, но, прежде чем уйти, посоветовал:

– Помни, что я тебе сказал.

Эва встала: так она чувствовала себя увереннее – и повернулась к двери, словно ожидала встречи с противником.

Аса вошел, но, увидев ее лицо, остановился и, встревожившись, спросил:

– Что-то случилось?

Эва увидела, что он совершенно измучен после долгого рабочего дня, но в то же время полон какой-то нервной неуемной энергии и явно возбужден. Конечно, это из-за завтрашнего открытия.

Сможет ли она конкурировать с делом всей его жизни?

– Я решила отправиться на континент и найти Вэла. Хочу убедить его отказаться от шантажа.

Его лицо лишилось всякого выражения.

– Когда?

Она вздохнула.

– Как только получится – после открытия «Хартс-Фолли».

– Ну что за срочность? Парк только открывается! Ты не можешь меня оставить…

– Я надеюсь, что ты поедешь со мной, – выпалила Эва и только потом осознала, как бьется ее сердце, живое и такое ранимое, в ожидании ответа.

Аса отвел взгляд, и она почувствовала, что ее сердце разорвалось.

– Я не могу. Ты же знаешь…

Она взяла свое кровоточащее сердце в ладони и протянула ему.

– Нет, не знаю. Парк ожил, и после завтрашнего открытия ты сможешь нанять управляющего на время своего отсутствия.

Аса грохнул кулаком по стене.

– Проклятье! Почему я должен выбирать между тобой и делом всей моей жизни?

– Почему нет? – не выдержала она, не заботясь о том, что их могут услышать. Ее сердце теперь валялось у его ног кровавым куском плоти. – Разве я так мало для тебя значу? Неужели ради своего парка ты готов бросить все?

– Ты права, Эва, права! – Его лицо исказилось словно от боли. – Просто я не тот, кто тебе нужен!

– А что же тогда? – не веря своим ушам, спросила она. – Ты хочешь, чтобы я уехала и оставила тебя в покое?

– Нет! – взревел Аса. – Ну почему, скажи, почему все не может быть как прежде: я со своим парком, ты в этом доме? С какой стати ты решила именно сейчас заняться спасением души своего братца?

– Потому что я заслуживаю большего, – заявила Эва. – Я хочу, чтобы рядом был человек, который любил бы меня больше всего на свете, хочу быть счастливой.

– Ну и уезжай, – рыкнул Аса. – Ищи принца на белом коне, а то и короля, раздвигай перед ним ноги, если это сделает тебя счастливой.

Эва стремительно шагнула к нему и влепила пощечину, – несмотря на хрупкость, рука у нее была довольно тяжелая, – но тут же в ужасе зажала рот рукой, потом пролепетала:

– О, прости: мне так жаль…

– А мне нет!

Аса схватил ее и принялся целовать – горячо, жадно, страстно. Похоже, он едва держался: вот-вот утратит контроль над собой и возьмет ее прямо здесь.

Эва почувствовала, как внутри у нее что-то тает, обхватила любимого за плечи, прижалась к нему так сильно, как только могла, и прошептала:

– Мне нужен только ты.

– И я хочу только тебя! – едва ли не прорычал Аса и, подхватив ее на руки, потащил в спальню.

Она смотрела на него во все глаза и не узнавала: волосы в беспорядке свисают на лоб и щеки, рот искажен гримасой боли, в глазах дьявольский блеск. Он бросил ее на кровать и встал над распростертым телом на четвереньки, словно хищник, готовый убить.

– Слишком для тебя?

Эва покачала головой.

– Вовсе нет, скорее недостаточно.

Аса не улыбнулся, а медленно опустился на нее, накрыв своим телом, и одним резким движением задрал ей юбки.

Она почувствовала, как воздух холодит щиколотки, потом икры и бедра. Груди стало тесно под корсетом.

Аса сунул руку ей между ног, раздвинул пальцами скользкие складки и прошептал:

– Моя. Никуда ты не уедешь из Лондона.

Эва, зажмурившись от удовольствия, просунула руки между их телами и завозилась с застежкой его бриджей.

Кончик его пальца тем временем нашел чувствительный бугорок, надавил и принялся ритмично по нему скользить.

Эва тяжело задышала, задвигалась навстречу его руке.

Две пуговицы, три. Ей почти удалось расстегнуть все, когда наслаждение стало невыносимым.

– Посмотри на меня.

Она открыла глаза и увидела на его лице выражение триумфа, а рука тем временем продолжала творить волшебство у нее между ног. Она застонала и выгнулась ему навстречу, позабыв про застежку, ее захлестнула горячая волна, и все мысли вмиг улетучились.

Осталось только удовольствие и… жажда.

Он понял: быстро сорвал с нее панталоны, ворвался в горячую влажную плоть и стал двигаться мощными толчками, проникая в самые глубины.

Она раздвинула ноги как можно шире, всем своим существом ощущая, как он раз за разом врывается в ее тело.

Его зеленые глаза, воплощение желания, не переставали наблюдать за ней. Он требовал от нее то, что она больше не хотела давать. Для нее это было слишком много.

Они взлетели на вершину блаженства почти одновременно – она чуть-чуть раньше, а потом и он: выгнулся, скрипнул зубами, выкрикнул ее имя и излил свое семя. В нее.

Эва потом пыталась понять, кто вышел победителем из этого поединка: он или она, – а возможно, они оба проиграли.

Глава 19

Эрик опустился на колени перед колдуньей.

«Госпожа, это всего лишь девочка, я нашел ее в лесу».

«В моих владениях? – грозно спросила колдунья. – Почему ты сразу ее не убил?»

Она поставила босую ногу Эрику на шею, прижав его к земле с необычайной силой.

«Нет! Не делай ему больно!» – встрепенулась вдруг Дав. И с криком, эхом прокатившимся по сверкающему залу, ударила колдунью по лицу.

На следующий вечер состоялось открытие «Хартс-Фолли», и даже если Аса был пристрастным – а он был таковым, – то не мог не признать, что оно имело грандиозный успех.

Он стоял в одной из дальних лож – те, что были ближе к сцене, слава богу, распродали в мгновение ока – и слушал Виолетту, в золоте и пурпуре, наслаждаясь ее ангельским голоском.

– Она волшебница, – в благоговении прошептала Эва, стоявшая рядом, не отрывая глаз от сцены.

– Да, это так, – согласился Аса, хотя слушал Виолетту, а смотрел на Эву.

Эва по случаю открытия надела новое желто-оранжевое платье, в котором ее плечи светились, словно перламутровые. Аса никогда не видел ее в столь ярком наряде: только в сером и коричневом, – и она казалась ему драгоценностью в оправе. Эва и правда была очень красива сегодня, его милая гарпия, золотая богиня, которая решила его покинуть.

Эта мысль вызывала боль, и он решил не думать об этом сейчас.

Виолетта закончила арию на невероятно высокой ноте, и зрители аплодировали ей стоя. В их ложе тоже все вскочили и принялись хлопать. Здесь была вся его семья: Сайленс со своим ужасным мужем-пиратом; Темперанс и ее муж-аристократ, похожий на убийцу; Верити и мягкий Джон Браун: Уинтер и элегантная Изабел. Все они едва поместились в самую большую ложу театра. Кон заявил, что в ложе слишком много народу, и устроился в партере вместе с Роуз и старшими детьми. Им, судя по всему, опера не слишком нравилась: Джон или Джордж колол орешки и, когда мать не видела, бросался кожурой в близнеца. Похоже, за этими мальчишками нужен глаз да глаз.

Дамское благотворительное общество тоже не обошло своим вниманием открытие: они собрались в ложе чуть ближе к сцене.

Спектакль закончился, и Аса подал Эве руку, чтобы вывести из ложи. Их сразу же окружили богатейшие и влиятельные люди Лондона. Аса с удовлетворением заметил герцога – поклонника Виолетты, и нескольких великосветских дам. Завтра все, кто не попал на открытие, будут горько сожалеть об этом и купят билеты на следующее представление.

Да, это успех, что не могло не радовать.

Уже взошла луна, и ночной воздух был чист и свеж. В тени деревьев играл струнный оркестр. Желавшие поужинать заранее заказали столики и завешенные плотными шторами беседки, где посетители могли наслаждаться не только едой. Другие прогуливались по ночному парку, освещенному причудливыми огнями.

Аса увлек Эву в сторону, к галерее музыкантов, и оттуда они наблюдали за посетителями. Подошло время фейерверка, и сверкающие искры обрушились на толпу, вызвав восторженные крики.

– Как красиво! – воскликнула Эва, обратив лицо к звездам.

Аса смотрел на нее, и у него внутри все переворачивалось. Фейерверки отражались в ее глазах, делая их искрящимися, завораживающими.

От романтических мечтаний его отвлекла парочка, которая в тени одной из колонн слилась в нежном объятии.

Вдруг Аса ахнул и выругался.

– Черт бы меня побрал, что за…

Эва обернулась, любопытствуя, что привлекло его внимание, и увидела Малколма Маклиша и Ганса Фогеля: крепко обнявшись, они целовались с такой страстью, что Аса впервые за последние двадцать лет покраснел до корней волос.

– О, как мило! – протянула Эва. – А я уж думала, что Малколм так никогда и не решится признаться в своих чувствах.

Аса уставился на нее в полнейшем недоумении.

– Ты знала, что…

– А ты нет? – удивилась она. – Мне кажется, это говорит о сильном чувстве. Они любят друг друга и не собираются это скрывать, несмотря на последствия.

Аса нахмурился: похоже, это был намек на его нерешительность.

– Эва…

Продолжить он не успел: к ним подошел Аполлон под руку с красивой темноволосой леди и торжественно проговорил:

– Мисс Динвуди, позвольте вам представить мою жену Лили Грейвс, виконтессу Килбурн. Лили, это мисс Динвуди, ангел-хранитель Асы, которой удалось привести в порядок бухгалтерские книги, а это было непросто…

Эва сделала реверанс, и леди Лили, приветливо улыбнувшись, заметила:

– Я слышала, вы наняли няню для детей танцовщиц и певиц, мисс Динвуди. Как это великодушно с вашей стороны.

– Спасибо, миледи, – ответила Эва, и щеки ее слегка порозовели. – Но это было всего лишь из соображений практичности. Женщины не могут работать с полной отдачей, если не с кем оставить ребенка.

– Это еще один большой плюс вам. – Лили взяла Эву за руку и увлекла за собой. – Вы прекрасно разбираетесь в делах, о такой помощнице Мейкпис мог только мечтать.

Дамы удалились, и Килбурн сказал:

– Ты слышал, Хэмпстон мертв.

Аса уставился на друга в полном недоумении, Аполлон добавил:

– Его зарезали в тюремной камере. По крайней мере, так говорят.

– Слава богу. – Аса не испытал никаких чувств, кроме облегчения.

Виконт оказался в Ньюгейте только благодаря влиянию герцога Уэйкфилда. У Хэмпстона было много влиятельных друзей, и даже учитывая тяжесть выдвинутых против него обвинений, существовала вероятность, что он рано или поздно окажется на свободе.

Аса решил, что, если это произойдет, он осуществит правосудие собственными руками, и вот теперь ему не придется брать грех на душу.

– Сомневаюсь, что его многие станут оплакивать, – не стал спорить Аполлон. В этот момент его окликнула жена. К ним с Эвой как раз подошли Роуз и Темперанс. – Похоже, я нужен Лили. В общем, поздравляю: у тебя все получилось.

– Не у меня, у нас, – поправил его Аса, хотя и чувствовал себя польщенным. – Иди к жене.

Килбурн кивнул и удалился.

– Ты дурак, – кого-то обругал мужской голос у него за спиной.

Аса обернулся и увидел Конкорда. «Ну, разумеется».

– Рад, что ты получил удовольствие, к тому же бесплатно.

Конкорд покачал седеющей головой.

– Я не об этом.

Он жестом указал туда, где Эва и Роуз, приветливо улыбаясь, мило беседовали.

Аса нахмурился и отвернулся.

– Не понимаю, о чем ты.

– Дурак.

– Послушай! – Аса начал терять терпение. – Никто не заставлял тебя приходить в мой парк, обжираться моей едой и посещать мой театр.

– Театр хороший, – совершенно серьезно заметил Конкорд. – И парк великолепен.

Аса в недоумении уставился на брата, и тот усмехнулся.

– Мне все очень понравилось, а Роуз просто влюбилась в «Хартс-Фолли». Дети уже спрашивают, когда мы придем сюда опять. Ты сделал хорошее дело.

Аса открыл было рот, но не знал, что сказать от удивления.

– Отец был иногда… – Конкорд почесал подбородок, очевидно, подбирая нужное слово, и можно было подумать, что он пьян. – Консервативным.

– Да? – еще больше изумился Аса. Назвать их отца консервативным все равно что сказа про океан «мокрый».

Конкорд кивнул.

– Он не был каким-то деспотом – просто не любил новшества. Он должен был дать тебе шанс показать себя.

Аса не знал, что сказать, и Конкорд, никогда не умевший вовремя останавливаться, продолжил:

– Но ты дурак, если упустишь мисс Динвуди. Роуз говорла, что она собирается на континент, а ты с ней не едешь. Разве нормальный мужчина позволит своей женщине так просто уехать? Тебе известно, сколько соблазнов в одной только Франции?

Кон никогда не был во Франции, но это неважно.

– Она не моя женщина! – выпалил Аса.

Кон ткнул его пальцем в грудь.

– Но ты же хочешь, чтобы она ею была?

– Какая разница, чего я хочу? – прошипел Аса. – Она покидает меня, и я не могу что-то изменить.

– Тогда отправляйся с ней.

– Я не могу оставить парк.

– Значит, тебе придется уступить ее какому-нибудь лягушатнику, – заявил Кон и продолжил совершенно серьезно: – Брат, не будь идиотом! Эта женщина стоит сотни парков, пусть даже таких великолепных. Бери то, что хочешь, пока не поздно.

Аса вздохнул, неожиданно почувствовав бесконечную усталость.

– Хочу и могу не одно и то же, и рано или поздно каждый понимает это.

Оставив Конкорда, он направился к Эве.

Та весело смеялась, что-то обсуждая с Роуз, но когда он подошел, стала серьезной и спросила у собеседницы:

– Не возражаешь, если я на несколько минут тебя оставлю? Хочу попрощаться с твоим деверем перед отъездом.

Эва привезла Роуз и Конкорда в своем экипаже, и, естественно, намеревалась отвезти их домой – без Асы. Он собирался провести ночь в «Хартс-Фолли» во избежание чего-то непредвиденного, дождаться, пока парк не покинут последние гости.

Это же дело всей его жизни, разве нет?

– Я так рада за тебя! – серьезно сказала Эва. – Ты проделал большую работу, и парк получился на славу.

– Спасибо, – буркнул Аса и отвел взгляд. Она не сказала, когда уезжает: возможно, еще не скоро, – но сцена смахивала на прощальную. – Ты уже купила билет?

Объяснять, какой билет он имеет в виду, не понадобилось.

– Нет еще. Завтра, наверное.

– Так скоро? – вырвалось у Асы.

– Да. – Она опустила глаза. – Жаль, что Жан-Мари и Тесс возвращаются в деревню, где она выросла: собираются открыть таверну на паях с братом Тесс.

– То есть ты едешь без лакея?

Эва пожала плечами.

– Руфь с радостью составит мне компанию, и еще я подумываю взять с собой Боба, лакея из Гермес-Хауса.

– Тебе же нужен телохранитель! – встревожился Аса.

– Разве? – улыбнулась Эва. – Думаю, что уже нет.

– Все равно: будь осторожна.

– Обязательно. – Она коснулась кончиками пальцев его щеки. – Доброй ночи, Аса Мейкпис.

Он наклонился, коснулся губами ее щеки, резко развернулся и ушел.

Перед тем как войти в театр, Аса окинул последним взглядом веселых смеющихся гостей, Эву, в глазах которой отражались фейерверки, и свой парк, залитый лунным светом и мерцающими разноцветными огнями.

В гримерных слышались голоса нескольких танцовщиц и актрис, которые переодевались и возбужденно обсуждали открытие.

Его театр и его парк – и он сам – имели большой чертов успех, а где успех, там и деньги, и это не могло не радовать.

Аса распахнул дверь своего кабинета, устроился за столом и тут услышал странный звук. Оглядевшись, по другую сторону стола, в углублении, которое соорудил для себя Генри, в куче старых костюмов, сидела голубка и моргала глазками-бусинками.

– Как, черт возьми, ты сюда попала? – удивился Аса. – Впрочем, это не имеет значения. Она уезжает, подруга. Хотя, думаю, узнав, что ты вернулась, она возьмет тебя с собой, и останусь здесь только я.

В столе у него всегда хранилось вино. Он достал бутылку, вытащил пробку зубами и, усевшись поудобнее, закинув ноги на стол, прямо из горлышка выпил за свой чертов успех.

Где-то хлопнула дверь, снаружи слышались голоса и смех, треск фейерверков, а в театре он, похоже, остался один.

Вино оказалось полным дерьмом: кислятина, – и пить расхотелось.

Аса вдруг подумал, что Конкорд, которого он всегда считал индюком и пустозвоном, на сей раз был прав: он действительно идиот.

– Проклятье!

Швырнув бутылку в угол, он вскочил и бросился за дверь, пробежал по театральным коридорам и оказался на улице. Они расстались не более получаса назад, так что, возможно, она еще в парке.

В небе догорали последние залпы фейерверка, и все собравшиеся смотрели вверх, чтобы не пропустить ни одной детали красочного зрелища – грандиозного финала. И только Аса метался в толпе, высматривая Эву. Она еще должна быть где-то здесь: разве можно уйти, не дождавшись окончания фейерверка!

Но ведь он практически попрощался с ней, не оставив никакой надежды.

Асу уже охватило чувство, подозрительно напоминавшее панику, когда он увидел наконец ее.

Она стояла посреди площади в окружении его семьи и друзей и смотрела на взрывающиеся в небе звезды.

Еще один залп, и наступила тишина. Последние холодные искры, словно огненные мухи, плавно опускались на землю.

И Аса направился через толпу к ней, своей женщине. Эва, очевидно почувствовав, что он рядом, оглянулась: в ее глазах отражались факелы, освещавшие двор.

Он подошел к ней и опустился на колено.

– Я люблю тебя, Эва Динвуди, больше, чем мой парк, больше, чем театр, больше, чем жизнь. Выходи за меня замуж, – сказал он, не сводя с нее глаз. – Я хочу провести остаток жизни рядом с тобой, засыпать и просыпаться с тобой в одной постели, ссориться и мириться. И неважно где: в Лондоне или где-то еще, – позволь мне быть рядом. Ты выйдешь за меня?

Эти мгновения, пока он ждал ее ответа, показались вечностью. Он забыл, что надо дышать, пока не услышал:

– Да, Аса, да!

Вокруг них раздались восторженные крики и поздравления, кто-то хлопал в ладоши, радовались все: члены семьи, друзья, театральный люд и гости «Хартс-Фолли», – но Асе Мейкпису было все равно. Он целовал Эву, свою любимую, милую чудную голубку.

Глава 20

Произошло то, во что вы вряд ли поверите. Единственной пощечиной Дав сразила колдунью. Дело в том, что у могущественной ведьмы была одна слабость: к ней не должны прикасаться смертные.

Дав посмотрела на Эрика и пролепетала:

«Ой, прости, мне так жаль…»

На это он запрокинул голову и расхохотался:

«Не надо извиняться. Ты освободила меня из рабства, милая Дав».

Часы пробили полночь, когда Бриджит Крамб вошла в спальню герцога. Днем, когда объясняла горничным, как приготовить из пчелиного воска и лимонного масла средство для полировки, ей пришло в голову, что кровать в спальне герцога слишком большая и в ней необычайно высокое изголовье: там вполне может быть тайник, – и она решила проверить свою догадку.

А чтобы никто ничего не заподозрил, она явилась в спальню поздно ночью, когда слуги уже спали.

Голый герцог с портрета наблюдал, как Бриджит поставила свечу на стол и с удивлением обнаружила, что пламя отклонилось, словно от сквозняка.

Поколебавшись, экономка все-таки решилась и подошла к кровати. Сначала она ощупала каждый дюйм столбиков, но ничего не обнаружила – разве что необходимость протереть от пыли, потом выпрямилась и несколько секунд смотрела на изголовье. Поняв, что так ничего не высмотришь: придется поработать руками, – она сбросила туфли и забралась на гигантскую кровать. Добравшись до изголовья, Бриджит принялась тщательно ощупывать каждый завиток резьбы. Неожиданно ее пальцы скользнули в небольшое отверстие, и перед ней открылась ниша размером с ладонь.

Бриджит замерла, не в силах поверить в свою удачу, и осторожно достала миниатюру с изображением мужчины, женщины и ребенка. Дама была в сари индианки.

Тишину в комнате нарушало только дыхание Бриджит, поэтому раздавшийся из темноты смешок был как гром среди ясного неба.

Бриджит похолодела. Возможно, это всего лишь ветер, или скрипнувшая где-то дверь…

Она обернулась, задвинув плечом панель и прикрыв ладонью миниатюру.

Из кресла в дальнем углу комнаты ей улыбался герцог Монтгомери собственной персоной – золотистые волосы, пронзительные голубые глаза, костюм из пурпурного бархата.

– Какой приятный сюрприз: симпатичная дама в моей постели. – Он склонил голову к плечу, уголок его красивого рта дрогнул, и лицо в одночасье стало жестким. – Скажите-ка, миссис Крамб, что вы там ищете?

– Мне необходимо кое-что обсудить с тобой, – сказал Аса Эве той же ночью, но, судя по всему, его слова ее не слишком заинтересовали. Да и странно, если бы было иначе: он лежал совершенно голый на ее постели, и она попросила его не шевелиться хотя бы пять минут.

Голос его звучал напряженно – возможно потому, что она водила пальчиком по вздувшимся венам его естества.

– Если ты все еще хочешь ехать на континент, я поеду с тобой.

Эва только хмыкнула, подумав, какая все-таки занимательная штука – мужской фаллос.

Аса поднял голову, но она напомнила:

– Не шевелиться!

Он послушно опустил голову на подушку.

– Конечно, мне придется поискать толкового управляющего, который мог бы заменить меня в мое отсутствие. А еще…

– Да? – промурлыкала Эва

– До отъезда мы должны пожениться. Полагаю, мои сестры и невестки уже занялись подготовкой к свадьбе. Я сказал, что мы хотели бы ограничиться самой скромной церемонией, но, боюсь, из этого ничего не выйдет.

– Но почему скромной? Я ничего такого не говорила, напротив: мне хочется пышной свадьбы.

Аса нахмурился и вздохнул.

– Тогда она у тебя будет. Ты получишь все, что пожелаешь, обещаю.

– Так уж и все? – рассмеялась она.

– Не сомневайся!

Она наклонилась и коснулась языком головки пульсирующего члена.

– Проклятье!

Она отстранилась, немного шокированная, и посетовала:

– Знаешь, ты слишком часто ругаешься!

– Прости, но я действительно очень хочу сделать тебя счастливой.

– А я уже счастлива, – проговорила она тихо. – Ты делаешь меня счастливой каждую минуту, и я не могу дождаться, когда стану твоей женой.

– Тогда поцелуй меня как следует, – попросил Аса.

Она бросила грустный взгляд на нижнюю часть его тела.

– С ним ты сможешь поиграть потом.

– Обещаешь?

– Даже не сомневайся.

Аса привлек ее к себе, жадно поцеловал и, когда отстранился, тихо сказал:

– Я люблю тебя, Эва Динвуди. Люблю больше, чем вино, чем свою правую руку и мой парк. Думаю, я полюбил тебя в тот самый день, когда ты ворвалась в мою комнату.

Эва резко отпрянула: все же не всем его нелепым заявлениям она была готова поверить – возмущенно воскликнула:

– Ничего подобного! Тогда ты заявил, что у меня огромный нос и вообще я не в твоем вкусе.

Он чмокнул ее в нос.

– Ну, может, не тогда, но в любом случае я был восхищен тобой. А еще меня поразила твоя откровенность: без всякого жеманничанья ты попросила тогда в экипаже удовлетворить себя.

– Я не просила! Насколько я могу судить, ты делал это с большим удовольствием, – возразила Эва.

– Хватит спорить! – повысил голос Аса. – Я всего лишь стараюсь объясниться тебе в любви, а ты все портишь.

– А мне так нравится! – заявила Эва.

Аса неожиданно стал серьезным.

– Поверь, дорогая, я готов сделать для тебя все, что в моих силах. И если это значит, что мне предстоит говорить о своей любви каждый день моей жизни, я готов – хотя бы для того, чтобы позабыть про собственный идиотизм.

– Безумно рада это слышать, – прошептала Эва. – А я буду отвечать, что я тоже люблю тебя.

Аса улыбнулся – широко, уверенно и опасно. Эта улыбка сказала ей больше, чем слова: он принадлежит ей, а она – ему.

Эпилог

– Теперь я могу отвести тебя домой, – сказал Эрик.

Но, услышав эти слова, Дав погрустнела и призналась:

– У меня нет дома.

Потом она поведала ему невеселую историю о своем отце и солдатах, которые наверняка до сих пор ищут ее в лесу.

– Ну, это легко исправить, – сказал Эрик и, подхватив мешки с шелками, изумрудами и духами, повел ее во дворец ее отца.

Как только они вошли во двор, на крыльце появился сам король и воскликнул:

– Я все равно заберу твое сердце!

Но Эрик вдруг превратился в огромного льва и с оглушительным ревом бросился на короля, зубами вспорол ему живот, и оттуда вывалились сердца детей короля, которые все еще бились, а потом и сами дети встали из тех мест во дворце, где были похоронены. Каждое сердце вернулось в грудь того ребенка, у которого было вырвано, и все дети возродились из мертвых, целые и невредимые.

– Сестра! – закричали возрожденные королевские дети. – Ты нас спасла, а значит, должна стать нашей королевой.

Солдаты короля упали на колени и поклялись в верности Дав.

Лев тоже подошел к девочке-королеве и хотел было пасть ниц, но она удержала его, ухватив за густую шелковистую гриву.

– Только не ты, дорогой Эрик: не пристало тебе пресмыкаться.

Вдруг лев обернулся человеком и спросил:

– Что же тогда делать мне?

– Ты станешь моим супругом и королем. Мы будем вместе править, и все наши подданные будут жить мирно и счастливо.

Так тому и быть…

Примечания

1

Сказка «Лев и голубка». См. и далее: там же.

2

Башмаки на деревянной подошве с железным ободом, которые надевались поверх обычной обуви, чтобы предохранить от сырости и грязи. – Примеч. пер.

Content

Элизабет Хойт
Очаровательный повеса

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Примечания