Сергей Сурин

Александр Пушкин: близкая эпоха

Сергей Сурин – петербургский литературовед, писатель, композитор, автор ютьюб-канала «Лекции Сергея Сурина», текстового проекта «Один день Александра Сергеевича», лекций-перфомансов с классическимии джазовыми музыкантами «Пазл Пушкина», лекционного проекта «Феномен пушкинской эпохи», брейн-рингов для старшеклассников «Нехрестоматийный Пушкин», «Нехрестоматийный Лермонтов», «Нехрестоматийный Грибоедов».

В оформлении переплёта использована картина Ореста Кипренского «Портрет А. С. Пушкина», 1827 г., ГТГ

В оформлении издания использованы иллюстрации Евгении Двоскиной, а также изображения из фондов: The Library of Congress, Bibliotheque nationale de France, Kunsthistorisches Museum Wien, Isabella Stewart Gardner Museum, The Royal Collection Trust Picture Library

.

© С.В. Сурин, текст, 2024

© Е.Г. Двоскина, иллюстрации, 2024

© Государственная Третьяковская галерея, 2024

© ООО «Издательство АСЕ», 2024

Реконструкция пушкинской эпохи

Пытаться воссоздать то, что было (да еще имело успех), – дело гиблое. Все равно, что входить в одну и ту же реку или решать уравнение, не имеющее решений. Но с тем большим упрямством (и радостью) мы это сделаем.

В золотой век русской культуры – именно тогда – сформировались русский язык и русское национальное самосознание. Вряд ли мы люди Петра или Екатерины. Скорее, мы родом из той эпохи, когда у России появился первый национальный гений, первая любовь.

Как и всякая уважающая себя река, мы должны знать свой исток. Чтобы время от времени, в хмурый четверг, неторопливо искать ответ на непростые вопросы. Откуда мы пришли? Кто мы? Куда идем?

Как жили те, кто формировал наше сознание, и те, кто их окружал? Какие у них были привычки и предпочтения? Понятие чести, красоты и ощущение времени? Как люди той эпохи смотрели на мир, о чем мечтали, каким видели будущее?

И еще: мы сегодняшние похожи на них хотя бы отдаленно? Или ни одной нити, связующей нас, уже не осталось?

Биография А.С. Пушкина хорошо известна. У нас досконально изучены две человеческие жизни – Пушкина и Ленина. Но от этой самой доскональности исследованный вдоль и поперек, затёртый до дыр Пушкин (как и другие гении золотого века) стал хрестоматийным музейным экспонатом.

Что ж, входя в сотый раз в одну и ту же реку, попытаемся выпустить Александра Сергеевича на волю и уловить его. Правда, для этого мы сами должны стать немножко Пушкинами (что совсем непросто'), ведь подобное познается подобным…

А может, и Пушкин, и Лермонтов, и Боратынский, сбежав из учебников, уже давно растворились во Вселенной и стали неотъемлемой частью воздуха, которым мы дышим?

Тогда они вокруг нас. Повсюду. Ждут контакта. Читателя и друга.

Раздел первый

1799–1817

Глава 1

Предки и родители поэта. Путешествие из Москвы в Петербург

А когда-то читать газеты до обеда было полезно

В солнечное летнее утро 1811 года Сергей Львович Пушкин решил, как обычно, улизнуть из дома. И вроде бы все шло неплохо, только в последний момент путь на волю преградила жена с укором во взгляде, а это уж точно не сулило ничего хорошего. Супруги молча разошлись по комнатам в ожидании позднего завтрака. Надежда Осиповна отправилась в свою темную спальню дуться и грызть ногти. А Сергей Львович плюхнулся в скрипящее кресло в гостиной. Взял в руки газету. Закрыл глаза.

Герб Пушкиных

Не уснул: мимо несколько раз с назойливым топотом пробежал старший сын. В кого он такой неугомонный? Это что у него – от предков?

Сергей Львович приоткрыл глаза, бросил сонный взгляд на газетную полосу.

Через несколько мгновений он резко отбросит газету в сторону и, вскочив с кресла, будет ветром носиться по гостиной, исполняя высокие кабриоли и нечетные антраша на глазах у изумленных домашних, сбежавшихся в гостиную…

Но пока судьбоносное объявление в газете еще не попало Сергею Львовичу на глаза, поговорим о предках.

Дед и прадед (со стороны отца)

Все мы, как известно, родом из детства.

Лев Александрович Пушкин, дед поэта, своего детства сторонился: ведь отец его, Александр Петрович, в припадке безумия убил его мать, свою молодую[1] жену Евдокию Ивановну. Заторопившись на тот свет – просить прощения за содеянное, Александр Петрович покидает наш мир за неделю до трехлетия сына. И воспитывать Льва и его двухлетнюю сестру Марию взялся отец убиенной Евдокии, общий предок сразу двух русских гениев – Александра Сергеевича Пушкина и Льва Николаевича Толстого, – Иван Михайлович Головин.

Жестко было на старте судьбы у Льва Александровича. Но на то он и Лев, чтобы держать удар. А когда Льву стукнуло 16, воспитатель Головин сказал – начни-ка, Лев, самостоятельную жизнь с женитьбы. И женил внука на Марии Воейковой. В наши дни в 16 лет юноши еще только готовятся к сдаче ОГЭ, штудируя теорему Пифагора (где – вы помните – два катета договорились с соединяющей их гипотенузой), а Лев Александрович уже готовился к появлению первенца. Судьба несла Льва на очень высокой скорости, и свою юность он проследовал без остановки.

В то время в России существовала формула расчета правильного возраста невесты (формулы ведь существуют, как и люди): количество лет жениха надо было аккуратно разделить на два, округлить, если потребуется, частное и прибавить восемь. Например, для 40-летнего дворянина идеальный возраст невесты составлял 40:2+8 = 28 лет. А для 16-летнего жениха выходило 16:2+ 8 = 16. Столько лет Марии Воейковой и было.

Ф. X. Кеммерер. Венчание, церковь Святого Роха, Париж

Молодость, конечно, не порок, но счастливым этот брак назвать трудно: вернувшись как-то из похода, обнаружил Лев Александрович, что жена гораздо чаще, чем на него, поглядывает на приглашенного им для образования двоих сыновей молодого учителя из Венеции, Харлампия.

Вот они, коварные зигзаги образования.

Далее в доме Пушкиных состоялся захватывающий сериал из великодушного прощения супруги, ее новой коварной измены и последующего эффектного разоблачения. За разоблачением последовало жесткое избиение и заточение в домашнюю тюрьму венецианца Харлампия. Венецианцу почему-то это не понравилось, и он, как истинно европейский человек, пошел отстаивать свои права в суд, чем изрядно удивил Льва Александровича и наших судей: чего, собственно, пришел?

Побои и заточение достались в равных долях и неверной жене Марии. Но брак от порки не распался, а, скорее, даже укрепился: измен, судя по всему, больше не было. Через три года Мария умирает при родах, подарив перед уходом законному мужу третьего сына.

Мы находимся в середине XVIII века при императрице Елизавете Петровне, так как Лев Александрович участвует в Семилетней войне и выходит в отставку подполковником артиллерии – раз уж Пушкин, то должен стрелять из пушек! Ну а выйдя в отставку – женится вновь: не пристало богатому помещику[2]расхаживать в отставке холостым. И вторая жена, Ольга Васильевна Чичерина, бабушка поэта, щедро дарит ему двух дочерей, Анну и Елизавету, и двоих сыновей – Василия и Сергея. А это – не кто иные, как тети, дядя и отец нашего национального гения.

Сергей Львович, шестой ребенок из семи, появляется в семье, когда Льву Александровичу было уже 47 лет. Но чем старше отец при рождении сына, тем больше стартовой информации получает мозг новорожденного – включая расчет правильного возраста будущей невесты.

Когда Сергею Львовичу пришло время венчаться, ему было 26 лет. Идеальный возраст невесты: 26:2 + 8 = 21 год. Столько шедшей под венец Надежде Осиповне и было.

Душа Пушкина выбирает родителей

Мы хорошо помним, что все теории стоят одна другой. Есть среди них и такая, согласно которой не родители планируют ребенка, а душа ребенка перед рождением выбирает себе родителей (при этом, выбор всегда ограничен – хорошие родители, как и вообще все хорошее, всегда в дефиците). Родители, получается, не то, чтобы совсем ни при чем, просто они послушно выполняют волю будущего ребенка. Посмотрим, что за выбор был у души Пушкина.

Иван Ганнибал

1796 год – год перемен: покинувшую наш мир Екатерину II сменяет на троне удивительный сын Павел, а Сергей Львович женится на Надежде Осиповне – прекрасной креолке с хорошим приданым, – редкое, надо признать, сочетание. Ивану Абрамовичу Ганнибалу, дяде и крестному отцу Надежды, самому знаменитому на тот момент русскому Ганнибалу – герою Чесменского сражения и основателю города Херсона (именно он решал в семье вопросы), нужен был не столько богатый (богатства и так было много – куда еще?), сколько образованный жених для племянницы. А Сергей Львович был плотно начитан, говорил по-французски не хуже француза и знал наизусть не менее тысячи цитат Мольера. Что ж, получается тогда – цитаты Мольера в обмен на село Михайловское?

Плюс любовь! Гении без любви не рождаются.

При всем при том брак был родственным: предки Надежды Осиповны не только из далекой и столь же жаркой Абиссинии. Это по отцу Надежда – пылкая и жаркая креолка. А по материнской линии она вполне себе Пушкина, так как прадед ее, Федор Петрович, – родной брат того самого Александра Петровича, который в безумии убил несчастную молодую жену Евдокию. Одна линия Петровичей вела к Сергею Львовичу, вторая – к Надежде Осиповне.

Получается, мать Пушкина приходилась отцу Пушкина троюродной племянницей. Душа Александра Сергеевича, выбирая родителей, шла на определенный риск. Но кто не рискует, тот не становится гением.

Про шампанское тоже верно.

Немного о Ганнибалах

Самый знаменитый предок Надежды Осиповны по отцу – Абрам Ганнибал – тоже мог стать Пушкиным. По крещению, а крестил его лично царь Петр, он был Петровым. Фамилию же Ганнибал взял во время стажировки во Франции. Но с таким же успехом он мог стать и Ксерксом, и Цезарем, и Македонским. А мог и Пушкиным – ведь во Франции он обучался обращению с пушками и закончил местное училище капитаном артиллерии. Просто знаменитый полководец Ганнибал был выходцем из Африки, что Абрама Петрова при выборе фамилии устроило больше. Правда, расстояние от Абиссинии артиллериста Абрама до Карфагена полководца Ганнибала более 6 тысяч километров – как от Португалии до Уральских гор – но это уже детали. Главное, что о великом карфагенском полководце помнили в Европе.

Ганнибал Барка был на слуху.

Кстати, версия абиссинского происхождения Петрова-Ганнибала – не единственная. О месте рождения предка Александра Сергеевича Пушкина спорят сегодня Камерун, Судан и Эфиопия. Причем спор их настолько заразителен, что еще одним фигурантом диспута стало карликовое государство Эритрея, успевшее оперативно установить памятник поэту на своей территории, что, безусловно, является весомым аргументом в споре о прошлом. Возможно, и это не последняя страна, которая будет претендовать на право быть родиной предка гения.

Петр и араб

Александр Сергеевич Пушкин имел полное право гордиться своим предком – Абрам Петрович Ганнибал сделал как минимум две важные вещи для России:

• отметил и благословил на военное образование юного Суворова, увидев, как тот стратегически верно играет в солдатики, а русский мир был бы несколько иным, если бы Суворов не стал военным;

• привил России любовь к картофелю, активно сажая его именно для употребления в пищу по спецзаданию Екатерины Великой в своем поместье Суйда, что в 20 километрах к югу от Гатчины; так что за то, что на Новый год мы едим оливье с вареным картофелем, скажем спасибо Ганнибалу. Иначе в оливье была бы пареная репа. Любопытная симметрия: Абрам Ганнибал, прадед по линии матери, так же, как и Александр Петрович Пушкин, прадед по линии отца, бил нещадно свою жену, и жену тоже звали Евдокией! Причем происходили эти нелицеприятные события примерно в одно и то же время: Ганнибал разбирался с изменой жены всего лишь на шесть с половиной лет позже безумия Александра Петровича.

Не везло тогда Евдокиям.

Но перейдем от ранней симметрии к последующему генетическому пересечению и с удивлением заметим, что брак родителей великого поэта был третьим по счету союзом между семьями Ганнибалов и Пушкиных.

Гений появился с третьей попытки.

Старшая сестра Осипа Ганнибала, деда поэта по линии матери, Елизавета, в 1754 году – за год до открытия Московского университета – была выдана за Андрея Павловича Пушкина. Андрей Павлович, не дожив до 40 лет, загадочно покидает этот мир, причем злые языки винили в его смерти супругу Елизавету – но не только же мужьям бить и убивать своих жен, должны и жены проявить себя на семейном фронте! Одно можно сказать точно – в отличие от страшного гунна Аттилы, который простился и с семейной жизнью, и с собственной – прямо в брачную ночь, Андрей Павлович наслаждался семейной жизнью дольше.

Мария Алексеевна Ганнибал, урожденная Пушкина – бабушка поэта.

Примерно через 19 лет после своей старшей сестры сам Осип Ганнибал женится на Марии Алексеевне Пушкиной – пойдя проторенной небезопасной дорогой. Никак не ожидала новобрачная, что ей сразу же придется подставлять супругу финансовое плечо, – возможно, именно от Осипа Абрамовича наш национальный гений наследует вредную привычку обрастать долгами. Опустившись на землю после медового месяца, обнаружила Мария Алексеевна, что ее приданое, ее любимое ярославское имение, ушло в счет уплаты долгов суженого… И если этот удар судьбы лодка любви выдержала – в 1775 году у молодых родилась будущая мама Пушкина, Надежда, то дальше стало хуже. Разбилась семейная лодка не столько о быт, сколько о причудливый ганнибальский характер.

Появившийся ребенок, Надежда, Осипу Абрамовичу совершенно не понравился – предположительно за недостаточно темный цвет кожи (у Надежды Осиповны были желто-коричневые ладошки). Видимо, вступая в брак, планировал темнее. Недовольный Осип оставляет удивленную Марию и, уединившись в Михайловском, объявляет селу и миру, выйдя утром на крыльцо, свою первую жену лично для него несуществующей, что давало ему несомненное право жениться повторно. Впрочем, и повторное бракосочетание счастья не принесло: если первая жена, Мария Алексеевна, будет преследовать Осипа за двоеженство, то вторая – за растрату ее денег (причем, возможно, Осип и не тратил ничего, а просто подмахнул не глядя какую-то долговую расписку). Скрыться от недовольных женщин ему удастся только за 2 тысячи километров – уже в качестве наказания (наименьшего из вероятных), на черноморском флоте по протекции брата Ивана.

Через 23 года после соединения Осипа Абрамовича с Марией Алексеевной свадьбу сыграют родители нашего великого поэта – Сергей Львович Пушкин и Надежда Осиповна Ганнибал. Гены Ганнибалов и Пушкиных будут аккуратно переданы потомству, в том числе и старшему сыну Александру. Уточним, какие именно гены.

Абрам Ганнибал и сын его Осип отличились двоеженством, при этом Абрам родил 11 детей. Последнюю дочку, Софью, примерно в 63 года, когда жене уже было за 50.

Другой сын Абрама Петровича, знаменитый Иван, был холост и детьми не отличился.

Третий сын, Петр, произведя в течение 9 лет законного брака троих детей, как и брат Осип, сбежал из семьи с приглянувшейся девицей и первым из Ганнибалов стал участником тяжбы за алименты на высочайшем уровне – дело разбирали Екатерина II с Гавриилом Романовичем Державиным. Договорившись в итоге с женой, Петр Абрамович уединяется в селе Петровском, что неподалеку от Михайловского, и организует там производство вкуснейших настоек и гарем с крепостными девушками. Плодился и множился Петр Абрамович уже без оглядки на возможные алименты. Просто от души.

На этом фоне путь Александра Пушкина – крепкий законный брак с последующей гибелью за честь супруги – выглядит чем-то оригинальным и инопланетным.

Отдельной строкой надо сказать о четвертом сыне Абрама Петровича – Исааке, который к буйству ганнибальских красок добавил еще и колоритную криминальную хронику. Исаак любил выпить, а, выпив, не любил себя в чем-то ограничивать. Как-то в период царствования Екатерины, не дождавшись Пасхи, Исаак Абрамович хорошо с утра приложился к шампанскому, опоздал к церковной службе и очень возмущался, что начали без него. В качестве компенсации решил навестить молодую вдову, к которой ранее присматривался. Но вдова не пустила его на порог, заняла круговую оборону и, видимо, сказала еще что-то обидное Исааку про его поведение в Великий пост.

День пропадал – и Исаак Абрамович, вернувшись к себе в Воскресенское, собрал отряд из крепостных, оперативно провел тактическое обучение и повел в атаку – ведь был он героем Отечества в сражении при Столовичах, когда отряд под командованием Суворова разбил ополчение Михаила Казимира Огинского, родного дяди автора знаменитого ля-минорного полонеза.

Если карфагенский Ганнибал в свое время Рим так и не взял, то Исаак Ганнибал был в тот день более успешен: усадьбу вдовы разгромил, а бедную несчастную женщину избил – не до полусмерти, а более того, к величайшему сожалению.

Тяжба по делу убийства вдовы тянулась долго – Исаак Абрамович умело пользовался бюрократической волокитой и тем, что за погибшую от побоев вдову никто не ратовал. А чиновник, поехавший, чтобы доставить злодея Исаака в Псков, загулял с ним в Воскресенском, благо что настойки брата Петра Ганнибала были и впрямь восхитительны. Следующий чиновник, которого послали узнать о том, что же случилось с первым (…сына он теперь меньшого шлет на выручку большого…), также остался в Воскресенском надолго. Если сыновья царя Додона пропадали из-за ослепительной шамаханской царицы, то в этом случае виноваты были настойки Петра Абрамовича, которые так полюбились чиновникам. Лет через пять дело за давностью происшествия закрылось.

Бойкие были Ганнибалы. Энергичные, жизнерадостные.

Предки у Саши сильны в математике

Практически все Ганнибалы, и прежде всего Абрам Петрович и его сын Иван, были блестящими военными инженерами, артиллеристами, а значит – дружили с математикой. Одно из первых профессионально-технических училищ России, созданное во времена правления Анны Иоановны, называлось арифметическо-артиллерийским.

И хотя Александр Сергеевич Пушкин в последний год жизни (в мае 1836-го) приобрел книгу по аналитической теории вероятности, но все-таки математические гены обошли классика за три квартала.

Икс у нашего дивного гения на уроках математики в Царскосельском лицее был постоянно равен нулю, вне зависимости от времени года и параметров уравнения. А в сказке о царе Салтане тридцать три богатыря умудрились выйти на берег попарно под чутким руководством старшины, дядьки Черномора. Правда, последнему есть объяснение. Однажды в Лицее учитель математики Яков Карцов пересадил Пушкина на заднюю парту за то, что тот не мог поделить именно тридцать три на два: Пушкин пытался подобрать целое частное, а оно в тот день не подбиралось. И Александр Сергеевич решил добить лицейскую задачу в своей сказке, где все прекрасно делилось нацело друг на друга по просьбе автора.

Мать Пушкина

Серьезной проблемой для Надежды Осиповны было свободное время – ведь его было много: основной работой матери Пушкина была беременность. Восемь детей родила Сергею Львовичу Надежда Осиповна, но только трое дожили до самостоятельной жизни (совершенно не представляю себе, как выживали бы Пушкины, если бы все дети остались в живых, – на что они существовали бы при вопиющей хозяйственной безалаберности Сергея Львовича и устойчивой склонности сыновей к азартным играм…). Крепостные в деревне и прислуга в городе готовили, убирали, бегали в лавки и стирали, гувернеры гуляли с детьми. И в отсутствие смартфона, ноутбука и телевизора остроумная, хорошо владевшая французским Надежда Осиповна часами сидела в своей темной спальне и грызла ногти. А то вдруг принималась гонять дворовых, сопровождая гонения легкими оплеухами, – ведь не было в доме порядка. Снова впадала в медитативный транс с ногтями, пока не приходило озарение: надо немедленно переставить всю мебель в доме – и в этот процесс тут же втягивались все домашние, способные передвигать комоды и одобрять новый домашний дизайн. Но любимым делом супруги Сергея Львовича были все-таки московские балы, где можно блеснуть грацией, отобрав внимание мужчин у молоденьких московских красавиц.

Надежда Осиповна Ганнибал – мать Александра Пушкина

Еще Надежда Осиповна любила дуться на мужа, – это ведь тоже важное хозяйственное занятие замужней женщины. Ну а когда в ее крови начинал колыхаться ганнибальский тестостерон, отставной майор лейб-гвардии Измайловского полка Сергей Львович Пушкин прятался по углам, тщетно пытаясь защититься от летевших в него градом колкостей и резкостей…

Отец Пушкина

Сергей Львович как-то собрался стреляться на дуэли. За брата. Намерение – это, безусловно, уже часть реальности, но только ее специфическая часть. Представить Сергея Львовича хладнокровно смотрящим в дуло наведенного на него пистолета и решительно стреляющим в ответ очень трудно. А вот активно намеревающимся он легко предстает перед глазами: он это дело так не оставит! Вот увидите. Буквально на днях. Он еще всем покажет! Но только не сегодня. Завтра? Нет, завтрашний день тоже плотно занят…

Это был человек намерения.

На его большом письменном столе подолгу лежал лист белой бумаги, на котором должны были возникнуть прекрасные стихи, подробные письма или какой-нибудь иной мир зафиксированных мудрых мыслей. Но лист подолгу оставался чистым При этом, ненаписанное ненаписанному рознь. Ненаписанное Сергеем Львовичем было особым: мощным и неподражаемым – он в это верил. Просто не любил он переводить свое внутреннее возвышенное состояние в банальные письменные знаки. Ведь его энтузиазм, вдохновение и творческий подъем обязательно исказятся, превратившись в дискретные слова общего употребления… это будет уже не то. Совсем не то.

Сергей Львович Пушкин – отец поэта

Сергей Львович был профессиональным собеседником, человеком компании и застолья. А беседа в эпоху русского Просвещения и особенно в эпоху Золотого века стала неотъемлемой частью культуры – такой же, как музыка или литература. Умение составлять, вести разговор, выслушивать собеседника, в нужный момент выдавая остроты и каламбуры, ценилось на вес золота. Вообще, поддержание разговора можно сравнить с поддержанием огня, когда мы не даем ему затухнуть – раздуваем угли, подбрасываем дрова…

«Разговор требует тех же качеств, как и хорошая книга…», – писал Евгений Боратынский. – «Автор берет лист бумаги и старается наполнить его как можно лучше… вот и разговаривающие желают как можно лучше наполнить промежуток времени тем же самым издельем…»

Именно поэтому к Сергею Львовичу съезжались многие литераторы и государственные деятели. Обеды у Пушкиных были ужасными, и Антон Дельвиг сильно не преувеличивал, когда в мае 1827 года приглашал удивленного Пушкина на обед к его же родителям ироничными стихами:

Друг Пушкин, хочешь ли отведать

Дурного масла, яиц гнилых?

Так приходи со мной обедать

Сегодня у своих родных.

Но качество разговора перекрывало все. Люди получали огромное удовольствие от хорошей беседы…

Вернемся к Сергею Львовичу. Итак, пальцы его к перу тянулись неохотно, и, глядя на пальцы, перо также не считало себя обязанным тянуться к бумаге. А ведь сам-то он в душе считал себя поэтом… Ну, не воином же ему себя считать?

Боевые свойства по генетической линии Сергею Львовичу совершенно не передались. Хоть он и служил в Измайловском полку и Егерском батальоне, но совсем не производил впечатления строевого офицера. Расслабленный, созерцательный, меланхоличный, слывший подкаблучником своей своенравной и вспыльчивой Ганнибалыпи… Нет, не походил он на того, кто мог повести роту в атаку. Не передались ему и авантюрные гены – готовность пойти на риск отсутствовала напрочь. А ведь в роду Пушкиных были не только женоубийцы, но и отчаянные мошенники, которые буквально сразу же после рождения Сергея Львовича учудили первую крупную российскую авантюру, связанную с выпуском значительного объема фальшивых денег на высоком государственном уровне…

Измайловский полк

Но вот что удивительно: не прилагая серьезных усилий, Сергей Львович выходит в отставку по гражданской службе статским советником – в том же классе, что и Александр Сергеевич Грибоедов, который привез в столицу подписанный при его активном участии Туркманчайский договор с персами на 20 миллионов рублей серебром в пользу России и был затем направлен в Тегеран на верную и неминуемую смерть.

По воинскому званию отец Пушкина дослужился практически до звания отважного гусара эпохи Петра Каверина, при этом Сергей Львович ни в каких боях не участвовал. Можно сказать, что служба Сергея Львовича, а перед отставкой он занимал командно-административную должность в резервной армии в Варшаве, текла параллельно, сама по себе. Служба – это нечто обременительное, подотчетное, а Львовичи были людьми хорошего, легкого настроения.

Сегодня мы уверенно можем сказать, что работа и миссия отца Пушкина заключались в том, чтобы произвести на свет национального гения. Но мог ли сам Сергей Львович при жизни в это поверить? Он так же, как и все мы, хотел, чтобы его уважали, чтобы с ним считались, им интересовались. Сергей Львович боялся остаться без гостей, без аудитории. Оказаться лишним. Выпасть из контекста эпохи. А именно так и получилось. В 66 лет с интервалом в 10 месяцев Сергей Львович теряет сначала жену, потом гениального сына и чувствует, что проваливается в безысходный вакуум: дочь Ольга в Варшаве, сын Лев на Кавказе. Наверное, вспомнит тогда, что сына Александра не сильно баловал при жизни вниманием и три года после Михайловской ссылки не разговаривал с ним, играя в обиду… Сергею Львовичу так захочется теплоты, что он будет свататься – и ладно бы к Анне Петровне Керн (с кем не бывало), – так ведь к ее дочери! И разница в 48 лет при своих «под восемьдесят» его нисколько не смутит…

Но вернемся назад. На наших часах еще только начало XIX века.

Детство гения

Как правило, человек несколько раз за жизнь серьезно меняет и свой облик, и свой стиль бытия. Пушкин до восьми лет был неуклюжим и достаточно полным, по утверждению старшей сестры Ольги. Он никуда не спешил, был чистым даосом: одной из самых ярких картин этого довольно темного (мы на удивление мало что знаем наверняка!) периода является его сидение на дороге – думается, все-таки на краю дороги (фур и электросамокатов, допустим, не было, но кареты проезжали). Пушкин сидел на обочине и просто наблюдал за тем, как текла жизнь. Был до пятницы совершенно свободен… Вечером его находили и отводили домой. Удивительная симметрия с Батюшковым в период его безумия: когда Константина везли в немецкую клинику Зонненштейн (1824 год; группу сопровождавших лиц возглавлял Жуковский), в районе Дерпта он сбежал. Батюшкова долго искали и нашли за 12 километров от города именно сидящим на краю дороги и меланхолично наблюдающим за потоком бытия.

Пушкин-ребенок. Ксавье де Местр. 1802 год

Вернемся к Пушкину: примерно в восемь лет в нем что-то щелкнуло, и он «запустился»: стал бешеным и неугомонным – таким, каким мы его знаем. Но в доме родителей он тут же превратился в инородное тело.

Родители хотели душечку-милашку – веселого, пушистого и понятного ребенка, и они получили, что хотели, в лице сына Льва. Лев Пушкин был рожден для родительской любви. Надежда Осиповна, конечно же, опекала, как любая мать, и свою дочку, Ольгу. А вот для чего был рожден Александр, Сергей Львович и Надежда Осиповна толком не понимали. Он не был ни веселым, ни пушистым и не подходил для приятного отдыха и умиления родителей. Александр был загадочным, непонятным, непредсказуемым, порою неприятным и ускользающим.

Что-то не то вышло со старшим сыном.

И еще Саша был чрезмерно любознательным. Став Энерджайзером, он мешал, путался под ногами, привносил в размеренную жизнь родителей раздражавшую их суету.

Поэтому их решение – пристроить старшего сына в пансион – напрашивалось само собой. Причем не в Московский благородный (этот пансион был слишком близко, пришлось бы тогда забирать родного Энерджайзера на выходные), а в какой-нибудь из петербургских.

Пансион Шарля Доминика Николя (или аббата Николя) к тому времени сдулся, а вот пансион иезуитов, открывшийся в 1803 году на углу нынешнего канала Грибоедова и Итальянской улицы, напротив – процветал[3]. Серьезный минус: тысяча рублей в год (на наши деньги – более ста тысяч рублей в месяц). Но богемные дворяне относились к деньгам примерно как гусары – главное ввязаться в дело, а деньги уж как-нибудь сами появятся. Хотя, вспоминая о необходимости изыскивать эту самую тысячу, Сергей Львович замечал, что настроение его тут же начинало портиться.

И вот – помните? – как-то в начале лета 1811 года (и в начале нашего повествования) Сергей Львович, не сумев улизнуть со двора, садится в кресло в гостиной, открывает, неторопливо зевая, газету и вдруг отбрасывает ее резко в сторону, вскакивает и пускается в неистовый танец, а сбежавшиеся в гостиную домашние и выскочившая из темной спальни Надежда Осиповна с изумлением смотрят на пляшущего в одиночку главу семьи…

Никто из них тогда не догадывался, что присутствовали они при важнейшем событии в русской истории. Сергей Львович только что прочитал объявление – император Александр I учреждает Царскосельский лицей.

Обучение бесплатное.

Правда, для поступления нужны были связи и рекомендации, причем на уровне министров и членов царской фамилии. Но как раз здесь Сергей Львович чувствовал себя уверенно – благодаря своему дружелюбию связей у него было много. Помог прежде всего друг семьи Александр Тургенев. Он взял на себя хлопоты об устройстве в Лицей своего юного тезки, запустив тем самым его биографию, а через 26 лет, уже по указу следующего императора, будет сопровождать гроб с телом поэта до Святогорского монастыря – то есть закольцует судьбу Пушкина.

Александр Тургенев был на 14 лет моложе Сергея Львовича, но разница в возрасте в Золотой век русской культуры при общении роли не играла.

Помог и другой друг семьи, Иван Дмитриев, который был не только известным поэтом и баснописцем, из первой литературной пятерки, автором знаменитой фразы «мы пахали», но и высоким чиновником: министром юстиции и членом Государственного совета. Эти важные должности он как раз занимал с 1810 по 1814 год. Прелюбопытная шла эпоха: чиновники писали стихи, а литераторы не гнушались становиться министрами и генералами. И, кстати, насчет литераторов: родным братом Сергея Львовича был известный поэт!

Дядюшка

Василий Львович уверенно входил в ту самую первую пятерку литераторов Москвы, что и Иван Дмитриев. Братья Пушкины очень колоритно представляли московскую богему поздней екатерининской эпохи, эпохи Просвещения: даже слуги у обоих братьев писали стихи, настолько все вокруг них было литературно[4]. Слугами-поэтами можно было красиво блеснуть на званых обедах.

Василий Львович женился на первой красавице Москвы, Капитолине Михайловне Вышеславцевой, и брак закончится громким и неприятным разводом. Племянник его через 3 5 лет женится на первой красавице белокаменной, и это закончится смертельной дуэлью.

Зачем вы, мальчики, красавиц любите?

Александр Пушкин всего за два дня напишет, под воздействием популярной, непечатной дядюшкиной поэмы «Опасный сосед», свою печатную поэму «Граф Нулин». Многие вообще считали племянника автором дядюшкиной поэмы. Позже племянник перенесет шумного героя «Опасного соседа» с характерной фамилией Буянов на именины Татьяны Лариной (…мой брат двоюродный, Буянов, в пуху, в картузе с козырьком (как вам, конечно, он знаком)…); а дядюшка в ответ пригласит Татьяну Ларину на страницы своей последней поэмы «Капитан Храбров» (…недавно Ларина Татьяна мне подарила Калибана… Калибан – один из главных персонажей шекспировской «Бури»). То есть племянник будет обмениваться с дядей персонажами так же, как мы обмениваемся сегодня лайками и взаимными подписками.

Пушкин Василий Львович. Ж. Вивьен, 1823. дядя Пушкина

Кстати, в «Евгении Онегине» Буянов назван двоюродным братом автора неспроста. Поскольку Василий Львович – отец персонажа Буянова, а по жизни – дядя Александра, то Александр Сергеевич Пушкин как раз и приходится Буянову кузеном. А учитывая, что Александр называл Василия Львовича «своим парнасским отцом», Буянов может приходиться Пушкину парнасским братом.

Пушкин-племянник оказался в сентябре 1830 года у смертного одра своего дядюшки и слышал его последние легендарные слова – о том, как скучны статьи Катенина[5]. И, кстати, взял на себя организацию похорон, оплатив все расходы, что, безусловно, говорит о любви и уважении к Василию Львовичу: лишних денег у Пушкина, готовившегося к женитьбе, уж точно не было.

Сто рублей

Не имей сто рублей, а имей сто друзей, – дружелюбие Сергея Львовича должно было привести старшего сына на медосмотр и экзамены в открывающийся Лицей. Но кто доставит абитуриента в город на Неве? Сделать это вызвался в спонтанном родственном порыве брат, Василий Львович. Дядюшка хотел поскорее уехать из Москвы минимум по двум причинам – во-первых, ему уже было невмоготу выслушивать бесконечные пересуды о своем разводе с Капитолиной Вышеславцевой. А во-вторых, очень хотелось блеснуть в столице новой колоритной поэмой.

Кстати, о ста рублях. Садясь в карету, Василий Львович вдруг увидел, как Саше при прощании его тетушка, Анна Львовна (сестра Василия Львовича), а также двоюродная бабушка будущего лицеиста, Варвара Васильевна Чичерина, уверенно кладут в карман «на орехи» денежные ассигнации. В сумме, по прикидкам Василия Львовича, выходило рублей эдак сто. Василий Львович занервничал и, сидя в карете, не находил себе места, пока, наконец, не обратился к племяннику в прозе:

– Сань, я тут случайно видел, – мы, поэты первой литературной пятерки, вообще-то в чужие карманы не смотрим, но тут чисто случайно вышло – у тебя деньги мелькнули в карманах – рублей на сто в сумме, тетки да бабки накидали. И я вот боюсь, что ты, егоза такая, вертишься постоянно, а в карете окна приоткрыты – деньги вывалятся из кармана и пойдут летать по ветру. Давай-ка вот как поступим. Ты мне эти деньги дай сейчас на временное хранение, у меня надежнее, чем в банке, ты же знаешь. А потом я тебе их отдам. Поэты из первой пятерки не обманывают, – хорошо, Сань?

Отдав все деньги дядюшке, Саша никогда уже не получит их обратно. Когда на первом курсе в Царское Село приехал Сергей Львович, Александр сказал отцу:

– Папа, ты не мог бы мне каких-нибудь денег дать на карманные расходы? Неудобно как-то, ребята покупают – конфеты там, шоколад. И меня угощают как бедного родственника…

У Сергея Львовича аж челюсть отвисла от недоумения.

– Ка-ак, а с-сто рублей? Тебе же тетки да бабки н-накидали кучу ассигнаций при прощании в Москве? Мы, Пушкины, в чужой карман не смотрим, но я точно видел – рублей сто у тебя в кармане по итогу было!.. Сколько же это орехов…

Ассигнации 25 и 50 рублей

1769 года

– Папа, – прервал отца Александр, – да какие орехи? Все эти деньги еще в дороге взял на хранение твой брат. Сказал, отдаст…

В конце сентября 1812 года в Нижнем Новгороде, где Пушкины спасались от Наполеона и пылающей Москвы, между братьями произошла горячая битва из-за безвозвратно ушедших денег, выданных на орехи будущему лицеисту Александру Пушкину.

Жарко было не только в Москве.

В Санкт-Петербурге

В середине июля 1811 года Александр Пушкин впервые приезжает вместе с дядюшкой и его гражданской женой Анной Ворожейниковой в Санкт-Петербург. По приезде московская компания останавливается в гостинице «Бордо» на Мойке, 82 – это около Фонарного моста. Соседний дом, Мойка, 84, будет первым адресом братьев Виельгорских, в будущем хороших знакомых Пушкина, музыкантов и хозяев самого знаменитого музыкального салона Санкт-Петербурга 1830-х годов на Михайловской площади[6]. Но проживут Пушкины на Мойке, 82 всего ничего, дней 10, так как дяде покажется – видимо, по получению первого счета, – что в отеле его обдирают. Возможно, находившийся в эйфории от столичного бытия Василий Львович немалую часть имевшихся денег к тому времени уже потратил, а при размещении в отеле на цены внимания не обратил. Пушкины съезжают на частную квартиру на Мойке, 13 в дом купца Кувшинникова – сегодня это четырехэтажное серое здание у Конюшенного моста, которое тянется в сторону Невы до Миллионной улицы.

И куда бы дядюшка с племянником ни пошли с визитом, например – навестить поэта и министра юстиции Ивана Ивановича Дмитриева, – Василий Львович везде читает только что написанную поэму «Опасный сосед» и просит Пушкина на время чтения выйти погулять, поскольку, по его мнению, это 16+ (по нынешним меркам это, скорее, 12+).

Александр Тургенев и Иван Дмитриев пробивают выход на министра просвещения Алексея Разумовского, и Пушкина допускают до вступительных экзаменов. Алексей Разумовский – это сын Кирилла Григорьевича Разумовского, генерала-фельдмаршала, бывшего в течение 52 лет президентом Российской академии наук.

Детей у Кирилла Григорьевича, в отличие от знаменитого брата Алексея Григорьевича, фаворита Елизаветы Петровны, было много. И денег было много. Так что снял Кирилл Григорьевич (который со старшим братом Алексеем в юношестве пас волов на Черниговщине и хранил как реликвию свое пастушье платье, показывая его время от времени сыновьям, чтоб не зазнавались) целый дворец на Васильевском острове и превратил его в одну из первых петербургских академий образования – за 50 лет до Царскосельского лицея. Правда, учились там всего шестеро детей – три его сына и трое детей знакомых. Учились недолго, но зато под руководством самого Августа Людвига Шлецера, автора норманнской теории происхождения российской государственности. А года через три продолжили образование уже в Европе.

Старший брат Алексея-министра, Андрей, стал в итоге дипломатом и прославился, в том числе, своей меценатской деятельностью в Вене. В австрийской столице есть особняк[7], построенный на его деньги, и улица, названная в его честь. Но главное – Людвиг ван Бетховен посвятил свою бессмертную пятую симфонию двум меценатам, в том числе Андрею Разумовскому.

Ну а родная сестра министра Алексея Разумовского, Наталья, выйдя замуж, стала Загряжской и породнилась с семейством Гончаровых. Причем мама Натальи Гончаровой, тоже Наталья, в девичестве тоже была Загряжской. Таким образом, у нас две Натальи Загряжские – одна Кирилловна, а другая Ивановна. Наталья Кирилловна Загряжская будет в 1830-е годы частенько принимать Пушкина у себя на Фонтанке[8]и рассказывать ему забавные истории. По сути, именно Наталья Кирилловна является изобретателем первого газового баллончика:

«Теперь меня возят около леса, – говорила она, под лесом имея в виду Летний сад. – Я смерть боюсь, особенно вечером. Ну, как из леса выскочат разбойники и на меня бросятся!.. Я вот что придумала; когда еду около леса, я сейчас кладу пальцы в табакерку, на всякий случай. Если разбойник на меня кинется, я ему глаза табаком засыплю…»

А еще Алексей Разумовский был дедушкой писателя Алексея Толстого и прадедом члена Исполнительного комитета «Народной воли» Софьи Перовской.

12 августа абитуриенты проходят медицинский осмотр и сдают экзамены в Петербурге в двухэтажном доме министра Алексея Разумовского на набережной Фонтанки около Семеновского моста, рядом с казармами лейб-гвардии Московского полка, в районе сегодняшней Бородинской улицы. От абитуриента требовались устойчивые знания русского, французского, географии, физики и начальной математики. Отказали восьмерым – это пятая часть всех поступавших. В середине сентября министр Разумовский снова пригласит сдавших экзамены в свой дом, чтобы провести репетицию открытия Лицея, ведь на нее собирался пожаловать лично император.

Дворец Разумовского

Пушкин на экзаменах знакомится с Пущиным, и следующие полтора месяца они будут постоянно гулять по городу, ездить на ялике на Крестовский остров… третьим к ним иногда подключается Сергей Ломоносов, в будущем известный дипломат – он поработает послом в Бразилии, Португалии и Нидерландах.

Что же видят на прогулках будущие лицеисты?

Стрелка Васильевского острова и Казанский собор

Джакомо Кваренги, автор первого проекта каменной Биржи на стрелке Васильевского острова, развернул свое здание фасадом на Зимний дворец. Он не учел необычайную ширь Невы между Петропавловкой, Зимним дворцом и обустраиваемым местом, а ведь это главная водная площадь города. Поворот в сторону Зимнего дворца у Кваренги можно рассматривать как поклон в адрес Екатерины Великой (просвещение просвещением, но художественную лесть никто не отменял!). А Тома де Томон, перестраивавший Биржу из кирпичей здания Кваренги за год до приезда Пушкина, работал уже в условиях Александровской оттепели – и фасад здания можно было смело поворачивать куда угодно.

Панорамный вид стрелки Васильевского острова в С.-Петербурге, выполненный Дж. А. Аткинсоном в период 1802-18055 гг. Лист 4. Биржа и склад. Новая биржа.

Крепость св. Петра и св. Павла

По легенде, идея ансамбля пришла к архитектору за утренним кофе после бессонной ночи – архитектор никак не мог придумать оптимальный вид стрелки Васильевского острова и очень плохо спал по ночам. Как-то утром в дверь постучалась жена и внесла на овальном подносе кофейник – в центре – и две чашки по бокам. И Жан-Франсуа Тома де Томон вскочил, точно как Сергей Львович летом 1811 года. В кофейнике он внезапно увидел будущую Биржу, а в чашках по бокам – две ростральные колонны. Плюс овальный спуск к Неве…

Пейте кофе по утрам – и вы увидите грядущее!

И в этом же знаковом для архитектуры города и судьбы Пушкина году возводится одна из главных эстетических составляющих столицы, доминанта Невского проспекта – Казанский собор. В течение полувека это будет самый крупный собор в Петербурге с 56 колоннами из розового гранита.

Строился собор по повелению императора Павла I на том месте Невского проспекта, где находилась церковь Рождества Богородицы с чудотворной иконой Казанской Божией Матери. Церкви не повезло – именно в ней в конце июня 1762 года члены Сената и Синода присягнули Екатерине II. Павел, пытавшийся убрать из памяти народной все, что связано с воцарением его матери, постановил церковь эту снести, а на ее месте построить большой кафедральный собор Санкт-Петербурга, да не абы какой, а похожий на храм Святого Петра в Риме.

В год рождения Пушкина провели тендер. Тома де Томон и Чарльз Камерон выполнили эскизы, и Павел скрепя сердце выбрал проект Камерона (который в свое время был обласкан Екатериной). Если бы этот собор был построен, весь Невский проспект пришлось бы перестраивать под него. Человек, выходящий из сегодняшнего Дома книги со стаканчиком кофе, увидав собор Чарльза Камерона, обязательно вздрагивал бы и проливал себе кофе на брюки – таков уж был вид этого громадного собора, ни разу не дружественный. Но через пару недель к Павлу прибежал взволнованный граф Строганов с чертежом в руках.

– Вот! – кричал граф, тоже, кстати, Александр Сергеевич. – Вот что придумал мой бывший крепостной!..

Павел тут же отказывает Камерону и утверждает проект молодого русского архитектора Андрея Воронихина.

Собор Воронихина, напротив, очень тактично вписался в уже имевшуюся архитектуру Невского проспекта[9]. Через 10 лет, 15 сентября 1811 года, в день коронации нового императора, собор был построен и освящен. Пушкин наверняка присутствовал при этом знаменательном событии. Это был первый опыт монументального строительства в XIX веке – именно возведение Казанского собора проложило дорогу последующему преображению города. Так же, как и приезд Пушкина в Петербург проложил дорогу новому русскому языку и сознанию.

Еще одно здание, построенное в 1811 году тем же Андреем Воронихиным, – Горный институт – мощное сооружение, усиленное двумя скульптурными группами. Перестраивалось и здание Адмиралтейства. Город менял свой облик.

А тем временем публикуется список принятых в Лицей, Пушкин – под номером 14, таким же будет номер его комнаты. И подписывать свои первые стихотворения он часто будет числом «14».

«Ветрен и легкомыслен» – напишут в первой характеристике поэта. Но, во-первых, ветреность ветрености рознь, а во-вторых, в городе на Неве вообще хорошо с ветром, так что Пушкин своей ветреностью вполне пришелся ко двору Петербурга.

Вид Казанского собора в 1821 году.

Цветная литография по рисунку Б. Патерсена.

Первый раз Александр с будущими одноклассниками приехал в Царское село 9 октября, и занятия (с Куницыным, и Кайдановым) начались уже на следующий день, за 9 дней до открытия Лицея. Директор Малиновский пишет Разумовскому, что лицеисты одеты в казенные сюртуки, так как многие приличной одежды не имели. Немудрено, что вдовствующая императрица Мария Федоровна отказала императору, когда тот просил направить в лицей братьев. Сергей Львович не ходил, а летал: и на новое обмундирование не надо тратиться!

Глава 2

Лицей: запуск эксперимента

Александр I

Хорошо, когда у человека есть любящая золотая бабушка. Елизавета Алексеевна Столыпина ни в чем не отказывала Лермонтову. Бабушка руфера Карлсона (который живет на крыше) была чемпионом мира по обниманиям. А бабушка Александра I – знаменитой российской императрицей.

Екатерина Великая любила либо красивых, либо образованных. Считала, что для процветания империи достаточно установить просвещенную монархию, то есть ту же самую власть, но с более привлекательным, начитанным лицом. Перейдя от слов к делу, собеседница французских просветителей (с Аидро лично, с Вольтером. – по переписке) составила план интенсивного образования любимого внука Александра.

И да появится в кои-то веки в России эрудированный император!

С сыном Екатерины, Павлом, плотно работала в свое время другая бабушка – Елизавета Петровна, первой написавшая в перерывах между макияжем и танцами специальную учебную инструкцию.

Генералом просвещения при Александре был назначен малоизвестный и загадочный швейцарец Фредерик Сезар Лагарп, который, в соответствии с модой, мог сказать вполголоса, что к светлому будущему должны привести три составные части – конституция, парламент и отмена крепостного права (вместо этих подозрительных иностранных стандартов Россию в следующем веке понесет вперед другая тройка – самодержавие, православие и народность). Лагарп прививал екатерининскому внуку любовь к античности, к рассудительности и к подъему в шесть утра. И вслед за бабушкой составил план формирования личности будущего императора.

А еще Фредерик учил Александра всматриваться в окружающую жизнь – «с холодным вниманьем вокруг». Когда Лагарп отчалил в Европу, Александр Павлович посмотрел вокруг с холодным вниманием и написал учителю:

«Кругом непостижимое творится: все только и делают, что воруют, порядочного человека не сыскать…»

Надо признать, мало, что изменилось с тех пор. Застыло в своей естественной красоте. Но вернемся к образованию Александра I.

Все лучшее внуку! – исполняя это екатерининское наставление, преподавателей старались подбирать особых – тех, кто на дороге обычного образования не валялся. Религиозную практику, например, регулировал сбривший бороду, ходивший в светском костюме и свободно говоривший по-английски священник, на младшей дочери которого женится первый директор Царскосельского лицея. Такого, как Андрей Самборский, надо было хорошо поискать на этом свете, но бабушка Екатерина была упорна в кадровой политике.

Император Александр I. Жерар.

1814. Мальмезон

Из Александра всеми имеющимися в империи силами пытались сделать нового, всесторонне развитого, гуманного человека. И именно на это будет через 20 лет нацелен и Царскосельский лицей – то есть принципы Лицея отталкиваются от наставлений Екатерины Великой.

Далеко не все шло гладко, конечно, и не все исполнители соответствовали пику Просвещения, на который затаскивали первого Александра из Романовых. Да и сама Екатерина, по мере приближения французской революции, потихоньку удалялась от веры во всепобеждающее свойство образования. А загадочный швейцарец Лагарп, уверенно слывший в 1783 году республиканцем, в 1801 году уже будет советовать сохранять нераздельность власти.

Либерализм Лагарпа был мерцающим: то смело вспыхивал, то оперативно угасал – по ситуации. И хотя по факту полученного образования в голове Александра Павловича образовалась изрядная информационная каша, молодой император признался другу Чарторыйскому, что на свободу имеют право не только царь и его ближайшее окружение, но, скорее всего, и все остальные люди. И приблизил к себе справедливого бронебойного Михаила Сперанского.

Несколько слов о личности императора: это был хитрый дипломат, не дававший собеседнику понять своих мыслей. Был легок на слезу и разнообразные ролевые игры: быстро внушал доверие, но столь же быстро из пламени превращался в лед. Возможно, на него давило разорванное детство – кстати, весьма напоминающее детство Лермонтова: бабушка против отца, борьба за внука (Зимний дворец и Павловск Екатерины против Татчинского дворца Павла). Но самым тяжелым ударом было, конечно, кинематографичное убийства отца: Александр, скорее всего, знал о заговоре. Думал, выйдет мягко, но мягко не получилось. Из этого надо было выкручиваться – перед самим собой и всем миром. Например, спасти Европу и въехать в Париж на белом коне…

Понимая, что сам он недостаточно силен для внутреннего управления, Александр выбрал себе две педали: газ (Сперанский) и тормоз (Аракчеев). Нажимая попеременно, в перерывах между войнами, то на одну, то на другую, можно было регулировать сложное движение разраставшейся империи.

В молодости, пребывая в романтичном настроении (будущий император в юности еще и подолгу играл на скрипке, опять-таки как Аермон-тов), Александр мечтал сделать в России республику, где дарованная царем свобода переходила бы в повальное счастье граждан, сам же он при этом незаметно уедет с красивой женой доживать деньки в скромном шалаше на берегу Рейна… красота! Но когда романтичное настроение сменялось повседневным и император не мог договориться с собеседником, он кричал: «Я так хочу, а значит, так и будет!»

Либерализм был мерцающим – от учителя.

Слишком сильное сближение с реальностью портит мечту. А мечтать тогда было модно: в империи резко возросли ожидания перемен. Но делать сказку былью Александр не спешил.

На собраниях Негласного комитета, в начале царствования[10], молодые высокопоставленные люди ходили из угла в угол и в течение пяти лет говорили в приятном волнении, что надо что-то делать с Россией. Точно так же потом будут вести себя и декабристы.

Но жизнь от разговоров в приятном волнении почему-то лучше не становилась, что начинало вызывать некоторое раздражение.

А потом планам по переустройству помешал (а может, и помог, став уважительной причиной, из-за которой переустройство не происходило) Наполеон. Идею внутреннего преображения Державы, занимавшую вначале сознание Александра, плавно сменит более реальная в плане реализации идея спасения Европы от Наполеона.

Есть и другая версия: каждый раз, планируя грандиозную внутреннюю реформу, Александр ждал знака свыше для старта преображения страны, а наверху по этому поводу легкомысленно молчали. Знаков и сигналов не было…

И тем не менее Александр пробовал нажать на газ.

Михаил Сперанский

В России в XVIII веке было два великих человека из простых, не дворянских семей, которые, несмотря на невзрачное происхождение, достигли максимальной высоты на государственном и научном поприще. И оба они Михаилы: Ломоносов и Сперанский. Второй появился на свет через 7 лет после смерти первого. Оба воплотили своей судьбой известную формулу следующего века «кто был. ничем, тот станет всем». Текст этой песни был написан через 100 лет после рождения Сперанского.

А родился Сперанский в семье сельского священника Владимирской губернии, то есть к сановной аристократии отношения не имел никакого, – и именно это и потребуется императору. Нужен будет человек из другого теста, без родства и сращивания с придворными кругами.

За то, что с ранних лет Михаил активно подавал надежды при обучении, он получил звонкую фамилию – Сперанский (от латинского sperare – «надеяться»). Ни отец, ни дед Михаила фамилии не имели. Но можно быть счастливым и без фамилии, даже в эпоху Просвещения. И наоборот – стать несчастным с фамилией Романов.

Интересно, что первое свое путешествие Сперанский предпринимает для встречи с тем самым оригинальным протоиереем Андреем Самборским, который обучал в то время юного Александра I. А потом именно на даче у Самборского в Павловске 2 5-летний Сперанский познакомится с 16-летней англичанкой Елизаветой Стивенс, гувернанткой семьи графа Шувалова. Елизавета станет его женой, но, родив ему дочку, скоропостижно скончается от чахотки. Сперанский чуть с ума тогда не сойдет, будет бесцельно бродить по улицам в дождь и ветер, на целый месяц бросит работу, а потом наоборот – весь с головой уйдет в работу и заботу о дочери. И больше уже не женится[11].

Когда будущему императору Александру было 14 лет, Михаил Сперанский оканчивал Петербургскую Духовную академию (туда направлялись лучшие слушатели провинциальных семинарий России). Окончил ее настолько хорошо, что его немедленно оставили преподавать, причем превращение студента в профессора (математики, физики, красноречия, а чуть позже и философии) происходило тогда на удивление быстро.

Удивительно было еще и то, что в Александро-Невской семинарии изучали высшую математику, физику и французский язык на примере саркастических произведений собеседников царицы – Вольтера и Дидро.

Михаил Михайлович Сперанский родился через 6 лет после дяди Пушкина и всего через 2 года после отца поэта (Сергей Львович появился на свет в один год с Бетховеном), но это был уже человек другого времени, инакомыслящий человек. Сперанский – это водораздел между романтическим неторопливым веком Просвещения и новой эпохой – наполеоновского нашествия, «Евгения Онегина» и «Героя нашего времени», железных дорог, автомобилей, пулемета и взаимного террора.

Михаил Михайлович появился в нужное время в нужном месте. Как раз не хватало таких людей: образованных, честных, схватывающих на лету, приятных в общении и скорых на профессиональную и сложную работу, способных уделять ей по 18 часов в сутки…

По табели о рангах Сперанский будет взбираться с бешеной скоростью, устанавливая фантастические рекорды – как будто он прыгал с шестом, тогда как другим шест для прыжков не выдали.

Полагалось: дистанцию с 9-го класса (титулярный советник) до 5-го класса (статский советник) проходить за 15 лет. Это официальная средняя скорость движения государственного чиновника по карьерной лестнице.

Сперанский проходит эту дистанцию менее, чем за 3 года. Такое никому не только не удавалось, но и не снилось. Причем его никто не толкал, не продвигал. У него не было любящей бабушки с ценными наставлениями и материальными ресурсами, но как раз из него-то и получился требуемый эпохе разносторонний гуманный человек, скорый на ум.

И не только разносторонний, но и независимый: Сперанский станет идеальным чиновником и совершенным ревизором (не он ли должен был приехать у Гоголя после Хлестакова?) – он не брал взяток, чем поражал и шокировал местные сообщества, и первым в России во время ревизий начал лично принимать население с жалобами, до него эта мысль никому не приходила в голову. Более сотни чиновников лишились своих должностей после таких приемов. И если в Европе коллективное ощущение страха связано с приходом викингов или гуннов во главе с Аттилой, то российские чиновники пуще смерти боялись приезда Сперанского.

Один нечистоплотный сибирский чиновник накануне его ревизии (Сперанский на 2 года был поставлен генерал-губернатором Сибири) сошел с ума и умер. А другой в припадке горячки – видимо, чтобы не сгореть от стыда, – бросился в Ушаковку (это правый приток Ангары). Бросился неудачно – был все-таки вытащен из воды полумертвым (даже утопиться как следует не умели чиновники). Правда, вскоре скончался, настояв на своем. То есть неискоренимые взяточники пытались свести счеты с жизнью еще до прибытия Михаила Михайловича – упреждающе.

Страх и ужас наводил первый принципиальный человек, облеченный властью на Руси. И уж конечно, дворяне невзлюбили этого безродного выскочку. Особенно, когда за 2 года до открытия Царскосельского лицея по инициативе Сперанского издаются беспрецедентные указы: один отбирал у придворных право переходить на гражданскую службу с высоким чином[12], другой требовал от всех чиновников 8-го и 5-го класса[13] подтверждения образования. Либо университетский диплом на стол, либо с вещами на ЕГЭ для чиновников! А еще Сперанский начал кошмарить дворянство налогами на их имения…

Такой человек в сто раз хуже и опаснее Наполеона. И хорошо еще, что дело обошлось отставкой и пермской ссылкой. А могли бы и на кол посадить, чтобы знал, на что руку поднимает!

Многие ополчились против Сперанского (еще одно массовое российское ополчение), но главный удар нанес Николай Михайлович Карамзин при ощутимой поддержке любимой сестры императора, Екатерины Павловны. Государственный историограф преподнес императору, гостившему у сестры в Твери, свою «Записку о древней и новой России», где доказывал, что ничего менять не нужно. У нас свой путь, который не приемлет модную западную тройку (конституцию, парламент и разделение властей). Нам ничего подобного не требуется – мы только испортим этим прелесть нашего бытия.

В итоге Сперанского обвиняют в шпионаже (и здесь он опередил время) и отправляют в Нижний Новгород одуматься. Когда за 4 года до этого Наполеон на встрече в Эрфурте предложил Александру I обменять Сперанского на какое-нибудь королевство, это было воспринято как шутка.[14]

Но в 1812 году в шутке Наполеона желающие усмотрели подтверждение шпионажа Сперанского. Узнав о выдвинутом обвинении, Сперанский был в шоке: вместо бумаг стал укладывать в портфель свою шляпу… потом упал на стул – хорошо еще, что обошлось без инсульта…

В Нижний Новгород во время наполеоновского нашествия приезжает и Карамзин. И – удивительное дело! – Сперанский и Карамзин, встретившись на Волге, подружились! И поддерживали друг друга вплоть до смерти Карамзина в 1826 году. Кстати, Сперанский находил общий язык и с Аракчеевым, также происходившим из незнатной семьи. Они, такие разные, уважали друг друга.

Судьба Сперанского и удивительна, и трагична. Он был востребован на самом высшем уровне – у четверых императоров (один из которых даже снял с себя на заседании Тоссовета орден Андрея Первозванного и надел его на Сперанского – за создание 15-томного свода законов Российской империй). Он многого не успел и был, несомненно, способен на большее.

Но как минимум еще одно дело (кроме 15-то много свода законов) он довел до конца: за год до своей отставки Сперанский запустил Царскосельский лицей.

Император Александр сказал как-то, беседуя с ним, что неплохо бы его братьям – Николаю и Михаилу – поучиться в каком-нибудь толковом учреждении, можно даже вместе с простыми смертными, вот и флигель Царскосельского дворца не пустовал бы зря. Будут под боком, а раз под боком, то и под присмотром…

Сказал вскользь, вполоборота, a propos, смотря в окно, тут же переведя тему. Но точно знал, что в ближайшие дни ему на редактуру и подпись ляжет талантливый проект «толкового учреждения». Император не ошибся – Сперанский зажегся идеей элитарного образовательного учреждения, и проект действительно вскоре лег царю на подпись.

Государственному секретарю-реформатору, который прекрасно чувствовал нарастающее сопротивление переменам, захотелось, чтобы хотя бы какая-нибудь перемена с его участием в российской жизни произошла. Изменить вертикаль власти было слишком трудно. Но можно было попробовать очеловечить лицо этой власти. Изменить пустой, хитрый и алчный взгляд чиновника при исполнении…

Сперанский захотел сделать чиновников по своему образу и подобию. Практически – сотворить. Ведь могу же я быть принципиальным и нацеленным на всеобщее благо? Так почему бы другим не стать мне подобными? Просто этих добрых людей никто никогда правильно не учил. Значит, надо сделать такую образовательную структуру, в которой они этому научатся.

Тильзитское свидание 1807 года. Художник Н. Госс

Таким образом, из Лицея должна была получиться своего рода романтическая академия госслужбы, которая выпускала бы всесторонне образованных, принципиальных и свободных людей.

Покоряющих пространство и время.

В преддверии

Числа сами по себе нам мало что говорят – мы не знаем, много это или так себе. Есть, например, и другое число – 130. Примерно столько стихотворений написал Пушкин за время обучения в Царском Селе…

Образование в гуманитарном Лицее было настолько плотным и разносторонним, что двое его выпускников сгодились для флотской службы, а один из них, одноклассник Пушкина, Федор Матюшкин, стал адмиралом.

И при этом обучение и проживание не стоили родителям ни копейки, в то время как стоимость хорошего университетского образования могла доходить до 2300 рублей в год (на наши деньги получается огромная сумма – 270 тысяч рублей в месяц). И еще примерно столько же надо было доплачивать за питание и проживание, если вы не местный. Для сравнения: две тысячи рублей составляли тогда же годовую зарплату профессора Царскосельского лицея…

По Уставу возраст поступивших в Лицей должен был находиться в пределах от 10 до 12 лет, но приняли и 14-летнего Константина Костенского (и немедленно прозвали «стариком»), и 15-летнего сына директора Ивана Малиновского (вполне возможно, Малиновскому-младшему подделали справку о рождений). Получался диапазон от 10 до 15 лет. А это значит, что на одном курсе, или уровне, в Лицее были, по нашим меркам, и четвероклассники, и девятиклассники, – попробовал бы сегодня учитель провести урок в таком классе!..

Историческая справка:

Со дня «запуска», 19 октября 1811 года, и до закрытия, 1 января 1844 года (когда Лицей переедет в Санкт-Петербург на Каменноостровский проспект и будет называться Александровским), Царскосельский лицей выпустит 234 специалиста на гражданскую службу и около 50 человек – на службу кадровыми офицерами в армию.

Вид на Лицей и церковный флигель Екатерининского дворца

Преклонного школьного возраста были и будущий тайный советник Дмитрий Маслов, и будущий губернатор Выборга Федор Стевен, и будущий декабрист Вильгельм Кюхельбекер, который вынужден был откликаться не только на само собой разумевшееся «Кюхля», но и на более смачные – «Глист» и «Сухарь»…

Количество учеников, одновременно находившихся в Лицее, регулировалось количеством установленных кроватей – а их было 55 штук. Раз в три года набирали следующий курс – значит, в 1814 году можно было принять 55–29 (из пушкинского класса отчислили Константина Гурьева) = 26 новых лицеистов. Население России на тот момент составляло примерно 41 миллион человек, но никого, кроме дворян (а их вряд ли было более 1 процента от населения страньь), в Лицей не брали (предложение Сперанского о наборе учеников из всех сословий император вычеркнул). И еще было жесткое правило: одна семья – один абитуриент. Двоюродному брату Ивана Пущина, Петру, в приеме отказали.

Вообще, в учебные заведения при ограниченном наборе поступают либо по блату, либо за деньги. Иногда – в соответствии со знаниями. Деньги при поступлении в Лицей никого не интересовали: процесс курировал царь, а царь был единственным человеком в России, кроме Михаила Сперанского, который не брал взяток (если взяткой считать супербриллиант «Шах», который персы преподнесли Николаю I после разгрома русской миссии и гибели Грибоедова в Тегеране в 1829 году, то это лишь подтверждает правило).

В Царскосельский лицей поступали по титулу или рекомендации. Требовался особый титул или высокий пост члена семьи, либо рекомендация на уровне высшей знати (членов царского дома) или высоких чиновников (министров).

Но был один-единственный человек, который, подтверждая правило, прошел и по третьему, экзотическому пункту (в соответствии со знаниями). Семья Владимира Вольховского происходила из достаточно бедных и незнатных дворян, и к рекомендующим особам им было просто не подступиться. Но Владимир закончил с золотой медалью Московский благородный пансион, и руководство пансиона рекомендовало его к поступлению в Лицей. Неожиданно этого оказалось достаточно. Владимир понимал, что надеяться ему в жизни не на кого, ни обширных связей, ни армии крепостных, работающих на благо барина, у него не было, а значит, опираться он мог только на свои усердие и волю… И Царскосельский лицей Вольховский по прозвищам Суворочка (за аскетический образ жизни) и Sapientia (мудрость) также заканчивает с большой золотой медалью.

Будущим лицеистам повезло, что Мария Федоровна, наложив строгое вето на обучение внуков Николая и Михаила в Царскосельском лицее (уровень знатности абитуриентов показался вдовствующей императрице подозрительно низким), оставила их на домашнем образовании (император не стал пикироваться с матушкой из-за этого).

Если б не вето Марии Федоровны, то не только два места были бы уже забиты великими князьями, но и на другие места конкуренция усилилась бы: многие знатные особы захотели бы пристроить своих отпрысков к великим князьям поближе – можно сделать себе блестящую карьеру, не отходя от парты (вряд ли в этом случае Пушкина протащили бы в Лицей, но наше право – представить, как Николай Павлович, будущий император, сидел бы за партой рядом с Ллександром Сергеевичем, переговаривался с ним по ночам через перегородку и пил бы ром в компании хулиганствующих подростков…).

Историческая справка:

Поступили через титулы и положения родителя: Александр Горчаков (древний княжеский титул), Модест Корф (отец – генерал, высокопоставленный чиновник юстиции), Иван Малиновский (отец – директор Лицея).

Через рекомендации: министр народного просвещения Алексей Разумовский рекомендовал Ивана Пущина, Гавриил Державин – Александра Тыркова (соседи по Новгородской губернии), Александр Тургенев и Иван Дмитриев – Александра Пушкина, Михаил Сперанский – Аркадия Мартынова (крестник) и Алексея Илличевского (Сперанский и отец Илличевского вместе учились в Александро-Невской семинарии), Мария Федоровна (вдовствующая императрица) – Федора Матюшкина, другие представители царской фамилии – Семена Есакова и Сильвестра Броглио, генерал Дмитрий Голицын – Константина Данзаса, генерал-фельдмаршал Барклай-де-Толли – Вильгельма Кюхельбекера (как дальнего родственника)…

Итак, новое образовательное учреждение должно было, обеспечивая всестороннее интенсивное образование и воспитание в замкнутом пространстве, всего лишь за 6 лет (3 года старшей гимназии и 3 года университетской программы) превратить ребенка 10–12 лет[15] в готовых к управлению армейских офицеров или государственных чиновников X или IX класса табели о рангах.

Предполагалось, что выпускник Лицея будет настолько хорошо упакован знаниями, что дальнейшее образование ему просто не понадобится[16].

Учредителей и администрацию не смущало то, что у Лицея не было четкой программы (отсутствовали даже инструкции и методички Министерства образования). Зато были цель, энтузиазм и замечательные преподаватели – как минимум трое были высокого европейского уровня.

Ну а, как известно, там, где трое хороших людей собраны вместе, есть перспектива и будет прорыв.

Трансформация Пушкина

19 октября стало символом школьной дружбы и студенческого счастья.

Когда Пушкина привезли в Лицей, ему не нравилось абсолютно все – от подъема в 6 утра до вечерней молитвы перед сном, которая произносилась вслух по очереди тридцатью лицеистами, – попробуй запнись!

Свою жизнь он сравнивал с монашеской, а свою комнату № 14 называл не иначе как кельей. Загнали обезьяну-тигра в клетку![17]

Во время Михайловской ссылки поэта лицейская клетка превратится в закрытую консервную банку – не будет ни балов с шумным оркестром, ни салонов и кружков с непрерывными разговорами о свободе и литературе под нескончаемое шампанское, ни изматывающих карточных игр до раннего утра.[18]

И тогда, через 8 лет после окончания дисциплинарного учебного заведения, побродив от души по ветреной округе и оглянувшись как следует назад, Пушкин поймет, что именно в Лицее – с жесткими правилами, суровыми запретами и монастырскими кельями – и было его самое счастливое время (возможно, впервые чувство Возвращения Домой возникло у Пушкина 1-го января 1817 года, когда он, покидая после каникул родительскую квартиру на Фонтанке, ехал в Лицей; он почувствовал реальное притяжение: его тянуло в Царское Село, от своих родителей он возвращался Домой…).

В Михайловском Пушкин займется капитальным ремонтом своего прошлого – перестроит его на новой базе. Фундаментом его биографии отныне станет Царское Село. И осенний шедевр «19 октября», написанный во время второй Михайловской осени, – именно об этом.

Если все мы родом из детства, по меткому замечанию Сент-Экзюпери, то Пушкин – из Царскосельского лицея. Юрий Лотман писал, что там, в Лицее, Пушкин осознал себя поэтом. Можно и так: Пушкин осознал себя Пушкиным. Или просто: осознал себя.

Выбрал себя. Благо, было из чего выбирать.

В июне 1817 года он вышел в мир человеком, набравшим силу. А значит, Лицей – это особое место: место самосознания и силы, как говорят йоги и настоящие индейцы.

19 октября 1811 года

19 октября 1811 года, за 7 месяцев до вторжения армии Наполеона, открылся Царскосельский лицей.

На открытие приехали: члены царской фамилии во главе с императором, министры, чиновники профильных департаментов, петербургские профессора – было тесно и торжественно.

Министр народного просвещения Алексей Разумовский замучил всех цензурным прессингом и репетициями речей – примерно как Серафим Иванович Огурцов из «Карнавальной ночи». Все должно было пройти согласно прописанному сценарию с проверенными речами, поскольку рядом с Разумовским приветственные речи будет слушать сам император, курировавший проект.

Побледневший директор, Василий Федорович Малиновский, сгорая под пронзительными взглядами начальников и сгибаясь под грузом ответственности, еле лепетал, читая по бумажке свою речь.

Все остальные тоже живостью не отличались – никому не хотелось оплошать. Говорили о руководящей роли императора в борьбе за элитное образование лучших умов России, о предстоящей счастливой юности тех, кому повезло быть принятым, и о том, что Россия становится страной возможностей благодаря неустанной заботе со стороны царской фамилии и лично императора Александра Павловича…

И вдруг на лобное место вышел молодой неказистый преподаватель и начал говорить – громко, эмоционально и без бумажки. Министр народного просвещения Разумовский побледнел и схватился за сердце: в Тобольск не хотелось…

За три месяца до смерти, через 25 лет после открытия Лицея, Пушкин вспомнит именно эту необычную речь:

И мы пришли. И встретил нас Куницын

Приветствием меж царственных гостей.

Александр Куницын говорил горячо и взволнованно, смело называя лицеистов будущими столпами Отечества. А главное – он ни разу во время выступления не призвал учеников делать что-то ради и во имя императора. Более того, ни разу вообще не упомянул самодержца всея Руси в его присутствии.

Торжество в Царскосельском лицее в 1836 г. по поводу 25-летия лицея Неизвестный художник

Это было ново, волнующе, дерзко. Министр просвещения Разумовский пережил клиническую смерть.

А лицеисты тут же полюбили молодого преподавателя. И в самом деле – далеко не перед каждым образовательным марафоном можно услышать такое напутствие:

«Вы ли захотите смешаться с толпой людей обыкновенных, пресмыкающихся в неизвестности и каждый день поглощаемых волнами забвения? Нет! Да не возвратит мысль сея вашего воображения! Любовь к славе и Отечеству должны быть вашими руководителями», – говорил Александр Куницын.

После его выступления повисла звенящая пауза («жандарм вопросительно смотрит на сыщика, сыщик на жандарма…»). Все ждали реакции императора. И были порЬОажены: император вскочил со своего места и… бросился обнимать оратора!

Даже привыкшему к лести самодержцу хочется иногда живого и настоящего.

По окончании торжественной части знатно-сановная прослойка отделилась, чтобы позавтракать на 11 тысяч рублей (по нынешним временам это очень скромно – где-то на 15 с половиной сегодняшних миллионов) у встрепенувшегося министра Разумовского.

Профессора и педагоги, съехавшиеся со всей столицы, вместе с лицейскими преподавателями поспешили к столу, накрытому директором Малиновским в одной из классных зал.

Ну а новоиспеченные лицеисты, будущие столпы Отечества, скинув синие парадные мундиры, понеслись играть в снежки, благо снег в тот год выпал уже в октябре.

Уставом Лицея играть в снежки не было запрещено, и администрация смотрела на баловство будущих адмиралов, канцлеров и национальных гениев сквозь пальцы. Один лишь заместитель директора по режиму и нравственности, Мартин Пилецкий, пытался остановить несанкционированную игру достопочтенных дворян.

Глава 3

Новшества Царскосельского лицея

1. Прохождение в одном учебном заведении старших классов гимназии (3 года) и университетского курса (3 года) одним и тем же студенческим составом.

Ничего подобного раньше не было.

На начало XIX века самые популярные образовательные структуры были в Москве – это, прежде всего, гимназия при Московском университете, открывшаяся в 1755 году вместе с университетом (знаменитые выпускники гимназии – светлейший князь Григорий Потемкин и литератор Денис Фонвизин) и Московский благородный пансион, созданный в конце 1778 года в связи с катастрофическим переполнением университетской гимназии, где обучение было бесплатным (знаменитые выпускники Благородного пансиона – Василий Жуковский, Александр Грибоедов, Михаил Лермонтов и декабристы – Петр Каховский, Сергей Трубецкой и Александр Якубович).

В Санкт-Петербурге первым престижным образовательным заведением стал пансион аббата Николя (вместе с декабристами Михаилом Орловым, Сергеем Волконским и Василием Давыдовым здесь учился шеф жандармов Александр Бенкендорф), но в начале XIX века образовательную инициативу перехватил Иезуитский благородный пансион (где учился поэт и друг Пушкина, Петр Вяземский, уважительно отзывавшийся о полученном там образовании).

Возвращаясь к Царскосельскому лицею, отметим, что из всех невоенных образовательных учреждений в России, только здесь выпускникам могли присвоить IX класс табеля о рангах (что автоматически означает начисления годового оклада в 800 рублей при поступлении на работу; на наши деньги это примерно 95 тысяч рублей в месяц – вполне неплохая зарплата молодого специалиста).

2. Преподавание в Лицее велось только на русском языке. Большинство преподавателей – русские.

Александровское время – это время французского языка, многие дворяне с трудом писали по-русски (и среди многих – с трудом выражавшиеся на языке родном Татьяна Дарина и Михаил Бестужев-Рюмин, который в камере Петропавловской крепости писал показания на французском, чтобы потом со словарем переводить написанное на родной язык).

Она по-русски плохо знала,

Журналов наших не читала

И выражалася с трудом

На языке своем родном,

Итак, писала по-французски…

А в Царскосельском лицее стали преподавать и писать по-русски.

Главная аудитория Царскосельского Лицея

3. Преподаватели (в основном) – молодые люди до 30 лет.

Хорошо, когда преподает молодой и энергичный человек. Между учителем и учеником нет разрыва в несколько поколений, а значит, вероятность взаимопонимания велика…

Преподавателю права, экономики, юриспруденции Александру Куницыну (не сказавшему ни слова о благотворной роли царя в приветственной речи), который учился в Геттингенском университете вместе с Николаем Тургеневым и Петром Кавериным, было 29 лет.

Николаю Кошанскому, который отвечал за русскую словесность и латынь и утверждал на лекциях, что каждое лишнее слово есть бремя для читателя, было 30.

Александру Ивановичу Галичу, историку и словеснику, также выпускнику Геттингена, было 28. А преподавателю математики, физики и черчения Якову Карцову – вообще 26!

Возрастом давил только 5 5-летний преподаватель риторики и французской словесности Давид Иванович де Будри, но, являясь младшим братом убитого в теплой ванне героя французской революции Марата[19], он был частью живой истории. Пушкин, кстати, был его лучшим учеником.

Другой частью живой истории был преподаватель музыки и хорового пения польский композитор Вильгельм Теппер де Фергюсон[20]. Вильгельм лично встречался с Моцартом и Гайдном, а значит, лицеисты находились в одном рукопожатии от величайших музыкальных гениев эпохи.

Всего же в Лицее преподавали 7 профессоров. Каждому выделили благоустроенную квартиру неподалеку от работы и оклад в 2 тысячи рублей в год (на сегодняшние деньги – примерно 230 тысяч рублей в месяц). Много это или мало? При условии хорошей казенной квартиры, нерасточительной жены (которую государство не выдавало) и кормежки за счет заведения – в принципе, неплохо. Для сравнения: Лермонтов просил у своей золотой бабушки себе на транспортное средство – коня – около полутора тысяч рублей (сегодня – порядка двух с половиной миллионов, то есть цена нового автомобиля). Иными словами, годовая зарплата лицейского профессора – это четыре третьих коня Парадера, купленного автором «Демона».

А, с другой стороны, зачем профессору конь? Ему книги нужны. А в степь, как ветер, пусть Лермонтов улетает.

4. Запрет на поездки домой в течение всего периода обучения, а в течение первых четырех лет – на выход за пределы парковой зоны вокруг Лицея. Родители могут посещать учеников только по праздникам.

В наше время даже в кадетских училищах родителям старшеклассников дозволялось приезжать вечером в любой день и в течение часа видеть свое чадо. А при хорошей учебе и нормативном поведении взвода кадеты в субботу распускались по домам с ночевкой, если дом в той же местности имелся.

В Царскосельском лицее про подобные послабления и демократические свободы надо было забыть сразу, от входа. До свидания, мама – в буквальном смысле: никакой связи с внешним миром. А кроме официального запрета, существовал еще и финансовый: на поездку от Петербурга до Царского Села извозчики поначалу запрашивали аж 25 рублей (сегодня это в районе 35 тысяч). Таким образом, формирование лицейского братства проходило в вынужденном, плановом порядке. Лицеистам просто деваться было некуда: находясь вместе в замкнутом пространстве, они делали все вместе друг с другом, нарабатывая общность.

5. Запрет на ношение очков.

Возможно, составители Устава вспомнили, что еще недавно очки на публике носил Робеспьер. Началось с очков, а кончилось казнью короля и королевы.

К тому же лорнет (очки на ручке) стал модной забавой. Юноши только делали вид, что плохо видели, а на самом деле им так удобнее было разглядывать девушек. Ну и потом, если в России начать пристально вглядываться во все в очках, то можно слишком сильно расстроиться.

Короче, очки решили запретить. Кому надо – прищурится.

Непросто приходилось Антону Дельвигу, который действительно был близоруким. Дельвиг говорил, что когда, по окончании Лицея, он надел очки, то удивился, ведь до этого все женщины казались ему абсолютными красавицами, а оказалось, что это не совсем так. Очки ужесточали реальность.

К сожалению, красивая женщина, которую Дельвиг выбрал себе в жены (а ведь выбирал-то Антон уже в очках…), стала одной из причин его преждевременной смерти.

Возможно, у Дельвига были неправильные очки.

6. Впервые в российском учебном заведении отменялись телесные наказания.

Взрослых дворян запрещалось пороть с 1785 года, что следовало из «Жалованной грамоты дворянству», изданной Екатериной II. Продолжали пороть крестьян, которые оставались безграмотными (им Грамоту не жаловали), и учеников образовательных учреждений – для улучшения качества знаний.

Подобная образовательная практика была распространена во всем мире. В элитном европейском Итоне, например, перестали пороть только в 1984 году (видимо, в знак солидарности с Джорджем Оруэллом). А до этого каждую пятницу после занятий над туманным Альбионом раздавался не только вой собаки Баскервилей, но и стоны будущих политических лидеров британской империи, которых пороли розгами или тростью по оголенной части тела, предназначенной для упорного образовательного высиживания.

В том же 1984 году в Советском Союзе выходит мультфильм по поэме Даниила Хармса «Плих и Плюх», из которой (видимо, в знак солидарности с прекращением порки в Итоне) были убраны следующие строки:

Если кто не знал урока,

Не умел спрягать глагол,

Бокельман того жестоко

Тонкой розгою порол.

С дозволения Павла I и Марии Федоровны генерал-майор Матвей Дамсдорф, обучавший их сыновей – Николая (будущего императора) и Михаила, не только бил их линейкой по рукам, но и, в преподавательском угаре, головой об стенку. А также порол розгами, привязав к ручке кровати. После этого ученики моментально решали любое биквадратное уравнение и, не задумываясь, называли столицу Мадагаскара.

Возможно, если бы Николая Павловича не били в детстве головой об стенку, он тщательнее вникал бы в тексты Лермонтова и не делал бы категорических замечаний к пушкинскому «Медному всаднику». Лучше царей в детстве головой об стенку не бить – гражданам страны это потом обязательно аукнется.

Кстати, юный Николай Павлович, запомнив приобретенные в процессе образования синяки на голове и рубцы на теле, отыгрался на следующем воспитателе – Федоре Адуланге. Однажды, осатанев от латинской грамматики, Николай незаметно подошел к учителю и вцепился зубами в его плечо, прокусив до крови.

Суровы будни царского образования…

В Лицее, по крайней мере, до увольнения директора Энгельгардта в 1823 году учащихся не пороли. В качестве мер воздействия применяли поэтапное урезание порциона, а позже отвели помещение под карцер, но сажали туда особо отличившихся не более чем на три дня.

И еще: наша традиция досок почета и позора начинается именно в Царском Селе. Первую доску почета повесил первый директор Лицея, Василий Федорович Малиновский, что, однако, не встретило понимания у министра просвещения Разумовского.

7. Впервые в учебном заведении активно действовала система рейтингов и иерархических списков.

Рейтинги сопровождали лицеистов все 6 лет обучения. Списки учеников, выстроенные по успеваемости и поведению, вывешивались на стене с первого же месяца. По этим спискам лицеистов рассаживали, причем не только в классе, но и в столовой. И при выпуске назначаемый класс в табели о рангах (а вместе с ним и базовый оклад) четко соответствовал рейтингу успеваемости за годы обучения.

Принцип рассадки в столовой назывался «ближе к каше». То есть, чем лучше ты учишься, тем ближе сидишь к гувернеру, который эту кашу раздавал, и тем больше вероятность, что тебе перепадет на пару поварешек побольше, а если супа – то и погуще. Идея совмещения образовательного и гастрономического стимула – всесильная, потому что верная. То, что вас отсадили в классе, вы легко переживете, а в ином случае еще и спасибо скажете. То, что вас выпороли в пятницу за плохое усердие, больно и позорно, но и к боли, и к позору можно приспособиться, человек – существо адаптивное. А вот когда ваш желудок требует дозаправку, а каши вам дали мало, когда в обед ваши глаза видят, как однокласснику достаются щи с чарующей густотой, тогда как в вашу тарелку от гувернера поступает унылая ненасыщающая жижа, – нейроны вашего мозга наконец-то могут прийти в необходимое движение. К голоду, на фоне соблазнительных запахов, растущему организму не приспособиться. Ни дорогая мамочка, ни золотая бабушка к вам вечером с обворожительными пирожками не приедут, – это вам не дисциплинарное кадетское училище, это классический Лицей!

Ну а раз нейроны мозга пришли в движение, то промежуточная цель образования достигнута.

Со второй половины XX века система рейтингов используется повсеместно. В Советское время всех выпускников вузов, точно так же, как ив 1817 году, выстраивали по среднему баллу за весь период обучения. Первый в списке мог выбрать любое из имеющихся распределений (в те давние времена «распределением» называли заявки на молодых специалистов от предприятий и научно-исследовательских институтов), последнему в списке выбирать уже не приходилось.

8. Обучение с 1 августа по 1 июля.

Забудьте о роскошных школьных каникулах, когда три летних месяца можно пинать грибы, бить баклуши и пролеживать бока. Летний отдых в Царскосельском лицее состоял всего-навсего из 31 календарного июльского дня, и это при том, что во время нескончаемого учебного сезона у лицеистов был только один выходной в неделю (воскресенье). Так что 1 августа, когда другие дети, родители которых выбрали для своих чад счастливое детство, брали корзинки и шли по грибы да по ягоды, несчастные узники образования в Царском Селе садились за парты и вгрызались в знания. К тому же даже в долгожданный месяц отдыха лицеистам было запрещено уезжать за пределы микрорайона.

Колония строгого образовательного режима в чистом виде!

Интересно, что информацию о запрете на выезд из Царского Села и о посещении Лицея родителями исключительно по праздникам лицеисты получили «задним числом», уже после начала учебы. В один из первых вечеров во время ужина в столовую вошел инспектор по режиму Мартын Пилецкий и, как бы между делом, зачитал якобы только что полученное предписание министра народного просвещения о том, что лицеисты становятся невыездными и будут видеть своих родителей исключительно по праздникам…

Фуражка лицеиста не легче шапки Мономаха!

Сегодня в российских и американских школах из 365 дней на учебу приходится примерно половина. За три летних месяца отдыха нормальный российский школьник забывает в среднем 70 процентов того, что ему старательно вкладывали в голову в предыдущем учебном сезоне. И первые недели осени убиваются на повторение пройденного, точнее – напрочь забытого за время летнего счастья… После особенно счастливого лета ученик, как герой Арнольда Шварценеггера, может забыть абсолютно все.

Зато к высокой планке Царскосельского Лицея тянутся южнокорейские и китайские школьники, у которых и обучение в школах доходит до 15 лет, и каникул в год в общей сложности не более двух с половиной месяцев.

Впрочем, спасали лицеистов две составляющие знаменитой формулы национальной идеи недруга Пушкина, Сергея Уварова, – самодержавие и православие: дни рождения и именины членов царской семьи объявлялись табельными (неучебными). А в честь Николая Чудотворца можно было не учиться целых три дня (четвертый праздник, связанный с днем, рождения святого, приходился на июль, месяц каникул). У молодых людей была дополнительная мотивация идти в бой за царя, когда они вспоминали, что дни его рождения, коронации и именин были в школе выходными.

Интересно, что из 30 первых лицеистов только 18 были православными, остальные – лютеранами и католиками. Но по православным праздникам не учились все.

Распорядок дня в Царскосельском лицее

Вставали лицеисты рано, в 6 утра. Если до этого вы в своем имении вставали чисто по-барски к полудню или если просто вы по жизни сова, то ежедневный подъем в 6 утра – это сущий ад.

Правда, в Московском благородном пансионе вставали еще раньше, в 5 утра, и Василий Андреевич Жуковский, там обучавшийся, потом всю оставшуюся жизнь был на ногах с рассветом и следил, чтобы петухи не забыли вовремя прокукарекать.

Ночевали лицеисты в небольшом персональном помещении – одна небольшая комната делилась перегородкой, не доходящей до потолка, на две совсем уж маленькие. В 1822 году перегородки сломали, и лицеистам пришлось жить по двое в одной комнате – частная жизнь учащегося таким образом была сведена на нет. Вслед за этим последовало увольнение директора Энгельгардта, и оттепель в стране закончилась. Но началось все именно с перегородок. Точнее – сначала из меню убрали портер (об этом ниже), затем в центре Невского снесли прекрасную аллею лип, а в Лицее – перегородки между спальнями. Ну а дальше декабристам ничего уже не оставалось, как пойти будить Александра Ивановича Герцена.

Пушкин и друг бесценный Пущин были соседями, жили в комнатах № 14 и № 13 и по ночам переговаривались через эту самую перегородку. Напомню, что в Московском благородном пансионе ученики, остававшиеся ночевать, жили в комнатах по 11 человек. Лермонтова же бабушка всегда забирала в 6 вечера: ночевал Михаил Юрьевич с комфортом, в отдельных, хорошо проветриваемых апартаментах.

Перед первым образовательным блоком лицеисты шли на утреннюю молитву, которую читали стоя, по очереди, а прочитав, бежали в столовую, где пили чай с булкой из крупчатой муки весом в 100 грамм. По расчетам специалистов, этого было достаточно, чтобы не упасть в течение двух последующих учебных часов (с 7 утра!) в голодный обморок.

В 9 утра, отсидев за партами два часа, лицеисты бежали на завтрак. А после – на прогулку! Две-три ежедневные прогулки были прописаны в распорядке дня. Свежий воздух в красивейшем парке насыщает легкие и облагораживает сознание.

После раннего подъема, двух часов занятий какой-нибудь классической грамматикой, долгожданного завтрака и прогулки на свежем воздухе нормального человека должно неминуемо потянуть ко сну. Но лицеист – это сверхчеловек, и его тянет к знаниям. И он смело идет на второй учебный блок.

В час дня – долгожданный обед, который состоял из трех, а по праздникам из четырех блюд. В понедельник в столовой вывешивали меню на неделю, как в некоторых санаториях. Можно было поменяться с товарищем каким-нибудь блюдом, выстроить свою гастрономическую модель на предстоящую неделю.

В начале эксперимента либеральная часть администрации допустила к обеду выдачу ученикам по полстакана портера – темного пива с винным привкусом. Это английский стиль образования – портер в обед и порка по пятницам. Кстати, директор Малиновский два года жил и работал переводчиком в Лондоне – отсюда и портер в столовой.

С другой стороны, разрешение на полстакана портера в школьный обед неопровержимо доказывает, что политическую ситуацию в России того времени можно смело назвать первой российской оттепелью. В другие времена подобное трудно себе представить. На занятиях после обеда было празднично и весело, забывались накопленная усталость и ранний подъем…

Но консервативная часть администрации посчитала, что чрезмерно активное биение сердец во время послеобеденных занятий замедляет насыщение знаниями, в связи с чем чарующий душу напиток был вскоре убран из меню и заменен на сугубо отечественный квас. Отреклись от английского стиля.

После обеда люди во все века уж точно восстанавливались через здоровый полуденный сон, тогда как в Царском Селе силу по-прежнему набирали через знания: начинается третий, заключительный образовательный блок. Начинается с рисования.

В. П. Лангер. Лицейский садик в Царском Селе вид «Грибка». 1820 год

Известно, что, обучая детей рисованию и каллиграфии, мы облагораживаем им душу, а в некоторых случаях и выправляем судьбу. Акцент на чистописании, красивом письме и рисовании был сделан еще в Царскосельском лицее, где каждый учебный день целый час отводился на такие практики. Сегодня, чтобы запечатлеть реальность, мы нажимаем соответствующую кнопку на нашем телефоне. А тогда для этого надо было рисовать. Никто не объяснял в письме с помощью слов, как выглядит тот или иной объект, просто к письму прилагался рисунок с его изображением[21]. Но когда человек рисует, у него активно работают нейроны головного мозга. А при нажатии кнопки на телефоне нейроны бездействуют, отмирая.

К 17.00 в бедного, но волевого лицеиста уже влито 7 часов образования. Шатаясь, держась за стены и за товарищей по учебному счастью, он идет в столовую, где получает свой традиционный горячий чай с очередной румяной булочкой.

По средам и субботам вечерний прайм-тайм с 18.00 до 20.00 распределялся между танцами и фехтованием. Пушкин был лучшим фехтовальщиком Лицея с чистой пятеркой за курс обучения. Ну а танцы – это нагрузка и на тело, и на мозг, и на координацию между телом и сознанием, и… Но об этом как-нибудь в другой раз.

В остальные дни в это время полагалось заниматься повторением пройденного. Ученики, до краев наполненные образованием, должны были его переварить и обработать. Пушкину же в это время, скорее всего, было не до того: он писал стихи или разрабатывал схему предстоящего свидания с горничной Наташей.

Ужинали лицеисты на удивление поздно, в полдевятого, и после ужина их наконец-то встречала свобода. Можно было поиграть в зале с мячом. Правда, футбольные правила будут приняты еще только через 50 лет за три тысячи километров на юго-запад от Царского Села. Баскетбол появится через 80 лет, волейбол через 84 года, причем обе игры заявят о себе еще дальше от Лицея – за широким Атлантическим океаном. Можно предположить, что играли лицеисты в лапту или в одну из ее разновидностей.

Поиграв в мяч, лицеисты, уходя от надзирающего ока замдиректора по режиму и нравственности, продвигались в сторону «приятного» уголка, которым владел поляк Леонтий Кемерский («свой» в администрации). Там уставший лицеист за наличный расчет мог отхватить конфету, шоколад или чашечку кофе, а при благоприятном стечении обстоятельств, по случаю дня рождения, – рюмочку ликера.

Вечернюю молитву, а была она в десять часов, так же, как и утреннюю, читали вслух по очереди. Попробуй, начни запинаться – потом придется отвечать перед одноклассниками за затор! Так что не запинались.

И, наконец, отбой. И разговоры через перегородку.

Безусловным ноу-хау Лицея является проведение первого двухчасового учебного блока практически натощак с семи утра. Голодный и злой лицеист способен сдвинуть горы образования!

Всего же в течение учебного дня лицеист проводил за партой семь часов плюс два с половиной часа на повторение и выполнение домашних заданий во время «вспомогательного класса», или по-нашему – самоподготовки. Напомню, что речь идет, в том числе, о 10-летних детях.

И так продолжалось шесть дней в неделю, 11 месяцев в году. Терпи, лицеист. Образованным будешь.

19 октября 1811 года в Царском Селе был запущен уникальный образовательный эксперимент, предполагавший преодоление курсов старшей гимназии и университета за 6 лет одним составом в одном замкнутом пространстве.

Многие наши традиции, ритуалы и привычки зародились именно там, в Царскосельском лицее. И наверное, для тех из нас, для кого культура является неотъемлемой и обязательной частью бытия – такой же, как кислород, – Царское Село является постоянной точкой опоры, камнем, поставленным во главу угла.

Глава 4

Первые учителя, наставники, стихотворения, поцелуи, застолья, важные знакомства

Преподаватели

Скажи мне, кто твой преподаватель, и я расскажу тебе о тебе.

С учителями лицеистам повезло. Чтобы в гимназии 10-летним подросткам преподавали профессора, стажировавшиеся в лучших европейских университетах, – такое бывает только во сне и в Царскосельском лицее. Звезды, проделав изрядный путь, сошлись над Царским Селом.

Правовед и экономист Александр Петрович Куницын[22], резервный словесник Александр Иванович Галич[23], географ и историк Иван Кузьмич Кайданов (принятый в 1826 году в члены-корреспонденты Академии наук), а также математик Яков Карцов. Все они, кроме российских образовательных учреждений, закончили еще и немецкие университеты, в том числе самый престижный в то время – Геттингенский (вместе с привез из Германии «учености плоды» российский помещик и поэт Владимир Ленский).

Основной словесник и старший профессор Николай Федорович Кошанский (по прозвищу «гробовщик») хоть и закончил сугубо отечественный образовательный набор – Московский благородный пансион и Московский университет, но закончил с золотой медалью, что вполне можно приравнять к Геттингену. Николай Федорович постоянно побуждал лицеистов упражняться в самостоятельных литературных опытах, и именно на его уроке весной 1812 года наш национальный гений пишет свое первое публичное стихотворение. Кошанский тогда предложил описать стихами розу, предупредив, что это совсем не легко, и очень удивился, когда Пушкин в считаные минуты принес ему лист с двумя четверостишиями (не дошедшими до нас). Как и подобает словеснику, Кошанский любил выпить – чтобы слово лучше отзывалось – поэтому и был обозначен на знаменитой карикатуре лицеистов, где они нарисовали своих преподавателей, не способным к самостоятельному передвижению.

Фехтованию Пушкина учил Александр Васильевич Вальвиль, который создал собственную школу фехтования, издал самый популярный в России учебный трактат «Рассуждение об искусстве владеть шпагою», ас 1816 года руководил подготовкой учителей фехтования в гвардейских кавалерийских полках. С середины 1820-х годов Вальвиль преподает в училище кавалерийских юнкеров и гвардейских подпрапорщиков, где фехтованию на саблях будет обучаться Михаил Лермонтов.

«В его выпаде есть воображение», – скажет о лицеисте Пушкине его учитель и поставит в журнал высшую оценку. Резкие выпады с воображением – так можно назвать будущие эпиграммы поэта.

И еще ребятам сильно повезло с обоими директорами – как с первым, Василием Федоровичем Малиновским, так и со вторым, Егором Антоновичем Энгельгардтом. Оба вкладывали душу в свое дело, оба напрямую общались со студентами, пытаясь создать одну большую лицейскую семью. Это тоже ноу-хау Царскосельского лицея.

Сергей Львович Пушкин был знаком с Василием Федоровичем Малиновским. Брат Василия Федоровича, Павел, был свидетелем (поручителем при венчании) на свадьбе родителей Пушкина. А третий брат, Алексей Малиновский, будет сенатером и управляющим Московским архивом Коллегии иностранных дел. Именно в его ведомстве появятся знаменитые «архивные юноши». В апреле 1829 года Пушкин попросит жену Алексея Малиновского поговорить с будущей тещей в свою пользу, то есть выступить в роли свахи.

Энгельгардт, продолживший дело первого директора с марта 1816 года, подхватил эстафету и довел эксперимент, начатый при Малиновском, до ослепительного блеска. Приглашал студентов к себе домой, устраивал прогулки, плавно переходящие в походы, то есть был, возможно, первым классным руководителем (классным во всех отношениях). Пытался, продолжая традицию Василия Малиновского, сделать из ребят большую лицейскую семью – и во многом это ему удалось. После смерти Пушкина, когда ежегодные октябрьские собрания выпускников завяли, Энгельгардт[24] берет инициативу на себя и собирает здравствующих лицеистов первых семи выпусков (они выпускались, напомню, с интервалом в три года), в том числе и на своей квартире на Васильевском острове. А в честь 25-летия первого выпуска в 1842 году Энгельгардт устроил обед за свой счет в ресторане, благо годовая пенсия в 3000 рублей (это около 350 000 нынешних рублей, в полтора раза больше, чем годовой оклад профессора в Лицее) позволяла это сделать.

В сентябре 1843 года Царскосельский лицей по разным причинам переедет в столицу империи на Каменноостровский проспект и с тех пор будет называться Александровским. Новые студенты будут набираться ежегодно, а из выпускников мы знаем прежде всего Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина (XIII выпуск 1844 года). Ну а в 1918 году знаменитый Лицей оказался не только ненужным, но и опасным для новой власти.

Высокий гость

Кроме общения с замечательными преподавателями, в Лицее можно было прикоснуться к великому в прямом смысле этого выражения – во время приезда этих самых великих на аттестационные экзамены. Самое известное событие этого рода, запечатленное, в том числе, на картине Репина, – посещение «публичного испытания» в январе 1815 года Гавриилом Романовичем Державиным. Ему шел 72-й год – по нашим меркам, вполне можно баллотироваться в президенты, но тогда в таких летах[25] надлежало быть дряхлым и глуховатым. Таким – скучным и спящим, он и сидел во время экзамена, пока выступление Пушкина не заставило его встрепенуться (далеко не факт, что нас сегодняшних то пушкинское стихотворение – «Воспоминания в Царском Селе» – взбодрит так же, как Державина). Пушкин пронзил классика своим словом, будто копьем. Как в эпизоде Крещения Христа поступило четкое указание сверху «Сей есть сын мой», так и здесь Державин указал на того, кто идет следом и кого река времен унести не в состоянии…

То был день Пушкина. Пушкин заявил о себе.

Это событие (безусловная веха в русской историй) вмещает в себя еще и забавный эпизод с Дельвигом, который ждал главного поэта екатерининской эпохи в засаде – с тем чтобы первым поцеловать ему руку прямо у входа в Лицей.

Шла борьба за право первого поцелуя руки живого классика.

Дельвиг предполагал, что Державин прямо с порога заговорит в рифму, и обязательно про алмазы или розы, ибо так поступают великие поэты. Но первой фразой классика, также ставшей классикой, был вопрос швейцару «Где, братец, здесь нужник?». Целовать руку классика Дельвигу сразу же расхотелось. Другой бы и заниматься литературой никогда не стал бы после такой чернухи, но Дельвиг сумел оправиться от удара и сделать много полезного на литературном поприще, в том числе основав и ныне здравствующую «Литературную газету».

Борьба гения с образовательной скукой

Муза, фрейлина или горничная?

Лицей стал не только прорывом в образовательной и учебно-воспитательной работе, но и местом одной из самых важных встреч в истории русской культуры. Именно в Лицее к Пушкину впервые пришла муза, о чем он сам чистосердечно признался в восьмой главе «Евгения Онегина» (жаль, что замечательный художник Александр Иванов не написал картину «Явление музы Пушкину»):

В те дни в таинственных долинах,

Весной, при кликах лебединых,

Близ вод, сиявших в тишине,

Являться муза стала мне…

С точки зрения сегодняшнего речевого обихода, слово «клики» означает прежде всего нажатие клавиш на клавиатуре (кто теперь вспомнит о лебедях!), а значит, непростые кибернетические лебеди обитали той весной в таинственных долинах!

А теперь о другом явлении Пушкину объекта женского пола. В то время, когда будущие золотые медалисты, Вольховский и Горчаков, повторяли пройденный за день образовательный материал, Пушкин отрабатывал свои гены с южным любвеобильным темпераментом. И как-то раз, во второй половине лета 1816 года, 17-летний Александр пробирается в корпус фрейлин, куда лицеистам вход был воспрещен, но дверь между корпусами не запиралась, и непроходимого вахтера-охранника не было. В темном коридоре Александр видит горничную княгини Волконской, Наташу, и бросается ее целовать.

Есть такая у классиков привычка: завидел горничную Наташу – бросайся ее целовать. А то потом ушлют в Сибирь или на дуэли живот прострелят. Vita brevis est, «жизнь коротка».

На седьмом поцелуе дверь из ближайшей комнаты распахивается, и сладкая парочка оказывается на свету. Видит Александр, что целует он страстно вовсе не горничную Наташу, а саму фрейлину императрицы, княжну Варвару Михайловну Волконскую, пребывавшую в его объятиях в полуобморочном состоянии.

Пушкин со всех ног кинулся обратно в свой лицейский флигель, а бегал он быстро[26]. Что касается фрейлины Волконской, то она немедленно идет жаловаться брату Петру, основателю русского генерального штаба и управляющему Императорской свитой (это был самый влиятельный человек в империи – он знал, в какой момент и в какое ухо нашептать императору ту или иную информацию).

– Брат Петр, – говорила Волконская, – в Царском Селе творится беспредел. Невозможно вечером выйти по делам из комнаты. Тут же на вас налетает сумасшедший эфиоп и начинает страшно сказать что, при полном бездействии силовых структур!

Дело тут же дошло до императора, и на ковер был вызван директор Лицея. Егор Энгельгардт защищал своего лицейского эфиопа как мог. Впрочем, Александр I находился в хорошем расположении духа и подтвердил это расположение ироничной фразой:

«Мало того, что твои парни снимают через забор мои яблоки и бьют сторожей садовника, так они теперь уже и фрейлинам моей жены прохода не дают…»

Объявив директору Лицея положенное «скажи ему, чтоб это было в последний раз!», император добавил на ход ноги директора Лицея по-французски:

«Между нами, старушка, быть может, в восторге от ошибки молодого человека…»

Старушке (Варваре Михайловне Волконской) шел 36-й год.

После этого случая главным для поэта было не перепутать, кто там является при кликах лебединых. То ли это почтенная княжна, то ли муза, то ли горничная Наташа.

И если честный человек обязан в определенных случаях жениться, то для поэта в этих же случаях достаточно написать посвящение в стихотворной форме, что Пушкин и делает – примерно в сентябре 1816 года:

…Свет-Наташа! где ты ныне?

Что никто тебя не зрит?

Иль не хочешь час единый

С другом сердца разделить?

Ни над озером волнистым,

Ни под кровом лип душистым

Ранней – позднею порой

Не встречаюсь я с тобой…

Удивительное дело. При жестком лицейском распорядке дня откуда у «солнца русской поэзии» могло найтись время для тайных встреч с горничной Наташей? И ведь, судя по стихотворению, время стабильно находилось! Уж точно – кто ищет, тот всегда найдет. А уж кто любит…

Со своей стороны, руководство Лицея, внимательно прочитав стихотворение, стало ежедневно прочесывать (рано утром и поздно вечером) побережье волнистого озера и душистую липовую аллею – для выявления лицеистов, прогуливавших обязательные школьные мероприятия ради встреч, не санкционированных администрацией. Будущие поколения лицеистов вряд ли будут благодарны Пушкину за то, что он раскрыл (сдал) все тайные романтические места Лицея.

Не обошло стороной солнце русской поэзии и бедную фрейлину Волконскую. Разозлившись на ее донос, Александр пишет дерзкую эпиграмму на французском:

Очень легко, сударыня,

Принять Вас за сводню

Или за старую обезьяну,

Но за грацию, – о боже, нет!

Поэт, видимо, хотел сказать «извините, пожалуйста, я обознался», но его немного отнесло в сторону от цели. Ох уж этот «француз»!

Два слова о сударыне. Летом 1812 года, когда лицеисты, столпившись у окна, смотрели, как на войну уходили гвардейские полки, квартировавшие в Царском Селе…

…И в сень наук с досадой возвращались,

Завидуя тому, кто умирать

Шел мимо нас…

…когда русские дворяне и купцы жертвовали деньги на решающее сражение, – Варвара Михайловна Волконская, не имевшая значительных средств для пожертвований, дала обет не пропускать ни одной обедни до конца своей жизни ради победы над Наполеоном. Это был ее вклад в общее дело. И свой обет Волконская исполнила. В 1860 году, парализованную, ее принесли в последний раз к обедне. Там она и умерла – под звон колоколов и звуки песнопения.

Перед тем, как покинуть тело, душа фрейлины в последний раз просмотрела ленту жизни и увидела еще раз торжественные коронации, роскошные приемы, красивых императриц с окутавшими их дворцовыми тайнами… и то, как 44 года назад в темном коридоре Царскосельского дворца ее осыпал жаркими поцелуями будущий национальный гений всея Руси.

Карта лицейских будней смазана!

В 1814 году Пушкин пишет небольшой экспромт (в стиле «гений лайт»), переделав начальное четверостишие оды Дениса Давыдова «Мудрость». Жаль, что текст не был озаглавлен «Будни лицейского образования».

Мы недавно от печали,

Пущин, Пушкин, я, барон,

По бокалу осушали

И Фому прогнали вон.

Стихотворение написано от лица Ивана Малиновского, так как его длинная фамилия в короткой давыдовской строке не помещалась. А в осушаемом бокале поместился алкогольный гоголь-моголь, не имеющий, впрочем, к Николаю Гоголю-Яновскому, которому на момент осушения было пять лет, совершенно никакого отношения. Сам Гоголь любил варить горячий английский напиток посеет, смешивая козье молоко с ромом и пряностями и приговаривая «Гоголь варит гоголь-моголь», что доставляло ему изрядное лингвистическое удовольствие.

Фома, дядька Фома – это гувернер (коридорный, вечерний смотритель, надзиратель за порядком), согласившийся (возможно, имел место случай легкой коррупции) сгонять за алкоголем (принес бутылку рома) и другими ингредиентами.

Членами тайного лицейского общества, составившими заговор против печали, были Пушкин, Дельвиг, Пущин и Малиновский. Взбили желток с солью и сахаром до образования густой смеси лимонного цвета, а затем в смесь добавляют коньяк (или иной крепкий алкоголь) и ставят на медленный огонь.

На этапе распространения характерного запаха к заговорщикам подключаются Сильвестр Броглио[27] и Александр Тырков. И наконец началась дегустация веселящего душу напитка. Дегустирующие, конечно же, не выходят на ужин – а что там делать, на ужине? Все шло неплохо до того момента, пока лицеист Тырков – человек с непростой судьбой – не начал вдруг громко петь, исполнившись радостью (что очень-очень по-нашему). На оду к радости, пробившую потолки и стены флигеля, прибежал изрядно напуганный дежурный инспектор, отставной полковник артиллерии Фролов и, зафиксировав неуставное поведение учащихся, приступил к расследованию. Он доложил об инциденте министру народного просвещения Алексею Разумовскому, тот не поленился приехать и лично вынес формальный выговор провинившимся. Впрочем, окончательное решение Разумовский передал на усмотрение педсовета, который постановил:

1. Две недели стоять на коленях во время утренней и вечерней молитвы.

2. Сместить на последнее место за столом (где сидели) по поведению.

3. Занести фамилии, с прописанием виновности и приговора, в черную книгу, которая должна иметь влияние при выпуске.

В основном был выполнен только первый пункт – стоять на коленях приходилось долго – ждать, пока весь класс по очереди прочитает молитву.

Что касается второго пункта, то, во-первых, нарушители и так сидели далеко не в первых рядах, а во-вторых, с разрешения учителей хулиганскую группировку стали потихоньку пересаживать обратно «к каше ближе» — подкармливать. Что касается третьего пункта, то новый директор, Егор Энгельгардт, благополучно его дезавуировал. Больше всех пострадал надзиратель по коридору дядька Фома – его немедленно уволили.

28 января 1837 года в седьмом часу вечера, почувствовав временное облегчение, умирающий Пушкин скажет: «Как жаль, что нет здесь ни Пущина, ни Малиновского, мне бы легче было умирать».

Но Пущин и Малиновский – это же как раз участники знаменитой дружеской попойки!..

Первая в истории России лицейская пирушка с алкогольным коктейлем стала проявлением глубинного народного духа и задала алгоритм поведения будущим российским старшеклассникам на многие, многие лета…

Пушкин в Лицее: знакомства и знаковые события

В Лицее у Пушкина три дебюта: март 1812 года – Пушкин на лекции Николая Кошанского пишет по заданию профессора описать в рифме розу два четверостишия (не сохранились); июль 1814 года – первое стихотворение Пушкина «К другу стихотворцу» напечатано в журнале «Вестник Европы» № 13 под псевдонимом Александр НКШП; апрель 1815 года – первое стихотворение, «Воспоминания в Царском Селе», вышло в печати в журнале «Российский музеум» № 4 за полной подписью поэта – Александр Пушкин.

1814 год

В первый раз с начала обучения Пушкин был в Петербурге в марте 1814 года на похоронах директора Василия Федоровича Малиновского на Большеохтинском кладбище.

Василий Федорович взвалил на себя невероятный объем работы – от реконструкции здания (флигель, отданный под Лицей, был не очень-то приспособлен для жизни и учебы 55 учеников) и его последующей эксплуатации до найма преподавателей и составления учебных программ. От закупок хорошего постельного белья до составления меню столовой. На начальном этапе у него не было ни зама по строительству, ни завхоза. Все сам.

Малиновский жил Лицеем… В год нашествия Наполеона умирает его жена, Софья Самборская, и он остается один с шестью детьми – от 2 до 18 лет. А ведь никто тогда не знал, повернет французский император на Петербург или нет, так что готовиться к срочной эвакуации надо было обязательно. Трудно даже себе представить, как директор Малиновской умудрялся справляться со всем, что навалилось на него, а ведь он еще первым стал приглашать лицеистов к себе домой, чтобы разговаривать с ребятами в неформальной обстановке…

Но сил все-таки не хватило. На могиле Василия Федоровича Пушкин поклялся с Иваном Малиновским, его сыном, в вечной дружбе, впрочем, после выпуска они особо не встречались. Разве что весной 1834 года, когда произошло Большое Лицейское Породнение: Владимир Вольховский женился на сестре Ивана Малиновского (будут две дочери и сын), а сам Иван в то же время сочетался браком с сестрой Пущина, Марией Ивановной (у них будут две дочери). После смерти жены в 1844 году Иван Малиновский повторно женился, причем на племяннице Владимира Вольховского, Екатерине Федосеевне Зинкевич (в этом браке будет также две дочери и еще один сын).

Той же весной (1814 года) из Москвы в Санкт-Петербург переезжает Надежда Осиповна с матерью, Марией Алексеевной Ганнибал, и детьми Ольгой и Львом. Сергей Львович, практически как Ленин, был в это время в Польше. Жить родители с Ольгой будут на Фонтанке у Калинкина моста. А кудрявый Лев в апреле поступит в открывшийся в начале года (стараниями Василия Федоровича Малиновского) Благородный пансион при Лицее. Пушкин будет навещать там брата и познакомится с его одноклассником, своим будущим закадычным московским другом Павлом Нащокиным.

Родители Пушкина устанавливают рекорд посещаемости – они навестили братьев Пушкиных 14 раз в 1814 году, и столько же в 1815-м. Интересно, что нередко бывал в Царском Селе и отец, который в это время по службе являлся начальником Комиссариатской комиссии резервной армии в Варшаве, а расстояние между Варшавой и Петербургом 1200 километров. Думаю, в Польше Сергей Львович скучал. А после сенсационного выступления Александра перед Державиным – в январе 1815 года – отцу уж точно захотелось почаще видеться с сыном, стремительно набиравшим популярность в российских литературных кругах. Возможно, к этому времени и цена поездки от Петербурга до Царского Села стала гораздо более доступной.

1815 год

В среднем четыре-пять раз в год Александр лежит в лазарете Лицея. В феврале 1815 года простудившегося Пушкина навестил Батюшков. Константин – первый из больших русских поэтов, целенаправленно посетивший будущего национального гения в Царском Селе. Батюшков прочитал в первом январском номере журнала «Российский музеум» посвященное себе стихотворение «Философ резвый и пиит». Вместо подписи под текстом стояли загадочные числа «1…14–16», по которым Константин должен был догадаться, что это молодой поэт, только что удививший Державина.

17 апреля 1815 года – особая дата: впервые в «Российском музеуме» напечатано стихотворение («Воспоминания в Царском Селе») Пушкина за полной подписью. Это событие, как и выступление поэта перед Державиным, сравнимо по важности для русской истории с въездом Александра I на белом коне в побежденный Париж. Так что журнал «Российский музеум», издававшийся только один, 1815-й год (всего вышло 12 номеров), навсегда останется в памяти народной.

В сентябре 1815 года в лицей приезжает Жуковский и вслед за Батюшковым общается с Александром как поэт с поэтом. «Это будущий гигант, который нас всех перерастет», – говорит Василий Андреевич и заставляет Пушкина работать оценщиком. Жуковский будет читать Александру свои стихи, и те, что Пушкин запомнит сразу, отложит для печати. А те, что не сумеет воспроизвести, либо выбросит в топку, либо будет кардинально переделывать. В следующем столетии Сергей Васильевич Рахманинов изобретет другой способ оценки качества своих произведений: кашель публики во время исполнения.

1816 год

Весна 1816 года приносит две радикальные новости: во-первых, в Лицее начинает работать новый директор, Егор Энгельгардт, а во-вторых, открывается, что милейший лицейский дядька Константин Сазонов – на самом деле серийный маньяк, совершивший в Царском Селе порядка семи убийств, в которых сознался.

Живешь и не знаешь, чем предпочитает заниматься твой ближний в свободное от работы время.

Пришедший новый директор дает отрицательную характеристику Пушкину – такое уж впечатление Александр и производил поначалу: «Его сердце холодно и пусто. Нет глубины. Совершенно поверхностный, французский ум». Отношения Энгельгардта и Пушкина так и останутся натянутыми, в отличие от теплой дружбы Пушкина с первым директором Василием Федоровичем Малиновским. Причем другие лицеисты, даже такие разные, как Пущин и Горчаков, любили именно Энгельгардта и переписывались с ним до конца его дней.

Крестовый мост на литографии середины XIX века

В доме Энгельгардта Пушкин осенью 1816 года познакомится с молодой вдовой Марией Николаевной Смит, родственницей жены директора, живущей у него после смерти первого мужа. Пушкин ухаживает за ней, вступает с Марией как минимум в поэтическое соревнование, а в начале 1817 года пишет ей чересчур откровенное стихотворение «К молодой вдове», которое Мария Николаевна, рассердившись, показывает Энгельгардту. Директор был возмущен и, вспоминая случай с фрейлиной Волконской, отправил молодую вдову из Царского Села – подальше от напористого поэта-лицеиста. Интересно, что буквально через три месяца история с письмом повторится уже в ситуации с очаровавшей поэта Екатериной Карамзиной: Пушкин напишет ей взволнованное письмо, а она покажет его своему знаменитому мужу. Только Карамзиным эта ситуация покажется забавной и смешной, тогда как Пушкин, вызванный для комментариев, обрыдается в тот вечер в их доме.

С самим Николаем Михайловичем Карамзиным, как и с Петром Вяземским, Пушкин познакомится в марте 1816 года: они приедут в Лицей шумной компанией с Александром Тургеневым и двумя Львовичами – отцом и дядей поэта, – чтобы посмотреть на юное поэтическое диво. С конца мая Карамзины снимут один из китайских домиков в Царском Селе, где и будет часто вечерять молодой поэт. И не только очаруется там женой государственного историографа и познакомится с Петром Чаадаевым (который был переведен корнетом, в лейб-гвардии Гусарский Его Величества полк, расквартированный в Царском Селе), но и столкнется в дверях с Александром I.

Такое было время – можно было столкнуться в дверях с императором всея Руси.

А с директором Энгельгардтом отношения так и не сложатся. Когда Егор Антонович попросит Пушкина написать прощальную песнь лицеистов, Пушкин под разными предлогами уйдет от стихосложения, и текст песни придется писать Дельвигу. Тем не менее песня на музыку Теппера де Фергюсона и стихи Антона Дельвига станет популярным лицейским гимном.

В мае 1816 года по совету Карамзина поэт и сенатор Юрий Нелединский-Мелецкий приедет в Лицей, чтобы заказать Пушкину стихотворение в честь принца Оранского[28].

– А вы далеко не уходите, – говорит Пушкин заказчику, – мало ли, вопросы появятся. Можете подождать – буквально два-три часа?..

Через два часа тайный советник Нелединский уже просматривал готовый текст, не веря своим вытаращенным глазам – как можно было за два часа написать такое? И все в рифму, в размер, и все по делу!.. За этот текст Пушкин получит[29] от вдовствующей императрицы Марии Федоровны золотые часы с цепочкой, которые осенью – по лицейскому преданию – разобьет о каблук. Возможно, таким образом Александр ускорил появление в голове знаменитых слов: «тираны мира, трепещите!»

В конце августа 1816 года Пушкин знакомится в лейб-гвардии Гусарском Его Величества полку и с самым легендарным гусаром эпохи Петром Кавериным (который потом в ресторане Talon на Невском, 15 будет поджидать Евгения Онегина). Пушкин умел подстраиваться под людей и плодотворно общаться с совершенно разными собеседниками. Его главные друзья из гусар, Чаадаев и Каверин, – полные противоположности. Чаадаев – чопорный, холодный, закрытый, подчеркивающий пафос дистанции, и патологически опрятный: «второй Чадаев, мой Евгений, боясь ревнивых осуждений, в своей одежде был педант и то, что мы назвали франт…».

Тогда как Каверин – взрывной, пламенный, легкий, как и Пушкин – до краев наполненный живостью и энергией. И Пушкин берет от каждого из них то, что ему нужно. Впитывает, как губка. Но еще и отдает —

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

(Чаадаеву)

…Все чередой идет определенной,

Всему пора, всему свой миг;

Смешон и ветреный старик,

Смешон и юноша степенный…

(Каверину)

1817 год

24 декабря 1816 года Сергей Львович забирает Пушкина на рождественские каникулы. Впервые за 6 лет лицеистов выпускного класса отпустили на неделю из Царского Села. Пушкин общается с Жуковским и знакомится с Петром Александровичем Плетневым, который, будучи на 25 лет моложе Сергея Львовича, является теперь его ежедневным гостем и собеседником. В канун Нового года Пушкин, скорее всего, впервые был в столичном театре – на «Бригадире» Фонвизина. И попросил у отца разрешения на поступление в Гусарский полк. Сергей Львович вспоминает, что в этот полк приходят со своим конем, прикидывает, сколько придется за этого коня выложить (а вы помните, что стоимость коня Лермонтова соответствовала нынешнему новому автомобилю), и дает добро только на полк гвардейский пехоты (там конь не потребуется). Но в пехоту Александр не хочет. Уезжая по окончании каникул из нового родительского дома, Пушкин не горевал, а радовался, что возвращается к друзьям, в родной Царскосельский лицей…

В следующий раз в Санкт-Петербурге Пушкин окажется в конце марта – лицеистов отпустили еще и на пасхальную неделю. К тому времени Сергей Львович благополучно выйдет в отставку.

В мае поэт впервые дерзит императору: на вопрос Александра I выпускникам – кто у вас тут первый, бойко выдает: «А у нас тут нет первых, все вторые!» Ну а в конце месяца приехавший на день рождения сына Сергей Львович (в Лицее по этому поводу собрались Карамзин с Вяземским, гусары Каверин с Сабуровым) очень обрадуется, узнав, что на экипировку выпускающихся лицеистов «недостаточных родителей» выделено 10 тысяч рублей (никакого комплекса в связи со статусом «недостаточного родителя» у Сергея Львовича не возникло). А Пушкин в самом конце мая отправится в Петербург на эту самую экипировку.

9 июня 1817 года – первый лицейский выпускной вечер в истории России. Энгельгардт придумал новую традицию – разбивать чугунный колокол (который в течение 6 лет призывал лицеистов к занятиям) и делать из осколков чугунные кольца лицейской дружбы. На кольцах был выгравирован текст из прощальной песни воспитанников «Шесть лет» на слова Дельвига – их директор торжественно надевал на пальцы выпускников, как сегодняшний работник загса во время церемонии бракосочетания (у Энгельгардта это была церемония сочетания лицейской дружбой). Александр Куницын сделал краткий отчет о прошедших учебных годах, второй Александр – Голицын[30] – представил всех выпускников, а третий Александр, царь, раздал медали, похвальные листы и произнес небольшое напутствие. Еще был спектакль по пьесе безвременно высланной из Царского Села Марии Смит и небольшое выступление выславшего ее Егора Энгельгардта. Как и речь Александра Куницына на открытии Лицея, речь Энгельгардта была чрезвычайно смелой: правда, доброе имя, чистая совесть…

«Идите вперед, друзья, на новом вашем поприще!.. Храните правду, жертвуйте всем за нее; не смерть страшна, а страшно бесчестие; не богатство, не чины, не ленты честят человека, а доброе имя, храните его, храните чистую совесть, вот честь ваша…»

Бургомистр у Евгения Шварца говорил: «Правда – она знаешь, чем пахнет, проклятая?» Совсем скоро – через шесть лет, Энгельгардт, вследствие конфликта, подаст прошение об отставке, которое было принято. На его место в Лицей приходит кадровый военный, генерал-майор Федор Гольтгоер, не любивший читать, но неплохо знавший арифметику.

На каждое вольнодумие найдется свой генерал-майор.

По итогам распределения семь лицеистов – Горчаков, Ломоносов, Пушкин, Кюхельбекер, Юдин, Корсаков, Гревениц – были определены в Коллегию иностранных дел.

Пушкин снова в Петербурге. Впереди новые встречи, новые мысли, новые рифмы.

Рейтинги и топ-листы 1800–1816 годов

Здесь даны мои личные предпочтения и возникающие из них сортировки по стихотворениям Александра Пушкина, стихотворениям всех русских поэтов периода, по самым красивым женщинам и импозантным мужчинам и даже по лучшим шуткам, зафиксированным в русском языке в те годы.

Топ-лист стихотворений Пушкина

В текстах Пушкина я выстраивал иерархию по легкости слога и напевности. Просто вставал у окна, как Лермонтов у Карамзиных, и пропевал каждое стихотворение лицейского поэта того периода. Те, что пропевались лучше, – я поместил здесь (даю начало стихотворений, любознательный читатель легко найдет их целиком).

Еще немного о легкости строки: Пушкин видел, что гусары[31], перекладывая шампанское жженкой, цитируют легкие и ясные стихотворения Дениса Давыдова. Значит, твои стихи должны быть такими же, чтобы отважные и пассионарные люди учили их наизусть. Ну а музыкальность и напевную интонацию Пушкин одолжил у Константина Батюшкова[32].

Напоследок о процессе озарения: Модест Корф однажды в Лицее увидел Пушкина, стоящего у окна со сжатыми кулаками (поэтому и отбирать наиболее удачные лицейские стихотворения лучше тоже – стоя у окна; да и кулаки можно сжать). Глаза его горели, лицо было бледным.

– Что такое, Саша? – подскочил Корф. – Во дворе наших бьют? Броглио позвать, чтоб разобрался? Или тебе плохо? Тогда врача?

– Ничего не надо, – отвечал Пушкин. – Это у меня рифмы в голове складываются. Бегут навстречу мыслям…

1. КРАСАВИЦЕ, КОТОРАЯ НЮХАЛА ТАБАК

…Ах! если, превращенный в прах,

И в табакерке, в заточении,

Я в персты нежные твои попасться мог,

Тогда б в сердечном восхищеньи

Рассыпался на грудь под шелковый платок

И даже… может быть… Но что! мечта пустая.

Не будет этого никак.

Судьба завистливая, злая!

Ах, отчего я не табак!..

2. К НАТАШЕ

…Свет-Наташа! где ты ныне?

Что никто тебя не зрит?

Иль не хочешь час единый

С другом сердца разделить?

Ни над озером волнистым,

Ни под кровом лип душистым

Ранней – позднею порой

Не встречаюсь я с тобой…

4. КАЗАК

…Что же девица? Склонилась,

Победила страх,

Робко ехать согласилась.

Счастлив стал казак.

Поскакали, полетели.

кружку друг любил;

Тыл ей верен две недели,

В третью изменил.

5. БЛАЖЕН, КТО В ШУМЕ ГОРОДСКОМ…

Блажен, кто в шуме городском

Мечтает об уединеньи,

Кто видит только в отдаленьи

Пустыню, садик, сельской дом,

Холмы, с безмолвными лесами,

Долину с резвым ручейком

И даже… стадо с пастухом!..

6. УСЫ. ФИЛОСОФИЧЕСКАЯ ОДА

…Гордись, гусар! но помни вечно,

Что все на свете скоротечно —

Летят губительны часы,

Румяны щеки пожелтеют,

И черны кудри поседеют,

И старость выщиплет усы.

7. К МОЛОДОЙ ВДОВЕ

…Почему, когда вкушаю

Быстрый обморок любви,

Иногда я замечаю

Слезы тайные твои?

Ты рассеянно внимаешь

Речи пламенной моей,

Хладно руку пожимаешь,

Хладен взор твоих очей…

Топ-лист: 10 лучших стихотворений поэтов той поры

Константин Батюшков

«ТЕНЬ ДРУГА»

…Вечерний ветр, валов плесканье,

Однообразный шум и трепет парусов,

И кормчего на палубе взыванье

Ко страже, дремлющей под говором валов;

Все сладкую задумчивость питало.

Как очарованный, у мачты я стоял,

И сквозь туман и ночи покрывало

Светила Севера любезного искал…

Василий Жуковский

«СВЕТЛАНА»

Раз в крещенский вечерок

Девушки гадали:

За ворота башмачок,

Сняв с ноги, бросали…

Гавриил Державин

«РЕКА ВРЕМЕН В СВОЕМ СТРЕМЛЕНЬИ…»

Река времен в своем стремленьи

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

А если что и остается

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы.

Андрей Тургенев

«ЭЛЕГИЯ»

Угрюмой Осени мертвящая рука

Уныние и мрак повсюду разливает;

Холодный, бурный ветр поля опустошает,

И грозно пенится ревущая река.

Где тени мирные доселе простирались,

Беспечной радости где песни раздавались, —

Поблекшие леса в безмолвии стоят,

Туманы стелются над долом, над холмами…

Василий Жуковский

«СЕЛЬСКОЕ КЛАДБИЩЕ»

Уже бледнеет день, скрываясь за горою;

Шумящие стада толпятся над рекой;

Усталый селянин медлительной стопою

Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой…

Иван Крылов

«СТРЕКОЗА И МУРАВЕЙ»

Попрыгунья Стрекоза

Лето красное пропела;

Оглянуться не успела,

Как зима катит в глаза.

Помертвело чисто поле;

Нет уж дней тех светлых боле,

Как под каждым ей листком

Был готов и стол, и дом…

Константин Батюшков

«МОЙ ГЕНИЙ»

О память сердца! ты сильней

Рассудка памяти печальной,

И часто сладостью своей

Меня в стране пленяешь дальной.

Я помню голос милых слов,

Я помню очи голубые,

Я помню локоны златые

Небрежно вьющихся власов…

Денис Давыдов

«ГУСАРСКИЙ ПИР»

Ради бога, трубку дай!

Ставь бутылки перед нами,

Всех наездников сзывай

С закрученными усами!

Чтобы хором здесь гремел

Эскадрон гусар летучих,

Чтоб до неба возлетел

Я на их руках могучих…

Василий Пушкин

«ОПАСНЫЙ СОСЕД»

…В тоске, в отчаяньи, промокший до костей,

Я в полночь наконец до хижины моей,

О милые друзья, калекой дотащился.

Нет! полно! – Я навек с Буяновым простился.

Блажен, стократ блажен, кто в тишине живет

И в сонмище людей неистовых нейдет…

Александр Востоков

«К ЗИМЕ»

Приди к нам, матушка зима,

И приведи с собой морозы!

Не столько их нам страшны грозы,

Сколь сырость, нерешимость, тьма,

В которых гнездится чума!

А от твоих лобзаний розы

У нас взыграют на щеках,

Из глаз жемчужны выжмешь слезы,

Положишь иней на висках,

И мы – как в сребряных венках…

Влюбленности Пушкина (1811–1817)

Екатерина Полторацкая (урожденная Бакунина, 1795–1869)

Родная сестра одноклассника Пушкина Александра Бакунина (а также троюродная сестра анархиста Михаила Бакунина), очень часто навещала брата в Лицее (только в 1814 году в «Ведомостях Лицея» она отмечена 31 раз), а летом вообще постоянно жила в Царском Селе вместе с матерью. Пожалуй, самая сильная любовь Пушкина в лицейские годы: входит в первый донжуанский список Пушкина скорее всего под именем Катерина I. С ней может быть связано около 20 стихотворений поэта.

…Красу невинности прелестной,

Надежды милые черты,

Улыбку радости небесной

И взоры самой красоты…

(«К живописцу»)

Муж Екатерины – Александр Полторацкий – двоюродный брат Анны Керн. Именно с ним Пушкин в феврале 1819 года впервые подошел к Анне Керн, которая, изображая Клеопатру, держала корзинку с цветами и предполагаемой змеей.

Екатерина Андреевна Карамзина (урожденная Колыванова, 1780–1851)

Вторая жена Н.М. Карамзина, сводная сестра П.А. Вяземского. Входит в первый донжуанский список Пушкина, видимо, под именем Катерина II. Пушкин был, скорее всего, влюблен в Екатерину в 1816 году и написал ей письмо с признанием, за которое потом давал, рыдая, объяснения в доме Карамзиных в Царском Селе. Екатерина Андреевна оставалась другом Пушкина всю его жизнь. Утром 28 января 1837 года умирающий Пушкин попросил Екатерину Карамзину приехать и перекрестить его, а затем поцеловал ей руку.

Возможно, ей посвящены строки:

…Друзья мои, – тогда подите к ней;

Скажите: взят он вечной тьмою…

И, может быть, об участи моей

Она вздохнет над урной гробовою.

Наталья Викторовна Строганова (урожденная Кочубей, 1800–1855)

Старшая дочь члена Негласного комитета, будущего министра внутренних дел Виктора Кочубея и Марии Васильчиковой, племянницы Натальи Кирилловны Загряжской (Разумовской). Летние месяцы, как и Бакунина, проводила с родителями на даче в Царском Селе, причем с лицеистами она была примерно одного возраста (на год моложе Пушкина). Грех было Александру не влюбиться в «воплощение грации», как позже назовет ее Михаил Сперанский.

В конце жизни Александра Сергеевича они снова встретились, правда, далеко не так мило. Случилось это на праздновании последнего пушкинского Нового года у Вяземских – там был и Дантес с невестой (Екатериной Гончаровой). По словам Веры Вяземской, «Пушкин с женою был тут же, и француз продолжал быть возле нее…»

Графиня Наталья Викторовна Строганова говорила княгине Вяземской, что у Пушкина был такой страшный вид, что, будь она его женой, она не решилась бы вернуться с ним домой.

Муж Натальи Викторовны, Александр Григорьевич Строганов (оказавшийся долгожителем: как и Наталья Петровна Голицына, он дожил до 95 лет), – родной брат Идалии Полетики, мрачной фигуры в биографии Пушкина. Идалия – троюродная сестра жены Пушкина (по своей бабушке Елизавете Александровне Загряжской). Поначалу у них с поэтом сложились хорошие, даже игривые отношения, но потом между ними пробежала черная кошка особо крупных размеров. Что-то пошло не так, как хотелось бы Идалии, и она резво переметнулась в стан пушкинских врагов. Возможно, на ее квартире прошла короткая встреча Натальи Николаевны с Дантесом (если таковая и впрямь была). Как и Александр Раевский, она, в принципе, могла быть автором злополучного анонимного письма в ноябре 1836 года.

Императрица Елизавета Алексеевна (урожденная Луиза Мария Августа Баденская, 1779–1826)

Если у императрицы Елизаветы Петровны было 15 тысяч платьев[33], то императрица Елизавета Алексеевна написала из России 15 тысяч писем своей матери, Фридерике Амалии, а это 1,28 письма в день в течение 32 лет. Уверен, что это неофициальный европейский рекорд.

Есть вероятность, что Пушкин в лицейские годы был влюблен в российскую императрицу, супругу Александра I. Ей посвящены эти строки:

…Но, признаюсь, под Геликоном,

Где Касталийский ток шумел,

Я, вдохновенный Аполлоном,

Елисавету втайне пел.

Небесного земной свидетель,

Воспламененною душой

Я пел на троне добродетель

С ее приветною красой…

И, скорее всего, Елизавета Алексеевна попросит своего супруга смягчить вердикт по расшалившемуся в эпиграммах, одах и поступках Пушкину в мае 1820 года.

Топ-лист красавиц

Мария Ивановна Лопухина (урожденная графиня Толстая, 1779–1803) была сестрой Федора Толстого-Американца.

Ее необычную красоту успел запечатлеть Владимир Боровиковский в первые годы ее замужества. Мария в 18 лет вышла замуж за Степана Лопухина, сына орловского наместника – возможно, не столько по любви, сколько по воле родителей. Степану покровительствовал Павел I, так что в период его правления молодожены жили в Петербурге. Но после гибели царя Лопухин вышел в отставку, и супруги переехали в имение Богородское (Орехово-Зуевский район), которое Лопухин приобрел в качестве свадебного подарка.

Как и Амалия Ризнич, Мария Лопухина скончалась от чахотки. И всего-то в 24 года…

Говорили, что молодые девушки, посмотревшие на ее портрет, имели высокие шансы заболеть чахоткой. Впрочем, возможно, этот слух распускал брат покойной, мастер международного класса по распусканию слухов, Толстой-Американец. Он и забрал себе знаменитый портрет – ну, раз нельзя на него смотреть.

Павел Михайлович Третьяков был поражен, увидев работу Боровиковского в доме московского губернатора Василия Перфильева – мужа дочери Толстого-Американца. Пришел, увидел, приобрел. Для своей галереи. Сегодня никаких болезней портрет не насылает. Скорее наоборот. Исцеляет от тоски и остеохондроза. Смотрите, исцеляйтесь!

Мария Григорьевна Голицына (урожденная княжна Вяземская, 1772–1865) – фрейлина, статс-дама,

О ее громком разводе с первым мужем, Александром Голицыным (полным, однофамильцем начальника Александра Тургенева), очень быстро промотавшим свое огромное состояние, чуть ниже. Получив развод, Мария в 1802 году выходит замуж за Льва Кирилловича Разумовского, и только через 7 лет их счастливый брак был признан в свете.

В 1818 году графиня овдовела. Разумовский завещал все свои малороссийские имения жене в полную собственность. Но брат покойного, Алексей, бывший министр народного просвещения (в особняке которого на Фонтанке у Семеновского моста Пушкин сдавал вступительные экзамены в Лицей), затеял процесс, в котором оспаривал законность брака и право на наследие. После трех лет упорной тяжбы Мария Григорьевна выиграла дело.

А 26 января 1837 года на бал-раут у Марии Разумовской в районе полуночи приедет Александр Сергеевич Пушкин, чтобы попытаться уговорить сотрудника английского посольства, Артура Меджниса, стать его секундантом.

Прасковья Юрьевна Кологривова (урожденная княжна Трубецкая, затем княгиня Гагарина, 1762–1848)

Разве можно о ней говорить кратко? Эта фантастическая и красивейшая женщина своего времени дала пощечину самому влиятельному российскому политику, Григорию Александровичу Потемкину. Стала первой русской воздухоплавательницей. Воспитала шестерых детей[34].

Когда Прасковья Юрьевна выходила замуж вторично, она отказала в женитьбе самому сентиментальному и популярному российскому гражданину своего времени, Николаю Михайловичу Карамзину, а другой поклонник, просивший ее руки – совсем еще молодой офицер, – после отказа покончил жизнь самоубийством. В это время у 43-летней Прасковьи Гагариной было шестеро детей. Возможно, это женщина самой неувядающей красоты в русской истории.

Мария Антоновна Нарышкина (урожденная княжна Святополк-Четвертинская, 1779–1854)

«Жжет, как солнце, красотой», – так оценил дочь польского вельможи, повешенного толпой возмущенных варшавян, Гавриил Романович Державин. А вот оценка Филиппа Вигеля: «Красота ее была до того совершенна, что казалась невозможною, неестественною». На балах она была одета и держалась скромно, опустив глаза. В течение 15 лет продолжалась ее связь с Александром I, который обратил на нее внимание, еще будучи цесаревичем. Из шести ее детей трое умерли в младенчестве, сама же Мария Антоновна прожила долгую жизнь – 75 лет.

Кстати, родной брат ее, Борис Антонович, был женат на дочери вышеупомянутой Прасковьи Юрьевны Кологривовой-Гагариной-Трубецкой и дружил с Денисом Давыдовым – и вот это уже выводит нас на знаменитое прозаическое произведение Александра Сергеевича.

Однажды в каком-то салоне Денис Давыдов на ходу или, как он говорит в письме, «на лету», рассказывает Пушкину, как он удачно ответил Марии Антоновне Нарышкиной на ее колкое замечание по поводу того, что

Денис Васильевич предпочитает камеристок (горничных). Нарышкина намекала на Татьяну Иванову, худую танцовщицу из балетного училища, на которой Денис тщетно пытался жениться. Каково же было удивление поэта-партизана, когда через много (предположительно – через 15) лет он прочитал этот анекдот уже в качестве эпиграфа ко второй главе «Пиковой дамы».

– Вы, кажется, решительно предпочитаете камеристок.

– Что делать, мадам? Они свежее.

И в апреле 1834 года Денис Давыдов напишет Пушкину:

«Помилуй! Что за диавольская память? Бог знает когда на лету я рассказал тебе ответ мой М.А. Нарышкиной насчет “камеристок, которые свежее”, а ты слово в слово поставил их эпиграфом в одном из отделений “Пиковой дамы”. Вообрази мое удивление, а еще больше восхищение мое жить в памяти твоей, в памяти Пушкина…»

Ну а муж Марии Антоновны – Дмитрий Львович Нарышкин – упоминался в печально известном оскорбительном анонимном письме, которое в начале ноября 1836 года получили Александр Сергеевич Пушкин и семеро его знакомых.

Топ-лист импозантных мужчин

Михаил Петрович Долгоруков[35] (1780–1808).

Один из самых близких товарищей Александра I, погибший при странных обстоятельствах в бою при Иденсальми.

Если при Екатерине убийственной красотой в России обладал Иван Римский-Корсаков[36], девятый фаворит Екатерины Великой, то в начале правления Александра I роль главного красавца империи исполнял Михаил Долгоруков.

Среди прочих Михаил свел с ума знаменитую ночную княгиню (princesse Nocturne) Авдотью Голицыну. И не устояла любимая сестра императора – великая княгиня Екатерина Павловна. Александр I был не против их брака (а ведь среди женихов Екатерины Павловны значился и Наполеон Бонапарт, которому было отказано в мягкой форме), возражала долгое время вдовствующая императрица. Когда наконец и Мария Федоровна дала добро, то по времени это удивительным образом совпало со странной гибелью главного красавца империи во время русско-шведской кампании в октябре 1808 года.

Михаил Сергеевич Лунин (1787/1788-1845), подполковник лейб-гвардии, аристократ и уникальный благородный бретер эпохи.

Михаил Лунин устраивал из дуэлей театральные перфомансы, подставляясь под пули и в ответ всегда стреляя в воздух. Один из немногих декабристов, который никого не выдал, заявив Следственному комитету «Я поставил себе неизменным правилом никого не называть поименно». Был вторично посажен в тюрьму за написанные в Сибири тексты.

Пушкин знакомится с Михаилом Луниным в ноябре 1818 года – вместе с Жуковским, Александром Тургеневым, Гнедичем и другими, они в Царском Селе провожали Константина Батюшкова в Италию. А через полтора года, перед отъездом Лунина из Петербурга, поэт возьмет себе на память прядь его волос.

Петр Павлович Каверин (1794–1855)

В нем пунша и войны кипит всегдашний жар,

На Марсовых полях он грозный был воитель,

Друзьям он верный друг, красавицам мучитель,

И всюду он гусар.

Самый легендарный гусар пушкинской эпохи, полковник, прослывший лихим кутилой, автором и исполнителем гусарских перфомансов и споров, но, несомненно, был он и отважным воином. Близкий друг Пушкина в юношеские годы поэта. Именно его Александр перенес из реальности в текст за столик ресторана Talon («Талион»), чтобы он ожидал Евгения Онегина с шампанским наготове.

Ну и давайте привлечем четвертого – кавалергарда Алексея Яковлевича Охотникова.

Алексей Яковлевич Охотников (1780–1807), в которого без памяти влюбилась императрица Елизавета Алексеевна.

По одной из версий, штабс-ротмистр Охотников был смертельно ранен при выходе из императорского театра – давали оперу Кристофа Глюка.

За 14 лет до этого во время бала-маскарада в Шведской королевской опере был смертельно ранен шведский король Густав III, двоюродный брат Екатерины II (которая в переписке звала его по-родственному «толстяк Гу»; кстати, «Бал-маскарад» Джузеппе Верди будет непосредственно связан со смертельным ранением кузена Екатерины Великой).

Через те же 14 лет, но уже после ранения Охотникова, при выходе из парижской оперы (в тот вечер давали балет) будет убит герцог Беррийский…

По менее романтичной версии, Охотников умер от чахотки. Но в любом случае посещение театра – дело небезопасное. Выходя из театра, пожалуйста, оглядывайтесь по сторонам.

Несколько слов в конце раздела

Итак, оставшись в Михайловском, в плодотворном одиночестве и под надзором, Пушкин займется капитальным ремонтом своего прошлого. Вообще, управление прошлым и реконструкция былого – это наша национальная традиция и одна из любимых народных забав наряду с катанием с горки и поеданием блинов на Масленицу. Нас хлебом не корми, дай новые учебники истории выпустить, где дела давно минувших дней были бы оценены по-другому, в согласии с новой генеральной линией.

Правда, речь в учебниках идет об истории всего этноса – то есть пластическая операция производится над нашим коллективным прошлым, и от этого нам совсем не больно. Нас это, по большому счету, не слишком сильно трогает. А вот свое личное прошлое человек на операционный стол без крайней необходимости не положит, ведь то, что пережил человек, – это часть персональной памяти, а значит – часть текущего сознания. И изменение личного прошлого сравнимо с пересадкой внутренних органов – рискованно, неприятно и болезненно.

К слову о частях: сегодня частью нашего тела стал смартфон. Потеря телефона со всеми контактами равносильна ампутации ноги или руки. Так что современного человека надо хоронить с его телефоном – вдруг он все-таки понадобится в дальнейшем? С ним гораздо сподручнее путешествовать в Вечности.

В Древнем Египте – помните? – состоятельного человека хоронили вместе с лодкой, чтобы удобнее было перемещаться по небу на Высший суд, ну и далее по предписанию судей. Викинга укладывали в могилу вместе с его конем (бедный конь!) – считалось, что это неотъемлемая часть воина. А богатого викинга могли похоронить еще и вместе с кораблем – из тех же соображений, что и богатого египтянина: до Валгаллы на корабле по небу уж точно быстрее.

И всех нас хоронят с нашим личным прошлым, менять которое редко кто позволяет.

А Пушкин свое прошлое преобразил собственноручно, произведя операцию на себе самом. Он сделал своей точкой отсчета, своей почвой, своим космодромом – Царскосельский лицей.

Построил свое Отечество, из которого органично получался, выводился, следовал великий поэт Александр Сергеевич Пушкин.

Раздел второй

1817–1820

Глава 5

Период дерзости

Из Царского Села в скромную Коломну

Лицейский выпускник Александр Пушкин отправляется в Петербург поступать на службу в Коллегию иностранных дел – она находилась на Английской набережной (что именно сделал за три года службы наш национальный гений, исправно получая зарплату, является государственной тайной). Жить весь этот трехлетний петербургский период Александр будет в трехэтажном доме вице-адмирала Клокачева на Фонтанке, 185, в маленькой комнатке с одним окном, выходившим во двор с небольшим садом. Здесь он напишет «Звезду пленительного счастья», оду «Вольность» и закончит первую большую поэму.

По диагонали напротив, с четной стороны Фонтанки, располагался Благородный пансион при Педагогическом институте. Туда в этом же 1817 году поступает брат Лев, и Пушкин, навещая брата, познакомится с его одноклассниками – со вторым своим прекрасным московским другом, Сергеем Соболевским, и будущим композитором, Михаилом Глинкой.

Удивительно, но факт: в том же доме, где после Лицея будет жить Пушкин, через 30 лет поселится ввиду крайней нужды выдающийся архитектор эпохи, Карл Росси. Мы знаем, ЧТО Пушкин стыдился своей бедноватой квартиры, никого не приглашал в гости, только спал там и отлеживался во время болезней. Но Росси? Да, у Карла Ивановича было 10 детей – это серьезный удар по финансовому состоянию. Но ведь не настолько же, чтобы главный архитектор столицы унизительно просил денег на похороны своей жены…

Безденежье зодчего Росси дошло до того, что Карл Иванович на восьмом десятке лет через агента торговал билетами в принадлежавшую ему ложу во втором ярусе Александрийского театра. Кстати, и второй великий петербургский архитектор, Растрелли, чтобы как-то существовать в последние годы жизни, вынужден был перепродавать в городе на Неве картины итальянских мастеров, купленные им на своей родине…

В апреле 1849 года во время эпидемии холеры в доме, где Пушкин закончил «Руслана и Людмилу», в возрасте 72 лет Карл Иванович Росси покинет этот мир.

Но вернемся к Пушкину. По успеваемости он оказался в Лицее четвертым, но только с конца: 26-й из 29-ти[37]. Пушкину присвоили 10-й класс Табели о рангах с окладом 700 рублей в год (на наши деньги примерно 85 000 в месяц).

Начинается его второй петербургский период, период дерзости. Идет молодость, которая не приходит вновь и должна перебеситься. В плане дружественности это самая продуктивная пора в его жизни. Пушкин обрастал приятелями и друзьями точно так же, как Санкт-Петербург обрастал новыми зданиями, – они формировались бок о бок: поэт и город.

Одно из таких знакомств – встреча летом 1817 года двух Александров Сергеевичей. Оба они и еще шесть лицеистов, в их числе общий друг Пушкина и Грибоедова Кюхельбекер, принесли в июне присягу в Коллегии иностранных дел.

Вкус настоек, крепость водки, сила рома

Не успев устроиться на работу, Пушкин в начале июля подает прошение об отпуске – для приведения в порядок домашних дел. Он идет по стопам Батюшкова – пять лет назад, в апреле 1812-го, только что с трудом устроившись на работу в библиотеку, Константин умудряется испросить себе отпуск, правда, директором Императорской библиотеки в то время был его прекрасный знакомый Алексей Николаевич Оленин.

В отличие от Батюшкова, со своим начальником, графом Нессельроде, Пушкин знаком не был, но отпуск и подорожную получил (добрые люди руководили Коллегией!) и помчался в Михайловское. В ходе приведения в порядок домашних дел Пушкин прежде всего знакомится в Тригорском с семьей Осиповых, в том числе с ровесницей Анной, чьей златой весны он как раз в это время является непосредственным свидетелем и с восьмилетним будущим кристаллом своей души Евпраксией (Зизи)…

Далее, приводя домашние дела в порядок, Пушкин ссорится со своим дядюшкой Павлом Исааковичем Ганнибалом и вызывает его на дуэль. 18-летний Пушкин зазевался при смене фигур котильона[38], и резвый 40-летний дядюшка отбил у племянника танцевальную партнершу, девицу Лопухову. Пушкин не смог вынести такого позора и решил смыть его кровью, вызвав Ганнибала на поединок чести. До наших дней дошел стихотворный экспромт, приписываемый Павлу Исааковичу и примиривший страстных танцоров:

Хоть ты, Саша, среди бала

Вызвал Павла Ганнибала,

Но, ей-богу, Ганнибал

Ссорой не подгадит бал!

В своей приезд Александр посещает соседнее, в пяти километрах, селение Петровское. Хозяин усадьбы, 75-летний Петр Абрамович Ганнибал, настолько рад видеть двоюродного внука, что немедленно приобщает его к русской водке и вкуснейшим домашним настойкам, как вы помните – собственного приготовления.

В дальнейшем Пушкин, как и его ближайшие друзья, русской водке предпочитали напитки на основе рома – жженку и пунш. Считалось, что водку в чистом виде надо пить только во время боевого похода (как без водки образованные люди золотого века русской культуры ели на обедах селедку – уму непостижимо!).

Изрядно устал, как вы догадываетесь, Александр приводить домашнее хозяйство в порядок, а тут другой Александр (Первый) издает указ о награждении выпускников Лицея в размере оклада, и поэт, чувствуя кожей упавшие с неба 700 рублей, берет от местных дубрав воспоминания, сердце оставляет им, а сам на всех парах бессердечно мчится в столицу, ведь, получив деньги, там можно было пообщаться с приехавшим из Хантанова Батюшковым.

Последовавшая осень потребовала изрядной физической формы от поэта: лавиной идут кутежи с легендарным гусаром эпохи Петром Кавериным, но все это, конечно, не для забавы (как могло подуматься), а для дела. По итогу плотных посиделок случится магия: Каверин из реальности переместится в текст – в ресторане «Талион» он будет терпеливо ждать за столиком Евгения Онегина.

В продолжение темы крепкого алкоголя: Пушкин спорит с Кавериным, что выпьет бутылку рома и не потеряет сознания (мы по-прежнему не очень точно знаем, что такое сознание, скорее представляем себе, что значит потерять его). Выпив бутылку рома, Александр мало что сознает (хотя многие мало что сознают и без бутылки рома), но может согнуть и разогнуть мизинец, что и демонстрирует.

Пушкин выиграл.

Я люблю вечерний пир,

Где веселье председатель,

А свобода, мой кумир,

За столом законодатель,

Где до утра слово «пей!»

Заглушает крики песен,

Где просторен круг гостей,

А кружок бутылок тесен.

Пушкин, Пушкин, где ты был? На Фонтанке!

Вполне возможно, что спор Пушкина с Кавериным проходил в доме Тургеневых напротив Михайловского замка, ведь оба они (и поэт, и Петр Каверин) были в этом доме завсегдатаями.

Александр, вы помните, и сам жил на набережной Фонтанки недалеко от ее устья. А незабываемые петербургские вечера, наполненные дорогим шампанским и бесконечными разговорами о свободе и литературе, любил проводить у истока реки, в доме № 20, который принадлежал Александру Николаевичу Голицыну, новому министру просвещения. А поскольку Голицын являлся непосредственным начальником Александра Тургенева, то Тургеневы – Александр и Николай – и жили в этом доме. По вечерам у Тургеневых собиралась вся интеллектуальная и пассионарная элита столицы – от членов общества «Арзамас» до членов Союзов Спасения и Благоденствия.

Однажды Пушкин, придя к Тургеневым в отчетливо патриотическом настроении, принялся воспевать все здешнее и громить Запад. В тот вечер Западу сильно не повезло. «Дайте мне кувалду!» – кричал Пушкин, размахивая руками, но Александр Тургенев, прервав поэта на полуслове, посоветовал ему, прежде чем он не оставит от Запада камня на камне, съездить хотя бы в ближайший иностранный порт Любек и посмотреть, как там вообще, на этом Западе. Пушкин долго смеялся – замечание ему понравилось. Кстати, на поэте широкий французский черный фрак с нескошенными фалдами и большая шляпа с прямыми полями а-ля Боливар.

В другой раз Пушкин пришел на Фонтанку, 20 в сугубо либеральном настроении и ругал уже российское правительство на чем свет стоит – был своего всегдашний обвинитель. Другой Тургенев, мудрый Николай, обратил внимание поэта на то, что нельзя брать ни за что жалование и ругать того, кто его дает (российское правительство). Похоже, Николай Иванович Тургенев задел за живое, поскольку Пушкин вспылил и вызвал спокойного Тургенева на дуэль. Правда, потом опомнился, поспешно отозвал вызов и извинился за горячность.

В ноябре 1817-го по дороге на Фонтанку, 20 Пушкин проезжает в экипаже вместе с Кавериным мимо Михайловского замка, и Петр Павлович говорит ему: «А чего же это, Саша, у тебя ничего не написано об этом, здании, ведь, готов поручиться, оно того стоит!» Добравшись до дома Тургеневых, Пушкин, подойдя к окну, стал задумчиво вглядываться в замок, а он как раз напротив, окна в окна (все дивились – что это с Пушкиным? – кувалду не спрашивает, правительство не ругает, на дуэль никого не вызывает… уж не заболел ли?).

…Глядит задумчивый певец

На грозно спящий средь тумана

Пустынный памятник тирана,

Забвенью брошенный дворец…

Написав за вечер половину оды «Вольность», а текст довольно длинный, 96 строк, Александр отправляется ночевать к себе домой, и пока проходит шесть с половиной километров вдоль Фонтанки (практически всю Фонтанку), сочиняет остаток стихотворения. К утру текст готов. Ода «Вольность» моментально разошлась по рукам, став третьим[39] популярнейшим самиздатом XIX века и первым популярнейшим социально-политическим стихотворным текстом. Следующим самиздатом – текстом, который будет через семь лет ходить по рукам в тысячах копий – станет комедия Грибоедова.

Александр постоянно ругался с отцом – ведь тот практически не давал ему денег и приходилось, возвращаясь поздно вечером домой в свой спальный район (в Коломну), преодолевать пешком шесть-семь километров (что, безусловно, имело и позитивную сторону: возвращаясь домой пешком, Пушкин сочинял на ходу – собственно, время писать стихотворения у него было только во время болезней и этих вынужденных прогулок, остальные части дня и ночи были напрочь забиты; так что спасибо, Сергей Львович!). И однажды, гуляя в общей с отцом компании, решает ему отомстить. Компания выворачивает с Фонтанки на набережную Невы, Пушкин-младший вскакивает на парапет и, чтобы раздразнить отца, демонстративно кидает в главную водную артерию столицы несколько золотых монет, призывая собравшихся любоваться их отблеском на фоне заката. Сергей Львович скрежетал зубами: «… дома вилки не на что купить, а он монеты в Неву бросает!..»

Уверен, что, если сегодня пройтись по дну Невы с аквалангом, можно найти золотые монеты, брошенные Александром Сергеевичем Пушкиным (только, пожалуйста, не делайте этого без специальной подготовки).

Следующее место притяжения на Фонтанке – около Аничкова моста. Карамзины, к которым Пушкин ездил в Царское Село, теперь будут жить на другой стороне реки, относительно братьев Тургеневых, в доме Екатерины Федоровны Муравьевой. После смерти замечательного Михаила Никитича Муравьева – поэта, сенатора, преподавателя словесности великим князьям Александру (будущему императору) и Константину, и, что для нас важнее – куратора другого великого Константина, Батюшкова, – его вдова, Екатерина Федоровна, переезжает в 1814 году из Москвы в Петербург и покупает трехэтажный дом на Фонтанке (третий дом от Невского, напротив Аничкова дворца). Как только в 1818 году в доме освободился третий этаж, Карамзины переехали туда с Захарьевской улицы и в течение пяти лет принимали там по вечерам гостей. В 1823 году знаменитый сын Екатерины Федоровны, будущий декабрист, беспокойный Никита, собрался жениться, и Карамзины, уступив третий этаж молодым, перемещаются на Моховую.

В отличие от своей жены и дочерей, Николай Михайлович Карамзин не был особенно дружелюбным. «Мы не льнем к людям», – уверял государственный историограф, но у него и времени-то льнуть не было – всем сознанием и духом он был в дыму столетий…

Это пушкинское выражение «в дыму столетий» очень понравилось Вяземскому, понравилось так, что Пушкин убрал строку с этим выражением из окончательного варианта послания к Жуковскому и передал Петру Андреевичу в бессрочную аренду.

Заканчивая вечером, часов в десять, работать в своем кабинете, Николай Михайлович Карамзин шел пить чай в кругу семейства, и вот в этот момент к нему можно было наведываться, что Пушкин и делал. Он любил уютную атмосферу в гостиной Карамзиных: на круглом столе стоял большой кипящий самовар, Екатерина Андреевна Карамзина спокойно так, неторопливо, по-домашнему разливала чай – возможно, этого тепла и уюта поэту недоставало в детстве… Александр вполне освоился в этом доме и даже назначал там встречи Жуковскому: «Скажи, не будешь ли сегодня с Карамзиным, с Карамзиной? – На всякий случай ожидаю…»

И последнее притягательное место на Фонтанке в этом периоде: в феврале 1819 года на том же, нечетном берегу Фонтанки, в доме около Семеновского моста, Пушкин знакомится с Анной Керн на вечере у Олениных[40].

В тот вечер у Олениных играли в фанты. Иван Андреевич Крылов должен был проделать нечто отвратительно гимнастическое – залезть под стол. Не очень гуманно требовать от рекордсмена Европы по поеданию блинов и макарон, человека изрядных размеров и солидной одышки, складываться в духе хатха-йоги. Анна Керн заливалась хохотом, глядя на пыхтевшего, раскрасневшегося баснописца, и не замечала молодого невысокого человека со смуглым лицом и странной шевелюрой, который нарезал вокруг нее круги. Тем временем Крылов выпросил у милосердной аудитории разрешение вместо гимнастического эквилибра сочинить экспромтом басню и через несколько мгновений уже декламировал:

Осел был самых честных правил!..

Теперь уже Пушкин, настойчиво нарезавший круги вокруг молодой симпатичной барышни, навострил уши – уж больно хороша была строка. Крылов в тот день басню («Осел и мужик») не доделает, но по первой строке они с Пушкиным договорятся: если сказать про кого-нибудь, что он самых честных правил, то это значит, что человек осел. Куда потом переместится у Александра Сергеевича большая часть этой исторической строки, все мы знаем.

Следующей задание в фанты получила Анна Петровна – ей надо было изображать Клеопатру. Схватив корзинку с цветами и выпрямив по-царски спину, Анна неторопливо прохаживалась вдоль колонн. Единственное, чего не знала Анна Керн, – как показать, что на самом деле под цветами в корзинке у Клеопатры ядовитые змеи. И тут к ней подваливают двое молодых людей – Пушкин с ее кузеном Александром Полторацким. И автор оды «Вольность», пытаясь пошутить, спрашивает по-французски, указывая то на кузена, то на корзину: «Я прав, что этому господину придется играть роль аспида?» Этот вечер, это явление – Клеопатры с корзинкой с цветами и аспидами – Пушкин и воспел в популярном стихотворении «Я помню чудное мгновенье…» шестью годами позже в Тригорском, когда снова встретил Анну Петровну Керн, только уже без корзинки с аспидами.

Пораженный Анной Петровной Керн, Пушкин заболевает, хотя и без этого каждый петербургский год организм поэта обязательно зимой находил болезнь.

И наоборот. Говорили: Пушкин заболел, зима наступила.

Болезни по плану и «Зеленая лампа»

Конец 1817 и начало 1818 годов – первая зимняя петербургская болезнь поэта. Появляется время прочитать только что вышедшие восемь томов Истории государства Российского.

«В этой прозе гораздо более поэзии, чем в поэме Хераскова».

Так Пушкин сталкивает лбами двух русских классиков, отлеживаясь в своей комнатушке у Калинкина моста (несмотря на то, что цензура в эти годы запрещала осуждать стихи действительного тайного советника Михаила Хераскова).

Одна из приятельниц поэта, чтобы навестить больного, переоделась гусаром – по-другому было никак. Дядька Пушкина, Никита Козлов, получил на тот счет строжайшие инструкции: женщин к больному Александру не пускать! Ну а гусара-то разве можно не пустить?

Звали барышню-гусара, проникшую и к Пушкину, и в историю, Елизаветой Шот-Шедель. Под воздействием этого пришествия Пушкин напишет:

…В минуты мрачные болезни роковой

Ты ль, дева нежная, стояла надо мной

В одежде воина с неловкостью приятной?..

«С неловкостью приятной» мог сказать в России только Пушкин.

Ну а в марте все радуются – Пушкин поправился, весна наступила! Поправившийся поэт, в свою очередь, радуется вернувшемуся с Украины однокласснику Дельвигу. И конечно, они решают что-нибудь учудить. Переодевшись простолюдинами, друзья посещают харчевню в Толмазовом переулке, где шумно пропивали свой заработок мастеровые и извозчики. Говорят, что точно так же, за 250 лет до Пушкина и Дельвига, Питер Брейгель переодевался в крестьянскую одежду, чтобы незаметно наблюдать в трактире за веселыми народными гуляниями. Вряд ли лицеисты знали об этом, они шли своим путем.

Вторая зимняя петербургская болезнь Пушкина началась сразу же после знакомства с Анной Керн – это февраль – март 1819 года:

За старые грехи наказанный судьбой,

Я стражду восемь дней, с лекарствами в желудке…

По словам Вяземского, болезнь пригвоздила Пушкина и к постели, и к поэме. Руслан заметно прибавил ходу и летел спасать свою жену. В марте Пушкин, по словам Карамзина, вылечился музами и тут же захотел – с новыми силами и бьющимся тестостероном – пойти на военную службу. Если б не начавшиеся заседания «Зеленой лампы» в доме Всеволожских на Театральной площади, кто знает, может, и ускакал бы поэт в южную армию.

«Горишь ли ты, лампада наша?» — напишет Пушкин в ссылке о незабываемых вечерах на Театральной…

Два слова о Никите Всеволожском. Он получил огромное наследство, которое потом долго делил с братом – усадьбы, поместья, поля, леса, солеварни, заводы… А в результате все, что было нажито непосильным трудом предков, отобрали кредиторы. По расточительности он значительно переплюнул Пушкина и занимал первое место в соответствующем топ-листе: долг Всеволожского к концу жизни был в 10 раз больше, чем у поэта.

Никита писал водевили, переводил, занимался инновациями на заводах, а в имениях даже выпустил собственные деньги – для удобства взаиморасчетов (правда, это незаконное деяние быстро прикрыли). В конце 1840-х годов, несмотря на комом нарастающий долг, Никита устраивал грандиозные гастрономические праздники: обеды аж на 120 персон, сопровождая гастрономические изыски острыми словесными приправами.

На транспарантах во время обедов у Всеволожского красовалось:

«Картофель – мягкий воск в руках хорошего повара».

«Десерт без сыра – все равно что кривая красавица».

Умер этот представитель некогда преуспевающей фамилии в долговой тюрьме города Бонна…

Именно с Никитой Всеволожским Пушкин посетил популярную гадалку, немку Кирхгоф, которая предсказывает: скоро Пушкин получит деньги, будет у него два изгнания и смерть от белокурого человека. Насчет денег Пушкин громко посмеялся. Но буквально через несколько дней уезжавший в Италию лицеист Николай Корсаков, не застав дома Пушкина, оставляет ему старый карточный долг… Предсказания начали сбываться – и, как вы помните, к этой же гадалке придет через 20 лет и Михаил Юрьевич Лермонтов, чтобы точно так же услышать от нее сбывшееся затем пророчество.

Прощаясь с Никитой Всеволожским, вспомним, что однажды Пушкин проиграл ему в карты рукопись своих стихов. Играли. Деньги кончились, а азарт оставался. Ну не панталоны же ставить на кон? Поэт поставил рукопись, которую игроки оценили в тысячу рублей. Долго потом Александр Сергеевич будет через знакомых и родственников, находясь в ссылке, выкупать эту рукопись обратно…

«Прости, счастливый сын пиров! Балованный дитя свободы…» — таким и был Никита Всеволожский – сыном пиров и баловнем свободы.

Пушкин обратится с посланиями к еще как минимум четырем друзьям по «Зеленой лампе» – Михаилу Щербинину, Павлу Мансурову, черноусому красавцу Федору Юрьеву[41] и Василию Энгельгардту[42]. Очень будет не хватать в южной ссылке Пушкину этих друзей и нездешних вечеров на Театральной.

Петербургские вечера Пушкина

До переезда в дом Муравьевой на Фонтанке Карамзины непродолжительное время жили на Захарьевской улице, и именно там Пушкин осенью 1817 года знакомится с ночной княгиней Авдотьей Голицыной. В молодости цыганка предсказала ей, что она умрет ночью, поэтому Голицына отсыпалась днем, а поздним вечером на Миллионной, 30 начинала принимать гостей. Пушкин, по мнению Карамзина, был смертельно влюблен в эту пифию. А Голицына, не любившая ничего смертельного, говорила, будучи в Москве, Василию Львовичу, что племянник его всякий день бывает у нее на Миллионной, что он малый предобрый и преумный.

И как раз в это время и в той самой Москве, где дядя Пушкина беседовал с пифией Голицыной, Иван Якушкин впервые вызывается убить царя.

Меланхолический Якушкин,

Казалось, молча обнажал

Цареубийственный кинжал.

Мы уже отмечали, что у Пушкина была удивительная способность общаться – с неподдельным интересом – с абсолютно разными людьми. Например, с двумя противоположными по характеру ровесниками, Кавериным и Чаадаевым (Александр от всех впитывал все самое интересное и полезное). Тем не менее, будучи полярными по темпераменту и стилю поведения, Каверин и Чаадаев были достаточно близки по своим глобальным установкам. Но в этот петербургский период Пушкин будет активно общаться как с будущими декабристами – с меланхолическим Якушкиным, с нервным Каховским и со знаменитым бретером эпохи, благородным Михаилом Луниным[43], – так и с будущим долгосрочным военным министром России Александром Чернышевым и Алексеем Орловым[44], который в 1845 году сменит Бенкендорфа на посту начальника III отделения.

Общался Пушкин с Александром Чернышевым и Алексеем Орловым (несмотря на замечания Николая Тургенева) у всех на виду, в театре.

Как только в 1818 году Жуковский оседает в Санкт-Петербурге, Пушкин становится завсегдатаем его суббот, тем более что расстояние от дома, где снимал квартиру Жуковский (на углу Крюкова канала и Кашина моста/, до дома, где жили Пушкины у Калинкина моста, не более полутора километров. Это одна и та же Коломна, Пушкин и Жуковский стали коломенскими братьями.

На Крюковом канале Пушкин зачитывал «Руслана и Людмилу» – по мере написания (мировые премьеры по субботам). И это хотя бы минимально дисциплинировало поэта в его дерзкий, анархичный петербургский период.

Последние сцены поэмы Александр зачитал в Великую пятницу (как напишет Жуковский на подаренном Пушкину своем портрете) 26 марта 1820 года, но только уже в казенной квартире Василия Андреевича во флигеле Аничкова дворца – туда Жуковский переехал в конце 1819 года. В тот вечер Василий Андреевич был сражен наповал гением молодого поэта, сочинившего то, что никто еще никогда с такой легкостью и органичностью не писал на этом языке. Пораженный Жуковский вскочил – почти как Сергей Львович, прочитавший в газете о создании Царскосельского лицея, – и решил немедленно что-нибудь подарить молодому сверхчеловеку. Только вот специальной кладовой с подарками, как у царей, у Жуковского не было…

– Пушкин, хочешь вазу? Не хочешь? Может, подсвечник? Опять не хочешь? Ты привередливый, Пушкин! Колонну бы подарил, но мне ее не вырвать, не Самсон я… о! Пушкин, я подарю тебе свой портрет! И спрашивать не буду – хочешь ты его или нет. Конечно, хочешь! Сейчас надпишу: «Победителю-ученику от побежденного – учителя…» — Так пойдет, Пушкин? Нравится? «…в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму “Руслан и Людмила”. 1820, марта 26, Великая пятница».

Этот портрет будет висеть в рабочем кабинете Пушкина на Мойке, 12, в его последней квартире. Висит он там и сейчас.

Два чтения Пушкиным своих произведений[45] – это краеугольные события русской истории. Если учебник русской истории не содержит этих событий, то это неправильный учебник.

Написав прекрасную большую поэму, Пушкин стал большим поэтом.

На грани фола. Или уже за гранью?

Если уж дерзить, то эпиграммами – коротко и жестко. Эпиграммы без Интернета и мобильной связи моментально разносились по крупным городам империи. И нередко перерастали в дуэли. Такие тексты должны быть максимально злыми и обидными (помните? – резкий выпад с воображением). А дальше все зависит от чувства юмора и хладнокровия оппонентов…

Знакомство Пушкина осенью 1819 года на «чердаке» у Шаховского с Федором Толстым-Американцем плавно переросло в обмен злыми эпиграммами.

К счастью, дуэли в этом случае удалось избежать.

Той же осенью Пушкин пишет эпиграмму на Кюхельбекера со знаменитой фразой «и кюхельбекерно, и тошно». Есть определенная вероятность, что за этим последовал вызов Вильгельмом Кюхельбекером Пушкина на дуэль, где Александр отличился еще и шуткой. Он обратился к Дельвигу, который почему-то был секундантом Кюхельбекера:

– Дельвиг, встань на мое место, здесь безопаснее!

Кюхельбекер взбесился, рука дрогнула, он сделал пол-оборота и попал в фуражку Дельвигу. Пушкин со смехом отбросил свой пистолет.

Если описываемое событие происходило в реальности, то Пушкин отрабатывал дуэльную стратегию Михаила Лунина: ироничными замечаниями вывести соперника во время поединка из себя. Соперник начинал раздражаться и терял хладнокровие, необходимое для точного выстрела. Лунин был весь изранен на дуэлях – тело его напоминало сито, решето, но все эти ранения он считал легкими и относился к ним, как к ежегодной простуде. Сам же Михаил, в отличие от другого, жестокого бретера Толстого-Американца, свой выстрел всегда производил в воздух.

Мне лично дуэль Пушкина и Кюхельбекера видится красивой постановочной легендой с блестящей шуткой Пушкина.

Еще одна дуэль точно не состоялась: семья пушкинского одноклассника Корфа жила в том же доме, что и Пушкины, – на Фонтанке у Калинкина моста. Модест Корф за что-то толкнул (либо наградил подзатыльником) пушкинского дядьку Никиту Козлова. Пушкин, узнав об этом, вступился за своего дядьку и вызвал Корфа на дуэль. Но будущий государственный секретарь Российской империи Корф, как и подобает хитрому политику, умело избежал поединка. Будущее доверенное лицо императора стреляться отказалось.

В целом, в этом петербургском периоде четыре несостоявшиеся дуэли.

Батюшков пишет Александру Тургеневу: «Не худо было бы запереть его в Геттинген, кормить года три молочным супом и логикою… Как ни велик талант Сверчка, а он его промотает…»

Вероятность промотать талант, возможно, и была, но от чрезмерно дерзких эпиграмм поэту опасности было гораздо больше. Пушкин выстреливает эпиграммами во влиятельнейших политиков и чиновников России – в Аракчеева и Голицына. Выше только император и небо.

Очень легко заучивалась жесткая эпиграмма на Алексея Аракчеева: «Всей России притеснитель, губернаторов мучитель…». Дальше – жестче: «Полон злобы, полон мести, без ума, без чувств, без чести…». Главный начальник Императорской канцелярии и военных поселений узнал о себе много нового и интересного.

Атака на Александра Голицына тоже была недетской: «Вот Хвостовой покровитель, вот холопская душа».

В марте 1819 года, за 11 месяцев до убийства шилом при выходе из парижской оперы наследного принца Беррийского, в германской земле Баден-Вюртемберг немецкий студент Карл Занд обыкновенным кинжалом закалывает писателя Августа Коцебу у него дома. Пушкин, узнав об этом политическом убийстве, пытается оперативно подключиться к революционному тренду и пишет эпиграмму на дипломата и религиозного просветителя Александра Стурдзу, который за полгода до этого в своей статье предлагал ограничить свободу слова в германских университетах. При этом устойчивый статус реакционера Стурдза[46] получил не столько после своей статьи, сколько как раз после эпиграммы Пушкина. Статья Стурдзы длинная, а в эпиграмме у Пушкина всего 14 слов, включая союз «и». И все же поэт успел пройтись еще и по императору («венчанный солдат»), чтобы лишний раз не браться за перо.

Холоп венчанного солдата,

Благодари свою судьбу:

Ты стоишь лавров Герострата

И смерти немца Коцебу.

О смерти в те дни вспоминали еще и в связи с наказанием восставших военных поселенцев в Чугуеве – там от ударов шпицрутенами в течение 10 суток умерли более 20 человек. Пушкин еще раз бодрит Алексея Андреевича Аракчеева:

В столице он – капрал, в Чугуеве – Нерон:

Кинжала Зандова везде достоин он.

Расплата за дерзость

Дерзость и вольнодумие, заполонившие столицу, надоели просветителю Василию Назаровичу Каразину, и в своем докладе в марте 1820 года на заседании «Вольного общества любителей российской словесности» он резко, наотмашь, критикует безответственных литературных хулиганов – Пушкина, Боратынского, Дельвига, Кюхельбекера. Войдя во вкус, вице-президент общества Каразин употребляет словосочетание из какого-то далекого, но до боли знакомого нам будущего – «поганая армия вольнодумцев», чем раскалывает Вольное общество – левые против правых. В том марте[47] все раскалывалось в Петербурге – и вольные общества, и лед на.

Далее Василий Назарович пишет письмо министру Кочубею с доносом на Пушкина и на всех лицеистов. Лицей в письме назван рассадником вольнодумия, где воспитываются недоброжелатели Отечеству (удивительно, опять-таки, что тот же самый Каразин освободил своих крестьян, отдав им за оброк земли в наследственное владение, и учредил в селе крестьянский парламент…). Кочубей докладывает Александру о письме. Александр поначалу заинтересовался только эпиграммой, где про «венчанного солдата…» (на потоки вольнодумия он не обращал внимания, говоря, что это все от молодости, я, вон, тоже был молодым). Но «венчанный солдат» раздражает царя, и он приказывает Милорадовичу сделать у Пушкина обыск. Политический сыщик Фогель приходит в дом на Фонтанку в отсутствие Пушкина и предлагает слуге, Никите Козлову, за 50 рублей (приличная сумма – примерно месячная зарплата Пушкина!) дать почитать пушкинские рукописи. Никита отказывает. Пушкин, узнав вечером о визите сыщика, немедленно сжигает рукописи с компрометирующими стихами.

А на другой день Пушкина уже вызывают к Милорадовичу. Идя к генерал-губернатору, Пушкин случайно сталкивается с Федором Глинкой (хороший знакомый Пушкина по «Зеленой лампе» и вольным обществам) на Театральной площади – это одна из нескольких счастливых случайностей в жизни поэта. И Глинка, уже год как вступивший в должность правителя канцелярией генерал-губернатора, проинструктировал Пушкина, как надо себя вести с Милорадовичем. То есть Федор Глинка выдал Пушкину пошаговый алгоритм действий в кабинете у шефа: что надо говорить, а что не надо, от каких пушкинских текстов Милорадович может улыбнуться, а от каких захохотать.

Еще раз скажем спасибо отцу поэта, Сергею Львовичу, который не давал денег сыну. Если бы Пушкин поехал к Милорадовичу на извозчике (генерал-губернатор жил на углу Невского и Большой Морской, напротив ресторана «Талион»), он не встретил бы Глинку, и неизвестно, как сложилась бы его дальнейшая судьба.

Придя к Милорадовичу, Пушкин говорит и действует строго по инструкции Федора Глинки: бумаги мои, к несчастью, сгорели – был ночью слегка выпившим, уронил, растяпа, горящую свечку, хорошо еще, что дом не спалил… но готов прямо здесь, в кабинете, написать все свои стихотворения на память буквально за полчаса – пишу я быстро, нас научили в Лицее, спасибо императору… уже сажусь за перо! – вы и глазом моргнуть не успеете…

Пушкин, в самом деле быстро, заполняет текстами целую тетрадь, и уж конечно, чрезмерно дерзкие эпиграммы в «собрание сочинений для Милорадовича» не вошли.

Милорадович читает со смехом, сожалеет, что Пушкин не написал ничего против Государственного Совета, а то бы он сегодня им там зачитал… и Синод поэт как-то обошел вниманием, а жаль, Милорадович там завтра будет…

– Обещай, что, если напишешь против Синода, завезешь мне копию! – смеется генерал-губернатор и объявляет поэту прощение.

Царь, заслушав доклад Милорадовича, недоволен: с чего такая поспешность? Не лучше ли Пушкину заработать прощение ссылкой в Соловецкий монастырь или Сибирь? Для чего Ермак Сибирь завоевывал? – там очень хорошо дерзкому дворянину думается над своим поведением!..

Александр I вызывает на ковер Егора Энгельгардта:

«… твой Пушкин наводнил Россию возмутительными стихами, вся молодежь наизусть их читает!..».

Энгельгардт, как и многие друзья Пушкина, заступается за Пушкина – все просят сильных мира сего о снисхождении к поэту.

Сам Пушкин прибегает к Карамзину с криком «Тону! Николай Михайлович! Спасите!..» — Обещаешь в течение двух лет ничего не писать против правительства? – строго спрашивает государственный историограф.

– Ох, обещаю, – бьет со всей силы себя в грудь Пушкин, – еще как обещаю! Никогда так еще не обещал! Хотите, два с половиной года пообещаю? Хотите – три?..

Уговорили императора (видимо, подключилась и Елизавета Алексеевна – не зря же Пушкин ей стихи посвящал в лицейские годы). До бунта в Семеновском полку (в середине октября 1820 года) Александр I был договариваемым, и в начале мая 1820 года он утверждает письма, написанные Каподистрией от имени Нессельроде генералу Инзову (который через месяц – одновременно с приездом поэта – станет полномочным наместником Бессарабской области) об отправляемом к нему на службу Пушкине. Инзова просят принять под покровительство поэта, у которого есть величайшая красота концепции и слога, но идеи навеяны тлетворной анархической доктриной Запада… Раскаяние поэта искренне, и, удалив его на некоторое время из Петербурга, доставив ему занятие и окружив его добрыми примерами, можно сделать из него прекрасного слугу государству или, по крайней мере (если не получится со слугой), писателя первой величины…

А еще Пушкину выдали тысячу рублей ассигнациями на проезд. Большие деньги, надо сказать: тысяч сто пятьдесят нынешних – ну, чтобы ел хорошо в дороге и в целом не скучал. И все это – после его дерзких строчек: «тираны мира, трепещите», «тебя, твой трон я ненавижу», «упрек ты богу на земле», после «обломков самовластья» и злобных эпиграмм… позже, в X главе «Евгения Онегина», Пушкин будет уж совсем неласков по отношению к царю, изрядно смягчившему ему наказание:

Властитель слабый и лукавый,

Плешивый щеголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой,

Над нами царствовал тогда.

Если бы над нами царствовал тогда властитель сильный и прямой, то быть бы Пушкину в суровой Сибири, а не в почетной южной командировке с теплым морем и добрым попечительством.

6 мая (по старому стилю) 1820 года Пушкин с дядькой Никитой Козловым отъезжает в Екатеринослав, прощаясь с Санкт-Петербургом на 7 лет.

Дельвиг и Павел Яковлев провожали поэта до Царского Села. Полтора года назад из того же Царского Села провожали в Италию Батюшкова – вернется Константин уже совсем больным. Через восемь лет будут провожать Грибоедова – он вообще уже не вернется. А через десять лет Дельвиг будет провожать Пушкина в Москву на предстоящую женитьбу. И все это – из Царского Села, места прощания с русскими поэтами…

«На краткий миг блаженство нам дано», —

написал Пушкин в 1817 году.

Закончился второй петербургский период – период пиров, поиска свободы, и главный период ощущения молодости – блаженство молодости поэт пережил именно в Санкт-Петербурге. Здесь он рвал цветы веселья и был молод в юности своей…

Но и город тоже менялся вместе с Пушкиным: взрослел, мужал, успокаивался в камне.

Вид-Большого-Царскосельского-дворца

Взросление Санкт-Петербурга

В этот петербургский период Пушкина начинается долгое строительство Исаакиевского собора и возводится дом со львами – для князя Александра Яковлевича Лобанова-Ростовского. И тот, и другой проект ведет Огюст Монферран.

Император Александр I пробовал свои силы в военном искусстве, но попытка блеснуть стратегическим даром в Аустерлицком сражении оказалась крайне неудачной, и от идеи стать вторым Македонским император отказался (…под Австерлицем он бежал, В двенадцатом году дрожал…). Гораздо лучше у него получалось участвовать в преображении города на Неве: действительно желая сделать Санкт-Петербург «краше всех столиц Европы», царь решает возвести очередной (четвертый по счету) собор, Исаакиевский. Курируя на уровне проекта и дом со львами, и Михайловский дворец, который в то же самое время возводил Карл Росси, Александр Павлович непроизвольно выравнивал стиль. Так что Монферрану пришлось выполнять проект здания для Лобанова-Ростовского без излишнего изящества.

Место строительство особняка – возле самого берега Невы на болотистом грунте. Но сваи заложили на глубину около трех метров, и ленточный фундамент сделали на совесть – он до сих пор поддерживает здание. Опыт работы в таком неудобном для строительства месте пригодится Огюсту Монферрану в возведении колоссального Исаакиевского собора.

Еще до конца строительства Лобановы-Ростовские стали сдавать помещения в новой постройке. Клеопатра – супруга князя – и задумывала это здание как доходный дом. И именно здесь, в сдаваемых в аренду помещениях, впервые в России стали проводиться интерактивные инсталляции. «Косморама» гамбургского живописца Сура – в нашей

терминологии это 3D-экспозиция – создавала объемное восприятие показываемой картинки благодаря специальному оптическому оборудованию и умело подобранному освещению. Демонстрировались виды Берлина, Гамбурга, Рима, Вены…

Еще одна инсталляция выставлялась в парадной анфиладе особняка – это панорама «Сценография Иерусалима и святых мест, окрест его лежащих» итальянского художника и архитектора Анжело Тозелли, приглашенного в Россию дирекцией императорских театров делать декорации для балетов Дидло – в помощь Пьетро Гонзаго (в Италии у Тозелли учился Орест Кипренский). В этой панораме Тозелли впервые применил звуковое оформление – журчание воды. Билет у Тонзелли стоил в два г раза дороже, чем у Сура, – не иначе как за журчание.

Ну и раз уж заговорили о журчании воды, вспомним, что во время разрушительного наводнения 1824 года Исаакиевская площадь была затоплена по первые этажи зданий.

Любая трагедия тут же обрастает легендами, анекдотами и литературными текстами. Вот и стала ходить по городу байка, что некто Яковлев, мирно гулявший на площади, увидев стремительный набег воды, быстро сориентировался и взобрался на скульптуру одного из львов – спасибо зарядке – возле дома Лобанова-Ростовского. Конечно, это стало известно Пушкину:

Тогда, на площади Петровой,

Где дом в углу вознесся новый,

Где над возвышенным крыльцом

С подъятой лапой, как живые,

Стоят два льва сторожевые,

На звере мраморном верхом,

Без шляпы, руки сжав крестом,

Сидел недвижный, страшно бледный

Евгений…

Как бы там ни было, семья Лобановых-Ростовских оказалась в долгах – доходы не перекрыли затраты; ошиблась в расчетах и прогнозах супруга князя Клеопатра. За четыре месяца до наводнения первые два этажа особняка были сданы Военному министерству. А в 1828 году библиофил и коллекционер Лобанов-Ростовский, почувствовав, что чем дальше, тем больше нарастает долг, решил разыграть дом в лотерею, выпустив миллион лотерейных билетов номиналом в один рубль. Один из купивших билет должен был, по задумке князя, стать новым владельцем особняка. Но Николай I запретил эту аферу и предложил князю продать свой дом в казну, но только вместе с уникальной библиотекой, которую всю жизнь собирал Александр Яковлевич. Стоимость сделки составила тот же миллион рублей ассигнациями. А за уступку ценной библиотеки Лобанову-Ростовскому, чтобы не переживал, была назначена пожизненная пенсия.

Люди тогда умели договариваться.

После Октябрьской революции примерно в течение 50 лет в этом здании размещалась школа, менявшая свои номера. С начала войны за ней закрепился № 239 – это та самая знаменитая школа, правда, физико-математической она станет с 1961 года. Впрочем, вскоре школа уступила место Проектному институту и переехала в другое место. А в начале XXI века здесь конечно же открылся отель.

Историческая справка:

В ноябре 1824 года в Петербурге вода поднялась выше 410 сантиметров над уровнем ординара и затопила практически весь город. Было полностью разрушено и повреждено более четырех тысяч домов. Количество утонувших сильно отличается в отчетах в диапазоне от 200 до 2000 человек (многие пропали без вести, так как тела утонувших были унесены водой в Финский залив).

Такое вот резюме у дома со львами.

Ну а мы с вами отбили Александра Сергеевича от сибирской равнины и отправили в южную ссылку. Посмотрим потом, как ему там жилось. Тепло ли на южных берегах. И было ли доброе попечительство, как заказывал император.

Глава 6

Театр

Новая одержимость

– Держите себя в руках! Перестаньте петь! – обратился доктор к секретарю.

По всему было видно, что секретарь и сам бы отдал что угодно, чтобы перестать петь, да перестать-то он не мог!..

Если у Михаила Булгакова персонажи болели пением и не могли отделаться от перманентного исполнения вокальных миниатюр, то молодой Пушкин стал свидетелем в Петербурге другой массовой болезни, гипнотической страсти и одержимости: театр.

Нам сегодня трудно в это поверить, но представьте себе, что отключилось электричество, и причем надолго. Вы не можете смотреть телевизор, пользоваться ноутбуком, и ваш верный смартфон, ставший частью вашего тела и сознания, не дождавшись свободных электронов, омертвел. Никто вам не служит. Не с чем коротать время, нечем убивать его.

Примерно в такой ситуации существовали наши предки. Ни футбола, ни сериала, ни чатов, ни ленты новостей. Единственное вечернее времяпрепровождение, которое может спасти вас от летальной тоски, – это книга, салоны (если вы в них вхожи) и театр.

Большой Каменный театр

Накануне приезда Пушкина в столицу в ночь на 1 января 1811 года был страшный пожар в здании Большого Каменного театра. Жители столицы, весело праздновавшие Новый год, были изрядно напуганы заревом пожара: суровое представление разыгрывалось прямо на их глазах. Никакой условности и аллегории – глазам приходилось верить. Директор театра, гастроном и острослов-каламбурист Александр Львович Нарышкин, не теряя присутствия духа, отчитывался перед прибывшим на пожар царем:

– Нет ни лож, ни райка, ни сцены. Все один партер.

Раек – это верхние места под потолком, устаревшее название современной театральной галерки; французы называли эти места paradis – «рай». Оттуда действительно до неба рукой подать.

Плохие печи, обогревавшие помещения, и бесчисленные масляные лампы, помещения освещавшие, были причинами огненных катастроф. Пожары практически входили в репертуар театра наряду с драмами, операми и балетными дивертисментами. Театр имел обыкновение гореть часто и дотла. Перезагружался.

А началось строительство Каменного театра в 1775 году, и уже через 8 лет открылся первый театральный сезон (московский Большой Петровский театр начал свою деятельность на 3 года раньше). Над фронтоном строгого античного портика Петербургского театра возвышалась мраморная статуя покровительницы писателей, актеров, поэтов, художников и, по совместительству, богини мудрости и войны – Минервы (по странному стечению обстоятельств статуя оказалась похожей на Екатерину II, которая финансировала этот проект). В одной руке богиня крепко держала металлическое копье, приспособленное под громоотвод, а в другой – щит с надписью по-итальянски «Бодрствуя, покоюсь». К концу 1830-х годов можно было переписать по-русски: «На свете счастья нет, а есть покой и воля». Или, сократив до строгого античного стиля, – «Покой и воля».

При Пушкине Большой Каменный театр впервые открылся после глобальной реконструкции в феврале 1818 года прологом «Аполлон и Паллада на Севере» и балетом Шарля Дидло «Зефир и Флора» на музыку заслуженного итальянца в России композитора Катарина Кавоса. А последнее торжественное открытие театра после очереого капитального ремонта состоялось за 2 месяца до смерти поэта – премьерой оперы Михайла Глинки «Жизнь за царя». Александр Сергеевич был на той премьере в конце ноября 1836 года и сидел в одиннадцатом ряду партера в крайнем у прохода кресле.

Грандиозный театр, сгорающий дотла и восстанавливающийся ровно как птица феникс, простоял на Театральной площади целое столетие и, красиво уйдя из шумной столичной театральной жизни постановкой оперы «Кармен», уступил место Петербургской консерватории.

Это был один из самых больших и современных театров в Европе. После реконструкции 1818 года он мог вместить до 3000 зрителей. Михайловский театр, построенный по проекту Александра Брюллова в 18 3 3 году, будет рассчитан примерно на 1 000 мест. Александрийский театр Карла Росси, который появится годом ранее, – на 1700 зрителей.

Для Петербургского театра пишет оперу «Сила судьбы»[48] величайший оперный композитор всех времен и народов Джузеппе Верди. Премьера ее состоялась в ноябре 1862 года.

Силы судьбы хранили театр. Ведь ему пришлось пережить не только страшные пожары, но и страшное наводнение 1824 года[49].

Интересно, что выдающиеся архитекторы все время падали с лесов при строительстве и реконструкции Большого Каменного театра, как хармсовские старухи, вываливавшиеся из окон: в середине 70-х годов XVIII века с лесов падает Антонио Ринальди, и достраивают театр уже другие архитекторы. А в 1813 году со стены восстанавливаемого после пожара театра насмерть падает (по устойчивой версий) Тома де Томон, автор водного лица Санкт-Петербурга – ансамбля стрелки Васильевского острова. Тем не менее Большой Каменный театр восстановили к приезду выпускника Царскосельского лицея Александра Пушкина, чтобы поэт смог в полной мере проявить там художественную дерзость.

По ходу многочисленных пожаров и реставраций структура зрительного зала все время менялась. В январе 1818 года в зале были «кресла» и стоячие места (партер).

Зрительный зал петербургского Большого театра в 1820-е гг.

Так называемые кресла – это десять рядов удобных стульев исключительно для дворян-мужчин. Видимо, женщины вызывали нездоровый ажиотаж, отвлекая истинных театралов, и поэтому были отправлены в ложи, на бельэтаж и выше. Вы могли купить абонемент на весь сезон на определенное кресло (ну, как сегодня на футбол), и в этом случае, чтобы ваше кресло не занимали, вы поступали точно так же, как и сегодня с оставленным около супермаркета велосипедом: обвязывали кресло цепью между ручек, скрепляя охранную композицию замком.

Главное – не забыть ключ от замка, идя в театр.

Кстати, гардеробов в театре не было – либо вы оставляли вашу шубу в сенях лакею или кучеру, либо бодро шли в ней в театр и пристраивали ее где-нибудь в фойе, красиво сбросив соболя с плеч. Кучера ожидали господ в холодное время в специальных крытых беседках перед театром, где для согрева разводили костры. Вряд ли при этом они делали шашлыки, но наверняка принимали на грудь горячительное и ругали работодателей…

…И кучера вокруг огней

Бранят господ и бьют в ладони…

За рядами кресел[50] были стоячие места, пользовавшиеся спросом из-за более низкой цены и теплой дружеской обстановки – точно так же на футбольных аренах будут популярны стоячие трибуны, пока их не запретят после трагической давки на стадионе «Хиллсборо» в 1989 году.

Историческая справка:

Изначально, в XVII веке, театральные ложи поступали в частную собственность и передавались по наследству. Кому кот в сапогах, кому ложа в театре. Владея ложей, можно было ее отделать по своему вкусу и усмотрению. Холодильник, книжные полки, мини-бар… Хозяин – барин.

И аналогично футбольным трибунам на популярные спектакли народу в партер набивалось столько, что было не пошевелиться: зрители наслаждались искусством как сельди в бочке, ощущая на себе, что искусство требует жертв.

Время представления: с шести (или половины седьмого) до девяти вечера, чтобы потом успеть зафиксировать эмоции в хорошем ресторане.

Сколько стоило сходить в театр

– А вы одни приехали или с супругой? – спрашивал Михаил Александрович Берлиоз, человек с вполне театральной фамилией, незнакомца с плохо запоминающимся именем.

Так вот, если вы пошли в 1818 году, ну или чуть позже, в театр с супругой, то экономика вечера выглядела бы для вас так (уникальным статистическим отчетом о затратах на поход в театр стало письмо старшей сестры Пушкина, Ольги Павлищевой, своему супругу; Ольга очень хорошо сориентировала нас по ценам):

«…для выхода на обыкновенный вечер нельзя надеть платье, которое стоило бы меньше 75 рублей (около 110 000 нынешних рублей), чепец менее 40, и чтобы парикмахер уложил волосы меньше чем за 15; ложа в театре стоит 20 рублей (30 000 нынешних рублей), экипаж, чтобы доехать туда, 5 и даже 15, если четверкой (такси бизнес-класса), чтобы развлечься!»

Даже если убрать стоимость платья (в конце концов, можно в химчистку сдать старое), получается, что поход в театр на наши деньги стоил порядка 100 000 рублей, и это самый скромный подсчет без учета посещения модного ресторана после театра, без чего театральный вечер нельзя было считать состоявшимся.

Эрмитажный театр и Дворцовая набережная у Зимней канавки. Лит. К.П.Беггрова. 1820-30-е гг.

Вот поэтому русские дворяне и не спешили жениться. Пушкин не был из их числа: он, по Вяземскому, и жить торопился, и чувствовать спешил.

В Петербурге были четыре труппы актеров – русская, французская, итальянская и немецкая. Французов приглашали на лицедейство в основном в привилегированный Эрмитажный театр, им больше всех платили (за исключением антифранцузского периода 1812–1819 годов): жалованье отдельно взятого французского актера было выше русского в 2–3 раза. Тем не менее большие русские артисты получали вполне приличную зарплату. Годовой оклад Екатерины Семеновой был 1300 рублей в год – это почти в два раза больше зарплаты Пушкина, поступившего в Коллегию иностранных дел. А годовой оклад главного трагика эпохи, Алексея Яковлева, был в три раза больше, чем у Семеновой, – 4000 рублей. Сегодня Яковлев получал бы примерно 450 тысяч рублей в месяц. Думаю, впроголодь не жил бы. Кроме того, начиная с южной пушкинской ссылки (это такая точка отсчета времени в Александровскую эпоху) актерам стали выплачивать разовые за сыгранные спектакли. То есть служителей Мельпомены перевели на сдельно-окладную систему оплаты.

Зал Эрмитажного театра в день парадного спектакля в честь прибытия персидского шаха 13 мая 1889 г. Рис. К. Брожа

И еще каждому актеру в качестве бонуса выдавали по две свечки перед спектаклем (перед игрой) – для освещения его личной гримерной. Смысл выражения «игра не стоит свеч» становится, таким образом, очевиден.

Если в период до южной пушкинской ссылки престижный билет в удобные кресла стоил два с половиной рубля, то в 1830-е годы цены повысились ровно в 2 раза. Самыми дорогими были, конечно же, места в ложах.

Вечернее представление могло состоять из интермедии или водевиля в первом отделении (когда зрители еще только собирались в зале, по традиции опаздывая к началу), драмы или оперы – во втором (это основное блюдо) и балетного дивертисмента в третьем (когда зрители начинали потихоньку разъезжаться) – все для удобства и развлечения клиента! Кроме того, смотреть на сцену и внимательно слушать реплики или музыку было, в принципе, необязательно. Или не всегда обязательно. Большой Каменный театр выполнял функции чата социальной сети, это было место встреч, повод для разговора. Партер жил своей жизнью: здесь узнавали последние новости, заключали сделки и вызывали на дуэль.

Днем самым информационно насыщенным пространством в Петербурге был Адмиралтейский проспект – тогда раза в три шире, чем сегодня.

Джеймс Диксон. В театре

Если вы не хотели покупать газету «Санкт-Петербургские ведомости», которая выходила до 1830-х годов всего 2–3 раза в неделю, то вы с утра отправлялись на Адмиралтейский бульвар и за 15 минут узнавали все последние новости. К тому же в газете была цензура, а на бульваре – только чистая, горькая, пусть и бульварная правда, но самая актуальная реальность! Ну а вечером главным «телеграм-каналом» Санкт-Петербурга становился Большой Каменный театр, а одним из главных действующих лиц партера – дерзкий Пушкин.

Давайте вспомним его самые яркие перформансы – для нас они сродни блестящим театральным миниатюрам.

Шесть перформансов Пушкина в партере театра

«Пред началом оперы, трагедии, балета молодой человек гуляет по всем десяти рядам кресел, ходит по всем ногам, разговаривает со всеми знакомыми и незнакомыми», – писал Пушкин в своих замечаниях о русском театре. И сам именно так и делал.

№ 1. Апрель 1818 года. Пушкин, появившись в партере, кричит: «Теперь самое безопасное время – по Неве лед идет!» и получает в ответ гром аплодисментов из партера и райка (галерки), где скапливались либеральные силы. Пушкинское послание городу и миру означало, что переправить вас в эти дни через Неву и заключить в Петропавловскую крепость за свободомыслие будет крайне сложно из-за ледохода: первый стационарный мост через Неву – Благовещенский – будет открыт только в 1850 году[51]. Следовательно, гайки ослаблены, и можно 2–3 дня как следует гореть свободой.

Смысл перформанса был неочевиден, но все все прекрасно понимали.

№ 2. Декабрь 1818 года. Пушкин, подойдя в антракте к креслам, встал прямо перед сидевшим коллежским советником Перевощиковым (скорее всего, намеренно – для хорошего скандала), демонстративно загораживая ему сцену. Происходит перепалка, и Александр (Пушкин на четыре ранга ниже Перевощикова в табели о рангах), обидевшись на строгое замечание коллежского советника, грубит в ответ. От полиции в Коллегию иностранных дел незамедлительно поступает бумага на коллежского секретаря Пушкина со строгим замечанием. На последовавшие упреки родителей в дерзком поведении поэт по-байроновски отвечает:

– Без шума никто не выходил из толпы!

Альбер Гийом Опера

И, выходя из толпы, пишет знаменитое послание «К Чаадаеву», в котором Россия так воспряла ото сна, что от самовластья остались одни обломки, на которых благодарным потомкам надлежало написать имена дерзкого Александра Сергеевича и аккуратно одетого Петра Яковлевича.

№ 3. Апрель – сентябрь 1819 года. Перед своим 20-летием Пушкин в очередной раз заболел горячкой – промок на крыльце дома, где жила девица легкого поведения, которая не пустила его ночью в свой дом, чтобы не заразить. Удивительна поэтическая история болезни. Ночь приключений у Александра и всей русской культуры!

По настоянию врача Пушкин бреется наголо и выезжает в Михайловское, где, как он полагает, волосы должны отрастать быстрее (там южнее, воздух чище, запахи слаще). Но появляются с должной быстротой только новые рифмы, и, возвратившись в столицу со свеженаписанной «Деревней» и «Вечерним пиром», поэт вынужден носить парик, имитировавший его непревзойденную шевелюру. И тут Александр придумал парику художественно – театральное применение.

Герман Шарль Бал-маскарад

Высунувшись вечером из окна квартиры Всеволожских на Театральной площади, он машет париком, как флагом, шокируя прохожих и проезжавших в экипажах. А в Большом театре, это в двух шагах от квартиры Всеволожских, во время разговора в ложе актрис Колосовых с восторженными барышнями, которые наперебой спрашивали его о творческих планах, Пушкин, жалуясь на жару, неторопливо снимает парик и начинает обмахиваться им, как веером, отчего дамы истошно кричат и падают в обморок.

At the Opera Ulisse Caputo (Italian, 1872–1948)

– У нас тут в ложе свои представления, – улыбался Пушкин, обнажая белые зубы.

№ 4. Октябрь 1819 года. В одну прохладную осень в качестве компенсации за опоздание на китайский балет Дидло «Тензи и Хао» Пушкин, едва вбежав в партер, рассказывает (не обращая особого внимания на то, что на сцене уже вовсю танцуют):

– В Царском Селе медвежонок сорвался с цепи и помчался по саду, где мог встретиться с глазу на глаз с Александром I.

Аудитория затаила дыхание, балерины застыли в высоком прыжке. Ну? Ну?.. Резюме последовало после правильно выдержанной театральной паузы:

– Нашелся один добрый человек, да и тот медведь!

Приход Пушкина в партер – это уже событие. Он сам – театр.

№ 5. Декабрь 1819 года. Майор Денисевич сидит в театре рядом с Пушкиным. Пушкин намеренно громко зевает, вертится, разговаривает со зрителями других рядов, шикает на актеров, показывая всем-всем-всем, что представление ему вовсе не нравится. Это серьезное испытание – сидеть рядом с Пушкиным в театре, вне зависимости от того, нравится ему представление или не нравится. Денисевич по-отечески, но максимально строго делает внушение, и Пушкин, который как раз очень не любил строгие отеческие внушения, вызывает майора на дуэль. На следующий день поэт приезжает на квартиру обидчика на Галерной улице с двумя секундантами, демонстрируя серьезность намерений. Неизвестно, чем дело закончилось бы, если бы Денисевича не уговорил извиниться перед Пушкиным Иван Лажечников, будущий автор «Ледяного дома», который временно жил с Денисевичем в одном не ледяном, а каменном доме и знал обоих оппонентов.

Спасибо, Иван Иванович!

№ 6. Апрель 1820 года. Чувствуя драйв, кураж и нерастраченные силы, Александр Сергеевич совершает первое одиночное пикетирование в России. Наш будущий национальный гений ходит между первыми рядами кресел с портретом парижского рабочего Пьера Лувеля, который полтора месяца назад убил наследного герцога Беррийского из Бурбонов на выходе из парижского театра.

Рабочий дал герцогу досмотреть оперу, получить эстетическое наслаждение и только потом уже заколол его шилом – что нашлось в мастерской на выходе, то и взял, тем и заколол.

И мало того, что Пушкин, прохаживаясь с портретом этого террориста вдоль кресел (сделать литографию любого портрета было совсем не просто – это мы сегодня можем распечатать за полминуты любую картинку из интернета, а тогда…), еще и написал от руки на портрете: «Урок царям»…

Можно только догадываться, что было бы нашему национальному гению за пикетирование с портретом Лувеля в иные времена. Этот эпизод вкупе с эпиграммой на Александра Стурдзу переполнил чашу терпения бдительных граждан, следивших за общественным порядком.

А теперь от перфомансов в партере Большого театра перейдем к знаковым художественным переодеваниям и эффектным театральным жестам Александра Сергеевича.

Театральное переодевание № 1

Мы уже говорили, что в конце 1817 года Пушкин заболел, истощив запас энергии. Необходимо было договориться со своим организмом и перезагрузиться, что Александр и сделал, закрывшись в своей тихой (окно во двор) комнатке у Калинкина моста. Он читал, лежа в постели, только что вышедшие 8 томов Истории государства Российского Николая Михайловича Карамзина, а в перерывах между томами брался за Руслана с Людмилой (Руслану и Людмиле нравилось, когда за них брался Пушкин).

Тут-то к больному и прорвалась Елизавета Шот-Шедель в костюме гусара. Елизавета шла по стопам Надежды Алексеевны Дуровой (Черновой), с которой Пушкин будет активно сотрудничать как редактор журнала «Современник»: сначала в августе 1835 года поэт напишет ей письмо с заманчивым предложением издать записки о 1812 годе («цену назначьте сами!»), а затем, познакомившись летом 1836 года с ней лично, повезет ее обедать на Каменный остров.

Театральное переодевание № 2

О следующем переодевании в жизни Пушкина мы говорили: Александр вместе с одноклассником Антоном Дельвигом, переодевшись простолюдинами, завалились в народный трактир, находившийся в непосредственной близости от Императорской публичной библиотеки[52].

Ножи и ложки в трактире крепились к столу железными цепями. Вилок не было – когда посетители начнут драться, лучше, чтоб без вилок: может, глаза сберегут. С утра делался концентрат щей, в который, по мере поедания, подливалась горячая вода, так что суп в трактире подавался круглосуточно. И было весело.

Сегодня Толмазов переулок, где двое друзей умело смешались с местным контингентом извозчиков, торговцев, слуг и посыльных, носит имя Крылова. Иван Андреевич работал в Публичной библиотеке, так что друзья могли время от времени выскакивать из душного трактира на улицу, чтобы помахать великому баснописцу, который имел обыкновение сидеть у открытого окна библиотеки.

Театральное переодевание № 3

Во время пребывания в Кишиневе Пушкин серьезно скучал по театру. И решил сам давать представления в интерактивном режиме. Надев на себя все турецкое, он неторопливо гуляет в городском саду, и все узнают у него, где в округе варят лучший турецкий кофе. В другой раз он, нарядившись молдаванином, сидит на скамейке в саду, и к нему обращаются исключительно по-молдавски. А когда Александр переоделся евреем и пошел по центральному бульвару, то устал отвечать, где тут ближайшая синагога. По выходным, когда Пушкин набрасывал шинель по-генеральски – одна пола на плече, другая тянется по земле, – ему отдавали честь, принимая за только что приехавшего незнакомого генерала…

Странно, что в Лицее Пушкин не выходил на сцену. Наблюдал, впитывал. И уже потом показал, на что способна сила его перевоплощения!

Театральное переодевание № 4

Ну а узнав в Михайловском о смерти императора в Таганроге, заядлый театрал Пушкин переоденется в крепостного, возьмет документ на имя слуги Осиповой, Алексея Хохлова, и вместе с садовником поедет скорее в Петербург, но еще до Пскова повернет обратно из-за перебежавшего дорогу самоотверженного зайца, спасшего целый пласт русской культуры.

Практика театрального жеста

Теперь несколько слов о практике театрального жеста. Известно: как вы всплеснете руками на сцене, повернете голову или схватитесь за нее, так лодка спектакля и поплывет… Итак, жесты Пушкина!

№ 1. Отблеск золотых монет

О том, как Пушкин решил в Петербурге подразнить отца, мы уже говорили, но еще раз представим себе, как, гуляя по набережной Невы в общей с отцом компании, Пушкин вскакивает на парапет и широким театральным жестом выбрасывает в реку несколько золотых монет, наблюдая, как Сергей Львович скрежещет от возмущения зубами.

№ 2. Нет, я не Гамлет, я другой (но тоже с черепом, с остзейским)

В один из ветреных и прохладных октябрьских дней (мы забегаем по времени вперед) Пушкин, добравшись с потрясающими приключениями в столицу из умиротворяющего Михайловского, проводит в доме Дельвигов на Загородном проспекте литературно-театральную презентацию черепа предка остзейских баронов:

Прими сей череп, Дельвиг, он

Принадлежит тебе по праву.

Тебе поведаю, барон,

Его готическую славу…

Ни у кого из присутствующих не возникло и тени сомнений в том, что именно этот череп принадлежал достопочтенному предку Дельвигов, ведь Александр читал свою стихотворную презентацию с выражением. Никто даже не заметил, что поэт в середине презентации плавно перешел на прозу, а потом, в финале, вновь элегантно вернулся к рифме. После убедительного поэтического слова хорошо зарифмованный череп наполнился вином и торжественно пустился по кругу.

…Изделье гроба преврати

В увеселительную чашу,

Вином кипящим освяти

Да запивай уху да кашу…

Уникальная театральная презентация древнего головного каркаса с готической славой происходила на именинах Андрея Ивановича Дельвига – двоюродного брата пушкинского друга Антона.

№ 3. Театральная дуэль («быль небылицею приправлю»)

Дуэли бывают разные. Жестокие, беспощадные, нелепые, формальные. Но бывают и театральные: мы как бы стоим в партере и смотрим на сцену…

Вспомним еще раз историю дуэли с Кюхельбекером из-за эпиграммы Пушкина, когда первый прострелил случайно своему секунданту Дельвигу фуражку. После этого Пушкин, отбросив со смехом свой пистолет, побежал с ним обниматься, приговаривая финальную реплику:

– Послушай, товарищ, без лести ты стоишь дружбы, без эпиграммы – пороху не стоишь!

Театра во всем этом ощутимо больше, чем реальной жизни.

И последнее из наших театральных номеров – художественное чтение в полутемной палатке, и мы опять забегаем вперед: это лето 1829 года.

Историческая справка:

Использование черепа в качестве чаши – традиция древняя.

Святослав, сын Игоря и Ольги, возвращаясь в Киев после ловкого подписания мира с Византией тысячу с лишним лет назад, был убит на днепровских порогах печенежским ханом по имени Куря, который захотел, чтобы его будущий сын обладал такой же силой и образованием, как и русский князь. Убив Святослава, жестокий Куря выпил со своей женой, будущей матерью будущего сына, вина из княжеского черепа, и вопрос передачи силы и среднего образования потомству был эффективно решен.

№ 4. Походное художественное чтение: Пушкин и Схакеспеаре

Во время путешествия в Арзрум Пушкин в зоне боевых действий с турецкой армией (в районе Соганлугского хребта) проживал в палатках генерал-майора Николая Раевского-младшего и публициста Михаила Юзефовича, отказавшись от предложения главнокомандующего Паскевича ночевать в палатках генерального штаба (хоть там и завтрак ощутимо лучше).

Зато у Юзефовича Пушкину было удобнее заниматься публичным чтением Шекспира – он проводил теплыми турецкими вечерами мастер-класс по переводу великого английского драматурга, превратив палатку в импровизированный концертный зал. Читал Пушкин с выражением, но несколько странно, как показалось слушателям, которые английского толком не знали. Просто чувствовали, что чтец предпочитает какой-то интересный диалект этого языка. Что-то дерзкое, южно-валлийское. Никто лишних вопросов не задавал, ведь Пушкин в военном лагере постоянно носил черный сюртук с блестящим цилиндром – и солдаты принимали его за полкового священника.

Впрочем, для окончательного уточнения географии диалекта в палатку был приглашен граф Захар Григорьевич Чернышев. Заходит он в палатку Юзефовича в качестве эксперта, внимательно слушает художественное чтение Шекспира в исполнении Александра Пушкина и вдруг начинает хохотать – во всю мощь бывшего кавалергарда. И ведь вовсе не комедию читал Пушкин…

Что же так развеселило Захара и почему он уточнил у Пушкина, на каком языке он все-таки читает?

– На английском, – отвечал, расхохотавшись в ответ, Пушкин, – только читаю я его, как латынь, проговаривая все буквы!

Знаменитый монолог Гамлета в изложении латиниста выглядел бы так:

– То бе ор нот то бе – тхат из тхе куестион…

Попробуйте проговорить этот замечательный звуковой ряд вечером, при красивом закате, и вы почувствуете себя сидящим в палатке Михаила Юзефовича летом 1829 года.

Ну а фамилия автора монолога, сказавшего, что весь мир – театр, читалась бы в таком случае:

Схакеспеаре…

Историческая справка:

ТЕАТРАЛЬНАЯ ШКОЛА У ЛЬВИНОГО МОСТИКА

Петербургская театральная школа в пушкинскую эпоху находилась на Екатерининском канале около Львиного мостика, недалеко от дома Голлидея с театральным общежитием. Изначально школа размещалась аж на углу Невского и Садовой, по диагонали от Гостиного двора. Но потом, одумавшись, ей отвели более скромное и более театральное место. Кроме театрального общежития, которое находилось через дом от школы, на другой стороне канала, в двух шагах, был знаменитый «чердак» Александра Шаховского. И, собственно, сама Театральная площадь с Большим Каменным театром располагалась в тех же двух шагах, но на той же стороне канала, что и школа. Школу заканчивали все великие – Екатерина Семенова, Александра Колосова и братья Каратыгины, балерины Авдотья Истомина и Екатерина Телешова…

Влюбленные офицеры, поэты и театралы прохаживались вдоль Екатерининского канала, заглядывая в окна любимых артисток. Чем крепче любишь, тем чаще пройдешь мимо желанного окна. Михаил Исаковский в свое время достаточно точно описал эту картину (всегда у меня вызывал уважение этот парень, который, судя по логике текста, умел моргать не только глазами):

На закате ходит парень

Возле дома моего,

Поморгает мне глазами

И не скажет ничего…

Несомненно, около Львиного мостика моргал и Пушкин. Хождение мимо «своего» окна театральной школы было в распорядке дня молодого поэта, тем более что если идти по Екатерининскому каналу от Невского, то через 2 километра будут река Фонтанка и дом Клокачева, где Александр жил до южной ссылки: заблудиться невозможно. За полтора года до смерти Пушкина школа вместе с Дирекцией императорских театров обретает новую прописку – на Театральной улице, выстроенной Карлом Росси за Александринским театром. Сегодня это улица Зодчего Росси.

Шарль-Луи Дидло

…Там и Дидло венчался славой…

России, с легкой руки Петра Великого, посчастливилось стать местом проживания главного математика XVIII века (ну хорошо: главного в паре с Лагранжем) – Леонарда Эйлера, он проработал в Санкт-Петербурге в общей сложности 31 год. Но и первый хореограф мира также нашел себе пристанище в Санкт-Петербурге пушкинской эпохи. В сентябре 1801 года знаменитый балетмейстер уже был в городе на Неве – по приглашению коллекционера, мецената и директора императорских театров Петербурга Николая Юсупова.

После смерти своего учителя, родоначальника современного балета Жан-Жоржа Новерра[53] в 1810 году Карл-Людовик (или давайте лучше Шарль-Луи) Дидло был уже вне конкуренции. Это был Шекспир-Моцарт-Пеле балета. Ему подражали, а он умудрялся оставаться неподражаемым. Если быть великим (по Стефану Цвейгу) – значит дать направление, то Дидло и был великим.

Полеты наяву

…И вдруг прыжок, и вдруг летит… Летит…

Именно Дидло ввел в балеты «полеты наяву». Приподнял балетную труппу над плоскостью сцены (для чего понадобились основательные знания в инженерных областях).

И воздушным сценам Петербургского театра стала подражать вся Европа. Вы приходите в театр, ничего не подозревая, занимаете свое место в креслах, как почетный гражданин столицы. И вдруг из глубины сцены, от 12-й кулисы, на вас летит, пусть и в сцене ада (вы, в принципе, готовы к чему-то адскому), но реально летит с изрядной скоростью на высоте пяти метров демон с зажженным факелом (к слову о бесконечных пожарах в Большом Каменном театре)! Приближается, рьяно потрясая факелом, не снижая скорость. И вы забываете, что вы в театре, где все вроде как понарошку. Вы вскакиваете со своего места, пытаетесь убежать и успокаиваетесь, только когда летящий огненный демон (неслучайно именно в эти годы родился Лермонтов) резко останавливается над рампой… Пережив воздушную атаку демона, который обязательно вам приснится ночью, вы уже абсолютно спокойно смотрите на пролетающие над сценой стаи амуров и сильфов (духов воздуха).

Через 90 лет точно так же первые зрители синематографа будут вскакивать со своих мест, когда на них с экрана помчится поезд братьев Люмьер. Так что XIX век начался полетами петербургской балетной труппы, а завершился приближающимся французским поездом на киноэкране.

Положа руку на сердце, надо признать, что впервые Дидло применил полет в постановке своего балета «Зефир и Флора» все-таки в Лондоне в 1796 году (России было не до полетов – на освободившемся после смерти Екатерины Великой троне устраивался Павел I). Но через 12 лет в петербургском Эрмитажном театре в том же балете амуры летали уже с движущимися крыльями, а такого в Туманном Альбионе точно не было.

Что за призраки прелестны,

Легки, светлы существа,

Сонм эфирный, сонм небесный,

Тени, лица божества

В неописанном восторге

Мой лелеют, нежат дух?..

Так писал присутствовавший на той исторической (с движущимися крыльями амуров) петербургской премьере в Эрмитажном театре пораженный амурами Гавриил Романович Державин.

Именно в Санкт-Петербурге полет в балете стал не просто нормой, а обязательным элементом представления. Без этого услаждать почтенную публику со сцены уже было нельзя: зритель пошел, а точнее – повалил на полеты.

Универсал и фанатик

Балетмейстер должен знать все и быть одновременно драматургом, композитором, режиссером, художником и механиком. И Дидло действительно обладал поистине энциклопедическими знаниями: от живописи до механики. Дадим ему слово:

«Чтобы, быть хорошим балетмейстером, надо употребить большую часть своего времени на чтение исторических книг… иметь познания о нравах и обычаях разных народов и изучить их национальные наклонности и костюмы… иметь дар поэтический, чтобы излагать приятно свои мысли в программах… знать живопись и механику, чтоб уметь составлять в балетах разного рода живописные группы и удобнее объясняться с декоратором и машинистом… а музыка для балетмейстера самая необходимая вещь…»

Историческая справка:

Прыжки танцоров казались легче и длиннее за счет уклона сцены к партеру, а полеты осуществлялись с помощью системы невидимых тросов, пристегнутых к костюму.

I

Из воспоминаний Петра Каратыгина[54]:

«Я уж был повешен на крючок, меня подняли от полу аршина на три, как вдруг что-то наверху запищало, и… Стоп машина! Она испортилась… Машинист Тибо полез на колосники – так называется верхний отдел сцены —… и кричал наверху, Дидло бесновался внизу, а я между ними висел, как баран, или как несчастная жертва, обреченная на заклание!»

В следующем столетии у балерин в Большом театре будет специальная форма допуска к полетам, как и у космонавтов.

II

Полет стал роковым для Марии Даниловой в 1809 году в балете Дидло на музыку Катерино Кавоса «Амур и Психея» в Эрмитажном театре. Данилова уже была в воздухе, когда почувствовала слишком резкий толчок троса – у нее пошла кровь из горла, открылась чахотка. Император Александр I лично прислал ей в тот же день врачей, тем не менее через несколько месяцев 17-летняя прима умерла… В ее честь назван кратер «Данилова» на Венере.

А вот как описывает Дидло его ученик Петр Каратыгин:

«Он постоянно был в каком-то неестественном движении, точно в его жилах была ртуть вместо крови. Голова его беспрестанно была занята сочинением какого-нибудь па или сюжетом нового балета, и потому подвижное его лицо ежеминутно изменялось, а всю его фигуру то и дело подергивало; ноги держал он необыкновенно выворотно и имел забавную привычку одну из них каждую минуту то поднимать, то отбрасывать в сторону…»

Человек-балет. Вся жизнь в движении – мысли и тела. Ни дня без новых прыжков, поддержек и мизансцен. Ни шага без нового положения ноги. Дидло устанавливает классический балетный костюм: именно он изобрел трико (парижский чулочный мастер Трико, выполняя заказ Шарля-Луи Дидло, сделал цельную одежду телесного цвета; с тех пор ее и зовут по фамилии этого чулочника), ввел в балет газовую тунику и исторические костюмы.

Но вся эта новизна требовала и нового, выразительного исполнения. Мало того, что балерины должны были подражать хорошей картине или античной статуе, они теперь состязались в выразительности с первыми трагическими артистками. Танец без слов должен был заставлять публику плакать и смеяться – такую цель ставит Дидло перед исполнителями.

Палочная дисциплина Дидло

Впрочем, мало поставить цель. Новой выразительности надо было научить, чем Шарль-Луи и занимался – ежедневно, с 11 утра. И он не был мягким, добродушным и манерным учителем танцев. На уроках Дидло творился, с точки зрения эпохи политкорректности, жесточайший беспредел.

Его трости боялись больше ядовитых змей или бешеных псов. Он бил ею нерадивых балерин резко, с размаху – увернуться было невозможно. И потом, увернуться – значит быть уволенным. Балеринам требовалось много пудры, чтобы скрыть перед представлением многочисленные синяки на теле: закупки пудры и болеутоляющих мазей Управлением императорских театров резко увеличились во время пребывания маэстро в Петербурге. Кроме трости, великий балетмейстер практиковал стандартные пинки и пощечины, но это были уже проявления снисхождения или усталости в сравнении с хлесткими ударами трости.

Часто работники театра могли после спектаклей наблюдать сцены точечного педагогического возмездия: за кулисами раздается страшный шум и грохот – знаменитый балетмейстер, размахивая тростью и сметая все на своем пути, гоняется за плохим питомцем Мельпомены – неудачно станцевавшей балериной. Питомцы Мельпомены должны были иметь хорошую беговую подготовку, если не хотели обрести инвалидность. Они убегали со сцены и прятались от любимого учителя в специальных потайных местах. Там можно было отлежаться, переждать гнев учителя и остаться в живых. Ну а взбешенного Дидло обливали водой.

Так закалялся русский балет. Все это было неотъемлемой частью искусства.

Сегодня учителя музыки старой закалки по-прежнему бьют учеников линейкой по рукам (линейка – не трость, но тоже неприятно). А в балете еще помнят великого Дидло! Педагог в наши дни вешает балерине на вытянутую в сторону ногу сетку с яйцами (это предстоящий ланч коллектива) и предлагает застыть в этом положении на неопределенный срок… Только вот трость вышла нынче из моды: балетный педагог просто бьет ученицу рукой и царапает ей спину ногтями, а в случае наивысшего педагогического вдохновения бросается стульями. Если учитель ничего подобного не делает – не бьет, не царапает и не бросает в вас стулья – значит, вы лишены способностей и на вас поставили крест.

Уход со сцены

В год возвращения Пушкина из ссылки пожилой балетмейстер Шарль-Луи Дидло получает почетную отставку и, за подписью Николая I, пожизненный пенсион в 40 000 рублей в год. Это были огромные деньги, на которые могли рассчитывать только высшие должностные лица в табели о рангах. Именно на такую пенсию доживал свои дни в Ницце и Баден-Бадене одноклассник Пушкина, бывший канцлер Александр Горчаков. На наши деньги это примерно 4 млн нынешних рублей в месяц. Средняя современная (на момент написания книги) российская пенсия ровно в 200 раз меньше.

Портрет с краткой художественной биографией:

В апреле 1802 года 34-летний Карл-Людовик Дидло, ангажированный Николаем Юсуповым в Петербург, дебютирует балетом «Аполлон и Дафна» и работает в России до 1811 года. Из-за болезни запрашивает расторжение контракта и, получив щедрую компенсацию, уезжает за границу. При заключении с Дидло нового петербургского контракта в 1815 году отмечалось, что со времени его отъезда балет пришел в упадок: ни высоких захватывающих полетов, ни сурового образования в школе балетной труппы… Вернувшись в Россию, Дидло останется здесь до самой смерти и поставит в общей сложности более 40 балетов.

Во время триумфального прощального бенефиса Шарля-Луи Дидло сцена была завалена венками, и огромная толпа учеников маэстро (тех, кто еще не так давно ходил в синяках и ссадинах после ударов его безжалостной трости), в глубоком волнении, прощалась с суровым, беспощадным учителем, покрывая поцелуями его руки…

Вы догадались почему?

Пушкин и Дидло

Дидло просто накинулся на первые пушкинские поэмы – настолько они были хореографичны и театральны – и легко написал по ним балетные либретто. С другой стороны, и Пушкин писал поэму, находясь под впечатлением балетов Дидло, его волшебных полетов, его восхитительных живописных декораций.

…Разостлан роскошью ковер;

На нем усталый хан ложится;

Прозрачный пар над ним клубится;

Потупя неги полный взор,

Прелестные, полунагие,

В заботе нежной и немой,

Вкруг хана девы молодые

Теснятся резвою толпой.

На страницах поэмы все танцует. По сути, происходит точное описание красивой балетной сцены. Так что никакого дополнительного либретто и не надо делать. Движения, декорации, антураж – налицо.

И в 1820-х годах на русской сцене появились «Руслан и Людмила, или Низвержение Черномора» и «Кавказский пленник». Про первый балет написал несколько строк другой Александр Сергеевич, Грибоедов, поскольку на сцене порхала его петербургская возлюбленная и любимая ученица Дидло Екатерина Телешова:

…И вдруг как ветр ее полет!

Звездой рассыплется мгновенно,

Блеснет, исчезнет, воздух вьет

Стопою, свыше окриленной…

А во втором балете отличалась «черкешенка Истомина» – так называл ее в южных письмах Александр Сергеевич Пушкин. И, как известно, лучше Пушкина балет никто еще не описал:

…Блистательна полувоздушна,

Смычку волшебному послушна,

Толпою нимф окружена,

Стоит Истомина; она,

Одной ногой касаясь пола,

Другою медленно кружит,

И вдруг прыжок, и вдруг летит,

Летит, как пух от уст Эола;

То стан совьет, то разовьет

И быстрой ножкой ножку бьет…

Кстати, прыжок, при котором танцор не больно, а в свое удовольствие и на радость зрителей ударяет несколько раз ногою об ногу, называется «антраша». Об этой балетной технике мы также находим строки в энциклопедии русской жизни:

…Где каждый, вольностью дыша,

Готов охлопать entrecbat…

Дидло и Пушкин… Уже упомянутый Михаил Афанасьевич Булгаков писал: «Раз один – то, значит, тут же и другой! Помянут меня – сейчас же помянут и тебя!»

Дидло стал выдающимся реформатором балета. Пушкин – русского языка.

Умерли они в один год.

Шарль-Луи Дидло и Сергей Курехин

В балете «Амур и Психея» Венера у Дидло появлялась на воздушной колеснице, окруженная 50 живыми голубями (интересно, что голуби во многих воспоминаниях об этом представлении трансформировались в лебедей). Приучить голубей к порядку – дело непростое, но птицы слушались, не роптали и аккуратно работали на сверхзадачу. Знали даже голуби, что у Шарля-Луи Дидло всегда при себе крепкая трость, бьющая без промаха.

Через 170 лет, после живых голубей Дидло, живую корову и не менее живых гусей выведет на сцену во время своих блестящих перфомансов неповторимый Сергей Курехин.

Пьетро Гонзаго

Если первый балетмейстер (в современном понимании этого слова) – это Шарль-Луи Дидло, то первый театральный художник (в том же понимании, по мнению некоторых экспертов) – это Пьетро Гонзаго. Гонзаго был приглашен в Россию на 14 лет раньше Дидло, в 1787 году, но тем же Николаем Юсуповым, родным дядей Авдотьи Голицыной.

Эскиз декорации. Дворцовый интерьер в стиле барокко. 1792 г.

Славу и широкую известность за 8 лет до этого художнику принес занавес, созданный им для миланского театра «Ла Скала», на котором был изображен, собственно, сам театр – но только снаружи. В свой последний итальянский период, начиная с 1789 года, когда во Франции брали Бастилию, и до 1792 года, когда взяли дворец Тюильри, стахановец Гонзаго оформил 63 спектакля, из расчета на 2 спектакля в месяц Завидная художественная производительность!

В «Ла Скала» занавес, исполненный Гонзаго, и увидел Юсупов. Но еще раньше, для создания декораций в Эрмитажном театре, художника пригласил в Россию его соотечественник, архитектор Джакомо Кваренги, по проекту которого и был построен этот самый Эрмитажный театр (и где через 20 лет будут летать амуры с двигающимися крыльями).

В России Пьетро провел около 40 лет. Он писал театральные декорации – и у него учились, как надо это делать. Издавал теоретические опусы, создавал росписи и видовые пейзажи в парке Павловска. Как архитектор – создал проект театра в особняке Юсупова в Архангельском: его так и называли – «театр Гонзаго». Он был выдающимся мастером перспективы, причем как фантастической – создал уникальные образцы иллюзорной сценической живописи, так и реальной – повседневного городского пейзажа с современной архитектурой.

Екатерина Вторая, восхищаясь работами Гонзаго, приглашала гостей и в течение нескольких часов показывала им декорации итальянца. Получался уникальный спектакль – не нужны были ни актеры, ни музыка. Можно было получать эстетическое наслаждение просто от неторопливой смены восхитительных декораций Пьетро Гонзаго.

Во многом благодаря его декорациям и возникла эпидемия театра в пушкинскую эпоху. Умер Гонзаго во время другой эпидемии – первого всплеска холеры в городе на Неве в конце июля 1831 года. В тот день Пушкин, наслаждав– оформление сцены шийся медовыми неделями в Царском Селе, навещал своих родителей в Павловске.

Катерино Кавос

То, что для русского балета сотворил Шарль-Луи Дидло, а для русской сценической живописи нарисовал Пьетро Гонзаго, для русской театральной музыки сделал Катерино Кавос. В Россию венецианский композитор приехал при Павле I, по приглашению все того же вездесущего Николая Юсупова. С 1806 года на него было возложено управление всей русской оперы, а также сочинение музыки для трех трупп – русской, французской и итальянской: пишите, Кавос, пишите!

В содружестве с Дидло ставятся многие знаменитые русские балеты, в том числе и по «Кавказскому пленнику» Пушкина. Катерино был поистине многозадачным – редактировал европейские оперы для русской сцены и мастерски дирижировал постановками, выявлял и курировал молодые таланты (в том числе помогая бедным музыкантам деньгами), преподавал в Императорском театральном училище, в Смольном институте и в Петербургском Благородном пансионе[55].

Отдельно отметим, что Кавос первым в России стал употреблять в оркестровке тромбоны, отчего оркестр зазвучал совсем по-другому. Как бы Петр Ильич выразил силу и мощь народного духа в увертюре «1812 год», где по партитуре целых 3 тромбона и только валторн на одну больше?..

Его ценили: в 1832 году годовой оклад Кавоса составлял 21 000 рублей, то есть более 2 млн нынешних рублей в месяц.

Кроме музыки к балетам, водевилям и интермедиям, Кавос написал музыку к более чем 30 русским операм. Лучшей же своей оперой он считал «Ивана Сусанина» (на текст Александра Шаховского, причем диалоги занимали в опере такое же время, что и музыка), поставленного в 1815 году: то была предтеча оперы Михаила Глинки (Катерино будет потом всячески способствовать постановке оперы Глинки). При этом Сусанин в опере 1815 года оставался жить – зачем портить настроение зрителю, убивая главного героя? В задачу Сусанина входило блуждать с поляками по лесу, пока не подойдет отряд специального назначения. В начале января 1834 года в Александрийском театре в конце оперы Кавоса «Иван Сусанин» впервые в Санкт-Петербурге был исполнен новый гимн России «Боже, Царя храни».

Пушкинские слова в «Евгении Онегине», которые под гитару пищит Дуня, – «Приди в чертог ко мне златой» — взяты из популярной оперы австрийского композитора Фердинанда Кауэро «Дева Дуная», в русском переложении – «Днепровская русалка», которую Катерино Кавос переработал параллельно со Степаном Давыдовым.

Как и Дидло, и Гонзаго, Кавос умер в России – в Санкт-Петербурге, что удивительно и символично. Благодаря этой восхитительной тройке и формировался русский театр – неотъемлемая составляющая золотого века русской культуры.

Отдельно надо сказать о выдающемся вкладе Катерино Кавоса в культурный генофонд России и Британии. Сын Катерино Кавоса, Альберт Катеринович, был выдающимся архитектором театров, он построил Мариинский театр в Петербурге, а также реконструировал Большой театр в Москве и Большой Каменный театр в Санкт-Петербурге перед премьерой оперы Глинки «Жизнь за царя» в ноябре 1836 года.

Катерино был дедушкой жены Николая Бенуа, Камиллы Кавос. В семье архитектора Николая Бенуа и Камиллы Кавос на свет появились, среди других детей, Леонтий[56].

На имена великолепных правнуков Катерино Кавоса так же, как на огонь в камине, можно смотреть вечно:

Александр Бенуа, Леонтий Бенуа, Зинаида Серебрякова, Питер Устинов.

Спасибо, Катерино! За тромбоны – отдельная благодарность.

Павел Катенин

… там наш Катенин воскресил Корнеля тений величавый…

…Он опоздал родиться – и своим характером и образом мыслей весь принадлежит XVIII столетию… [из письма Пушкина Вяземскому)

Павел Александрович Катенин – самый главный транслятор (переводчик, adanmop) французских пьес, и прежде всего Пьера Корнеля, для русской сцены. Он был прекрасно образованным офицером – владел французским, немецким, итальянским и латинским языками, понимал по-английски и по-гречески, а знанием истории, исторических фактов поражал любых собеседников. В том числе и Пушкина, напоминая в плане образованности будущего кишиневского собеседника поэта, Владимира Раевского.

Пьесу «Студент» Катенин написал совместно с автором «Горя от ума», а в их тройку водевильного и журнального прорыва входил еще и одноклассник Пушкина, Вильгельм Кюхельбекер.

Как и Вильгельм, Павел Александрович был участником декабристского движения, но только на самой ранней его стадии. К моменту отправления Пушкина в Кишинев Катенин вышел в отставку в чине полковника (позже он дослужится и до генерал-майора). И на его будущую трехлетнюю ссылку (только не в Сибирь, а в свою костромскую деревню – не так холодно, но тоже неприятно: человек в отсутствие интернета оказывался оторванным от быстрых столичных процессов – его просто могли забыть, потом долго придется напоминать о себе…) повлияла не политическая деятельность, а театральные интриги: в сентябре 1822 года Катенин (возможно, выступая в защиту своего ученика Василия Каратыгина, который весной отсидел несколько суток в Петропавловской крепости?) оскорбил повелительницу сцены, Екатерину Семеновну Семенову шиканьем и негативным возгласом в адрес актрисы, которую она, Семенова, протежировала. Это было слишком дерзко, так как Семенову опекал Михаил Милорадович[57].Милорадович вызывает Катенина на ковер и запрещает ему посещать спектакли с участием Семеновой (нечего шикать без разбора), рапортуя царю таким образом, что Александр I приказывает немедленно выслать Катенина из столиц.

В Петербург Пушкин и Катенин вернулись практически одновременно в 1827 году (Катенину повезло гораздо больше, чем Владимиру Раевскому), так что тем летом[58] Павел Александрович успеет помирить повзрослевшего Пушкина с повзрослевшей актрисой Александрой Колосовой. О ссоре поэта и актрисы («размалеванные брови и огромная нога») я еще обязательно расскажу.

«Круглолицый, полнощекий и румяный, как херувим на вербе, этот мальчик вечно кипел, как кофейник на конфорке» (Ф.Ф. Вигель)

А впервые Пушкин пришел к Катенину летом 1818 года на Миллионную, 33 – это угол с Зимней Канавкой, там был расквартирован 1-й батальон Преображенского полка. По легенде, Пушкин передал Катенину трость (возможно, Александр одолжил ее у Дидло: у балетмейстера всегда была лишняя) со словами: «Я пришел к вам, как Диоген к Антисфену: побей, но выучи». Пушкин (Александр был на 7 лет моложе Катенина, ровесника Петра Вяземского) часто будет потом бывать в Преображенском полку у воскресителя Корнеля – запросто, без доклада. Именно Катенин приведет Пушкина в начале декабря того же года на «чердак» Шаховского – в самый престижный театральный салон столицы недалеко от Львиного мостика. И Пушкин станет частым гостем «чердака», там он и познакомится с Колосовой.

Таким образом, Катенин выполнял в Петербурге ту же функцию, что и Сергей Соболевский в Москве, – функцию медиатора, посредника. Скорее всего, Павел был одним из двух секундантов, с которыми Пушкин приезжал в декабре 1819 года на Галерную улицу, где жил майор Денисевич. А в 1827 году, после прощального вечера (Катенина в очередной раз провожали в деревню), Пушкин не поленился пешком проводить его до Невской заставы: не наговорились.

Через год, в мае 1828 года, Пушкин будет уже наоборот – через Каратыгину-Колосову – извиняться перед Катениным за молчание по поводу катенинского письма со стихотворением. Поэт Александр попросит актрису Александру передать Павлу Катенину:

«Прозой на такое стихотворение отвечать нельзя, а стихи летом не даются».

Через полгода Пушкин все-таки ответит, слегка еще и намекая на пристрастие Павла Катенина к вину:

Напрасно, пламенный поэт,

Свой чудный кубок мне подносишь

И выпить за здоровье просишь:

Не пью, любезный мой сосед!

Товарищ милый, но лукавый,

Твой кубок полон не вином,

Но упоительной отравой:

Он заманит меня потом

Тебе во след опять за славой…

Мнение Катенина высоко ценили оба Александра Сергеевича. Причем Пушкину совершенно не мешало общаться то, что Катенин, будучи «архаистом», отрицал литературное значение Карамзина и «арзамасцев».

Пушкин был всеядным.

Когда в июле 1832 года Катенин вернулся в столицу, Александр Сергеевич поспешил навестить его в первые же дни, чтобы услышать поздравления по случаю окончания великой поэмы:

«Спи спокойно… с Онегиным в изголовье… он передаст имя твое поздним векам».

За такие слова через 8 месяцев Пушкин подарит Катенину самый свежий экземпляр только что вышедшего полного издания романа «Евгений Онегин». И именно в беседах с Катениным (по его воспоминаниям) Пушкин признался, что выбросил из поэмы целую главу, в которой путешествующий Онегин посещал аракчеевские поселения.

Еще через год, в марте 1834 года, они встретились в гостинице – Катенин отправлялся служить на Кавказ: у него совсем не было денег. Пушкин обещал тогда зайти еще на следующий день, но не зашел, и больше они уже не встречались: Катенин вернется с Кавказа уже после смерти поэта.

Рукопись черновика А.С.Пушкина с рисунками к II главе романа, 1823–1824 гг.

Интересно, что когда Катенин приходил к Пушкину на его семейную квартиру, то всякий раз отмечал, что Пушкин какой-то другой. Напряженный, нервный. Когда же Пушкин приходил к Катенину, то Павел вновь узнавал прежнего Пушкина.

Катенин написал только одну оригинальную пьесу – «Андромаха», но зато ее хвалил Пушкин (печать качества). В самом удачном его переводе – в «Ариадне» Корнеля – еще в 1811 году, когда Пушкин поступил в Лицей, уже блистала Екатерина Семенова. Катенин пробовал свои силы и как театральный педагог, настаивая на приобщении актера к литературной и исторической культуре, и плоды его педагогики были прекрасны: его ученик, Василий Каратыгин, стал главным трагиком эпохи.

Последними словами Василия Львовича Пушкина (убежденного «арзамасца») – и в этот момент его великий племянник стоял у смертельного дядюшкиного одра, – были:

– Как скучны статьи Катенина!

Последняя же фраза самого Катенина перед смертью (он попал в ДТП – был сбит лошадьми) – совсем другая, удивительная:

– Ах, Славушка, хорошо умирать весною, в мае!

Александр Шаховской

…Тут вывел колкий Шаховской своих комедий неумный рой…

Одна из первых пьес, поставленных в Царскосельском лицее (во второй половине 1814 или в начале 1815 года) – это «Новый Стерн» Александра Шаховского. Лично Пушкин познакомится с князем Шаховским в 1818 году. И мы уже знаем, что представлял его Павел Катенин, а дело было около Львиного мостика на знаменитом княжеском «чердаке».

По поводу пушкинских посещений этого самого «чердака» дядюшка Василий Львович раздраженно пишет:

«Я восхищаюсь дарованиями моего племянника, но сердечно сожалею, что он посещает таких вандалов, как воспетый мною Шаховской. Немудрено с волками завыть волком».

И именно на чердаке вандала и волка Шаховского произойдет встреча, которая радикально повлияет на судьбу Пушкина: осенью 1819 года Александр знакомится и играет в карты с Федором Толстым-Американцем. В ходе игры Пушкин делает замечание, что Толстой передергивает[59]. Американец отвечает: я и сам это знаю, но не люблю, чтобы мне это замечали прилюдно.

Словесная перепалка перерастет вскоре в серьезный конфликт, едва не закончившийся дуэлью: в конце года Толстой в отместку (и именно в письме Александру Шаховскому!) распустит слух, что Пушкин высечен в секретной канцелярии Министерства внутренних дел. Пушкин на это ответит злобной эпиграммой…

Зная, что Толстой-Американец – самый жестокий бретер эпохи, Александр будет серьезно готовиться к поединку. То, что в Михайловском он постоянно гулял с тяжелой тростью, выполняя с ней, как с булавой, элементы художественной гимнастики, – один из этапов подготовки: чтобы рука не дрожала во время решающего выстрела. Но в Москве с помощью медиатора Сергея Соболевского оппоненты мирятся. Более того, они еще и сдружились (от ненависти до дружбы также недалеко). Именно Толстой-Американец официально представит Пушкина семье Гончаровых, и Пушкин получит разрешение бывать в доме будущей супруги. Федор Иванович будет на мальчишнике Пушкина. Возможно, он был и одним из шаферов на свадьбе.

Хотя, кто знает – может, на самом деле, знакомство с Гончаровыми – это хорошо завуалированный выстрел Толстого-Американца? Может, и прав дядюшка, что не стоило Александру так частить на «чердак» Шаховского? Не встретил бы Пушкин там Толстого-Американца – не женился бы на Наталье Николаевне…

Тем временем отношения Пушкина и Шаховского разладились из-за письма от Толстого, которое князь, судя по всему, предал огласке. В Кишиневе Пушкин рисует портрет князя с ослиными ушами и пишет, что вся его ссора с Толстым происходит от нескромности князя Шаховского.

Шаховской же, напротив, очень доволен дружбой с Пушкиным. Он пишет стихотворную пьесу «Финн» на сюжет «Руслана и Людмилы». Перелопачивает и «Бахчисарайский фонтан», назвав получившуюся пьесу «Керим-Гирей». Обе пьесы активно идут на сценах Петербурга и Москвы. Вряд ли Александр Сергеевич был в доле по авторским отчислениям. Но зато, когда он впервые увидел «Керим-Гирея» на московской сцене в январе в 1827 году, – там блистал Павел Мочалов – то получил огромное эстетическое удовольствие (а оно бывает дороже денег). По воспоминаниям дочери Мочалова, после одного из монологов Пушкин, не сдержавшись, вскочил со словами:

– Совсем заставили меня забыть, что я в театре!

Позже Шаховской напишет либретто для балета по мотивам стихотворения Пушкина «Черная шаль» и пьесу «Хризомания, или Страсть к деньгам», переделав для театральной постановки пушкинскую «Пиковую даму».

Вполне естественное примирение двух Александров состоялась в январе 1830 года на литературном обеде у графа, декабриста и заядлого картежника Владимира Мусина-Пушкина (с ним поэт ехал за полгода до этого по дороге во Владикавказ во время своей поездки в Арзрум): Пушкин попросил графа свести их. Александры обнялись и после некоторых «полуизвинений» Пушкин пригласил Шаховского работать в «Литературной газете» (Александр Сергеевич только что проводил Дельвигов в Москву и остался временно исполняющим обязанности главного редактора газеты).

Но еще до всех этих событий, в 1815 году, Шаховской устраивает грандиозный художественный скандал – была поставлена его стихотворная пьеса «Урок кокеткам, или Липецкие воды» – самая цитируемая комедия до появления «Горя от ума». Шаховской метил в определенных лиц и попал. Причем главное попадание было в присутствовавшего на премьере Василия Жуковского посредством карикатурного персонажа, поэта-баллад-ника Фиалкина. На Шаховского обрушился поток резких статей и эпиграмм друзей Жуковского (например, закрепилась кличка «Шутовской»)…

Как бы там ни было, Шаховской способствовал созданию общества «Арзамас»: собственно, «Арзамас» и появился через две недели после премьеры «Липецких вод» в доме Сергея Уварова.

В конце сентября 1818 года в Большом театре шла комедия в вольных стихах Александра Шаховского «Не любо – не слушай, а лгать не мешай», она произвела сильное впечатление на обоих Александров Сергеевичей.

Из некоторых фраз персонажей получатся потом бессмертные цитаты комедии старшего из двух Александров Сергеевичей. А фамилия одного внесценичного и часто упоминаемого персонажа этой пьесы Шаховского плавно перейдет в главную поэму младшего Александра Сергеевича.

Пушкину очень понравилось, как звали того, кто так и не появился на сцене у Шаховского в этой пьесе, являясь другом и родственником героини, – Онегин.

Алексей Яковлев

Сын костромского купца, работник петербургской галантерейной лавки так увлекся театром, что сочинил пьесу и был замечен. Дебютировав в 21 год в петербургском Императорском театре еще при Екатерине (в 1794 году) в пьесах Сумарокова, стал потом первым исполнителем на русской сцене персонажей Шекспира, Шиллера, Расина, Вольтера…

Пушкин, появившийся в Петербурге в июне 1817 года, мог видеть его на сцене всего четыре с половиной месяца (Яковлев покинет этот мир уже в начале ноября 1817 года). Поэт восхищался величественной осанкой дикого, но пламенного Яковлева, осуждая при этом неровности его игры.

Вот что пишет о нем Фаддей Булгарин:

…Яковлев был довольно высокого роста, но ниже Василия Каратыгина (следующего великого русского трагика)… В римской тоге, в греческом костюме или в латах он был в полном смысле загляденье. Но лучше всего в нем был звук голоса, громкий, звонкий… настоящий грудной голос, исходивший из сердца и проникавший в сердце…

Василий Каратыгин

Василий Каратыгин – крупнейший трагик русской сцены первой половины XIX века. Дебютировал в 1820 году в Большом Каменном театре Санкт-Петербурга в роли Фингала[60]. Собеседник Пушкина, Грибоедова, Рылеева, Кюхельбекера. Первый исполнитель роли Чацкого в январе 1831 года. Перевел и переделал более 25 пьес для русской сцены. Отсидел двое суток в Петропавловской крепости за то, что присел в присутствии директора императорских театров («Этот урок был нужен человеку, который набрался вольного духу от своего учителя Катенина!» – объяснял потом Милорадович). Окончательным образованием обязан[61] Павлу Катенину.

Осенью 1825 года Каратыгин исполняет роль Керима-Гирея в одноименной пьесе Шаховского по поэме Пушкина «Руслан и Людмила», а через 2 года уже лично дарит Пушкину «в знак истинного уважения» свою книгу, перевод французской комедии. Пушкин сохранил эту книгу в своей библиотеке.

В ноябре 1830 года (за 3 месяца до женитьбы поэта) в письме Катенину Василий Каратыгин пишет бессмертную фразу:

«Пушкин в Москве обворожен и очарован, короче, он – огончарован»[62]!

Ну а в июне 1832 года на сцене петербургского Большого Каменного театра была впервые представлена пьеса «Цыганы» по поэме Пушкина в переложении Василия Каратыгина. Сам автор переложения и сыграл, конечно же, Алеко.

По словам Грибоедова, порядочные люди собираются в русский театр для одного Каратыгина, и скудость репертуара их не так уж и волнует.

Легенда Василия Каратыгина № 1

Николай I, любивший все инспектировать, однажды зашел за кулисы театра, где, увидев Каратыгина, спросил его, сможет ли он, играющий кого угодно – и нищих, и властителей, – сыграть императора всея Руси?

Актер моментально скопировал позу Николая Павловича и голосом императора обратился к адъютанту, сопровождавшему царя:

– Голубчик, распорядись-ка послать этому актеришке ящик шампанского!

Николай I расхохотался, но про свое распоряжение не забыл. Наутро Василию Каратыгину было доставлено шампанское.

Легенда Василия Каратыгина № 2

В одном спектакле Каратыгина должен был, увы, застрелить на сцене его партнер – очень трагичный момент. Каратыгин готовился красиво упасть на подмостки.

В требуемый момент партнер выразительно нажал на спусковой крючок бутафорского пистолета, а выстрела не последовало. Снова нажимает на крючок – и снова тишина, будь она неладна! Вконец растерявшийся партнер пнул, скорее уже от досады, Каратыгина ногой.

– А-а-а! Сапог отравлен! – вскричал Каратыгин, блестяще изобразил судороги и красиво упал на подмостки, замерев под бурные аплодисменты зала.

Авдотья Истомина

Истомина, ровесница Пушкина, выпускается из Петербургского театрального училища на полгода раньше выпуска Пушкина из Лицея. Одна из самых известных русских балерин пушкинской эпохи (хотя участвовала и в постановках водевилей в ролях со словами), одна из самых талантливых учениц Шарля Дидло.

По оценкам современников: среднего роста, очень стройная брюнетка с морем огня в черных и полных страсти глазах, прикрытых длинными ресницами, особенно оттенявшими ее лицо. Имела большую силу в ногах, апломб на сцене и вместе с тем грацию, легкость и быстроту в движениях. Говорили, что в свою цветущую пору Истомина носила на себе отпечаток красоты именно русской.

В январе 1818 году, в Эрмитажном театре, исполняя роль Флоры в балете «Зефир и Флора», Авдотья Истомина стала первой русской балериной и третьей в мире, ставшей на пуанты[63]. Позу на пуантах Дидло придумал за 3 года до этого – для парижской постановки этого балета – и повторил в России. Ровно через 10 лет после премьеры в Эрмитажном театре в Большом Каменном театре будет осуществлена новая редакция этого балета на музыку Кавоса, но роль Флоры по-прежнему будет исполнять Истомина.

В январе 1823 года состоялась премьера «древнего национально-пантомимного» (какая характеристика – за душу берет!) балета Дидло в 4-х действиях «Кавказский пленник, или Тень невесты» по мотивам поэмы А.С. Пушкина, где Истомина исполняла партию Черкешенки. Узнав о премьере, Пушкин пишет брату:

«Пиши мне о Дидло, о Черкешенке Истоминой, за которой я когда-то волочился, подобно Кавказскому пленнику».

Истомина точно входит в десятку роковых женщин Александровского периода – из-за нее в ноябре 1817 года состоялась знаменитая четверная дуэль, на которой погиб ее любовник, штабс-ротмистр Василий Шереметев. Вторая дуэль-отголосок состоится через год под Тифлисом – там Александр Якубович прострелит руку (запястье или мизинец левой руки) Александру Грибоедову.

Пушкин задумывал, но так и не написал роман о жизни балерин Истоминой и Новицкой с названием «Две танцовщицы». Основу сюжета как раз и должен был составить поединок между поклонниками красавицы.

В последний раз Евдокия Истомина вышла на сцену за год до смерти Пушкина, 30 января 1836 года, в возрасте 37 лет в спектакле «Дивертисмент». Знаменитая некогда танцовщица, ныне располневшая, с больными ногами, исполнила лишь русскую пляску…

Сил на воздушный танец уже не оставалось, но хватило на последний полет любви: Истомина неожиданно влюбляется без памяти в юного актера Василия Годунова – он младше Авдотьи на 21 год. Годунов, не обладая особым театральным даром, уверенно входил в богемную элиту и был обласкан двором. Странная пара – Годунов и Истомина – удивляла: на галстуке Василия сияла бриллиантовая булавка, на пальце – крупный бриллиант, не позволявший надеть перчатку, пуговицы на сюртуке – и те были алмазными. Годунов сверкал! Но недолго: в 1840 году 20-летний красавец умирает от тифа.

После этого утомленная Истомина выйдет замуж за отставного актера Павла Экунина (Павел был всего лишь на 7 лет ее моложе) – первого исполнителя роли полковника Скалозуба. Оба они умрут во время эпидемии холеры 1848 года, (сначала Авдотья, а через 3 месяца и Павел).

В Санкт-Петербурге заболели тогда 32 326 человек, и 16 509 – половина заболевших – умерли. Петербургу было не до весны народов – не до революций, охвативших в это время Европу.

Екатерина Телешова

Екатерина Телешова, будучи на 5 лет моложе Пушкина и Истоминой, появляется на петербургской сцене, когда Пушкин отправляется в южную ссылку, – в балете своего учителя Дидло, «Зефир и Флора». Через 4 года она станцует партию Волшебницы в пушкинском балете «Руслан и Людмила, или Низвержение Черномора, злого волшебника». Постепенно Телешова обходит Истомину и становится ведущей балериной Большого театра.

Портрет Телешовой в роли Луизы из балета «Дезертир» работы Пьетро Росси, 1824

Карл Брюллов приглашал Екатерину позировать для своих «итальянских» картин. Есть Телешова и на картине Григория Чернецова «Парад и молебен по случаю окончания военных действий в Царстве Польском 6 октября 1831 года», но для того, чтобы ее разглядеть, требуется хорошая оптика.

Примерно в 1821 году военный генерал-губернатор Петербурга и президент Театрального комитета России граф Михаил Милорадович познакомился с Екатериной Телешовой и влюбился в нее – Екатерина была моложе графа на 33 года (это не рекорд: Жуковский был старше своей невесты на 38 лет).

Весной 1825-го Милорадович заказывает разным поэтам стихи в честь Екатерины Телешовой, требуя, чтобы они были не хуже или хотя бы похожи на стихи об Истоминой в «Евгении Онегине».

Непростой, надо сказать, заказ.

Портрет Телешовой в роли Луизы из балета «Дезертир» работы Пьетро Росси, 1824

За покровительство Милорадовича Телешову стали называть «закулисной султаншей». Другие говорили более мягко – «любимая актриса императорских театров».

Не обошлось и без скандала с трагическим исходом: в 1822 году Милорадович вызвал к себе другую талантливую балерину, Анастасию Новицкую, от которой потребовал прекратить претендовать на те же роли, что и Телешова. Новицкая слегла, в том числе от нервного потрясения. Милорадович, решив вскоре загладить свою вину – слухи о его агрессивном протекционизме дошли до верхних эшелонов власти, – отправился к уже поправлявшейся артистке с глубокими извинениями, цветами и пирожными. Услышав о приезде генерал-губернатора и не зная, зачем он приехал, Новицкая пришла в такой ужас, что у нее случился припадок. Есть версия, что после этого припадка врачи ее уже не спасли.

Следующим известным россиянином, потерявшим голову от Екатерины Телешовой, стал поэт Александр Сергеевич – старший, Грибоедов. Вот что он в раздражении и отчаянии писал Бегичеву:

«В три, четыре вечера Телешова меня с ума свела… и сама свыклась с тем чувством, от которого я в грешной моей жизни чернее угля выгорел. И что для меня заманчиво было, что соперником у меня – Милорадович, глуп, хвастлив, идол Шаховского, который ему подличает. Оба скоты!»

Есть большая вероятность того, что запрет на постановку «Горя от ума» исходил не только от цензурного комитета, но и лично от Милорадовича, в качестве мести сопернику на личном фронте.

Грибоедов покинет поле любовной битвы в мае 1825 года и поедет на юг – сначала в Крым, потом на кавказскую службу к генералу Ермолову. А Михаил Милорадович 14 декабря 1825 года выйдет из квартиры Телешовой, пообещав любимой вернуться ко времени вкусного обеда, но больше не вернется никогда – на Сенатской площади его убьет Петр Каховский.

Екатерина Телешова, оставшись без ухаживаний самого модного российского литератора и самого влиятельного петербургского чиновника, переключится на самого богатого и родит богачу Афанасию Шишмареву 5 сыновей и одну дочь в гражданском браке.

А эту грешную землю Телешова покинет через 9 лет после балерины Истоминой, за 5 лет до первой публикации «Горя от ума» без сокращений – в 1857 году.

Екатерина Семенова

Говоря о русской трагедии, говоришь о Семеновой – и, может быть, только о ней.

Пушкин. Мои замечания о русском театре.

Собственно, ради Семеновой и взялся Александр Сергеевич писать эти свои замечания. И в январе 1820 подарил их Екатерине, а она тут же передала рукопись учителю Гнедичу (чтобы тот посмотрел – мало ли, Пушкин что-то неприличное написал). На этой рукописи Николай Гнедич, безнадежно влюбленный в Екатерину и узнавший из пушкинского текста, что он «вечно восторженный», написал язвительный комментарий:

«Пьеса, писанная А. Пушкиным, когда он приволакивался, но бесполезно, за Семеновой».

Еще один подарок – в январе 1831 года Александр Сергеевич дарит Екатерине Семеновне, уже ставшей княгиней, только что напечатанного «Бориса Годунова» с надписью:

«Княгине Екатерине Семеновне Гагариной от Пушкина. Семеновой – от сочинителя».

Ее называли: «Катериной Медичи», «Королевой-матерью», «Адриенной Лекуврер» (за Адриенну нынче можно было бы и ответить), «Клитемнестрой» (тут сегодня напрашивается – «от Клитемнестра слышу»), «знаменитой Амазонкой на поприще Мельпоменином», «Российской Жоржиной», а также по-простому: «Трагедия».

Она была первой трагической актрисой русской сцены и так и осталась первой – сердце России, как известно, первую любовь не забывает.

В феврале 1803 года Екатерина Семенова дебютировала в комедии Вольтера «Нанина» на профессиональной сцене Александрийского театра[64].

А через год во время представления трагедии «Эдип в Афинах», когда у Семеновой, игравшей роль Антигоны, по пьесе насильно уводили отца, артистка настолько вошла в роль, что вырвалась из рук вцепившихся в нее воинов (воины явно не ожидали такой силы перевоплощения) и бросилась за отцом за кулисы – вызволять его дальше. За ней пришлось бежать, напоминая на бегу:

– Екатерина Семеновна, мы в театре! Театр в Петербурге. Афины далеко… Это все понарошку!..

Когда вспомнившая, что здесь все понарошку, актриса вышла к зрителям, они наградили ее оглушительным громом аплодисментов.

Пушкин:

«Игра всегда свободная, всегда ясная, благородство одушевленных движений… порывы истинного вдохновения, все сие принадлежит ей и ни от кого не заимствовано… она осталась единодержавною царицею трагической сцены…»

Царица трагической сцены выглядела так: строгий, благородный древнегреческий, пропорциональный нос с небольшим горбом, каштановые волосы, темно-голубые, даже синеватые, глаза, окаймленные ресницами, умеренный рот – все это гипнотически действовало на зрителя.

Настолько гипнотически, что быть влюбленным в Екатерину Семенову было нормальным, рабочим состоянием уважающего себя российского поэта (Жуковский, как всегда, выбивался из общего тренда). Константин Батюшков писал:

Я видел красоту, достойную венца,

Дочь добродетельну, печальну Антигону,

Опору слабую несчастного слепца;

Я видел, я внимал ее сердечну стону —

И в рубище простом почтенной нищеты.

Узнал богиню красоты…

А вот как образовывалась трагедия: сначала Семенова разучивала роли под руководством начальника театрального репертуара, князя Шаховского. Потом, заподозрив его в пристрастии к актрисе Марии Вальберховой (Семенова таки выжала Марию Вальберхову из трагедийного пространства, и Мария перешла, и не без успеха, в комедийное амплуа; тем не менее в 1835 году Лермонтов предназначал первую версию ниразу не комедийного «Маскарада» именно для бенефиса Вальберховой), стала учить роли, пользуясь уже советами восторженного и преданного ей поэта Гнедича. И конечно, Екатерина присматривалась к тому, что и как делала на сцене выступавшая тогда в Петербурге популярная французская актриса, мадемуазель Жорж.

Но силу ей давал, как это и отметил Пушкин, ее собственный талант:

«…Одаренная талантом, красотою, чувством живым и верным, она образовалась сама собою. Семенова никогда не имела подлинника…»

Театральный Петербург разделился тогда на поклонников Семеновой и почитателей мадемуазель Жорж. Екатерине недоставало мастерства, однако этот недостаток она с лихвой компенсировала своим темпераментом. Жорж признавала, что, при всей своей технике, страстностью до русской актрисы она явно не дотягивает.

В 20-х годах XIX века царица Семенова начала уставать от царствования. Чрезмерная любовь публики испортила ее характер. Не выдержав строгого нрава нового директора театра, Екатерина уволилась – ее последняя роль на профессиональной сцене была сыграна в 1 826 году в трагедии Матвея Крюковского «Пожарский, или Освобождение Москвы» (правда, некоторое время Екатерина продолжала еще играть в любительских спектаклях).

После этого бывшая царица сцены переехала в Москву, где официально вышла замуж за Ивана Алексеевича Гагарина[65] и стала княгиней. Дом Гагариных посещали многие прежние поклонники Семеновой, бывал у Гагариных и Пушкин. В 1832 году князь Гагарин умер. Последние годы жизни Семеновой были омрачены семейными неприятностями (старшая дочь из-за измены, мужу-сенатору была отправлена в монастырь – княгиня потратила почти все состояние, чтобы освободить ее).

Умерла Екатерина Семеновна Семенова от тифа в возрасте 62 лет, через 15 лет после князя (через 10 лет после Пушкина).

Нимфодора Семенова

Нимфодора, младшая сестра великой русской трагедийной актрисы Екатерины Семеновой, должны была по всем законам термодинамики оказаться в ее тени, но этого не случилось: Нимфодора нашла свою нишу и уверенно утвердилась в ней. Училась она в Петербургском театральном училище по классу князя Шаховского и после окончания была зачислена в труппу, где играла невинных девушек – была спецом по девичьей невинности. Выдающийся театральный композитор Катерино Кавос заприметил у нее лирическое сопрано и убедил, пока не поздно, переключиться на оперный путь, где рельсы быстрее. То, что Нимфодора не владела нотной грамотой, не смущало ни ее, ни венецианца Катерино: Кавос наигрывал., а Нимфодора запоминала партии на слух.

Получалось неплохо.

Ведь у Нимфодоры был стройный стан и привлекательное греческое, как и у старшей сестры, лицо. А это иногда важнее безукоризненного попадания в фа-диез.

Девушка была общительная, в общем, приятная во всех отношениях, и быть в гостях у нее почитали за честь Грибоедов, Гнедич, Жуковский и, конечно же, Пушкин, который посвятил ей шуточные строки:

Желал бы быть твоим, Семенова, покровом,

Или собачкою постельною твоей,

Или поручиком Барковым, —

Ах, он поручик! Ах, злодей!

Не пугайтесь, речь идет не о полузапретном Иване Семеновиче Баркове, который умер за 2 года до рождения отца Пушкина, а о его однофамильце, поручике Дмитрии Николаевиче, переводчике оперных либретто, масоне и театральном рецензенте, который был всего на 3 года старше Александра Сергеевича. На рисунке Пушкина знакомый поэта по «Зеленой лампе», Дмитрий Барков, слева.

Кстати, имя Нимфодора означает «дар нимфы». Даром легкости и молодости актриса действительно обладала: будучи уже бабушкой, она легко и не без успеха исполняла роль 18-летней девушки в опере Доницетти «Швейцарская хижина».

И так же легко и чистосердечно она занималась благотворительностью: в ее доме наравне с ее дочерьми воспитывалось несколько бедных девушек. Кроме того, Нимфодора установила рекорд Европы по крестному материнству: только в одной метрической книге церкви при Театральном училище было записано более 200 ее крестников и крестниц. Как могла, она помогала всем в театре – от хористов до плотников и сторожей.

И к большому сожалению работников театра (включая хористов, плотников и сторожей), в 1831 году Нимфодора театр оставила, получив от Императорского кабинета пенсию в 4000 рублей (такая же пожизненная пенсия была и у Василия Андреевича Жуковского – за заслуги в области русской поэзии и в связи с изданием первого двухтомника).

Портрет Н.С.Семеновой в роли Сивиллы Дельфийской Холст, масло. 110 х 90 см Государственный центральный театральный музей им. А.А.Бахрушина

Оставила, чтобы заниматься детьми: за 20 лет открытого проживания с меценатом, богатым щеголем и влиятельным масоном, графом Василием Мусиным-Пушкиным-Брюсом, нимфа-благотворительница произвела на свет трех дочерей, получивших фамилию Темировы (при этом, ходили слухи о связи Нимфодоры и с другим графом – суровым и всесильным Бенкендорфом; графы явно были неравнодушны к ее красоте.

Через 4 года после смерти Мусина-Пушкина-Брюса, в 1840 году, Семенова выходит замуж за французского писателя и журналиста, проживавшего в Москве, Ашилля Лестрелена, и уезжает с ним в Париж. Но радужные ожидания светлой парижской жизни не сбываются: супруг оказался азартным игроком и невменяемым расточителем – чтобы спасти остатки своего состояния, Нимфодора расходится с ним и возвращается в Петербург, чтобы дожить свой век на Родине под нездешней фамилией Лестрелен.

Александра Колосова– Каратыгина

Кто мне пришлет ее портрет,

Черты волшебницы прекрасной?

Талантов обожатель страстный,

Я прежде был ее поэт.

С досады, может быть, неправой,

Когда одна в дыму кадил

Красавица блистала славой,

Я свистом гимны заглушил…

Так писал Пушкин о ведущей, наряду с Екатериной Семеновой, драматической актрисе своего времени.

Мама ее – известная пантомимная танцовщица и балерина, Евгения Колосова, муж ее – уж совсем знаменитый, великий трагик Василий Каратыгин. Вариться в театральном соку и не стать актрисой – разве можно было?

А. М. Каратыгина на портрете Ж. Д. Кура (1842)

Александре удалось попробовать на себе педагогику и Шаховского, и Катенина. Способ учения Шаховского требовал рабского подражания – это было нечто вроде насвистывания мелодий ученым канарейкам. Князь указывал – при каком стихе необходимо стать на правую ногу, отставив левую, а при каком следует ловко перекинуться на левую ногу, вытянув правую…

Александра, как и ее будущий муж, Василий Каратыгин, предпочли педагогику Катенина и впоследствии поплатились за свой выбор: Шаховской умел интриговать и мстить – недаром Василий Львович Пушкин призывал племянника быть осторожнее с посещениями его «чердака»! В результате грамотно спланированных интриг (в качестве тяжелой артиллерии выступил Михаил Милорадович) в течение первой половины 1825 года Колосова была отстранена от театра… надо знать, с кем водиться.

В декабре 1818 года Пушкин был на дебюте Александры, еще Колосовой, в роли Антигоны в трагедии Озерова «Эдип в Афинах» и написал об этом в своих замечаниях о русском театре:

«В скромной одежде Антигоны при плесках полного Театра, молодая милая, робкая Колосова явилась недавно на поприще Мельпомены, 17 лет, прекрасные глаза, прекрасные зубы (следовательно, чистая, приятная улыбка), нежный недостаток в выговоре обворожили судей трагических талантов. Приговор почти единогласный назвал Сашеньку Колосову надежной наследницей Семеновой. Во все продолжение игры ее рукоплескания не прерывались…»

Через 2 недели Пушкин будет на первом выступлении Колосовой в роли дочери царя, Моины (трагедия Озерова «Фингал»). А буквально через 4 дня придет и на первое выступление Колосовой в роли Эсфири по пьесе Расина (в переводе Катенина).

Интересно, как это актеры умудрялись заучивать достаточно большие роли при такой частоте премьерных представлений…

Ну а через несколько недель Пушкин впервые появится и в доме Колосовых – и потом не раз еще будет там от души расслабляться: шутить, веселиться, писать каламбуры и рисовать в домашний альбом, пытаясь приватизировать обложку со своими рисунками…

По воспоминаниям Колосовой, веселые буйства Пушкина (а дело было в доходном доме Голлидея у Львиного мостика) в конце концов надоедали ее маме – Евгении Колосовой – и тогда она кричала:

– Да уймешься ли ты, стрекоза! Перестань наконец!

Саша (он же стрекоза) минуты на две затихал, но затем вновь приступал к легкому хулиганству. И как-то Евгения Ивановна пригрозилась серьезно наказать неугомонного поэта.

– Остричь ему когти! – так называла она его огромные ногти, отпущенные на руках. – Держи его за руку, – обращалась она к дочери, взяв ножницы, – а я остригу!

Франсуа-Жозеф Тальма в роли Нерона, картина работы Э. Делакруа

Александра Колосова крепко взяла Пушкина за руку, но он поднял неимоверный крик на весь дом, притворно всхлипывая с театральными стонами и жалобами на то, что поэтов в России обижают среди бела дня, и это до добра страну не доведет…

Ногти классика остались целы.

Знаменитый перформанс Пушкина с торжественным снятием парика с головы также, скорее всего, проходил у Колосовых, только в их ложе в Большом Каменном театре. Александра называла тогда Пушкина «мартышкой». Обезьяна-тигр в Лицее, мартышка-стрекоза у Колосовых…

Присутствовал Пушкин и на первом бенефисе Колосовой – в декабре 1819 года. Давали пятиактную трагедию Вольтера «Заира», за ней – оперу-водевиль в одном действии, а финальной точкой представления стала разухабистая русская пляска в исполнении матери и дочери Колосовых. Ноги зрителей сами шли в пляс – наверняка народ танцевал в проходах!

Каратыгина первой из русских актрис в 1822 году побывала за границей и, прежде всего, конечно, в Париже, где в течение года уроки драматического мастерства ей давал самый знаменитый актер эпохи Франсуа Тальма, в честь которого в первой половине XIX века были названы широкие и длинные плащи-накидки, наподобие античной тоги. Мужчины в пушкинскую эпоху в Петербурге носили тальму на плечах.

Училась Александра и у модной французской актрисы мадемуазель Марс, 33 года игравшей мольеровские роли на сцене «Комеди Франсез». Никакая одежда в честь мадемуазель Марс не названа, но, возможно, именно с этим обучением связан переход Колосовой в комедийное амплуа: вернувшись в Петербург, она сразу выступила в роли Селимены из «Мизантропа» Мольера… Когда Пушкин ссорится в Михайловском с отцом, Полевой пишет первому издателю журнала «Отечественные записки» Павлу Свиньину:

«…москвичи сбираются толпами смотреть Колосову, которая в комедии в самом деле прелестна…»

Как и предсказывал Пушкин, преемницей Екатерины Семеновой, главной трагедийной русской актрисой, Колосова не стала.

Теперь о конфликте Пушкина с Александрой Колосовой. До Пушкина дошли недоброжелательные слова, приписываемые Колосовой, о его внешности. Вместо того, чтобы напрямую расспросить Александру, Пушкин, решив сразу отомстить (разбираться – это долго), написал на неповинную актрису злую эпиграмму, также связанную с ее внешностью. Око за око. Внешность за внешность:

…Все пленяет нас в Эсфири:

Упоительная речь,

Поступь важная в порфире,

Кудри черные до плеч,

Голос нежный, взор любови,

Набеленная рука,

Размалеванные брови

И огромная нога!..

Слово не воробей, вылетит – долго ловить придется. Пушкин, выяснив, что это было просто недоразумение (на разумение нужно было потратить время), искренне раскаивался в своей неоправданной резкости.

В середине июня 1827 года Катенин приводит Пушкина после спектакля по пьесе Мариво (в своем переводе) в грим-уборную Колосовой, которая к тому моменту уже стала Каратыгиной. Увидев ставшего знаменитым поэта, актриса тут же стала напевать, смеясь: «Размалеванные брови…»

Кающийся грешник, как себя называл Пушкин, бросился целовать актрисе руки, приговаривая:

– Кто старое помянет, тому глаз вон! Позвольте мне взять с вас честное слово, что вы никогда не будете вспоминать о моем мальчишестве?..

Мир был восстановлен. Каратыгина потом вспоминала, весьма остроумно:

– За «Сашу Пушкина» передо мной извинился Александр Сергеевич Пушкин, слава и гордость российской словесности.

Через 3 года, зимой 1830-го, Пушкин на квартире Каратыгиных читает «Бориса Годунова» (в компании был и Иван Андреевич Крылов) и просит супругов разыграть в лицах сцену у фонтана – Александр очень хотел, чтобы Марину Мнишек сыграла Колосова-Каратыгина, а Самозванца – ее муж Василий Каратыгин.

Но с постановкой, как известно, не сложилось. Не сыграв в «Борисе Годунове», Каратыгины будут исполнять другие главные роли в открывшемся в 1832 году Александрийском театре.

Со сцены Колесова-Каратыгина уйдет через 17 лет после Екатерины Семеновой, в год смерти Ивана Андреевича Крылова и Евгения Боратынского, чтобы успеть еще перевести немецкие драмы и написать воспоминания. Она переживет своего мужа почти на 30 лет и, будучи моложе Пушкина всего на 2 года, не доживет 3 месяцев до открытия памятника поэту на Тверском бульваре в Москве в 1880 году.

Глава 7

Салоны

Определение и сверхзадача

Салон пушкинской эпохи – это когда более-менее регулярно в одном и том же частном доме собиралась определенная группа людей (литераторов, музыкантов и просто образованных дворян), в среднем человек 20. В описываемых салонах (кружках) игры в карты и танцы либо вообще не практиковались, либо являлись фоновым времяпрепровождением (на «чердаке» Шаховского в карты иногда играли, а у Олениных, бывало, танцевали). Во главе угла было чтение собственных текстов, исполнение музыкальных произведений и беседа.

Беседа как неотъемлемая часть формировавшейся культуры, как отдельный вид искусства.

Конечно, незнакомому человеку (и уж тем более из податного сословия) нельзя было зайти в салон или кружок с улицы – здравствуйте, я слышал, у вас тут интересно… Искренность была бы мила, но выглядела бы нелепо. Шла эпоха норм и четких понятий.

…Салоны ж созданы для избранных людей.

Гостиные видал и ты, Видок-Фиглярин!

В гостиной можешь быть и ты какой-то барин,

Но уж в салоне ты решительно лакей.

(Петр Вяземский)

И хотя на концерты в салоне Виельгорских на Михайловской площади приходило до 300 человек, но это были именно концерты. Вечерний салон же предполагал плотное динамичное общение в узком кругу, который незнакомец мог испортить. А пережить заново уже состоявшийся и испорченный вечер было невозможно (упущенное время считалось злостным преступлением против судьбы).

Кстати, о невозможности. Число гостей определялось ограниченностью помещения. Это Воланд мог сжимать и раздвигать пространство, расширяя московскую квартиру Михаила Александровича Берлиоза до любых требуемых размеров, и объем гостиной зависел от числа приглашаемых гостей: гостиная расширялась с каждым пришедшим. Возможности хозяев столичных салонов пушкинской эпохи были значительно скромнее. Только разве что усадьба Державина на Фонтанке смогла расшириться до приема 400 человек на заседании общества «Беседа» в декабре 1811 года, но это был, как и на концертах у Виельгорских, уже не салонный вечер, а нечто вроде научно-теоретической конференции с приятным товарищеским ужином по окончании…

С другой стороны, людей в принципе было тогда меньше. В Петербурге жило около 400 000 человек. Дворянских семей (а значит, людей с хорошим образованием) было не более 500. Из них активно интересовались вопросами литературы, философии и искусства не более 10 процентов. Недворяне, если и проникали на эти сборища, то в самом минимальном количестве (среди самых известных недворян – Погодин и Полевой, причем последний повел журналистскую войну против Карамзина и аристократий).

Прослойка энергичных людей, способных проводить вечернее время без танцев и игры в карты, принимая участие в серьезном разговоре, который требовал хорошего всестороннего образования, открытости, чувства юмора и широких интересов, была достаточно тонкой, но таковой она была всегда, от Каменного века.

И поскольку салонные собрания в столице равномерно распределялись по дням недели, это позволяло образованному дворянину, жаждущему умного общения, ежедневно посещать различные дома, приглашавшие гостей. То есть, это была уже профессиональная работа – без выходных, с записью в резюме: «Работал посетителем салонов».

Субботы, конечно, были нарасхват и накладывались друг на друга. Тем не менее можно было в субботу зайти сначала к Жуковскому, который начинал рано, так как вставал в пять утра, а в сумерках переместиться к Одоевскому, который, наоборот, выходил к гостям не раньше девяти вечера. Тем более что расстояние от Миллионной, где жил Василий Андреевич, до Машкова переулка, где в черном сюртуке и темном шелковом колпаке выходил к гостям Владимир Федорович, преодолевалось за пять минут пешком.

Какой же была сверхзадача у салонов пушкинской эпохи? Да та же, что и у героя фильма «Ностальгия» (в исполнении Олега Янковского), который пытался пронести зажженную свечу на расстояние высохшего бассейна. Все, кто посещали эти салоны – пусть и неосознанно – поддерживали огонь и энергию золотого века русской культуры. Поднимали планку умного разговора, вырабатывали вкус.

Итак, мы в начале XIX века.

Дружеское литературное общество (Москва)

В январе 1801 года (Павлу I осталось 2 месяца), по предложению поэта и переводчика Андрея Тургенева и будущего профессора и декана Московского университета Алексея Мерзлякова друзья, обучавшиеся вместе в Московском благородном пансионе, решили создать литературное общество.

Это первое общество XIX века, основанное на частной инициативе граждан. Ну а одним из последних обществ XIX века будет Российская социал-демократическая рабочая партия – ее организуют в 1898 году в Минске. Между появлениями этих двух обществ – Дружеского литературного в Москве и РСДРП в Минске – и прошел ужасный железный XIX век.

В московское Дружеское общество вошли: братья Тургеневы – Андрей и Александр, Алексей Мерзляков, Василий Жуковский, трое братьев Кайсаровых и Александр Воейков, в доме которого на Девичьем поле и состоялось организационное собрание с чтением «Оды к радости» Шиллера. Собирались субботними вечерами (и Жуковский потом свято чтил эту традицию, собирая друзей в своих петербургских квартирах исключительно по субботам). Чтение сочинений переходило в горячие философские беседы под шампанское и заканчивалось песнями по пунш и словесными потасовками, если дело доходило до Карамзина (которого почитал Жуковский, тогда как Андрей Тургенев считал, что вместе с легкостью языка, на страницы сентименталистов проникала и легкость мысли необыкновенная).

Через полгода друзья стали по службе покидать Москву – и общество растаяло во времени, передав эстафету петербургскому Вольному обществу любителей словесности, наук и художеств.

Вольные общества любителей словесности – ВОЛСНХ и ВОЛРС (Санкт-Петербург)

Первое сообщество в России, созданное гражданами без разнарядки сверху, возникло на третьем году правления Екатерины Великой и просуществовало 150 лет. Называлось оно Императорским Вольным экономическим обществом (Парижская аналогичная организация опередила Российскую всего на 4 года).

Ну а в первые 25 лет XIX века в Петербурге активно функционировали еще два вольных и схожих по названию общества – в обоих надо было непременно любить словесность. Общество с более длинным названием, где кроме словесности надо было любить еще и науки с художествами, ВОЛСНХ, появилось первым – по инициативе выпускников гимназии при Академии наук в середине 1801 года. Лет через 10 в него вступит Константин Батюшков, а после 1817 года – группа поэтического прорыва: Кюхельбекер, Дельвиг, Боратынский и Пушкин, который особого участия в работе ВОЛСНХ не принимал. Тогда же в Петербурге появляется другое вольное общество – с укороченным названием (ВОЛРС), которое перехватывает инициативу и заставляет ВОЛСНХ перейти в фоновый вялотекущий режим и самоликвидироваться после восстания декабристов.

ВОЛРС – вольное общество любителей российской словесности – просуществует 10 лет (многие члены тонущего ВОЛСНХ с удовольствием перешли на борт ВОЛРС). Президентом его станет Федор Глинка, а в расширяющиеся ряды вольются Рылеев, два брата Бестужевых. Вездесущий Кюхельбекер с Дельвигом и Баратынским составят шумное леворадикальное крыло. Более сдержанным членом общества стал Грибоедов.

С Пушкиным здесь связаны два эпизода. Во-первых, на вопрос Петра Плетнева – почему в общество до сих пор не избран автор оды «Вольность», Федор Глинка ответил: «Овцы, стадятся, а лев ходит один». А во-вторых, именно на заседании этого общества в марте 1820 года Василий Каразин объявил войну безответственному литературному хулиганству и поэтическому «либерализму». Досталось прежде всего Пушкину (письмо Каразина к министру Кочубею и последовавшее разбирательство привели к южной ссылке поэта) и Царскосельскому лицею.

ВОЛРС будет собираться 2–3 раза в месяц, но после восстания на Сенатской площади также прекратит свое существование из-за арестов декабристов – и прежде всего своего председателя, полковника гвардии Федора Глинки.

«Беседа»

В 1803 году Александр Семенович Шишков[66] в статье «Рассуждения о старом и новом слоге русского языка» задаст вектор противостояния интеллектуалов на столетия вперед (архаисты vs карамзинисты, славянофилы vs западники, патриоты vs либералы). Его вполне можно назвать автором очередного русского раскола. Интересно, что, отстаивая связь литературного и церковнославянского языков и борясь с массовым переходом в русский язык иностранных слов (по сути, Шишков пытался построить железный лингвистический занавес на границах русского языка), Александр Семенович женился в первый раз на голландке-лютеранке, а второй раз – на польке-католичке.

Параллельно с этой статьей Шишкова выходит сатира Батюшкова «Послание к стихам моим», которая непроизвольно становится ответом архаистам от имени карамзинистов. А сам Константин благодаря актуальности своего текста несколько неожиданно для себя обретет популярность.

С 1807 года накал противостояния возрастает. Каждый, кто честен, встань с нами вместе! Приверженцы железного лингвистического занавеса начинают собираться по графику субботними вечерами – в домах Александра Шишкова, Гавриила Державина, Александра Хвостова (брат более известного литератора – графа Дмитрия Хвостова) и будущего председателя «Беседы» сенатора и литератора Ивана Захарова. На четверых им 224 года, в среднем под 60 на брата, то есть не совсем юноши. Из известных литераторов, кроме Державина, эти вечера посещали Иван Крылов, Николай Гнедич и драматург Александр Шаховской. Приходили и менее известные поэты, сплотившиеся вокруг идей и убеждений Шишкова. Разговоры в немалой степени касались политики, ведь из списка посетителей каждый второй был сенатором и действительным статским советником.

И в это же время предводитель карамзинистов Василий Жуковский становится редактором московского журнала «Вестника Европы», тираж которого достигал 1200 экземпляров. Это не смущает Александра Шишкова, и он смело идет в наступление, выступая против сближения русского литературного языка с разговорным, поскольку подобное сближение сопровождалось внедрением в русский язык огромного числа французских слов, слов-шпионов…

Шишков уверен, что это не просто игра в слова, а подрыв национальной безопасности. Что ж в этой ситуации делать поэту?

…Кто выражается правдивым языком

И русской глупости не хочет бить челом!..

Он враг отечества, он сеятель разврата!

И речи сыплются дождем на супостата…

В 1809 году масла в огонь подливает все тот же Константин Батюшков, обсмеявший в сатирической поэме «Видение на берегах Леты»[67] литературных староверов. Строка «Аз есмь зело славенофил» будет образцом пародирования будущих членов «Беседы» членами «Арзамаса». Правда, лично к Александру Шишкову Батюшков отнесся весьма уважительно, подарив ему бессмертие – «за всю трудов своих громаду, За твердый ум и за дела» (некоторые слова, приписываемые Шишкову, например «мокроступы» вместо калош, до сих пор используются в нашем обиходе).

Историческая справка:

Гнев Шишкова на нашествие французского языка, захватившего Россию до нашествия Наполеона:

«Французы… наделают домашних уборов и назовут их: табурет, шезлонг, кушет и проч. – Они выдумают шарады, акростихи и проч. – Они наденут толстый галстук и скажут: это жабо… Они изобретут декады, гильотины, и проч, и проч. – Как? и все это должно потрясать язык наш?..»

И тогда для комплексной защиты русского литературного языка от иностранных и разговорных наводнений архаики решают объединиться в общество. Весь 1810 год прошел в жарком обсуждении структуры и иерархии новой организации. Следующим, пожалуй, только Ульянов-Ленин будет с аналогичной тщательностью продумывать принципы партийности и демократического централизма.

В итоге решили, что члены общества «Беседа любителей русского слова» будут делиться на действительных и членов-сотрудников (примерно по 24 человека) и распределяться по 4 разряда с председателями во главе. Еще были и почетные члены, которых оказалось больше, чем обычных: Михаил Сперанский, Александр Голицын и Федор Ростопчин.

Таким образом, создаваемое общество «Беседа» напоминало литературно-государственную партию, одобренную на высочайшем уровне. Жесткая иерархия определяла место члена общества в присутственных списках (открывая возможности роста) и за двумя важнейшими столами: за столом заседаний и за обеденным столом после заседания. Дресс-код – исключительно парадные мундиры с лентами и орденами. Державин настойчиво приглашал на открытие императора, но Александр Павлович не приехал, возможно предполагая, что будет скучновато.

Любопытно, что почетными членами общества неожиданно оказались (видимо, по параметрам влияния) главный оппонент общества, Николай Карамзин, и некоторые его «приспешники». Такой мягкотелости Ульянов-Ленин себе никогда не позволял:

«Прежде, чем объединяться, и для того, чтобы объединиться, мы должны сначала решительно и определенно размежеваться».

В марте 1811 года, за 4 месяца до появления Пушкина в Петербурге, состоялось официальное открытие нового общества в роскошной усадьбе Державина на Фонтанке. А в конце того же года на предновогоднее заседание съедутся почти 400 человек – это был рекорд посещаемости. В тот вечер Александр Шишков прочитал от имени объединения краеугольные «Рассуждения о любви к Отечеству», где сначала нанес сокрушительный удар по безответственным галломанам и космополитам, а затем, в качестве национальной идеи, выдвинул свою тройку основополагающих принципов, которая несколько отличалась от будущей тройки Сергея Уварова: православная вера, национальное воспитание и русский язык, очищенный от иностранных заимствований.

Историческая справка:

В историю уже вошло и нынешнее переделывание заимствованных слов в исконно русские. Премию Александра Шишкова я бы не задумываясь отдал новым архаистам из телеканала «Матч ТВ», внедрившим в обиход термин «спасение» вместо заимствованного слова «сейв». Означают эти термины то, что вратарь (чуть не написал «голкипер» – чур меня, чур!) преградил дорогу мячу, летящему в ворота. Если раньше мы привыкли к выражениям «вратарь сделал четыре сейва за первый тайм», то теперь слышим от комментаторов «у вратаря в первом тайме четыре спасения». Эсхатологическое значение слова «спасение» не смущает новых архаистов (тут не знаешь, как одно спасение заработать за всю свою жизнь, а у вратаря целых четыре за тайм). Им предстоит еще серьезно потрудиться, например над заимствованным словом «футбол». Впереди большая работа!

Заседания «Беседы», при отдельных ярких выступлениях, и в первую очередь – Ивана Андреевича Крылова – походили на скучные научно-практические конференции: лекторы монотонно читают по бумажкам свои информативно выверенные доклады, а аудитория спокойно дремлет в ожидании обеденного перерыва.

Вскоре «Беседа» осиротела: на время войны император привлек Шишкова к работе в качестве государственного секретаря-референта, ответственного за пламенные вдохновенные памфлеты без заимствованных слов. А после войны Александру Семеновичу, ставшему президентом Российской академии, уже просто не хватало времени поддерживать общество «Беседа» в боевой идеологической готовности. К тому же победа над Францией решила проблему чрезмерной галломании. «Беседа» стала разваливаться, особенно под мощными и точными ударами образовавшегося поздней осенью 1815 года общества «Арзамас», которое объявило членов «Беседы» покойниками. Гавриил Державин (хотя как раз к нему это объявление относилось в последнюю очередь) первым отреагировал действием и ушел из жизни летом 1816-го.

После этого «Беседе» уже совсем стало не по себе, она распустила свои «дружины боевые» и тихо растворилась в истории. Сам же Александр Шишков еще пойдет на взлет – в частности, в 1824 году будет четвертым по счету министром народного просвещения Российской империи, сменив на этом посту нелюбимого им бывшего члена общества «Беседа» Александра Голицына.

Отношение Пушкина к идеям общества «Беседа» постепенно менялось по мере взросления. В послании Жуковскому во время дерзкого петербургского периода, Александр Сергеевич не слишком ласково пишет об архаистах: «Сидят – бессмыслицы дружины боевые». Но в зрелом возрасте Пушкин, как и Батюшков, относился к Александру Шишкову достаточно уважительно. Национальная самобытность культуры стала вещью естественной, надо просто было найти правильную пропорцию сочетания национальных корней и всеобщего, космического.

Похороны Александра Семеновича Шишкова состоялись буквально на следующий день после прощального вечера Лермонтова в салоне Карамзиных. Василий Жуковский был у Карамзиных, а назавтра пошел в Александро-Невскую лавру, чтобы не только лично поклониться своему старинному оппоненту, но и отдать дань великому противостоянию, сформировавшему русский язык.

«Арзамас»

В Петербурге в октябре 1815 года Василий Андреевич Жуковский идет на премьерный спектакль «Урок кокеткам, или Липецкие воды» Александра Шаховского вместе с двумя Дмитриями – Блудовым и Дашковым, причем Дашкова Жуковский, несмотря на его высокий рост и мужественный вид, называл «Дашенькой», что тогда вызывало улыбку, а что вызвало бы сегодня – страшно даже подумать. Никто из них не знал, что в этой пьесе Шаховской мстил Жуковскому, изобразив его в комичном персонаже Фиалкине. Мстил за то, что Василий Андреевич обвинил его на страницах «Российского музеума» в лютой зависти к драматургу Озерову… И уж конечно, Жуковскому было неприятно сидеть в четвертом ряду партера и видеть на сцене карикатуру на себя, ведь все, кто были в зрительном зале, прекрасно понимали, что Фиалкин – это Жуковский. Блудов и Дашков хорошо ожесточились после премьеры и написали резкие статьи против Шаховского. Даже юный Пушкин отметился выпадом (о котором потом будем сожалеть).

А через 2 недели, в продолжение мщения, в доме Сергея Уварова на Малой Морской собрались два вышеупомянутых Дмитрия, Александр Тургенев, Жуковский и Степан Жихарев. Блудов прочитал свой сатирический памфлет «Видение в какой-то ограде», в котором друзья литературы, забытые фортуной, жили в городе Арзамасе. Город Арзамас же тогда славился своими гусями, так что само собой родилось общество «Арзамас» с эмблемой мерзлого[68] гуся. Члены общества должны были получить прозвища из баллад Жуковского. Уваров (29 лет на момент создания общества) стал Старушкой, Блудов (30 лет) – Кассандрой, Дмитрий Северин (23 года) – Резвым Котом, Филипп Вигель (29 лет) – Ивиковым Журавлем, Дашков (26 лет) – Чу (часто употребляемое в балладах Жуковского междометие), Жихарев (28 лет) – Громобоем, Плещеев (37 лет) – Черным Враном, Александр Тургенев (31 год) по причине частого бурчания в животе – Эоловой Арфой, а позднее вступивший Вяземский (23 года) стал Асмодеем. Сам Василий Андреевич, выбранный секретарем общества, получил имя Светланы. Батюшков и Пушкин были заочно названы Ахиллом и Сверчком (Сверчок – из баллады «Светлана», Ахилл – из одноименного стихотворения).

Заседания «Арзамаса», проходившие, как правило, по четвергам (при этом Арзамасом было положено признавать любое место, где будет одновременно находиться несколько «арзамасцев»), превратились в блестящее литературно-театральное противостояние «Беседе любителей русского слова», пятый год заседавшей в доме Державина…

Историческая справка:

Из воспоминаний Ф. Вигепя о приеме В.Л. Пушкина в члены «Арзамаса»:

«…нарядили его в хитон с раковинами, надели ему на голову шляпу с широкими полями и дали в руку посох… В этом наряде, с завязанными глазами…по задней, узкой и крутой лестнице свели его в нижний этаж, где ожидали его с руками, полными хлопушек, которые бросали ему под ноги… вооружали его луком и стрелою, которую он должен был пустить в чучелу с огромным париком и с безобразною маской, имеющую посреди груди написанный на бумаге известный стих Тредьяковского: “Чудище обло, озорно, трезевно и лаяй”».

Каждый вступающий в «Арзамас» должен был в издевательской похвальной речи отпевать[69] кого-нибудь из «Беседы». Во время вступления в «Арзамас» Василия Львовича Пушкина (50 лет на момент принятия – самый почтенный член общества) в марте 1816 года его еще и одели в несколько шуб, чтобы он прел, молодел и доходил до кондиции (возможно, это были не обычные, а «расхищенные шубы» из одноименной пьесы Шаховского; Василий Львович поначалу получит странное прозвище «Вот», позже расширенное до «Вот я вас», и станет авторитетным старостой общества). Непосредственно пострадавший от Шаховского – 34-летний Василий Андреевич Жуковский, – отпевал в своей вступительной речи 58-летнего графа Хвостова.

Жуковский с радостью включился в эту лингвистическую и театральную игру, поскольку для него это стало еще и бегством от танталовых мук, связанных с отказом Екатерины Протасовой выдать за него дочь Марию. И многочисленные взрывы «арзамасского» остроумия, ставшие исторической вехой в русском сознании, имеют вполне определенные «муратовские» корни. В Муратово, а это нынешняя Орловская область, в 1808 году переехали Протасовы – Мария (возлюбленная Жуковским), ее замечательная сестра Александра (будущая хозяйка салона Воейковых на Невском), и их суровая мать и цербер Екатерина. К ним через пару лет подтянулся и Василий Андреевич, тем более что его мамы – родная и крестная – подарили ему половину деревушки на другой стороне муратовского пруда. В усадьбе Протасовых Василий Андреевич вывешивал газетные листки «Муратовская вошь» и «Муратовский сморчок», в которых в остроумном, гротесковом ключе описывались «исторические события» в «Муратовской империи». Именно на этой волне юмора петербургскую жизнь взорвет общество «Арзамас», а через 100 с лишним лет на схожей волне к достопочтенной публике с лозунгами «Мы не пироги» и «Наша мама не ваша мама» очень смело выйдут обернуты. Но начиналось все именно в Муратове – под смех Жуковского и Саши Протасовой (которая совсем скоро станет Воейковой и, к сожалению, будет смеяться гораздо реже).

После самоликвидации «Беседы» общество арзамасцев лишилось оппонента. Приходят новые люди – Николай Тургенев и Михаил Орлов – с совсем иными целями и намерениями. Жуковский почувствовал, что озорной ребенок – «Арзамас» – как-то сразу повзрослел, влез в политику и перестал ребячиться. Пропала игра, исчез неповторимый смак детского мира. В октябре 1817 года Василий Андреевич уезжает с царским двором в Москву и прощается с «Арзамасом» – заседания общества еще успеют посетить Пушкин и Батюшков, но в начале следующего года «Арзамас» иссякнет: всему свое время и время всякому обществу под солнцем.

Салон Олениных

Алексей Николаевич Оленин – историк, искусствовед, археолог, прозванный Александром I «тысячеискусником» – поначалу был особенно преисполнен любви к театру, и в его салоне, среди прочих убежденных театралов, можно было встретить великолепную четверку драматургов: Александра Шаховского, Владислава Озерова, Василия Капниста и более известного в начале XIX века как драматурга Ивана Андреевича Крылова.

С корифеями не боялись вступать в салонные диспуты молодые – Константин Батюшков, Николай Гнедич, Дмитрий Блудов, Сергей Уваров… Это был первый респектабельный салон в России в сфере литературы и искусства в XIX веке и самое модное место притяжение интеллектуалов – с хлебосольным хозяином, добрейшей хозяйкой и удивительной приятельской атмосферой.

Чуть позже из постоянных участников неторопливых умных разговоров кристаллизовалась первая тройка культурологического прорыва, ставшая символом оленинского салона первых двух десятилетий XIX века: Батюшков – Гнедич – Крылов

В Петербурге Оленины принимали гостей до 1819 года на Фонтанке – тесть Алексея, Марк Полторацкий, еще в XVIII веке прикупил три соседних участка между Семеновским мостом и нынешним Московским проспектом в качестве приданого для дочерей. Откуда у Марка деньги? Так он пришел в Петербург той же тропинкой, что и фаворит императрицы Елизаветы – Алексей Григорьевич Разумовский. А точнее, сам Разумовский, сопровождавший императрицу на Украине, услышал, как Марк берет за душу красивым баритоном, и инициировал его переезд в Санкт-Петербург. А уж в столице Марк распелся так, что сначала первым из славян был зачислен в итальянскую оперную труппу (превратившись из Марка в Марко), а потом стал директором Придворной певческой капеллы и действительным статским советником, получив от Екатерины Великой желанное дворянство. Так что деньги на недвижимость были. На его дочери, Елизавете, и женился Алексей Оленин.

Летом, когда задыхавшийся от жары Петербург пустел, салон Олениных отправлялся на дачу, в усадьбу Приютино – это 20 километров от Петербурга. Те, которые по привычке в это время приезжали к Олениным на Фонтанку, надеясь на разговор об античности, и никого там не обнаруживали, тут же перенаправляли извозчика на дачу в Приютино (мобильная связь, напомню, не была еще доступна населению), зная уже наверняка, что об искусстве и литературе сегодня беседуют на даче. Ну а на даче гостя ждала отдельная комната, личный гостевой набор, радушие хозяев и отменный стол:

Антре: окрошка (питательная, вкусная).

Первое: щи (дымящиеся со сметаной) и кулебяка (пышная, многослойная).

Второе: кусок говядины, обжаренный хлеб с горохом и часть телятины (второе шло под флагом белкового насыщения).

Десерт: творог со сливками (все свое, домашнее, неповторимое).

Кстати, о сливках: гостей у Олениных было всегда так много, что, несмотря на наличие в усадьбе 17 коров, сливок на всех не хватало. Эти 17 коров, спасибо им, также вносили свою лепту в становление золотого века русской культуры.

Есть дача за Невой,

Верст двадцать от столицы,

У Выборгской границы,

Близ Парголы крутой…

Константин Батюшков, автор стихотворения, будучи почти на 25 лет моложе Алексея Николаевича Оленина, как-то сразу стал у него «своим». На бархатных лугах в Приютине было привольно, и тем не менее каждому гостю выдавалось расписание дачной жизни с четким обозначением его гастрономических обязанностей: в 9 часов утра чай, в 12 часов завтрак, в 4 часа обед, в 6 часов полдник и в 9 часов вечерний чай. В отличие от Царскосельского лицея, где колокол призывал учеников к занятиям, в Приютине ударом колокола созывали гостей к столу. В оставшееся от еды время каждый мог гулять, ездить верхом, стрелять в лесу, причем даже из лука… Гостю надлежало, во-первых, нагуливать себе аппетит, а во-вторых, участвовать в общении, безотносительно чинов и должностей (такая же демократическая атмосфера будет в салонах Владимира Одоевского и братьев Виельгорских).

В карты здесь никогда не играли. В почете были шарады в живых картинках. Из подвижных игр уважали горелки и лапту. А иногда ставили сценки или целые спектакли.

Пушкин, возможно, участвовал в одном из таких домашних спектаклей в салоне Олениных: он исполнял роль мичмана Альнаскарова в комедии Ивана Хмельницкого

«Воздушные замки». И партнерами его по сцене были ни много ни мало – великая Екатерина Семенова и Иван Сосницкий.

В течение 15 лет дом Олениных на Фонтанке (где Пушкин впервые увидел, как вы помните, Анну Керн, племянницу хозяйки Елизаветы Марковны) держит марку первого салона столицы, но в 1819 году Алексей Николаевич решает сменить дислокацию и продает свой дом – теперь Оленины будут собирать городской салон уже на углу Мойки и Гороховой.

В том же доме на Фонтанке, через 20 лет после встречи Пушкина и Анны Керн, Михаил Лермонтов будет ухаживать за Марией Щербатовой, которая наследовала этот дом от своей бабушки (бабушке, Серафиме Ивановне Штерич, и продал этот исторический дом Алексей Николаевич Оленин). Похоже, это место на Фонтанке магнетически притягивало чудные мгновения…

И вы помните, что Алексей Николаевич Оленин сделал эскиз рисунка, который был выполнен и размещен на одном развороте с титулом первого издания «Руслана и Людмилы», – Пушкин в ссылке был очень доволен тем, что получилось.

Просил благодарить.

Салон Евдокии (Авдотьи) Голицыной

С ночной принцессой Голицыной Пушкин познакомился у Карамзиных, когда они жили еще на Захарьевской улице. Помните, Авдотья спала днем, опасаясь предсказания цыганки о ночной смерти, а с вечера, ближе к полуночи, в своем салоне на Миллионной рядом с Зимним дворцом принимала друзей. Разговаривали до четырех утра (с утра к станку не вставать же).

Вот и прозвали ее «ночной княгиней» (или «ночной принцессой»).

Авдотья родилась в родовитой и богатой семье: мать ее была сестрой князя Николая Юсупова, знаменитого коллекционера и мецената, владельца усадьбы Архангельское (которое обрисовывал и проектировал итальянец в России Пьетро Гонзаго). С 1801 года в течение 2 лет в одном из флигелей на территории его дворца жила семья Пушкиных – уже с Александром, но еще без Льва. Незадолго до своей свадьбы Александр бывал вместе с Вяземским у Юсупова в Архангельском (Юсупов на 50 лет старше Пушкина), бывал у него и в Москве, слушая его рассказы о Бомарше, написавшему в альбом Юсупову посвящение.

Ну а в конце февраля 1831 года Пушкин пригласит 80-летнего Юсупова на торжественный ужин в арбатскую квартиру по случаю своей свадьбы – и все пришедшие будут искренне хвалить трапезу, называя ужин славным и удивляясь, как это у Пушкина, который все больше по трактирам да по друзьям беспутным, получилась такая правильная домашняя еда и атмосфера…

Только мы опять перескочили вперед… вернемся в молодость!

Салон пифии Голицыной – это примерно 5 разных салонов, соответствовавших изменениям российской действительности, – иногда косметическим, а иногда и радикальным – в Александровское и Николаевское время. Это не значит, что Авдотья изменялась в точном соответствии с изменениями генеральной линии и оперативно подстраивалась, прогибаясь под конъюнктуру. Вовсе нет: изменяя вектор направленности и контингент своего салона, она так ощущала время и осознавала свою необходимость.

Авдотья создает один из первых салонов в Петербурге в XIX веке – параллельно с салоном Олениных. Только салон ее совсем другой, ___ подчеркнуто аристократический (без литературных игр и шуток) – тон поначалу задают французские маркизы и актрисы, успевшие убежать от триумфально-кровавого шествия французской революционной власти. С ними аккуратно смешиваются русские аристократы, добившиеся признания в послереволюционном Париже, например удивительная Наталья Куракина – умная, образованная женщина, которая играла на арфе, пела и писала музыку, встречалась с Сальери и Россини.

Поскольку в это время Авдотья искренне, как и Алексей Оленин, увлекалась театром, то в ее первом салоне можно было встретить еще и страстных поклонников и покровителей сестер Семеновых – Екатерины и Нимфодоры – князя Ивана Гагарина и графа Василия Мусина-Пушкина. Дополняли возвышенный контингент первого салона граф Михаил Воронцов (который лет через 15 пошлет Пушкина на борьбу с саранчой) и Александр Тургенев, который в 1806 году переехал в Петербург и был обязан присматриваться ко всему новому и интересному.

Война с Наполеоном в корне меняет направленность салона и состав его участников: не до любезностей, не до галантности. И с Францией надобно размежеваться.

Но еще до радикального общественно-политического разворота Авдотья, путешествуя по Европе, влюбится без памяти в самого импозантного мужчину первого десятилетия XIX века, Михаила Долгорукова, и будет просить развод у мужа, Сергея Голицына, с которым она жила раздельно[70]. Желание развестись ночная княгиня оформит как художественный перфоманс: муж обставил ее дрезденский кабинет мебелью и шторами желтого цвета, а она развела черные чернила и облила желтое черным. Но последний московский вельможа, Сергей Михайлович Голицын, развода упрямо, скорее из вредности, чем от любви, не давал, что не помешало Авдотье Ивановне четыре счастливых года прожить совместно с Долгоруковым.

Через 20 с лишним лет Сергей Михайлович, практически одновременно с переговорами Пушкина с Гончаровыми о женитьбе, сватался к фрейлине Александре Россет (она, кстати, тоже жила на Миллионной улице – в одном доме с Жуковским, и была на 35 лет моложе Голицына. Александра Осиповна Россет была согласна идти за старожила и поселиться в душноватой Москве, но брак, по счастливой случайности для нее, все-таки не состоялся: теперь уже Авдотья Голицына не давала развод мужу – в отместку за его вредность.

В 1816 году Авдотья возвращается из Европы и погружается в российские общественно-экономические проблемы. Ее занимает и развитие национальной литературы – так что в ее салоне на Миллионной можно было встретить ведущих русских поэтов того времени – Василия Жуковского и Константина Батюшкова, но вскоре разговоры о политике вытеснили литературу на задний план, в раздел «Прочее». Как раз перед лицейским выпуском Пушкина главными завсегдатаями ее салона стали братья Тургеневы, с талантливым Николаем во главе, Михаил Орлов, Петр Вяземский… Теперь салон Голицыной проникнут ожиданием либерального преображения страны: конституция, права, свобода! Перемен ждут их сердца. При этом взгляды самой Голицыной были стабильно размытыми – она могла быть с утра конституциалисткой, а к вечеру, в случае сильного ветра с Невы, разносить идею Конституции в пух и прах.

И вот в это время, в 1817 году, в салоне Голицыной и появляется Пушкин. Александр, конечно же, влюбляется в Евдокию – по мнению Жуковского, влюбяется смертельно, но, возможно, по-другому Пушкин просто не влюблялся.

… Отечество почти я ненавидел —

Но я вчера Голицыну увидел

И примирен с отечеством моим…

В 1820-е годы, после разгрома восстания на Сенатской площади, в салоне Авдотьи Ивановны Голицыной произойдет очередной тектонический сдвиг. И Пушкин, вернувшись в город на Неве, уже крайне редко будет заходить на Миллионную. Голицына всерьез займется науками и религией соединяя математику, патриотизм и православие в плотной мистической оболочке. Все пыталась прологарифмировать народность и аккуратно взяв синус от православия, выйти на изначальные силы, действующие в мироздании…

Но Пушкину это точно было невдомек.

«Чердак» Шаховского

В самое театральное время в истории России, когда театр становился на ноги и развивался с огромной скоростью, самым модным местом сбора режиссеров и театральных педагогов, актеров и актрис, драматургов, журналистов и просто заядлых театралов, местом традиционной тусовки почетных граждан кулис, чтения пьес и споров о просмотренных спектаклях был «чердак» Шаховского (князь занимал весь верхний этаж дома на Средней Подьяческой), расположенный на другой стороне Екатерининского канала от Театральной площади, но совсем недалеко от нее.

Добавим к уже сказанному об Александре Шаховском: автор 100 комедий, которые действительно образуют шумный рой (ведь каждая написанная пьеса хочет быть воплощенной на сцене), был еще и продюсером, и режиссером, и театральным педагогом. Как и Дидло, он был суров с учениками, только к побоям при помощи трости, рук или ног не прибегал. Когда князь входил в преподавательский раж, то нерадивых актрис посылал (на словах) в прачки, а актеров – в балаган на ярмарке. А если уж обзывал дураком, то обязательно «миленьким».

«Чердак» Шаховского, как и заседания «Зеленой лампы», были продолжением спектаклей на Театральной площади. Джентльменский набор театрального «чердака», помимо популярных актеров и актрис, выглядел так: Александр Грибоедов, Николай Хмельницкий, Андрей Жандр, Александр Бестужев-Марлинский, Павел Катенин и вездесущая тяжелая артиллерия в лице Николая Гнедича и Ивана Андреевича Крылова…

Пушкин появляется на «чердаке» – в сопровождении Павла Катенина – в декабре 1818 года, когда общество «Арзамас» уже более полугода не существовало. Шаховской был прямым, непосредственным оппонентом арзамасцев, но раз уж общество мерзлого нижегородского гуся сошло на нет, то и путь на престижный театральный «чердак» был открыт поэту. Поначалу Пушкину будет неловко за свою эпиграмму в адрес Шаховского, написанную 3 года назад в ходе акции в поддержку Жуковского, но уж больно князю понравятся отрывки из «Руслана и Людмилы» – и он милостиво сделает вид, что об эпиграммах уже не помнит.

В сентябре 1825 года Пушкин напишет из Михайловского Павлу Катенину:

«Прочел в Булгарине (в альманахе “Русская Талия”) твое 3-е действие (отрывок из трагедии Павла Катенина “Андромаха”), прелестное в величавой простоте своей. Оно мне живо напомнило один из лучших вечеров моей жизни; помнишь?.. На “чердаке" князя Шаховского».

Пушкину и вправду нравились чердачные вечера – было шумно, весело и познавательно. Умные драматурги, красивые актрисы – что еще надо человеку, чтобы приятно провести неторопливый петербургский вечер?

Кружок и салон Дельвига

В России два замечательных поэта связаны с соляными конторами. Василий Андреевич Жуковский работал в ней по окончании с серебряной медалью Московского благородного пансиона, а Антон Дельвиг 2 года после Лицея отпахал в Департаменте горных и соляных дел.

Без соли и в поэзии никуда.

Сразу же обрисовывается стиль собраний у Дельвига – шумно, остроумно, со стихами, экспромтами, песнями, – эдакое симпатичное литературное хулиганство. Эстафета арзамасского юмора через субботы Жуковского на Крюковом канале передается зажигательным сходкам у Дельвига.

Затем Дельвиг переходит в канцелярию министерства финансов и должностную скуку компенсирует знакомством и последующей дружбой с Евгением Боратынским (на мой взгляд, предпочтительнее писать фамилию Евгения Абрамовича через «о»: именно так она написана на последнем сборнике стихотворений «Сумерки» и выбита на его могиле в Александро-Невской лавре Санкт-Петербурга; происхождение фамилии связано с фамильным замком Боратынъ). Это знаковый тандем в литературной жизни Петербурга 1819–1822 годов. Жить поэты будут на Рузовской улице и свое совместное местопребывание обессмертят замечательным совместным экспромтом:

Там, где Семеновский полк, в пятой роте, в домике низком,

Жил поэт Боратынский с Дельвигом, тоже поэтом.

Тихо жили они, за квартиру платили не много,

В лавочку были должны, дома обедали редко…

А расширенный до четырех «Союз поэтов» – Пушкин, Боратынский, Дельвиг, Кюхельбекер – стал самым ярким литературным взрывом этого времени после «Арзамаса». Поэты обменивались взаимными остроумными посланиями и, воспевая безудержную молодость, рвали цветы веселья. Вильгельм Кюхельбекер первым зафиксировал это уникальное поэтическое содружество:

…Так! не умрет и наш союз,

Свободный, радостный и гордый,

И в счастье и в несчастье твердый,

Союз любимцев вечных муз!

Вполне возможно, что знаменитая пушкинская строка «друзья мои, прекрасен наш союз», появившаяся на свет через 5 лет в Михайловском, является производной от строки Кюхельбекера «не умрет и наш союз…».

В середине 1820-х годов Дельвиг становится редактором альманаха «Северные цветы» и женится на Софье Салтыковой, получив от ее отца в приданое 100 000 тех рублей (или около 150 млн нынешних). Это сумасшедшие деньги (на начальном этапе женитьбы Дельвигу действительно повезло, в отличие от Пушкина, который вынужден был вкладывать свои личные деньги от заложенной деревеньки в приданое возжеланной невесты – иначе теща не давала добро на женитьбу), и молодые сначала аристократично живут по соседству с царем на Миллионной, а затем перемещаются на Загородный проспект.

Дом Дельвигов на Загородном становится новым культовым местом встреч литераторов, главным литературным салоном 1820-х годов. Собирались 2 раза в неделю, по средам и воскресеньям в восемь вечера. И обвинения Дельвигу со стороны измайловцев в стабильной лени выглядят в этой связи несколько нелепо. Возможно, Дельвиг, в определенной степени, играл в «лень», выбрав для себя образ ленивого поэтического барина. И специально, для контраста не выгонял своего удивительного слугу Никиту. Пушкин точно увидел путь Дельвига:

…Свой дар, как жизнь, я тратил без вниманья,

Ты гений свой воспитывал в тиши…

Салон на Загородном, наряду с молодыми (одноклассниками Алексеем Илличевским и Михаилом Яковлевым, а также лицеистами второго выпуска – писателем и острословом Дмитрием Эристовым и художником Валерианом Аангером), украшали гости посолиднее: коллеги Дельвига по работе в Публичной библиотеке (после канцелярии министерства финансов Дельвиг 4 года отработал в тиши Императорской публичной библиотеки) – Иван Андреевич Крылов и Николай Гнедич. Бывал здесь, конечно же, Жуковский, бывал и Петр Плетнев. А в 1826 году из Москвы прибыло знатное подкрепление в лице Владимира Одоевского и талантливого и трагичного Дмитрия Веневитинова, жизнь которого оборвется уже через 4 месяца.

После ссылок и девятимесячного пребывания в Москве, с краткосрочным выездом в Михайловское, Пушкин приезжает в конце мая 1827 года в Петербург и в первый же день встречается с Дельвигами на обеде у своих родителей. Ну а отоспавшись в гостинице Демута, на следующий день скорее примчится в дом на Загородном, чтобы прочитать свежеиспеченного «Бориса Годунова».

Субботы Жуковского

Василий Андреевич Жуковский согласился на крайне выгодную в материальном отношении номенклатурную работу при царском дворе (3000 рублей в год от императора и 2000 в год от его брата, великого князя Николая – на наши деньги в сумме это около 600 000 теперешних рублей в месяц; квартира в основном служебная; питание на приемах за счет казны; рабочий день всего один час, остальное время свободное), предложенную ему весной 1817 года первым русским профессором из потомственных дворян, Григорием Глинкой[71], Надо было обучать русскому языку принцессу Шарлотту, будущую Александру Федоровну. Василий Андреевич подумает, что работа эта временная, но вылезти из номенклатурного кузова он уже не сможет: великие князья, их невесты и жены, будут передавать учителя Жуковского по эстафете до самых его преклонных лет.

Угасание общества «Арзамас» совпало с началом работы Василия Андреевича при дворе – он поехал в Москву, где в конце октября 1817 года дал первый урок супруге будущего императора Николая I. Испросив затем после плотного семимесячного преподавания отпуск, Жуковский едет в родные места – Белево, Мишенское, Долбино – и неожиданно обнаруживает, что там как-то стало все по-другому, отзвука в душе практически никакого. А тянет его… в Петербург!

И осенью 1818 года Жуковский оседает в городе на Неве. Первая его квартира на Крюковом канале у Кашина моста была арендована совместно – с семьей друга и родственника Александра Плещеева (сестра его матери – Елизавета Протасова – первая жена Карамзина). Жуковский возложил на Плещеева свое холостяцкое хозяйство и поэтому (только поэтому!) называл его своей женой. За 7 лет до этого, когда они проживали по соседству в Орловской губернии, Жуковский за смуглый цвет лица называл остроумного, писавшего музыку и стихи помещика Плещеева тоже вполне себе ласково: «мой негр» и «черная рожа».

На Крюковом канале и стали проходить первые субботы Жуковского. С перерывами на поездки в Европу (в составе свиты либо с целью оздоровления) и по городам России субботние собрания у Жуковского не прекращались в течение 20 лет.

Собирались на Крюковом аксакалы – Николай Михайлович Карамзин и Иван Андреевич Крылов, зрелые мастера – Константин Батюшков, Николай Гнедич, Александр Тургенев и Петр Вяземский, а также литературный молодняк – Пушкин, Дельвиг, Кюхельбекер.

Блестящее своим остроумием и свежестью Арзамасское общество, угасшее в начале 1818 года, возродилось и продолжилось на вечерах Жуковского на Крюковом канале. Очень часто бывал там Пушкин – расстояние от дома Жуковского до дома, где жили Пушкины у Калинкина моста, – не более полутора километров. Эта одна и та же Коломна[72].

«Зеленая лампа»

На заседаниях закрытого общества «Зеленая лампа» (их всего было чуть более 20 за полтора года, получается – не менее одного заседания в месяц) за ужином прислуживал слуга хозяина помещения Никиты Всеволожского (собираться стали с апреля 1819 года, на Театральной площади), мальчик-калмык. Он обязан был, помимо прочего, услышав нецензурное слово, подойти к матерщиннику и звонко крикнуть «Здравия желаю!».

Удивительно, но к Пушкину калмык не подходил, что вдохновило Александра, во-первых, на зафиксированную остроту: «Калмык меня балует; Азия протежирует Африку}», а во-вторых, на финал послания к Якову Толстому[73], председателю общества. Зеленые ламписты брали от вегетарианца Эпикура культ свободно мыслящей человеческой личности в кругу близких друзей и аккуратно смешивали роскошь общения с умеренным и приятным гедонизмом:

…До капли наслажденье пей,

Живи беспечен, равнодушен!

Мгновенью жизни будь послушен,

Будь молод в юности твоей!

Всего ищущих правильное сочетание эпикурейства с гедонизмом было около 20 человек, в основном боевые офицеры. Самый почтенный, в возрасте Христа, в звании полковника гвардии и должности правителя канцелярии при генерал-губернаторе Милорадовиче – Федор Глинка.

Контингент лампистов великолепно распределился по основным культурным сферам: литературное крыло курировали Пушкин, Дельвиг, Гнедич и сам председатель. Музыкальное – один из первых русских музыкальных критиков, скрипач-любитель и автор книг о Моцарте и Бетховене, Александр Улыбашев (Улыбашев вместе с Пушкиным служил в Коллегии иностранных дел). Театральное крыло, – а заседания как раз проходили после спектаклей, благо самый большой театр Европы был в 100 метрах, – возглавлял театральный критик и переводчик Дмитрий Барков[74], но статьи о театре писали и Толстой, и Улыбашев. Николай Гнедич плотно занимался театральной педагогикой, а уж любили театр практически все (но хозяин, Никита Всеволожский, больше всех).

Занимались на заседаниях и историей – идея описания жизни замечательных людей («ЖЗЛ») возникла именно здесь: Сергей Трубецкой составлял библиографию русской исторической литературы, Яков Толстой – список исторических личностей, и он же с Всеволожским писали очерки – от Аскольда и Дира до Кузьмы Минина (государственный историограф Николай Михайлович Карамзин наверняка занервничал, почувствовав конкурентов на Театральной площади).

Среди зеленых лампистов был и Василий Энгельгардт (младший), богатый приятель Пушкина, будущий владелец дома балов и маскарадов на Невском, 30.

Самым ярким событием в социально-политической части собраний было, пожалуй, чтение и обсуждение антиутопии Александра Улыбашева «Сон», в которой речь шла о будущем Петербурга: на месте Александро-Невской лавры воздвигнута Триумфальная арка (Александрийской колонны еще не было); исчезли все монахи и священники, не было постоянного войска. А над царским дворцом развевается знамя, и вместо орлиных голов на гербе – феникс свободы и истинной веры…

Замечательная «Зеленая лампа» была распущена после восстания Семеновского полка – в конце 1820 года (Пушкин был уже в Кишиневе). Один из членов общества, отставной полковник гренадерского полка Иван Жадовский поделился: правительство получило донос на «Зеленую лампу», при том что общество не было даже официально зарегистрировано. Продолжать собираться без соответствующего разрешения становилось слишком опасно, и общество самоликвидировалось. Через 100 лет в Париже Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус создадут кружок с тем же названием, собирая гостей по воскресеньям.

Пушкин искренне полюбил атмосферу «Зеленой лампы». Здесь можно было говорить открытым сердцем.

У Карамзиных

Салон Карамзиных занял позицию № 1 в Санкт-Петербурге уже после смерти Николая Михайловича в начале лета 1826 года. Но еще при жизни государственного историографа Карамзины собирали немногочисленных гостей – близких друзей и хороших знакомых. Летом они постоянно жили вплоть до октября в Царском Селе в так называемой Китайской деревне (именно там летом 1816 года Пушкин знакомится с Петром Чаадаевым). В Петербурге Карамзины довольно часто меняли квартиры – дольше всего, 5 лет, в дерзкий период Пушкина они жили на Фонтанке у Аничкова моста в доме Екатерины Федоровны Муравьевой. В 1823 году беспокойный Никита Муравьев, сын Екатерины Федоровны, собрался жениться, и Карамзины уступили пространство молодым.

Вместе с Карамзиным дом у Аничкова моста покинула священная монархия, и история на третьем этаже дома № 25 по Фонтанке, где поселился беспокойный Никита, стала временно принадлежать народам. Сюда, к Никите, приходил уже совсем другой контингент – будущие декабристы: Матвей и Сергей Муравьевы-Апостолы, Михаил Лунин, Николай Тургенев…

Пушкин любил теплую, домашнюю атмосферу в гостиной Карамзиных – поэт как бы заново переживал то, что в детстве недодали ему родители. А то, что Александр, освоившись, назначал у Карамзиных встречи Жуковскому, – так Николай Михайлович Василию Андреевичу и сам всегда был рад. Они же родственники.

Осенью 1823 года Карамзины переезжают на Моховую, 41. Потом тот дом будут называть «домом друзей Пушкина». Там Николай Михайлович Карамзин покинет этот мир, там будут жить Петр Вяземский и Елизавета Хитрово (дочь Михаила Илларионовича Кутузова, мать Долли Фикельмон), там родится писатель и поэт Владимир Соллогуб, которого Пушкин сначала, за год до гибели, попытается вызвать на дуэль, а потом, за 2 месяца до гибели, попросит быть секундантом.

Ну а настоящий салон, в полном смысле этого слова, «муз приют семейный», появится в доме Карамзиных позже, в 1830-е годы, и об этом в другой раз.

Салон Александры Воейковой

Портрет Александры Андреевны Воейковой.

Художник Олешкевич. 1821

В 1822 году Василий Андреевич поселился вместе с Воейковыми в доме напротив Аничкова дворца (во флигеле которого была предыдущая квартира Жуковского), на углу Невского и Караванной. Вскоре к ним приехала и мама Александры Воейковой, Екатерина Протасова, так как Саша (племянница, крестная и ученица Жуковского) хворала, будучи беременной. Жуковский суетился, обеспечивая мужа Александры работой – Александр Воейков стал издателем газеты «Русский инвалид» и небольшого журнала «Новости литературы». Материал поставляли писатели, посещавшие салон Воейковых (точнее, салон Жуковского-Воейковых), ставший одним из самых заметных в Петербурге. Собственно, в годы южной ссылки Пушкина в Петербурге первенство держали два салона – Саши Воейковой и Софьи Пономаревой (а с конца 1825 года в лидеры выйдут Дельвиги). У Воейковой и Жуковского бывали: Гнедич, Крылов, Греч, Федор Глинка, братья Тургеневы, Иван Козлов, Фаддей Булгарин, два Петра – Вяземский и Плетнев. Пестрая компания, по выражению Александра Тургенева, влюбленного в хозяйку салона, – литераторы всех расколов и наций. Заходил сюда даже не очень любивший шумные общества Николай Михайлович Карамзин, но уж больно близко собирался весь литературный цвет столицы: от дома Муравьевой на Фонтанке, где жили Карамзины, идти было две с половиной минуты, а от их следующей квартиры на Моховой – минут двенадцать.

И все восхищались Сашей Воейковой – очаровательной[75], умной и образованной женщиной. Романтическая и поэтическая атмосфера салона сложилась именно благодаря ее ауре. Эта красивая женщина с темно-русыми кудрявыми волосами и черными бровями обладала безукоризненным литературным вкусом и сама писала стихи.

Именно Александре Воейковой посвящена баллада «Светлана» – это был свадебный подарок Жуковского. Кроме этого, Василий Андреевич оказал и материальную помощь: чувствуя, что он, в определенном смысле, виноват в скоропостижном бракосочетании Александры, он продал свою единственную недвижимость (половину деревеньки Холх) и все вырученные от продажи деньги передал Саше в качестве приданого. Сам он при этом автоматически становился бомжом. Интересно, что мы не знаем, что Жуковский подарил потом на свадьбу другой сестре, Маше Протасовой, в которую он был влюблен.

Вторым духовным учителем Александры Воейковой (первый – Жуковский) был поэт Иван Козлов – к несчастью, парализованный и в скором времени ослепший. Удивительно, но это не мешало Ивану Ивановичу посещать салон – он продолжал делать переводы и писать стихи, наизусть цитировал европейскую поэзию на четырех языках и был удивительным, остроумным собеседником (когда мы сетуем на нашу тяжелую жизнь, кривую реальность и многообразие неразрешимых проблем, давайте вспоминать Ивана Ивановича Козлова). Бывал в салоне на Невском, 64 и Лев Сергеевич Пушкин. Его старший брат жаловался в письме Дельвигу, что легкомысленный Леон активно украшает его стихами альбом Воейковой.

Осенью 1827 года, скорее всего на деньги Жуковского, Александра уехала с детьми лечиться в Италию и через полтора года умерла вдали от Родины. Без нее этот салон, конечно же, не мог продолжаться. Правда, ее странный и крайне неоднозначный супруг продолжил собирать по пятницам гостей неподалеку – на Шестилавочной улице (ныне улице Маяковского), но приходили туда уже совсем другие люди, и центром или цветом культурной жизни столицы собрания у Воейкова уж точно стать не могли.

Салон Софьи Пономаревой

Софья Пономарева, в девичестве – Позняк, была на 5 лет старше Пушкина, а младший брат ее, Иван Позняк, будучи лицеистом второго выпуска – 3 года, до июня 1817-го, учился вместе с Александром. Навещая брата в Лицее, Софья общалась там со многими лицеистами, например с Дельвигом. Девушка была хорошо образованной – владела французским, немецким и итальянским, возможно – еще и испанским. Немного переводила, хорошо играла на фортепиано. Муж ее, Аким Иванович, мелкий чиновник, был на 15 лет ее старше и ничем особым в культурной сфере не отличался, но, в отличие от семьи Авдотьи Голицыной, супруги жили вместе, а с 1821 года Аким Иванович будет принимать еще и посильное участие в созданном при салоне «Вольном обществе любителей Премудрости и Словесности». Это уже пятое Вольное общество, упомянутое в этой главе.

Стремление наших предков к воле очевидно.

Историческим памятником эпохи является альбом Софьи Пономаревой в ее салоне на Фурштадтской улице у Таврического сада. Возможно, это самый яркий пример «альбома нового содержания», который с начала 1820-х годов пришел на смену альбомам старого образца. В первые годы XIX века альбом был чем-то сугубо личным для владельца, своего рода дневником в рисунках и стихах – с набором простых, непритязательных рифмованных надписей к каким-то особым семейным датам, к знаковым событиям родового имения или домашним юбилеям. В альбом писали близкие друзья – например, альбом Ольги Лариной (вы ее знаете) активно заполнял влюбленный в нее поэт, живший по соседству:

…Летучие листки альбома

Прилежно украшает ей:

То в них рисует сельски виды,

Надгробный камень, храм Киприды,

Или на лире голубка

Пером и красками слегка…

По таким альбомам можно было изучать историю, они хранили быт и манеры поведения людей. Жизнь, во всей ее незатейливой полноте, проходила перед глазами у человека, листавшего такой альбом… Формат альбомов мог быть небольшим – в восьмую часть листа, в четверть (in-quarto), но мог быть и побольше, смотря где владелица будет его хранить: в небольшом красивом ридикюле или в верхнем ящике старинного комода.

Внешний вид многих альбомов был сам по себе достоин музейного экспонирования – сафьяновый или кожаный переплет, обязательно золотое тиснение и непременно бронзовая застежка, конечно же, не простая, а в виде сердца, разделяющегося на 2 предсердия. В крайнем случае – в виде перевязанного снопа колосьев. А внутри альбома пряталось время…

Тут непременно вы найдете

Два сердца, факел и цветки;

Тут верно клятвы вы прочтете

В любви до гробовой доски;

Какой-нибудь пиит армейский

Тут подмахнул стишок злодейский.

В такой альбом, мои друзья,

Признаться, рад писать и я…

В 1820 году происходят тектонические сдвиги – Пушкина отправляют в ссылку, а бунт в Семеновском полку делает Александра подозрительным и несговорчивым.

Михаил Магницкий, посланный в качестве ревизора в Казань, предлагает в качестве борьбы со свободомыслием торжественно разрушить само здание университета. А получив другое задание, сложное – навести там порядок – приступает, не разрушая здания, к искоренению вольнодумства: были уволены не менее 11 профессоров.

Следуя заразительному примеру Магницкого, Дмитрий Рунич чистит Петербургский университет, увольняя 12 профессоров – на одного больше, чем в Казани: прогресс налицо. Кстати, среди 12 уволенных – преподаватели Пушкина Александр Куницын и Александр Галич.

И как раз в это время в Царскосельском лицее, раз уж его вспомнили, сломали перегородки в спальнях, лишив лицеистов права на приватность.

Регулярные встречи писателей, прежде всего у Воейковой и Пономаревой, теперь четко именуются литературными салонами. И, наконец – меняются содержание и цели домашних альбомов. Отныне это набор небольших стихотворений, вписанных знаменитыми гостями, оказавшими честь. В альбомах появляются рисунки художника-медальера Федора Петровича Толстого или Ореста Кипренского, которыми можно гордиться и хвастаться. Пушкин гневно реагирует на эту ситуацию – новые альбомы ему категорически не нравятся!

…Вы, украшенные проворно

Толстого кистью чудотворной

Иль Боратынского пером,

Пускай сожжет вас божий гром!

Когда блистательная дама

Мне свой in-quarto подает,

И дрожь и злость меня берет,

И шевелится эпиграмма

Во глубине моей души,

А мадригалы им пиши!

Кстати, альбомы – и старые, и новые – это веяние, а, может, и визитная карточка – именно пушкинской эпохи. После 1830-х годов они плавно исчезают, как время от времени исчезают на нашей планете по не очень отчетливой причине отдельные виды птиц или животных.

Но вернемся к салону Пономаревой. Дружеское общество, создаваемое вокруг Софьи, начинает постепенно вливаться в петербургскую литературную жизнь с 1817 года. В обществе уже бывают литературные тяжеловесы – Николай Гнедич и Иван Андреевич Крылов (наверняка в тот вечер, когда согласился прийти Иван Андреевич, на ужин давали макароны). Главную административно-идеологическую роль начинает играть публицист, баснописец и редактор журнала «Благонамеренный» (журнал выходил с 1818 по 1826 годы) Александр Измайлов. Став преданным рыцарем Пономаревой и движущей силой ее объединения, он приводит в салон своего племянника, соредактора, писателя и журналиста Павла Лукьяновича Яковлева, брата Михаила Яковлева (одноклассника Пушкина, лицейского «старость!»).

В середине 1821 года, по приглашению Павла Яковлева, несмотря на возражения некоторых аксакалов, в салон приходит группа поэтического прорыва: Дельвиг, Кюхельбекер и Боратынский. И все трое, как и полагалось, влюбились в хозяйку салона. Вряд ли влюбленность принесла радость обеим сторонам процесса – поскольку она плавно переросла в противостояние. Как только Боратынский раскусил, что любовь здесь не более чем часть салонной игры, он сбрасывает с глаз пелену и переходит в атаку – пишет сатиру с остроумным названием «Певцы 15-го класса». 14-й класс табели о рангах – последний, и оказаться в 15-м значило пробить дно. Осенью Боратынский получит ответ от измайловцев: «Рифмач безграмотный, но Дельвигом прославлен…».

К этому периоду относится знаменитый розыгрыш Кюхельбекера, который, возможно, был влюблен в хозяйку салона сильнее других поэтов. Неожиданно Вильгельм получает записку о том, что предмет его любви, Софья Дмитриевна, внезапно умерла, и можно приехать в такое-то время проститься с ней.

Горе Кюхельбекера было искренним.

В квартиру Пономаревых он входил как в тумане. В гостиной толпились люди, которые, завидев его, стали рыдать, вытирая слезы платками и указывая ему на черный гроб, стоявший на возвышении. Лицо умершей было совсем живое, как будто она только что заснула. Не обращая внимания на окружающих, Вильгельм бросился к гробу, прикоснулся губами к руке и… неожиданно почувствовал, что получил от покойницы легкий щелчок в губы. Он хотел подняться с колен, но покойница обвила его шею руками, выскочила из гроба и объявила онемевшему Кюхле сквозь хохот собравшихся: «Это я так друзей испытываю, искренно ли они меня любят…»

В мае 1824 года Софья, любившая разыгрывать новых друзей инсценировкой своих похорон, вынуждена была уже вполне реально лежать в гробу – заболев чахоткой, она неожиданно для друзей и недругов скончалась, распрощавшись с красивой литературно-театральной жизнью.

Салон Зинаиды Волконской

(Москва)

Среди рассеянной Москвы,

При толках виста и бостона,

При бальном лепете молвы

Ты любишь игры Аполлона…

Остроумный Петр Вяземский, лихой Денис Давыдов, аристократичные Евгений Баратынский и Петр Чаадаев, магический Владимир Одоевский и многие другие – были гостями знаменитого московского салона на Тверской, салона Зинаиды Волконской[76], – удивительной женщины из рода Белосельских-Белозерских, которая родилась в Дрездене, а умерла в Риме.

Ее звучный контральто на концертах в Париже в 1815 году вызывает похвалу Россини. Ее игрою на сцене восхищалась популярнейшая французская актриса пушкинской эпохи, Мадемуазель Марс. А еще княгиня Волконская писала французские стихи и прозу, а приехав в Россию, настолько серьезно изучила русский язык и русскую историю, что написала историческую повесть о жизни первобытных славян…

В конце 1824 года Зинаида переехала в московский дом своей мачехи, княгини Анны Григорьевны Белосельской[77]. Этот дом на Тверской и стал центром интеллектуальной и артистической жизни «грибоедовской Москвы». Там никогда не проводились балы с выставками-экспозициями молодых невест, никогда не устраивали веселых маскарадов и не играли в карты.

Только музыка и литература. А в просторных залах Зинаида помещает уникальные коллекции живописи и ваяния, собранные ее отцом со всего света.

«Дом. ее был, как волшебный замок музыкального мира: ногою ступишь на порог – раздаются созвучия; до чего ни дотронешься – тысяча слов гармонически откликнется. Там стены пели, там мысли, чувства, разговоры, движения – все было пение…» (Петр Вяземский)

Явление Пушкина в московский дом небесной гостьи Зинаиды произошло уже после ссылки – и это будет время абсолютного триумфа салона Волконской.

Кружок архивных юношей – кружок Раича – кружок любомудров

(Москва)

Архивны юноши толпою

На Таню чопорно глядят

И про нее между собою

Неблагосклонно говорят…

Все началось с Павла I, ограничившего право записывать на военную службу дворянских детей. Тогда родители дворян стали изыскивать иные пути карьерного роста для своих чад. И стало в Москве модно пристраивать аристократическую молодежь в архив Коллегии иностранных дел. Положение «юноши» при архиве сделалось своеобразной должностью (представьте красивую запись в резюме: «Работал юношей в архиве»).

Историческая справка:

Главным управляющим Московским архивом Коллегии иностранных дел сразу после войны с Наполеоном стал брат первого директора Царскосельского лицея, Алексей Федорович Малиновский, эту должность он будет занимать в течение 25 лет.

А в начале 1820-х в архив пришло новое поколение московской молодежи – выпускники Московского университета и Московского благородного пансиона.

Таким образом, у нас есть поколение царскосельских одноклассников Пушкина и есть поколение московских архивных юношей: братья Алексей и Дмитрий Веневитиновы, литератор и композитор Николай Мельгунов, философ и публицист Иван Киреевский, библиофил и друг Пушкина, Сергей Соболевский (который и придумал выражение «архивные юноши»), третий «русский Леонардо», Владимир Одоевский, литературный критик Степан Шевырев…

Именно они в 7-ой главе «Евгения Онегина» глядели чопорно на смущенную Татьяну Дмитриевну Ларину.

Приходить на службу юношам надо было только по понедельникам и четвергам. Но и в эти дни архивные юноши вагоны, как правило, не разгружали, а все больше беседовали на философские темы, превращая архив в меланхоличный аристократический клуб хорошо устроившейся московской молодежи.

Не договорив друг с другом на работе, юноши шли к московскому педагогу и литератору, учителю Тютчева и Лермонтова, Семену Раичу, чтобы обсуждать на собраниях его кружка «Общество друзей» переводы текстов по теории искусства. А когда и этого юношам стало мало, то они создали свое собственное «Общество любомудрия». Председателем избрали Владимира Одоевского, секретарем – Дмитрия Веневитинова, сверхзадачей – объединение литературы и философии.

Поступательное движение общества было прервано разгромом восстания на Сенатской площади: любомудры реально проявили мудрость, уничтожив устав и протоколы заседаний. И, как и петербургские вольные общества – самораспустились.

Топ-лист лучших стихотворений Пушкина

(1817–1820)

1. ВОЛЬНОСТЬ

…Когда на мрачную Неву

Звезда полуночи сверкает,

И беззаботную главу

Спокойный сон отягощает,

Глядит задумчивый певец

На грозно спящий средь тумана

Пустынный памятник тирана,

Забвенью брошенный дворец…

2. ИЗ ПОЭМЫ «РУСЛАН И ЛЮДМИЛА»

…Пред нею, страстью упоенный,

Безмолвным роем окруженный

Ее завистливых подруг,

Стоял я пленником послушным;

Но дева скрылась от меня,

Примолвя с видом равнодушным:

«Герой, я не люблю тебя!»

3. К ЧААДАЕВУ

…Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Усуши прекрасные порывы!

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

4. ДЕРЕВНЯ

Приветствую тебя, пустынный уголок,

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья,

Где льется дней моих невидимый поток

На лоне счастья и забвенья…

5. К ПОРТРЕТУ ЖУКОВСКОГО

Его стихов пленительная сладость

Пройдет веков завистливую даль,

И, внемля им, вздохнет о славе младость,

Утешится безмолвная печаль

И резвая задумается радость.

6. СТАНСЫ ТОЛСТОМУ

..Ах, младость не приходит вновь!

Зови же сладкое безделье,

И легкокрылую любовь,

И легкокрылое похмелье!..

7. ВОЗРОЖДЕНИЕ

Художник-варвар кистью сонной

Картину гения чернит

И свой рисунок беззаконный

Над ней бессмысленно чертит.

Но краски чуждые, с летами,

Спадают ветхой чешуей;

Созданье гения пред нами

Выходит с прежней красотой.

Так исчезают заблужденья

С измученной души моей,

И возникают в ней виденья

Первоначальных, чистых дней.

8. ЮРЬЕВУ

…А я, повеса вечно праздный,

Потомок негров безобразный,

Взращенный в дикой простоте,

Любви не ведая страданий,

Я нравлюсь юной красоте

Весстыдным бешенством желаний…

9. ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ

Тебя ль я видел, милый друг?

Или неверное то было сновиденье,

Мечтанье смутное, и пламенный недуг

Обманом волновал мое воображенье?

В минуты мрачные болезни роковой

Ты ль, дева нежная, стояла надо мной

В одежде воина с неловкостью приятной?..

10. ВЕСЕЛЫЙ ПИР

Я люблю вечерний пир,

Где веселье председатель,

А свобода, мой кумир,

За столом законодатель,

Где до утра слово «пей!»

Заглушает крики песен,

Где просторен круг гостей,

А кружок бутылок тесен…

Топ-лист лучших стихотворений на русском языке

1. НЕВЫРАЗИМОЕ.

Василий Жуковский

Что наш язык земной пред дивною природой?

С какой небрежною и легкою свободой

Она рассыпала повсюду красоту

И разновидное с единством согласила!

Но где, какая кисть ее изобразила?

Едва-едва одну ее черту

С усилием поймать удастся вдохновенью…

Но льзя ли в мертвое живое передать?

Кто мог создание в словах пересоздать?

Невыразимое подвластно ль выраженью?..

2. УМИРАЮЩИЙ ТАСС (элегия).

Константин Батюшков

…И с именем любви божественный погас;

друзья над ним в безмолвии рыдали,

День тихо догорал… и колокола глас

Разнес кругом по стогнам весть печали.

«Погиб Торквато наш! – воскликнул с плачем Рим, —

Погиб певец, достойный лучшей доли!..»

Наутро факелов узрели мрачный дым;

И трауром покрылся Капитолий.

3. ЛЕСНОЙ ЦАРЬ.

Василий Жуковский

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой.

К отцу, весь издрогнув, малютка приник;

Обняв, его держит и греет старик.

«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» —

«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:

Он в темной короне, с густой бородой». —

«О нет, то белеет туман над водой».

4. ФИНЛЯНДИЯ.

Евгений Боратынский

…И вы сокрылися в обители теней!

И ваши имена не пощадило время!

Что ж наши подвиги, что слава наших дней,

Что наше ветреное племя?

О, все своей чредой исчезнет в бездне лет!

/зря всех один закон – закон уничтоженья,

Во всем мне слышится таинственный привет

Обетованного забвенья!..

5. К СНЕГИРЮ.

Федор Глинка

… Отчего ж так часто, милый,

Грудью бьешься ты в стекло?

Вместо песен – крик унылой?

Отчего? – Здесь так тепло!..

В гости просишься к свободе!

Полно! взглянь: во всей природе

Скука – жизни искры нет!

Стужа, вьюги, бури снежны…

Здесь с тобой все дружны, нежны.

Здесь покой, тепло и свет!..

6. ПОЭТЫ («О Дельвиг, Дельвиг!..»)

Вильгельм Кюхельбекер

…Так! не умрет и наш союз,

Свободный, радостный и гордый,

И в счастье и в несчастье твердый,

Союз любимцев вечных муз!..

7. ЛЮДМИЛА.

Кондратий Рылеев

«Нет, не мне владеть тобой,

Ангел сердца милый;

Ты должна вкушать покой,

А я век унылый,

Лия токи слез, влачить

И, страдая вечно,

Яд и горести испить

Муки злой, сердечной.

Тебе мил не я, иной;

Страсть – да истребится,

И в душе моей покой

Впредь – да водворится…»

8. МУРАВЕЙ.

Иван Крылов

«…Не правда ль, надобно признаться,

Что в городе у вас

Народ без толку и без глаз?

Возможно ль, что меня никто не примечает,

Как ни тянусь я целый час;

А, кажется, у нас

Меня весь муравейник знает».

И со стыдом отправился домой.

Так думает иной

Затейник,

Что он в подсолнечной гремит.

А он – дивит

Свой только муравейник.

Топ-лист красавиц

1817–1820 годов

Авдотья Ивановна Голицына (урожденная Измайлова, 1780–1850) – она же princesse Nocturne («ночная княгиня»).

В 1812 году в качестве поддержки российской армии, Авдотья Голицына печатает агитационные брошюры и, продвигая все русское, приходит на балы в русском сарафане и кокошнике, а потом объявит в личном порядке войну картофелю как инородному продукту.

Софья Александровна Бобринская (урожденная Самойлова, 1797 или 1799–1866) – внучатая племянница Потемкина и кузина Николая Раевского-старшего.

Когда Пушкин учился на предпоследнем курсе Лицея, была принята фрейлиной к вдовствующей императрице. Пела, музицировала, рисовала.

На Софье мог, если бы был настойчив, жениться Василий Жуковский: летом 1819 года в Павловске, составляя свой вариант грамматики русского языка, он попытался влюбиться в красивую графиню. Через год Софья, не дожидаясь, когда у Жуковского проснутся сильные чувства, выходит замуж за Алексея Бобринского[78]. А в 1830-е годы откроет салон на Галерной. Пушкин часто обедал либо вместе с Алексеем Бобринским, либо у графа дома. Что касается Софьи, то она не только была всерьез обеспокоена судьбой Пушкина, но и прилагала усилия, чтобы смягчить судьбу Дантеса, который также был посетителем ее салона.

Софья Станиславовна Киселева (урожденная Потоцкая, 1801–1875) в семнадцатилетнем возрасте появляется на петербургских балах и вызывает восхищение. Ей поклонялись и Вяземский, и Пушкин. Возможно, именно Софья вдохновила Пушкина на создание поэмы «Бахчисарайский фонтан», рассказав поэту легенду. В 1821 году вышла замуж за генерала от инфантерии Павла Дмитриевича Киселева[79]. Пушкин общался с ним в Петербурге перед ссылкой, в Тульчине, Кишеневе, Одессе. Выбирая в Петербурге, к кому бы отправиться в армию, к Павлу Киселеву или к Михаилу Орлову, Пушкин выбирает последнего, а про Киселева пишет так:

…На генерала Киселева

Не положу своих надежд,

Он очень мил, о том ни слова,

Он враг коварства и невежд;

За шумным, медленным обедом

Я рад сидеть его соседом,

До ночи слушать рад его;

Но он придворный: обещанья

Ему не стоят ничего…

Но вернемся к Софье. К сожалению, в их союз с генералом Киселевым плавно войдет ее младшая сестра Ольга, отчего союз искривится и станет тройственным. Обещанья Киселева, в данном случае – при венчании – действительно стоили не очень много.

Ольга Станиславовна Нарышкина (урожденная Потоцкая, 1802–1861) была достаточно красивой, чтобы в нее влюбился генерал Милорадович, на 31 год ее старше.

Следующим без ума от нее был будущий генерал-лейтенант Павел Лопухин, чудом избежавший сибирской каторги за участие в декабристском движении (он был одним из организаторов Союза благоденствия'). А затем она разрушит брак своей старшей сестры, затмив ее красоту своим очарованием. В 22 года ей срочно подыскивают мужа, чтобы она не разрушала устоявшиеся связи. Мужем стал двоюродный брат Михаила Воронцова, генерал Лев Нарышкин (ниже генерала Ольга никого к себе не подпускала). Не исключено, что и сам Воронцов был влюблен в Ольгу, она профессионально сводила с ума вельмож и генералов. Опять-таки, эти способности перешли явно от матери – Софьи Глявоне де Витт – Потоцкой, считавшейся не только самой соблазнительной женщиной, но и самой крупной авантюристкой эпохи (обожателем и покровителем ее был, среди прочих, и князь Потемкин).

Надо отметить, что впоследствии, выдав единственную дочь замуж, Ольга Станиславовна заботилась о муже, который в середине 1840-х годов сильно болел.

Последние годы Ольга Нарышкина-Потоцкая жила в Париже, встречаясь там с Павлом Киселевым. Он был у нее перед самой ее кончиной и услышал от женщины, 40 лет сводившей его с ума, последние слова: «Прощай, все кончено».

В феврале 1824 года Вяземский пишет Жуковскому, что Пушкин часто бывает (находясь в Одессе) у Нарышкиной-Потоцкой. Бедному поэту приходилось разрываться между одесскими салонами – Елизаветы Воронцовой, Каролины Собаньской и Ольги Нарышкиной. А еще ведь и к Амалии Ризнич надо было заскочить хоть на четверть часа…

Анна Ивановна Лопухина, светлейшая княгиня (в первом браке Алопеус, в девичестве фон Векстерн, 1786–1869) – не путайте ее с другой Анной Лопухиной, к которой был неравнодушен Павел I. Та Лопухина – Петровна, выйдет замуж за Павла Гагарина.

«…Мадам Алопеус когда-то, должно быть, была сущим ангелом; и по сей день она остается одной из красивейших женщин, которых я когда-либо видела… Я никогда не встречала ей равную. При этом дело здесь не в наружности, не в сложении и не в правильности черт, от нее исходит какой-то шарм, какое-то колдовство, которое нужно увидеть и почувствовать, чтобы понять…»

На мой взгляд, леди Дисборо, жена английского посланника, достаточно точно пишет не только о Лопухиной, но и об эффекте красоты вообще.

Носительница, возможно, самой мистической красоты, Анна Ивановна Лопухина дважды была замужем – сначала за русским дипломатом Давидом Алопеусом. А затем, овдовев, стала супругой своего давнего обожателя, Павла Лопухина, за которого могла выйти, но не вышла Ольга Потоцкая (еще до своего замужества).

Несколько слов в конце раздела

В этот период Пушкин со многими перезнакомился. Много выпил шампанского {крепкое тоже пил, но гораздо меньше, например на спор с Кавериным). Всласть ухаживал за красивыми женщинами. Временами болел. Стабильно ссорился с отцом. Вдохновенно дерзил, устраивая незабываемые перфомансы в театре. Срывал цветы веселья и был молод в юности своей…

Пушкин стал модным, написав оду «Вольность» и поэму «Руслан и Людмила».

Все ждали поэмы от Жуковского – после того, как он написал очень своевременную элегическую оду «Певец во стане русских воинов». Особенно интенсивным стало ожидание национальной поэмы с весны 1813 года – даешь большой, острый, эпический, народный текст! В 1814 году ожидавшие отвлеклись на живописный въезд царя на белом коне в поверженный Париж, но в следующем году вспомнили о насущном, и уровень предвкушения поэмы в Петербурге возрос еще больше (если у Сэмюэля Веккета в середине XX века персонажи ожидали Годо, то в России в 1810-х годах, на фоне предвкушения перемен, ожидали новую русскую поэму). Полагали, что только автор «Певца» и «Песни барда над гробом славян-победителей» способен создать на русском языке крупную поэтическую форму нового времени.

Но… То что не мог сделать Жуковский, сделал Пушкин, удачно заполнив пустовавшую нишу (причем тема ожидания стала одной из центральных в его поэме – Пушкин правильно уловил и передал основной параметр времени: «мы ждем с томленьем упованья»). И надпись на подаренном Жуковским портрете «Победителю-ученику от побежденного учителя» именно об этом: Пушкин в поэме всех (и прежде всего самого Жуковского) опередил. А, скажем, в лирике Александру еще только предстояло доказать, что он первый в соперничестве с уходящим из поэтического творчества Батюшковым, с печальным расстроенным Жуковским и с резво появляющимся на поэтическом горизонте Боратынским.

При этом Пушкин был не только великим поэтом, но и великим читателем – универсальной губкой, которая впитывала все лучшее, появляющееся перед глазами. Он держал в памяти и постоянно перерабатывал прочитанное, заимствовал, не стесняясь, но результат выдавал на таком высоком художественном уровне, что иные сожалели, что он у них ничего не позаимствовал…

В «Руслане и Людмиле» слышится (в отдалении) и легкая прозрачная строка Дениса Давыдова вкупе с эротическими лабиринтами на грани дозволенного (что и гусарам, и барышням привлекательно), и поразительная мелодичность стихов нездешнего Константина Батюшкова. И точная интонационная напевность баллад печального Жуковского, погрязшего в напрасном ожидании на личном фронте.

И еще в поэме ощущается Большой Каменный театр. Мы вроде как читаем текст, но не можем при этом отделаться от ощущения, что находимся в партере театра (куда, кстати, автор нас и вправду временами переносит, ловко отвлекаясь от сказочного повествования). Текст поэмы точно такой же блистательный и полувоздушный, как полет Истоминой в балете Дидло…

Пушкин отправляется в южную ссылку уже великим русским поэтом, написавшим популярную социальную оду и большую русскую поэму. Поэму активно ругали консервативные критики, потревоженные свежим дерзким талантом, который позволяет себе без позволения смешивать древнее с современным, выскакивать из сказочного повествования в реальность и возвращаться, как ни в чем не бывало, обратно в сказку (так из жаркой бани выскакивают в снег и скорее бегут назад греться). Но от этих негативных оценок и резких суждений «певец Руслана» становится только сильнее. Отныне ожидания нового, прекрасного и удивительного направлены в России именно на этого молодого поэта (но свое лаконичное точное слово не сказал еще Евгений Боратынский).

Раздел третий

Любовная лирика Пушкина с комментариями и отступлениями

В известной статье «Русский человек на rendezvous» (1958) Н. Г. Чернышевский выявил некоторые особенности развития любовного сюжета в русской литературе и обрисовал образ типичного русского героя этого сюжета. В своих рассуждениях критик опирался, главным образом, на произведения Тургенева и Гончарова. Образ главного героя-любовника русской литературы – Александра Пушкина под таким углом зрения, в сущности, не рассматривался. В необъятной пушкиниане, разумеется, много сказано и об его любовных связях, и об его любовной лирике, но все эти сведения с трудом складываются в целостный образ. Не говорим уже о постоянном смешивании личности поэта с лирическим субъектом его стихотворений.

Любовная лирика Пушкина, выстроенная в хронологический ряд, удивительным образом складывается в завершенный сюжет, где есть начало и конец, сквозные мотивы и постоянные образы. Комментарий к стихотворениям, написанный в свободной, почти беллетристической форме, следует непосредственно за каждым стихотворением с тем, чтобы книга представляла собой единый текст. В такой книге не обойтись, конечно, без фактов биографии поэта, но в основном внимание сосредоточено на лирическом субъекте его стихотворений. (Нам часто придется употреблять выражение «лирический герой», менее точное, но стилистически более приемлемое). История пушкинской любовной лирики – увлекательная и драматичная история его становления как поэта и как мужчины. В лирических признаниях скрыты сложные психологические коллизии, анализ которых поможет яснее представить себе внутренний мир Пушкина. Разговор о лирических стихотворениях невозможен без некоторых теоретических положений касательно лирики в целом и особенностей пушкинской поэтики. В книге предусмотрен ряд коротких отступлений, например: «О лирическом герое», «О содержании лирического стихотворения», «О «мертвой возлюбленной» Пушкина» и пр. В конце книги даются библиографические справки. Книга адресована не узким специалистам, а широкому кругу читателей, интересующихся поэзией, Пушкиным и его эпохой.

1813 год

В мае 1813 года ему исполнилось четырнадцать лет. В это лето он написал свое первое любовное стихотворение! Первой музой будущего великого поэта стала Наталья – крепостная актриса графа Варфоломея Васильевича Толстого, имевшего в Царском Селе свой театр. Посещение спектаклей составляло «первое и почти единственное удовольствие» лицеистов, которым даже летом не разрешалось покидать Царское Село. Хорошенькие актрисы, естественно, привлекали внимание взрослеющих мальчиков, а Наталья, по рассказу В. П. Гаевского, считалась в труппе «первой любовницей». Не устоял перед ее чарами и Пушкин.

К Наталье

Так и мне узнать случилось,

Что за птица Купидон;

Сердце страстное пленилось;

Признаюсь – и я влюблен!

Пролетело счастья время,

Как, любви не зная бремя,

Я живал да попевал,

Как в театре и на балах,

На гуляньях иль в воксалах

Легким зефиром летал;

Как, смеясь во зло Амуру,

Я писал карикатуру

На любезный женский пол;

Но напрасно я смеялся,

Наконец, и сам попался,

Сам, увы! с ума сошел.

Смехи, вольность – все под лавку,

Из Катонов я в отставку,

И теперь я – Селадон!

Миловидной жрицы Тальи,

Видел прелести Натальи,

И уж в сердце – Купидон!

Так, Наталья! признаюся,

Я тобою полонен,

В первый раз еще, стыжуся,

В женски прелести влюблен.

Целый день, как ни верчуся,

Лишь тобою занят я;

Ночь придет, и лишь тебя

Вижу я в пустом мечтаньи,

Вижу, в легком одеяньи

Будто милая со мной;

Робко, сладостно дыханье,

Белой груди колебанье,

Снег затмившей белизной,

И полуотверсты очи,

Скромный мрак безмолвной ночи —

Дух в восторг приводят мой!

Я один в беседке с нею,

Виж…девственну лилею,

Трепещу, томлюсь, немею…

И проснулся… вижу мрак

Вкруг постели одинокой!

Испускаю вздох глубокий,

Сон ленивый, томноокий

Отлетает на крылах,

Страсть сильнее становится,

И, любовью утомясь,

Я слабею всякий час.

Все к чему-то ум стремится,

А к чему? – никто из нас

Дамам вслух того не скажет,

А уж так и сяк размажет;

Я – посвойски объяснюсь.

Все любовники желают

И того, чего не знают;

Это свойство их – дивлюсь!

Завернувшись балахоном,

С хватской шапкой на бекрень,

Я желал бы Филимоном

Под вечер, как всюду тень,

Взяв Анюты нежну руку,

Изъяснять любовну муку,

Говорить: она моя!

Я желал бы, чтоб Назорой

Ты старалася меня

Удержать умильным взором.

Иль седым опекуном

Легкой, миленькой Розины,

Старым псынком судьбины,

В епанче и с париком,

Дерзкой пламенной рукою

Белоснежну, полну грудь…

Я желал бы… да ногою

Моря не перешагнуть.

И хоть по уши влюбленный,

Но с тобою разлученный,

Всей надежды я лишен.

Но, Наталья! ты не знаешь,

Кто твой нежный Селадон,

Ты еще не понимаешь,

Отчего не смеет он

И надеяться? – Наталья!

Выслушай еще меня:

Не владетель я сераля,

Не арап, не турок я.

За учтивого китайца,

Грубого американца

Почитать меня нельзя.

Не представь и немчурою,

С колпаком на волосах,

С кружкой, пивом налитою,

И с цигаркою в зубах.

Не представь кавалергарда,

В каске, с длинным палашом.

Не люблю я бранный гром;

Шпага, сабля, алебарда

Не тягчат моей руки

За Адамовы грехи.

«Кто же ты, болтун влюбленный?»

– Взглянь на стены возвышенны,

На лампады там заженны…

Знай, Наталья! – я…монах!

Его первое любовное стихотворение получилось длинным и многословным: четырнадцатилетний автор просто захлебывался от радости и волнения. Наконец-то и он испытал это волшебное чувство, о котором столько читал и слышал! Хотя он и пытается изобразить сожаление («Пролетело счастья время, ⁄ Как, любви не зная бремя, /Я живал да попевал»), но не может скрыть ни свой мальчишеский восторг, ни тревожно-сладкое предвкушение того, чего «никто из нас дамам вслух <„> не скажет».

Стихотворению был предпослан эпиграф (позже зачеркнутый): «Pourquoi craindrais-je de le dire? / C’est Margot qui fixe mon gout» («Почему мне бояться сказать это? Марго пленила мой вкус», – франц.), взятый из сатиры Шодерло де Лакло «Послание к Марго» (1774). Тридцатитрехлетний французский поэт «боится» признаться в своем чувстве, возможно, из-за самого предмета страсти: под именем Марго выведена фаворитка Людовика XV, мадам Дюбарри, в прошлом – публичная женщина; русский поэт-подросток пока еще «боится» просто выговорить интимные, «стыдные» слова. Недаром стихотворение перенасыщено литературными клише: поэтическая условность помогает ему совладать с новыми, острыми и непривычными ощущениями. Он увлеченно примеряет на себя разные литературные маски героев популярных комедий, опер и – скрывается под ними. Игровая форма стихотворения делает возможным и самое сокровенное финальное признание: «Я… монах!». Иными словами, я – мальчик, еще не знавший любви.

В своем первом полудетском стихотворении о любви Пушкин еще не умеет выразить то, о чем он скажет позже точно и откровенно: «Безвестных наслаждений темный голод меня терзал»…

1814 год

Ему исполнилось пятнадцать, и свое второе стихотворение о любви он назвал: «Опытность»…

Опытность

Кто с минуту переможет

Хладным разумом любовь,

Бремя тягостных оков

Уй на крылья не возложит.

Пусть не смейся, не резвись,

С строгой мудростью дружишь;

Но с рассудком вновь заспоришь,

Хоть не рад, но дверь отворишь,

Как проказливый Эрот

Постучится у ворот.

Испытал я сам собою

Истину сих правых слов.

«Добрый путь! прости, любовь!

За богинею слепою,

Не за Хлоей, полечу,

Счастье, счастье ухвачу!» —

Мнил я в гордости безумной.

Оглянулся… и Эрот

Постучался у ворот.

Нет! мне, видно, не придется

С богом сим в размолвке жить,

И, покамест жизни нить

Старой Паркой там прядется,

Пусть владеет мною он!

Веселиться – мой закон.

Смерть откроет гроб ужасный,

Потемнеют взоры ясны,

И не стукнется Эрот

У могильных уж ворот!

Не думаем, чтобы к лету 1814 года он набрался собственного опыта в «науке страсти нежной», но чужой опыт – любовную лирику – он знал прекрасно. Образ проказливого Эрота, стучащегося у ворот, восходит к оде III Анакреона. Пушкину она могла быть известна по переводам М. В. Ломоносова и Н. А. Львова. Уже в этом раннем стихотворении, заимствуя и подражая, он умеет сделать чужое своим. В известных сюжетах, вдруг светится что-то глубоко личное, хотя, быть может, мы, через призму времени, иногда и домысливаем простой текст.

Ведь ему еще пятнадцать, он не может знать, как сложится его будущая жизнь; но мы-то знаем, что шутливое заявление: «Нет! Мне, видно, не придется ⁄ С богом сим в размолвке жить» совершенно справедливо.

Красавице, которая нюхала табак

Возможно ль? вместо роз,

Амуром насажденных,

Тюльпанов, гордо наклоненных,

Душистых ландышей, ясминов и лилей,

Которых ты всегда любила

И прежде всякий день носила

На мраморной груди твоей, —

Возможно ль, милая Климена,

Какая странная во вкусе перемена!..

Ты любишь обонять не утренний цветок,

А вредную траву зелену,

Искусством превращенну

В пушистый порошок!

Пускай уже седой профессор Гетингена,

На старой кафедре согнушися дугой,

Вперив в латинщицу глубокий разум свой,

Раскашлявшись, табак толченый

Пихает в длинный нос иссохшею рукой;

Пускай младой драгун усатый

Поутру, сидя у окна,

Стаканы сушит все до дна

И, чтоб прогнать остаток сна,

Из трубки пенковой дым гонит сероватый;

Пускай красавица шестидесяти лет,

У граций в отпуску и у любви в отставке,

У коей держится вся прелесть на подставке,

У коей без морщин на теле места нет,

Чаек вприкуску попивает,

С сарептским табаком печали забывает, —

А ты, прелестная!., но если уж табак

Столь нравится тебе – о пыл воображенья! —

Ах! если превращенный в прах

И в табакерке в заточеньи,

Я в персты нежные твои попасться мог,

Тогда б в сердечном восхищеньи

Рассыпался на грудь и, может, сквозь платок

Проникнуть захотел – о сладость вожделенья! —

До тайных прелестей, которых сам Эрот

Запрятал за леса и горы,

Чтоб не могли нескромны взоры

Открыть вместилище божественных красот.

Но что! мечта, мечта пустая.

Не будет этого никак.

О, доля человека злая!

Ах, отчего я не табак!..

Стихотворение буквально соткано из мотивов и образов «легкой поэзии» и пронизано ароматом галантного и фривольного века.

«Язык цветов», в котором за каждым цветком было закреплено определенное значение, был широко распространен в культурном обиходе и в литературе эпохи рококо, а также во французской «легкой поэзии». Этот «язык» был особенностью этикета, он часто обыгрывался во французских романах конца XVIII– начала XIX вв. «Цветник» на груди пушкинской Клемены включает традиционный набор цветов; он почти полностью повторяет перечень из стихотворения Н. М. Карамзина «Протей, или несогласие стихотворца» (1798): «Там зрение пленят ⁄ И роза и ясмин, и ландыш и лилея». Очевидно, что Пушкина здесь не занимают метафорические значения каждого из цветков; это не использование «языка цветов», а только стилизация его. В стихотворении цветы украшают «мраморную грудь» красавицы, а не прическу или шляпку. Поэтическая формула «цветы на груди», часто используемая в «легкой поэзии», приобрела иносказательный эротический смысл, ставший уже традиционным. (С этой формулой связана метафора «розы и лилеи» как эвфемизм женской груди).

Сопоставление цветов и табака («травы зеленой») определяет игровую и двусмысленную интригу сюжета стихотворения. «Какая странная во вкусе перемена!» – восклицает поэт, хотя в действительности пристрастие молодой красавицы к нюхательному табаку в 1810-х годах вряд ли могло показаться странным. Изящная табакерка, часто выполненная из драгоценного металла, украшенная росписью или бриллиантами, была излюбленным аксессуаром светских дам. Кроме того, табакерка, в которую можно было незаметно вложить записку, становилась способом тайного общения влюбленных, выполняя важную роль в любовной игре. Тонкая игра, основанная на этикетной семантике цветов и нюхательного табака, подготавливает заключительное нескромное признание героя: он мечтает превратиться в табак, дабы рассыпаться на грудь красавицы и, быть может, «проникнуть…до тайных прелестей».

По свидетельству И. И. Пущина, адресат стихотворения – двадцатилетняя сестра А. М. Горчакова Елена Михайловна, жена князя Г. М. Кантакузина. 12 апреля 1814 г. она навестила брата в Лицее, где познакомилась с Пушкиным. Вряд ли пятнадцатилетний лицеист поднес малознакомой замужней даме такой изящный, но весьма дерзкий мадригал. Товарищам он, конечно, его читал, не будучи опубликовано, оно стало известно и за пределами Лицея. Ничего обидного для сестры однокашника в нем не было, а изящные фривольные шутки отнюдь не считались предосудительными: ими изобилует любимая юным Пушкиным и его друзьями французская легкая поэзия

Stances Стансы (Видали ль вы нежную розу…»)

Avez-vous la tender rose,

L’aimable fille d’un beau jour,

Quand au printemps a peine eclose?

Elle est l’image de l’amour?

Telle a nos yeus, plus belle encore,

Parut Eudoxie aujourd’hui;

Plus d’un printemps la vie eclore,

Charmante et jeune comme lui.

Mais, helas! les vents? les tempetes,

Ces fougueux enfants de l’hiver,

Bientot vont gronder sur nos tetes,

Enchainer l’eau, la terre et l’air.

Et plus de fleurs, et plus de rose!

L’aimable fille des amours

Tombe fanee, a peine e

Il a fui, le temps des beaus jours!

Eudoxie! aimez, le temps presse;

Profitez de vos jours heureux!

Est-ce dans la froide vieillesse

Que de l’amour on sent les feux?

Перевод с французского:

Стансы

Видали ль вы нежную розу,

Любезную дочь ясного дня,

Когда весной, едва расцветши,

Она является образом любви?

Такою перед вашими взорами, но еще прекраснее,

Ныне явилась Евдокия;

Не раз видела весна, как она расцветала,

Прелестная и юная, подобная ей самой.

Но, увы! ветры и бури,

Эти лютые дети зимы,

Скоро зашумят над нашими головами,

Окуют воду, землю и воздух.

И вот уже нет цветов, и нет розы!

Любезная дочь любви,

Завянув, падает, едва расцветшая:

Миновала пора ясных дней!

Евдокия! любите! Время не терпит;

Пользуйтесь вашими счастливыми днями!

В хладной ли старости

Дано нам ведать пыл любви?

В совершенстве владея французским языком, стихов по-французски Пушкин почти не писал. «Стансы» – одно из немногих исключений. В стихотворении варьируются традиционные мотивы французской поэзии XVI–XVIII вв.: кратковременность молодости, уподобление возлюбленной розе. Эти мотивы позже получат развитие в зрелой пушкинской лирике.

Кто же «Eudoxie» (Евдокия), к которой обращено стихотворение? Одни считали, что это все та же Елена Михайловна Кантакузина, другие, что это сестра другого лицеиста, Ивана Пущина, Евдокия Ивановна, в замужестве Бароцци. Вполне вероятно, что реального адресата не было вовсе, и «Eudoxie» – просто условное поэтическое имя.

1815 год

Ему еще не исполнилось шестнадцати лет, и горестное начало стихотворения: «Все миновалось! ⁄ Мимо промчалось ⁄ Время любви» звучит довольно забавно. Разумеется, как и во многих других ранних любовных стихотворениях Пушкина, здесь не следует искать биографического подтекста. Пока он еще больше играет в любовь, играет в стихах, легко и виртуозно сплетая и переплетая традиционные образы, мотивы, поэтические клише. Однако эта игра его по-настоящему волнует, ведь она затрагивает и его собственные чувства. «Измены» воспроизводят типовую модель французской легкой поэзии, но, по свидетельству мемуаристов, стихотворение имеет реального адресата. В. П. Гаевский и М. А. Корф утверждали, что речь идет о Наталье Викторовне Кочубей, которую Корф называл «первым предметом любви Пушкина». В вариантах «Программы автобиографии» Пушкин записал: «Приезд Карамзина. Первая любовь», но не назвал ее имени. В так называемом «Дон-Жуанском списке» Пушкина первое имя: «Наталья 1». Кого он имел в виду? Крепостную актрису Наталью или Наталью Кочубей? Этого мы не знаем, но вполне вероятно, что хорошенькая четырнадцатилетняя девочка пробудила в нем романтическое чувство и запомнилась на всю жизнь.

Наташа Кочубей летом жила с родителями в Царском Селе, где и познакомилась с лицеистами. В 1820-м году она вышла замуж за графа А. Г. Строганова, человека крайне далекого от пушкинского круга. В последующие годы Пушкин постоянно встречался с Натальей Викторовной в светских салонах и у общих знакомых, но супруга важного генерала мало интересовала поэта.

К молодой актрисе

Ты не наследница Клероны,

Не для тебя свои законы

Владелец Пинда начертал;

Тебе не много Бог послал,

Твой голосок, телодвиженья,

Немые взоров обращенья

Не стоят, признаюсь, похвал

И шумных плесков удивленья;

Жестокой суждено судьбой

Тебе актрисой быть дурной.

Но, Клоя, ты мила собой.

Тебе вослед толпятся смехи,

Сулят любовникам утехи, —

Итак, венцы перед тобой

И несомнительны успехи.

Ты пленным зрителя ведешь,

Когда без такта ты поешь,

Недвижно стоя перед нами,

Поешь – и часто невпопад.

А мы усердными руками

Все громко хлопаем; кричат:

«Bravo! Bravissimo! Чудесно!»

Свистки сатириков молчат,

И все покорствуют прелестной.

Когда в неловкости своей

Ты сложишь руки у грудей

Или подымешь их и снова

На грудь положишь, застыдясь;

Когда Милона молодого,

Лепеча что-то не для нас,

В любви без чувства уверяешь;

Или без памяти в слезах,

Холодный испуская ах!

Спокойно в креслы упадаешь,

Краснея и чуть-чуть дыша, —

Все шепчут: ах! как хороша!

Увы, другую б освистали:

Велико дело красота.

О Клоя, мудрые солгали:

Не все на свете суета.

Пленяй же, Клоя, красотою;

Стократ блажен любовник тот,

Который нежно пред тобою,

Осмелясь, о любви поет;

В стихах и прозою на сцене

Тебя клянется обожать,

Не смея молвить об измене;

Блажен, кто может роль забыть

На сцене с миленькой актрисой,

Жать руку ей, надеясь быть

Еще блаженней за кулисой!

Стихотворение написано, видимо, в период с мая по сентябрь 1815 г. – спектакли в театре графа В. В. Толстого давались в эти месяцы, а другие театры лицеисты еще не посещали. Вполне вероятно, что ироническое и игривое послание обращено к той самой Наталье, благодаря которой он впервые узнал, «что за птица Купидон». Теперь она для него не «Наталья», а «Клоя», уловное имя лишает девушку единственности и исключительности. Она просто «молодая актриса», одна из тех красивых, но начисто лишенных дарования девушек, которым щедро аплодируют поклонники, мало озабоченные уровнем актерского мастерства.

Стихотворение передает реальные черты бытового поведения молодых театралов 1810-х гг.: волочиться за артистками было модно, к тому же в отношениях с ними допускалась куда большая вольность, нежели с девушками из хорошего общества. Шестнадцатилетний Пушкин легче многих попадает под власть женской прелести и красоты, но он серьезней многих относится к театру. Через несколько лет, в январе-мае 1820 г. он напишет статью «Мои замечания об русском театре», где есть строки, прямо перекликающиеся со стихотворением «Молодой актрисе»: «Перед началом оперы, трагедии, балета молодой человек гуляет по всем десяти рядам кресел, ходит по всем ногам, разговаривает со всеми знакомыми и незнакомыми. «Откуда ты?» – «От Семеновой, от Сосницкой, от Колосовой, от Истоминой». – «Как ты счастлив!» – «Сегодня она поет – она играет, она танцует – похлопаем ей – вызовем ее! Она так мила! У нее такие глаза! Такая ножка! Такой талант!..» – Занавес подымается. Молодой человек, его приятели, переходя с места на место, восхищаются и хлопают. Не хочу здесь обвинять пылкую, ветреную молодость, знаю, что она требует снисходительности. Но можно ли полагаться на мнения таковых судей?»

Вполне вероятно, что юный Пушкин вел себя в театре примерно так же, но стихотворение «К молодой актрисе» свидетельствует о том, что он уже тогда мог оценить такое поведение со стороны.

29 ноября 1815 г. Пушкин сделал запись в своем лицейском дневнике: «Я счастлив был!., нет, я вчера не был счастлив; поутру я мучился ожиданием, с неописанным волнением стоя под окошком, смотрел на снежную дорогу – ее не видно было! – наконец, я потерял надежду, вдруг нечаянно встречаюсь с нею на лестнице, сладкая минута!..

Он пел любовь – но был печален глас.

Увы! Он знал любви одну лишь муку! —

Жуковский

Как мила она была! Как черное платье пристало к милой Бакуниной!

Но я не видел ее 18 часов – ах! Какое положенье, какая мука. – Но я был счастлив 5 минут —».

Здесь же он записал и свое стихотворение.

Итак, я счастлив был, итак, я наслаждался,

Отрадой тихою, восторгом упивался…

И где веселья быстрый день?

Промчались лётом сновиденья,

Увяла прелесть наслажденья,

И снова вкруг меня угрюмой скуки тень!..

Смятение чувств влюбленного подростка так выразительно передано в этом сочетании живых впечатлений, чужих поэтических строк и собственных стихов.

Он влюблен в Катеньку Бакунину, сестру лицеиста Александра Бакунина. Ей уже 20 лет, она – фрейлина, живет во дворце, часто навещает брата и всегда приезжает на лицейские балы. С. Д. Комовский вспоминал: «Прелестное лицо ее, дивный стан и очаровательное обращение произвели всеобщий восторг во всей лицейской молодежи». В Бакунину влюблены и два друга Пушкина: Пущин и Илличевский. Любовь была чисто платоническая, и соперничество не омрачало ни их романтической влюбленности, ни их дружбы.

С именем Бакуниной, несомненно, связано еще одно стихотворение 1815 г. – «К живописцу»

Дитя харит и вображенья,

В порыве пламенной души,

Небрежной кистью наслажденья

Мне друга сердца напиши;

Красу невинности небесной,

Надежды робкие черты,

Улыбку Душеньки прелестной

И взоры самой красоты.

Вкруг тонкого Гебеи стана

Венерин пояс повяжи,

Сокрытой прелестью Альбана

Мою царицу окружи.

Прозрачны волны покрывала

Накинь на трепетную грудь,

Чтоб и под ним она дышала,

Хотела тайно воздохнуть.

Представь мечту любви стыдливой,

И той, которою дышу,

Рукой любовника счастливой

Внизу я имя подпишу.

Предполагалось, что оно обращено к Алексею Илличевскому, но, скорее всего, это просто условный адресат. Николай Корсаков переложил стихи на музыку, текст и ноты лицеисты поднесли обожаемой Катеньке. Романс пользовался большой популярностью не только в Лицее, но и за его стенами.

Бакунина вышла замуж только в тридцать девять лет; кто знает, может быть, те дни, когда она была окружена трогательным восхищением милых талантливых мальчиков, были самыми счастливыми днями ее молодости. 30 апреля 1834 г. Пушкин, видимо, присутствовал на ее свадьбе с А. А. Полторацким, своим старым знакомым. Вспоминал ли он о своей мальчишеской влюбленности? Находил ли в Екатерине Павловне черты прежней Катеньки? Этого мы не узнаем никогда.

Отступление первое: о лирическом герое.

В 1815–1816 гг. Пушкин написал более двадцати элегий, объединенных мотивами безответной любви, печали и горестных раздумий о своей судьбе. Эти элегии обычно относят к так называемому бакунинскому циклу. Между тем, адресат каждого из стихотворений устанавливается лишь предположительно. Не исключено даже, что в некоторых случаях реального адресата у стихотворения попросту нет.

Лирическое стихотворение принадлежит одновременно двум мирам: реальной жизни и литературе. Подчас трудно установить, что определяет содержание стихотворения – события, непосредственные впечатления поэта или же литературные мотивы и образы. Любовное томление и уныние, столь характерные для юношеских элегий Пушкина, в какой-то степени, видимо, соответствуют его настроениям того времени. Однако лирические сюжеты и содержание этих стихотворений определяются не только фактами его жизни, но и фактами литературы его времени.

В связи с гипотетическим «бакунинским циклом» В. Э. Вацуро писал, что проблема заключается не столько в установлении реального прототипа, сколько в анализе лирического субъекта и лирического же адресата. (Выражение «лирический субъект» гораздо точнее, чем «лирический герой», мы вынуждены часто выбирать последнее лишь по чисто стилистическим причинам). Ранние элегии Пушкина создаются под влиянием «унылой элегии», лирический субъект такой элегии – это юноша, увядающий во цвете лет и оплакивающий свои любовные страдания. Его любовь лишена чувственного начала, это романтическое, возвышенное и безответное чувство. Затем у Пушкина появляются элегии иного типа, ориентированные уже не на Мильвуа и Ламартина, а на их предшественника Э. Парни. Лирический субъект здесь может быть противоречив, ироничен, не чужд наслаждениям жизни и вовсе не лишен чувственности. Изменение внутреннего мира элегического субъекта, очевидно, соответствовало развитию самосознания взрослеющего поэта, но необходимо учитывать, что широко заимствуемые им поэтические формулы, клише, общие места обладают собственным содержанием, в какой-то мере преображающим или искажающим реальные чувства автора стихотворения. В 1815-16 гг. у Пушкина еще очень мало личного опыта в отношениях с прекрасным полом. Первые влюбленности необычайно начитанного подростка облекаются в литературные, книжные мотивы и образы. Реальные девушки и женщины, занимающие его воображение, сливаются в его стихах в единый образ лирической героини, в котором уже не различимы их индивидуальные черты.

Готовя к печати первый сборник своих стихотворений, Пушкин выделил раздел «Элегии», куда предполагал включить пятнадцать стихотворений. Вероятно, это была попытка выстроить лирическую биографию поэта по примеру Парни, Батюшкова, Дениса Давыдова. Издание не было осуществлено, но все эти элегии известны, и, следовательно, возможность проследить лирическую (а не житейскую) биографию Пушкина у нас есть.

Слеза

Вчера за чашей пуншевою

С гусаром я сидел

И молча с мрачною душою

На дальний путь глядел.

«Скажи, что смотришь на дорогу?» —

Мой храбрый вопросил. —

Еще по ней ты, слава Богу,

Друзей не проводил».

К груди поникнув головою,

Я скоро прошептал:

«Гусар! Уж нет ее со мною!..» —

Вздохнул – и замолчал.

Слеза повисла на реснице

И канула в бокал.

«Дитя, ты плачешь о девице,

Стыдись!» – о закричал.

«Оставь, гусар… ох! сердцу больно.

Ты, знать, не горевал.

Увы! одной слезы довольно,

Чтоб отравить бокал!..»

22 октября 1815 г. в Царское село возвратился из заграничного похода лейб-гвардии Гусарский полк. Можно вообразить, с каким восторгом встречали лицеисты победителей, которых летом 1812 года они провожали на войну с французами! Пушкин, как и многие его однокашники, мечтает о военной службе и, наверное, завидует молодым офицерам, которым довелось уже столько испытать и увидеть.

Строки: «Вчера за чашей пуншевой ⁄ С гусаром я сидел» – очевидно, описывают реальную ситуацию. «Кружок, в котором Пушкин проводил свои досуги, состоял из офицеров лейб-гвардейского полка, – вспоминал М. А. Корф. Вечером, после классных часов, когда прочие бывали или у директора, или в других семейных домах, Пушкин, ненавидевший всякое стеснение, пировал с этими господами нараспашку».

На гусарских вечеринках не только пили пунш и веселились, здесь велись серьезные беседы о литературе и политике. Среди офицеров были высоко интеллектуальные, европейски образованные люди, такие как П. Я. Чаадаев, П. П. Каверин, П. X. Молоствов, А. И. Сабуров, оказавших большое влияние на формирование взглядов юного Пушкина.

Наверняка, говорили там и о любви, о женщинах. Диалог сурового, умудренного опытом гусара, считающего, что стыдно «плакать о девице», и чувствительного юноши, страдающего в разлуке с «ней», мог иметь место в действительности. Хотя у стихотворения есть литературные образцы – «гусарская лирика» Д. В. Давыдова и К. Н. Батюшкова, его безыскусность и задушевность позволяют думать, что в основе лирического сюжета лежит искреннее личное переживание.

К баронессе М. А. Дельвиг

Вам восемь лет, а мне семнадцать било.

И я считал когда-то восемь лет;

Они прошли. В судьбе своей унылой,

Бог знает как, я ныне стал поэт.

Не возвратить уже того, что было,

Уже я стар, мне незнакома ложь:

Так верьте мне – мы спасены лишь верой.

Послушайте: Амур, как вы, хорошо;

В мои лета вы будете Венерой.

Но если только буду жив,

Всевышней благостью Зевеса,

И столько же красноречив —

Я напишу вам, баронесса,

В латинском вкусе мадригал,

Чудесный, вовсе без искусства —

Не много истинных похвал,

Но много истинного чувства.

Скажу я: «Ради ваших глаз,

О баронесса! ради балов,

Когда мы все глядим на вас,

Взгляните на меня хоть раз

В награду прежних мадригалов».

Когда ж Амур и Гименей

В прелестной Марии моей

Поздравят молодую даму —

Удастся ль мне под старость дней

Вам посвятить эпиталаму?

Стихотворение обращено к маленькой сестре Антона Дельвига, Маше. По словам И. Пущина, она была «премилая, живая девочка». Вместе с родителями она приезжала из Москвы в Петербург на рождественские каникулы и навещала брата в Лицее. Это шутливое стихотворение, нельзя, конечно, отнести к любовной лирике. Тем не менее, оно для нас важно, ибо нежность и доброта семнадцатилетнего юноши к восьмилетней девочке характеризуют автора, может быть, точнее, чем унылые жалобы его элегического героя. Ей посвящено и другое, написанное в следующем году, стихотворение «К Маше»

Вчера мне Маша приказала

В куплеты рифмы набросать

И мне в награду обещала

Спасибо в прозе написать.

Спешу исполнить приказанье,

Года не смеют погодить:

Еще семь лет – и обещанье

Ты не исполнишь, может быть.

Вы чинно, молча, сложа руки,

В собраньях будете сидеть

И, жертвуя богине скуки,

С воксала в маскерад лететь —

И уж не вспомните поэта!..

О Маша, Маша, поспеши —

И за четыре мне куплета

Мою награду напиши!

Н. Корсаков положил эти стихи на музыку и, как вспоминал И. Пущин, они «пелись тогда юными девицами почти во всех домах, где Лицей имел права гражданства»

Послание к Юдину.

В длинном «Послании» к лицейскому однокашнику, написанном под влиянием стихов Державина и Батюшкова, есть лирическое откровение о «ранней любви», видимо, той самой, о которой упоминает Пушкин в плане автобиографии.

Скажи, о сердцу друг бесценный,

Мечта ль и дружба и любовь?

Доселе в резвости беспечной

Брели по розам дни мои;

В невинной ясности сердечной

Не знал мучений я любви,

Но быстро день за днем умчался;

Где ж детства ранние следы?

Прелестный возраст миновался,

Увяли первые цветы!

Уж сердце в радости не бьется

При милом виде мотылька,

Что в воздухе кружит и вьется

С дыханьем тихим ветерка,

И в беспокойстве непонятном

Пылаю, тлею, кровь горит,

И все языком, сердцу внятным,

О нежной страсти говорит…

Подруга возраста златого,

Подруга красных детских лет,

Тебя ли вижу, взоров свет,

Друг сердца, милая < Сушкова >?

Везде со мною образ твой,

Везде со мною призрак милый:

Во тьме полуночи унылой,

В часы денницы золотой.

То на конце аллеи темной,

Вечерней, тихою порой,

Одну, в задумчивости томной,

Тебя я вижу пред собой,

Твой шалью стан не покровенный,

Твой взор, на груди потупленный,

В щеках любви стыдливый цвет.

Все тихо; брезжит лунный свет;

Нахмурясь, топол шевелится,

Уж сумрак тусклой пеленой

На холмы дальние ложится,

И завес рощицы струится

Над тихо спящею волной,

Осеребренною луной.

Одна ты в рощице со мною,

На костыли мои склонясь,

Стоишь под ивою густою;

И ветер сумраков, резвясь,

На снежну грудь прохладой дует,

Играет локоном власов

И ногу стройную рисует

Сквозь белоснежный твой покров…

То часом полночи глубоким,

Пред теремом твоим высоким,

Угрюмой зимнею порой,

Я жду красавицу драгую —

Готовы сани; мрак густой;

Все спит, один лишь я тоскую,

Зову часов ленивый бой…

И шорох чудится глухой,

И вот уж шепот слышу сладкий, —

С крыльца прелестная сошла,

Чуть-чуть дыша, идет украдкой,

И дева друга обняла.

Помчались кони, вдаль пустились,

По ветру гривы распустились,

Несутся в снежной глубине,

Прижалась робко ты ко мне,

Чуть-чуть дыша; мы обомлели,

В восторгах чувства онемели…

Но что! мечтанья отлетели!

Увы! я счастлив был во сне…

Предположительно, здесь речь идет о Сонечке Сушковой (фамилия «друга сердца» в автографе обозначена тремя звездочками), она была на год младше Пушкина. Все дворянские дети с детства обучались танцам, уроки проходили обычно в одном из богатых домов, куда привозили детей из других семей. Саша и Оля Пушкины ездили, в частности, в дом Сушковых. Нет сведений о том, какой была, как выглядела «подруга возраста златого», воспоминание о которой сохранилось у Пушкина на всю жизнь. (Видимо, в записи о «первой любви» в плане автобиографии Пушкина имеется в виду именно она). «Призрак милый» в послании к Юдину – не маленькая девочка, а прекрасная девушка; строки, посвященные ей – не воспоминание, а мечтание, греза. Стихи написаны юношей, который так хочет любить, что уже любит. Предмет этой нежной страсти пока не существует в реальности, ну, что же, поэт создает его в своем воображении: представляет взрослой девушкой подругу «красных детских лет» и влюбляется в этот образ. Насколько известно, Пушкин никогда больше не встречался с Софьей Сушковой, но в своих фантазиях он проживает целый роман с нею: здесь и свидания в роще при луне, и катанье в санях зимней ночью. Он так живо представляет себе эти встречи, прелестные черты, смущение и нежность возлюбленной, что, как наяву, переживает восторг и упоение взаимной любви. Себя же он представляет раненым воином на костылях. Конечно, такой герой куда интереснее неопытного лицеиста. Здесь он явно подражает Батюшкову: в отличие от семнадцатилетнего Пушкина тот действительно воевал и был ранен. Возвращение к реальности («Увы! я счастлив был во сне…»), впрочем, не слишком печалит героя: в заключительной строфе он провозглашает мечту истинной радостью, которая заменяет поэту реальность жизни.

Питомец муз и вдохновенья,

Стремясь фантазии вослед,

Находит в сердце наслажденья

И на пути грозящих бед.

Минуты счастья золотые

Пускай мне Клофо не совьет;

В мечтах все радости земные!

Судьбы всемощнее поэт.

Клофо (Клото) – одна из трех мойр, богинь судьбы в греческой мифологии, прядущая нить человеческой жизни. (В римской мифологии они назывались «парки»). Он уверен, что «судьбы всемощнее поэт». Так ли? Ему еще суждено будет это узнать.

К ней

Эльвина, милый друг! приди, подай мне руку,

Я вяну, прекрати тяжелый жизни сон;

Скажи – увижу ли… на долгую ль разлуку

Я роком осужден?

Ужели никогда на друга друг не взглянет,

Иль вечной темнотой покрыты дни мои?

Ужели никогда нас утро не застанет

В объятиях любви?

Эльвина, почему в часы глубокой ночи

Я не могу тебя с весельем обнимать,

На милую стремить томленья полны очи

И страстью трепетать?

И в радости немой, в восторгах наслажденья Твой шепот сладостный и тихий стон внимать И тихо в скромной тьме для неги пробужденья Близ милой засыпать?

Лирический герой стихотворения горько сетует на разлуку с возлюбленной. Причины разлуки не названы, но интонация лирического монолога позволяет предположить, что все зависит от решения женщины. Элегию иногда относят к «бакунинскому циклу», но этому противоречит ее содержание: описание ночи любви. Элегию можно по праву назвать первым эротическим стихотворением Пушкина, но такие подробности, как «шепот сладостный и тихий стон», вовсе не обязательно свидетельствуют о личном опыте юного поэта. Пушкин превосходно знал французскую эротическую поэзию и мог очень достоверно описать ситуацию, о которой пока только мечтал.

1816 год

К Наташе

Вянет, вянет лето красно;

Улетают ясны дни;

Стелется туман ненастный

Ночи в дремлющей тени;

Опустели злачны нивы,

Хладен ручеек игривый;

Лес кудрявый поседел;

Свод небесный побледнел.

Свет Наташа! Где ты ныне?

Что никто тебя не зрит?

Иль не хочешь час единый

С другом сердца разделить?

Ни над озером волнистым,

Ни под кровом лип душистым

Ранней – позднею порой

Не встречаюсь я с тобой.

Скоро, скоро холод зимный

Рощу, поле посетит;

Огонек в лачужке дымной

Скоро ярко заблестит;

Не увижу я прелестной

И, как чижик в клетке тесной,

Дома буду горевать

И Наташу вспоминать.

В мае ему исполнилось семнадцать. Наверное, этим летом он уже старается говорить басом и старательно стрижет первый пух на губе (об этом он с улыбкой вспомнит в черновиках «Евгения Онегина»). Кто эта Наташа, к которой обращено стихотворение? Крепостная актриса Наталья, Наташа Кочубей? Или, может быть, Наташа – это горничная княжны Волконской, которую Пушкин подкарауливал в темном коридоре, да по ошибке заключил в жаркие объятия не ее, а саму чопорную немолодую фрейлину? Неизвестно, к которой из этих девушек обращался он с трогательно-задушевными стихами. Стихотворение производит впечатление наивного и непосредственного излияния чувств, но у него есть литературный источник: стихотворение А. Ф. Мерзлякова «Хор детей маленькой Наташе». Под его влиянием написана и баллада П. А. Катенина «Наташа», переклички с которой обнаруживаются в пушкинском тексте. Напоминает стихотворение и анонимную песню «Чижик», изданную В. А. Жуковским в 1810 г. в «Собрании российских стихотворений» (Ч. 2. С. 193). Так печаль поэта в разлуке с его Наташей нашла воплощение в стихах, навеянных чужими строчками.

А образ «чижика в клетке тесной» неожиданно оказался для Пушкина очень емким по смыслу. О «невольном чижике» будет написано одно из самых последних и самых горьких его стихотворений:

Забыв и рощу, и свободу,

Невольный чижик надо мной

Зерно клюет и брызжет воду,

И песнью тешится живой.

Экспромт на А <гареву>

В молчаньи пред тобой сижу.

Напрасно чувствую мученье,

Напрасно на тебя гляжу:

Того уж верно не скажу,

Что говорит воображенье.

Елизавета Сергеевна Огарева (в архаическом написании Агарева) (1786–1870), жена сенатора Н. И. Огарева, по свидетельству современника, была женщиной умной, образованной и внешне привлекательной. Не удивительно, что она, по обычаю той среды и эпохи, становилась предметом многочисленных поэтических посвящений. Этому благоприятствовала и близость Елизаветы Сергеевны к литературным кругам – дружба с П. А. Вяземским и А. И. Тургеневым, знакомство с Н. М. Карамзиным. Формально пушкинский экспромт вписывается в традицию комплиментарных посвящений даме, но, в сущности, представляет собою образчик литературного озорства. Разница в положении двадцатишестилетней замужней женщины и семнадцатилетнего лицеиста придавала характер дерзости самому факту обращения к ней с мадригалом. Мало этого, соль пушкинского мадригала не в комплименте, а в нескромном намеке: «Того уж верно не скажу, ⁄ Что говорит воображенье». Разумеется, такие стихи не предназначались для подношения адресату, их можно было читать только в мужской компании. Надо думать, лицеистов пушкинский «экспромт» очень повеселил.

Эпоха сентиментализма сделала достоянием литературы и поэзии быт и частную жизнь людей. Домашняя, приватная жизнь эстетизировалась и поэтизировалась не только на страницах книг, но и в реальности. Взаимопроникновение литературы и быта, ярко проявившееся в русском обществе первой трети XIX столетия, рождало особенный стиль поведения, своеобразные обычаи и специфические литературные жанры. Именно на этой почве расцвела салонная культура, где формы литературного и бытового поведения свободно перетекали друг в друга. Дамские альбомы, куда друзья и поклонники дамы записывали свои комплиментарные посвящения – одна из характерных примет этой культуры. Такой, кажется, несерьезный жанр, как мадригал, выполнял серьезную культурную миссию: наводил мосты между литературой и бытом. Отношение к женщине преображается, получая литературное, порой блестящее литературное выражение, а литературный жанр развивается, осваивая житейскую реальность.

Мадригал, ведущий свое происхождение от античной эпиграммы, являлся в то же время частью так называемой домашней поэзии – явления, не имеющего четких жанровых определений. Это не только стихи «на случай», но и любые стихотворения, рассчитанные на очень узкий круг читателей, тех читателей, которым будут знакомы упоминаемые мельком имена людей и названия селений или улиц, понятны намеки на какие-то неназванные факты и события. «Домашняя лирика» больших поэтов, разумеется, выходит за рамки дружеского круга общения, но она сохраняет и вносит в литературу присущую ему теплоту, доверительность и непринужденность. Пушкин, в силу особенностей своей личности и своего дарования, как никто другой, умел поддерживать этот доверительный, «домашний» тон. (Возможно, во многом этим объясняется и ответное, особо интимное отношение к нему читателей).

Мадригал можно назвать наиболее официальным жанром домашней поэзии. Желание светских дам заполнять свои альбомы поэтическими подношениями порою оборачивалось для посетителей их салонов тягостной повинностью. Любой известный поэт прекрасно знал, что дамы ждут от него мадригалов, призванных украсить их альбомы. Пушкин, находясь в зените своей славы, изнемогал от необходимости записывать бесконечные поэтические любезности в дамские альбомы. Свое раздражение он излил в 4-ой главе «Евгения Онегина»:

Но вы, разрозненные томы

Из библиотеки чертей,

Великолепные альбомы,

Мученье модных рифмачей,

Вы, украшенные проворно

Толстого кистью чудотворной

Иль Баратынского пером,

Пускай сожжет вас божий гром!

Когда блистательная дама

Мне свой in-quarto подает,

И дрожь и злость меня берет,

И шевелится эпиграмма

Во глубине моей души,

А мадригалы им пиши!

Все известные нам пушкинские мадригалы изящны, тонки и остроумны, но не следует искать в каждом из них живое чувство, часто они демонстрируют только ум и блестящее поэтическое мастерство автора.

Осеннее утро

Поднялся шум; свирелью полевой

Оглашено мое уединенье,

И с образом любовницы драгой

Последнее слетело сновиденье.

С небес уже скатилась ночи тень,

Взошла заря, блистает бледный день —

А вкруг меня глухое запустенье…

Уж нет ее…я был у берегов,

Где милая ходила в вечер ясный;

На берегу, на зелени лугов

Я не нашел чуть видимых следов,

Оставленных ногой ее прекрасной.

Задумчиво бродя в глуши лесов,

Произносил я имя несравненной;

Я звал ее – и глас уединенный

Пустых долин позвал ее вдали.

К ручью пришел, мечтами привлеченный;

Его струи медлительно текли,

Не трепетал в них образ незабвенный.

Уж нет ее!., до сладостной весны

Простился я с блаженством и с душою.

Уж осени холодною рукою

Главы берез и лип обнажены,

Она шумит в дубравах опустелых;

Там день и ночь кружится желтый лист,

Стоит туман на волнах охладелых,

И слышится мгновенный ветра свист.

Поля, холмы, знакомые дубравы!

Хранители священной тишины!

Свидетели моей тоски, забавы!

Забыты вы…до сладостной весны!

С наступлением осени «милые петербургские дамы» разъезжаются из Царского Села, уезжает Катюша Бакунина, уезжает Наташа Кочубей, уезжает, наверное, вместе со своей хозяйкой и горничная Наташа. Поэт получает возможность в полной мере предаться элегической печали. До «сладостной весны» еще далеко, в оставшиеся месяцы 1816 г. он пишет несколько элегий, в которых изливает тоску в разлуке с «ней».

Окно

Недавно темною порою,

Когда пустынная луна

Текла туманною стезею,

Я видел – дева у окна

Одна задумчиво сидела,

Дышала в тайном страхе грудь,

Она с волнением глядела

На темный под холмами путь.

«Я здесь!» – шепнули торопливо.

И дева трепетной рукой

Окно открыла боязливо…

Луна покрылась темнотой.

«Счастливец! – молвил я с тоскою, —

Тебя веселье ждет одно.

Когда ж вечернею порою

И мне откроется окно?»

Сюжет стихотворения: герой стал свидетелем тайного свиданья некой «девы» с возлюбленным, проникшим, как можно догадываться, в ее комнату через окно – наверняка вымышлен. Лирическим содержанием элегии является нетерпеливая мечта подростка: «Когда же вечернею порою ⁄ И мне откроется окно?»

Разлука

Когда пробил последний счастью час,

Когда в слезах над бездной я проснулся

И, трепетный, уже в последний раз

К руке твоей устами прикоснулся —

Да! помню все; я сердцем ужаснулся,

Но заглушал несносную печаль;

Я говорил: «Не вечная разлука

Все радости уносит ныне вдаль.

Забудемся, в мечтах потонет мука,

Уныние, губительная скука

Пустынника приют не посетят;

Мою печаль усладой муза встретит;

Утешусь я – и дружбы тихий взгляд

Души моей холодной мрак осветит».

Как мало я любовь и сердце знал!

Часы идут, за ними дни проходят,

Но горестям отрады не приводят

И не несут забвения фиал.

О милая, повсюду ты со мною!

Но я уныл и в тайне я грущу.

Блеснет ли день за синею горою,

Взойдет ли ночь с осеннею луною —

Я все тебя, прелестный друг, ищу;

Засну ли я, лишь о тебе мечтаю, —

Одну тебя в неверном вижу сне;

Задумаюсь – невольно призываю,

Заслушаюсь – твой голос слышен мне.

Рассеянный сижу между друзьями,

Невнятен мне их шумный разговор,

Гляжу на них недвижными глазами,

Не узнает уж их мой хладный взор!

И ты со мной, о лира, приуныла,

Наперсница души моей больной!

Твоей струны печален звон глухой,

И лишь любви ты голос не забыла!..

О верная, грусти, грусти со мной,

Пускай твои небрежные напевы

Изобразят уныние мое,

И, слушая бряцание твое,

Пускай вздохнут задумчивые девы.

Кто бы ни была «милая», к которой обращается здесь поэт – живая девушка или вымышленный образ – его чувства совершенно реальны, его ощущения переданы точно и выразительно. Лирический герой не просто меланхолический юноша, он – поэт. Здесь впервые у Пушкина появляется «муза» не как условный мифологический персонаж, а как «наперсница», верная подруга. В 1819-20 гг. Пушкин, сократив и переработав этот текст, сделал из него прекрасную элегию под названием «Уныние».

Мой милый друг! расстался я тобою,

Душой уснув, безмолвно я грущу.

Блеснет ли день за синею горою,

Взойдет ли ночь с осеннею луною,

Я все тебя, далекий друг, ищу;

Одну тебя везде воспоминаю,

Одну тебя в неверном вижу сне;

Задумаюсь – невольно призываю,

Заслушаюсь – твой голос слышен мне.

И ты со мной, о лира, приуныла,

Наперсница души моей больной!

Твоей струны печален звук глухой,

И лишь тоски ты голос не забыла!..

О верная, грусти, грусти со мной!

Пускай твои небрежные напевы

Изобразят уныние любви,

И, слушая бряцания твои,

Пускай вздохнут задумчивые девы!

Элегия

Счастлив, кто в страсти сам себе

Без ужаса признаться смеет;

Кого в неведомой судьбе

Надежда робкая лелеет;

Кого луны туманный луч

Ведет в полночи сладострастной;

Кому тихонько верный ключ

Отворит дверь его прекрасной!

Но мне в унылой жизни нет

Отрады тайных наслаждений;

Увял надежды ранний цвет:

Цвет жизни сохнет от мучений!

Печально младость улетит,

Услышу старости угрозы,

Но я, любовью позабыт,

Моей любви забуду ль слезы!

Здесь мы снова видим обычное для ранних элегий Пушкина противопоставление некоего счастливца, вкушающего радости любви, и себя – одинокого и несчастного. Жалобы семнадцатилетнего юноши: «Печально младость улетит, ⁄ Услышу старости угрозы» – через несколько лет, видимо, показались Пушкину забавными. При переработке стихотворения в 1819-20-х гг. он сократил текст и заменил одну строчку: «Печально младость улетит, /И с ней увянут жизни розы».

Месяц

Зачем из облака выходишь,

Уединенная луна,

И на подушки, сквозь окна,

Сиянье тусклое наводишь?

Явленьем пасмурным своим

Ты будишь грустные мечтанья,

Любви напрасные страданья

И гордым разумом моим

Чуть усыпленные желанья.

Летите прочь, воспоминанья!

Засни, несчастная любовь!

Уж не бывать той ночи вновь,

Когда спокойное сиянье

Твоих таинственных лучей

Сквозь темный ясень проницало

И бледно, бледно озаряло

Красу любовницы моей.

Что вы, восторги сладострастья,

Пред тайной прелестью отрад

Прямой любви, прямого счастья?

Примчаться ль радости назад?

Почто, минуты, вы летели

Тогда столь быстрой чередой?

И тени легкие редели

Пред неожиданной зарей?

Зачем ты, месяц, укатился

И в небе светлом утонул?

Зачем луч утренний блеснул?

Зачем я с милою простился?

Над этим стихотворением Пушкин работал долго: текст в «Лицейской тетради» имеет два слоя правки. Исправления существенно изменили лирическую ситуацию стихотворения. Первоначально сцена ночного свидания происходила в саду, затем она переносится в комнату и при этом ей придается эротический характер. Но тогда стихи, в которых чувственная страсть («восторги сладострастья») противопоставляются «прямому счастью» чистой мечтательной любви, становились неуместными. Пушкин несколько раз менял последовательность строк в этих стихах, пока не отказался от них совсем.

В. Брюсов предполагал, что стихотворение содержит описание реального эпизода романа Пушкина с Бакуниной. Какая же редакция текста описывает этот эпизод? Рукопись свидетельствует, что поэт не мог иметь в виду одну и ту же реальную историю. Лирический сюжет передает реальность его внутренней жизни. Он взрослеет: понемногу избавляется от наивной полудетской мечтательности, испытывает эротические желания и – постепенно освобождается от влияния «унылой элегии». Черновик стихотворения «Месяц» зафиксировал его стремление разобраться в своих представлениях о «прямом счастье» и определиться в своих литературных предпочтениях.

К сну

Знакомец милый и старинный,

О сон, хранитель добрый мой!

Где ты? Под кровлею пустынной

Мне ложе стелит уж покой

В безмолвной тишине ночной.

Приди, задуй мою лампаду,

Мои мечты благослови,

До утра только дай отраду

Моей мучительной любви.

Сокрой от памяти унылой

Разлуки грустный приговор,

Пускай увижу милый взор,

Пускай услышу голос милый.

Когда ж умчится ночи мгла

И ты мои покинешь очи, —

О, если бы душа могла

Забыть любовь до новой ночи!

Сюжет стихотворения не нов: страдания в разлуке с «ней». Обычны и элегические клише: «память унылая», «разлуки грустный приговор». Однако лирический монолог звучит пылко и страстно, он совсем не похож на меланхолическую медитацию. В традиционной поэтической форме раскрывается нетрадиционный характер элегического героя. В поздней редакции стихотворения «Морфею» он проявился еще более выразительно.

Морфей! до утра дай отраду

Моей мучительной любви,

Приди, задуй мою лампаду,

Мои мечты благослови.

Сокрой от памяти унылой

Разлуки вечной приговор,

Пускай увижу милый взор,

Пускай услышу голос милый.

Когда ж умчится ночи мгла

И ты мои покинешь очи,

О, если бы душа могла

Забыть любовь до новой ночи.

Я видел смерть; она в молчаньи села…

Я видел смерть; она в молчаньи села

У мирного порогу моего;

Я видел гроб; открылась дверь его;

Душа, померкнув, охладела.

Покину скоро я друзей,

И жизни горестной моей

Никто следов уж не приметит;

Последний взор моих очей

Луча бессмертия не встретит,

И погасающий светильник юных дней

Ничтожества спокойный мрак осветит.

…………………………………………..

Прости, печальный мир, где темная стезя

Над бездной для меня лежала, —

Где Вера тихая меня не утешала,

Где я любил, где мне любить нельзя!

Прости, светило дня, прости, небес завеса,

Немая ночи мгла, денницы сладкий час,

Знакомые холмы, ручья пустынный глас,

Безмолвие таинственного леса

И все… прости в последний раз.

А ты, которая была мне в мире богом,

Предметом тайных слез и горестей залогом,

Прости! минуло все… уж гаснет пламень мой,

Схожу я в хладную могилу,

И смерти сумрак роковой

С мученьями любви покроет жизнь унылу.

А вы, друзья, когда, лишенный сил,

Едва дыша, в болезненном бореньи,

Скажу я вам: «О други! Я любил!…» —

И тихий дух умрет в изнеможеньи, —

Друзья мои, – тогда подите к ней;

Скажите: взят он вечной тьмою…

И, может быть, об участи моей

Она вздохнет над урной гробовою.

Переделав позже стихотворение, Пушкин сократил его до двух строф и назвал «Подражание» без уточнения, кому именно подражает здесь автор. Конкретный источник определить трудно: здесь варьируются типовые элегические мотивы. Вряд ли следует искать и «предмет тайных слез» лирического героя: он так же реален, как и ожидающая его «хладная могила».

Желание

Медлительно влекутся дни мои,

И каждый миг в унылом сердце множит

Все горести несчастливой любви

И все мечты безумия тревожит.

Но я молчу; не слышен ропот мой;

Я слезы лью; мне слезы утешенье;

Моя душа, плененная тоской,

В них горькое находит наслажденье.

О жизни час! лети, не жаль тебя,

Исчезни в тьме, пустое привиденье;

Мне дорого любви моей мученье —

Это уже вполне «взрослое» пушкинское стихотворение: в нем раскрываются некоторые особенности его мироощущения, которые не изменятся с годами. Последняя строка: «Пускай умру, но пусть умру любя!» в разных вариациях часто использовалась в лирической поэзии. Однако в данном контексте поэтический штамп обрел неожиданную свежесть. В стихотворении нет рассуждения, нет движения мысли. Лирический сюжет дан в свернутом виде, но емкие поэтические образы: «горестное наслаждение», «мне дорого любви моей мученье» дают возможность его развернуть. Лирический герой хорошо понимает, что любовь сулит не одни только наслаждения, но и непременные мучения. Ну что же, он готов их принять. У него достаточно душевных сил, чтобы находить счастье даже в любви несчастливой, ибо истинное несчастье – ее отсутствие.

Ему всего лишь семнадцать. Впереди еще много счастья и еще больше мучений. Но никогда он не станет малодушно отказываться от любви, страшась неизбежно связанных с ней страданий.

легия

Я думал, что любовь погасла навсегда,

Что в сердце злых страстей умолкнул глас мятежный,

Что дружбы наконец отрадная звезда

Страдальца довела до пристани надежной.

Я мнил покоиться близ верных берегов,

Уж издали смотреть, указывать рукою

На парус бедственных пловцов,

Носимых яростной грозою.

И я сказал: «Стократ блажен,

Чей век, свободный и прекрасный,

Как век весны промчался ясной

И страстью не был омрачен,

Кто не страдал в любви напрасной,

Кому неведом грустный плен.

Блажен! но я блаженней боле.

Я цепь мученья разорвал,

Опять я дружбе… я на воле —

И жизни сумрачное поле

Веселый блеск очаровал!»

Но что я говорил…несчастный!

Минуту я заснул в неверной тишине,

Но мрачная любовь таилася во мне,

Не угасал мой пламень страстный.

Весельем позванный в толпу друзей моих,

Хотел на прежний лад настроить резву лиру,

Хотел еще воспеть прелестниц молодых,

Веселье, Вакха и Дельфиру.

Напрасно!… я молчал; усталая рука

Лежала, томная, на лире непослушной,

Я все еще горел – и в грусти равнодушной

На игры младости взирал издалека.

Любовь, отрава наших дней,

Беги с толпой обманчивых мечтаний,

Не сожигай души моей,

Огонь мучительных желаний.

Летите, призраки… Амур, уж я не твой,

Отдай мне радости, отдай мне мой покой…

Брось одного меня в бесчувственной природе

Иль дай еще летать Надежды на крылах,

Позволь еще заснуть и в тягостных цепях

Мечтать о сладостной свободе.

Неизвестно, до или после «Желания», написана эта элегия, но в ней утверждается позиция, прямо противоположная: любовь – это тягостная неволя, «отрава»; счастлив тот, кто не любил и не страдал. «Не сожигай души моей, ⁄ Огонь мучительных желаний» – заклинает поэт. Здесь вряд ли следует искать некий внутренний конфликт. «Элегия» варьирует мотивы популярной элегии Парни «La Rechute», перефразируя отдельные ее строки. Жуковский и сам Пушкин считали, что она требует переделки. Пушкин несколько раз принимался за правку, но так и не довел ее до конца.

Конечно, душевное состояние юноши-поэта переменчиво, вполне вероятно, что и такие настроения порой оказываются ему близки. Но откровенная подражательность «Элегии» заставляет видеть в ней прежде всего литературный опыт.

Традиционный элегический монолог мечтателя, обретающего счастье любви лишь во сне, прозвучал здесь с необычайной лирической свежестью и непосредственностью чувства. Не удивительно, что это раннее стихотворение пользовалось большой популярностью: при жизни Пушкина оно перепечатывалось семь раз. По свидетельству П. А. Катенина, Пушкин сам любил это стихотворение. Прощаясь с молодостью накануне своего тридцатилетия, Пушкин в шестой главе «Евгения Онегина» обыграет именно эти строки: «Мечты, мечты! Где ваша сладость? ⁄ Где вечная к ней рифма, младость?»

«Любовь одна – веселье жизни хладной»

Любовь одна – веселье жизни хладной,

Любовь одна – мучение сердец.

Она дарит один лишь миг отрадный,

А горестям не виден и конец.

Стократ блажен, кто в юности прелестной

Сей быстрый миг поймает на лету;

Кто к радостям и неге неизвестной

Стыдливую преклонит красоту!

Но кто любви не жертвовал собою?

Вы, чувствами свободные певцы!

Пред милыми смирялись вы душою,

Вы пели страсть – и гордою рукою

Красавицам несли свои венцы.

Слепой Амур, жестокий и пристрастный,

Вам терния и мирты раздавал;

С пермесскими царицами согласный,

Иным из вас на радость указал;

Других навек печалями связал

И в дар послал огонь любви несчастной.

Наследники Тибулла и Парни!

Вы знаете бесценной жизни сладость;

Как утра луч, сияют ваши дни.

Певцы любви! младую пойте радость;

Склонив уста к пылающим устам,

В объятиях любовниц умирайте;

Стихи любви тихонько воздыхайте!..

Завидовать уже не смею вам.

Певцы любви! вы ведали печали,

И ваши дни по терниям текли;

Вы свой конец с волненьем призывали;

Пришел конец, и в жизненной дали

Не зрели вы минутную забаву;

Но, не нашед блаженства ваших дней,

Вы встретили по крайней мере славу,

И мукою бессмертны вы своей!

Не тот удел судьбою мне назначен:

Под сумрачным навесом облаков,

В глуши долин, в печальной тьме лесов,

Один, один брожу уныл и мрачен.

В вечерний час над озером седым

В тоске, слезах нередко я стенаю;

Но ропот волн стенаниям моим

И шум дубрав в ответ лишь я внимаю.

Прервется ли души холодный сон,

Поэзии зажжется ль упоенье, —

Родится жар и тихо стынет он:

Бесплодное проходит вдохновенье,

Пускай она прославится другим,

Один люблю, – он любит и любим!

Люблю, люблю!.. но к ней уж не коснется

Страдальца глас; она не улыбнется

Его стихам небрежным и простым.

К чему мне петь? под кленом полевым

Оставил я пустынному зефиру

Уж навсегда покинутую лиру,

И слабый дар как легкий скрылся дым.

Помимо традиционного противопоставления неких счастливых любовников и одинокого несчастного лирического героя, здесь дается еще одно противопоставление. «Певцы любви», которые не нашли блаженства, но «встретили, по крайней мере, славу», и «страдалец», который не видит смысла в сочинении стихов и навсегда оставил лиру. «Слабый дар как легкий скрылся дым» – меланхолически заключает поэт. Хотя в тексте есть реальные приметы царскосельских пейзажей, стихотворение насквозь условно. Вряд ли у Пушкина были какие-то сомнения в своем даре, и оставлять лиру он уж точно не собирался.

Наслаждение

В неволе скучной увядает

Едва развитый жизни цвет,

Украдкой младость отлетает,

И след ее – печали след.

С минут бесчувственных рожденья

До нежных юношества лет

Я все не знаю наслажденья

И счастья в томном сердце нет.

С порога жизни в отдаленье

Нетерпеливо я смотрел:

«Там, там, – мечтал я, – наслажденье!»

Но я за призраком летел.

Златыя крылья развивая

Волшебной нежной красотой

Любовь явилась молодая

И полетела предо мной,

Я влед…но цели отдаленной,

Но цели милой не достиг!..

Когда ж весельем окриленный

Настанет счастья быстрый миг?

Когда в сияньи возгорится

Светильник тусклый юных дней

И мрачный путь мой озарится

Улыбкой спутницы моей?

1817 год

Вот и наступил последний год лицейской жизни. Директор Лицея Егор Антонович Энгельгардт, желая приучить воспитанников к жизни в обществе, часто приглашает их к себе домой. У Пушкина с директором отношения натянутые, однако и он принят в его семье. Там он и познакомился с молодой женщиной, которой посвятил стихи, ставшие причиной очень неловкой ситуации.

К молодой вдове

Лида, друг мой неизменный,

Почему сквозь легкий сон

Часто, негой утомленный,

Слышу я твой тихий стон?

Почему, в любви счастливой

Видя страшную мечту,

Взор недвижный, боязливый

Устремляешь в темноту?

Почему, когда вкушаю

Быстрый обморок любви,

Иногда я замечаю

Слезы тайные твои?

Ты рассеянно внимаешь

Речи пламенной моей,

Хладно руку пожимаешь,

Хладен взор твоих очей…

О бесценная подруга!

Вечно ль слезы проливать,

Вечно ль мертвого супруга

Из могилы вызывать?

Верь мне: узников могилы

Там объемлет вечный сон;

Им не мил уж голос милый,

Не прискорбен скорби стон;

Не для них – весенни розы,

Сладость утра, шум пиров,

Откровенной дружбы слезы

И любовниц робкий зов…

Рано друг твой незабвенный

Вздохом смерти воздохнул

И, блаженством упоенный,

На груди твоей уснул.

Спит увенчанный счастливец;

Верь любви – невинны мы.

Нет, разгневанный ревнивец

Не придет из вечной тьмы;

Тихой ночью гром не грянет,

И завистливая тень

Близ любовников не станет,

Вызывая спящий день.

Лирический герой старается успокоить любовницу, которую страшит призрак недавно умершего мужа. По сведениям Гаевского, стихи были обращены к Марии Николаевне Смит (урожд. Шарон-Лароз), с конца 1816 г. жившей в семье Е. А. Энгельгардта. «Весьма миловидная, любезная и остроумная, она умела оживлять и соединять собиравшееся у Энгельгардта общество. Пушкин, который немедленно начал ухаживать за нею, написал к ней довольно нескромное послание «К молодой вдове», напоминающее заглавием и отчасти мыслью эротическое послание Вольтера «А une jeune veuve». Но вдова, не успевшая забыть мужа и готовившаяся быть матерью, обиделась, показала стихотворение своего воздыхателя Энгельгардту, и это обстоятельство было главной причиной неприязненных отношений между ними»

Записи Гаевского, сделанные через много лет со слов товарищей Пушкина, не могут претендовать на точное и исчерпывающее описание ситуации. Прежде всего, нет оснований считать, что Пушкин поднес Марии Смит это стихотворение, такой поступок выходил за все рамки приличий. С какой стати юноша стал бы выставлять себя грубым невежей и оскорблять милую умную женщину? Возможно, стихотворение случайно попало к ней в руки, она приняла его на свой счет и потому обиделась. Возможно также, что Пушкин не предвидел такой реакции Марии: никаких интимных отношений между ними, разумеется, не было, ей, кстати, было посвящено совершенно невинное стихотворение Слово милой.

Я Лилу слушал у клавира;

Ее прелестный, томный глас

Волшебной грустью нежит нас,

Как ночью веянье зефира.

Упали слезы из очей,

И я сказал певице милой:

«Волшебен голос твой унылый,

Но слово милыя моей

Волшебней нежных песен Лилы».

Нескромное же послание имело известные литературные источники: мотив возвращения мертвого мужа (возлюбленного) использовал не только Вольтер, но и Ж.-Б. Руссо, Парни и Батюшков. Кроме того, существовала знаменитая легенда о Дон-Жуане! Как видим, прямолинейное биографическое истолкование содержания лирического стихотворения может доставить поэту большие неприятности…

Не существует никаких фактов, свидетельствующих о том, что в жизни Пушкина был хотя бы один роман с недавно овдовевшей женщиной. Так отчего же мотив возвращения мертвого мужа приобрел для него такое значение, что через двенадцать лет, наполненных огромным эмоциональным и интеллектуальным опытом, он вернется к нему в трагедии «Каменный гость»? Прежде чем рискнуть выдвинуть какое-то предположение, необходимо внимательно проследить путь поэта, опираясь на оставленные им вехи – его лирические стихотворения.

Предположительно, в январе-марте 1817 г. Пушкин написал три стихотворения, не имеющих биографических реалий, а представляющих собой, скорее, литературные опыты: Из Вольтера, Письмо к Лиде, К письму.

Перевод стансов Вольтера «К г-же дю Шатле» (1741 г.) – лирический монолог старика, горько сожалеющего об утраченной юности, конечно, более чем далек от собственного опыта восемнадцатилетнего поэта. Однако обратим внимание на строки:

«Нам должно дважды умирать:

Проститься с сладостным мечтаньем —

Вот смерть ужасная страданьем!

Что значит после не дышать?»

Эта мысль Вольтера оказалась необычайно близка Пушкину. Мы увидим, что с разными вариациями она прозвучит в очень многих его произведениях, написанных в разные годы.

Письмо к Лиде

Лишь благосклонный мрак раскинет

Над нами тихий свой покров

И время к полночи придвинет

Стрелу медлительных часов,

Когда не спит в тиши природы

Одна счастливая любовь,

Тогда моей темницы вновь

Покину я немые своды…

Летучих остальных минут

Мне слишком тягостна потеря —

Но скоро аргусы заснут,

Замкам предательным поверя,

И я в обители твоей…

По скорой поступи моей,

По сладострастному молчанью,

По смелым, трепетным рукам,

По воспаленному дыханью

И жарким, ласковым устам

Узнай любовника – настали

Восторги, радости мои!..

О Лида, если б умирали

С блаженства, неги и любви!

Стихотворение варьирует темы двух эротических стихотворений Э.-Д. Парни, под одинаковым названием «Записка». Мотив затворов, запертой двери восходит еще к античным образцам. Позднее Пушкин начал править это стихотворение, но так и не довел работу до конца. В последних двух строках прозвучала тема, развитие которой мы увидим в его зрелых стихах.

К письму

В нем радости мои; когда померкну я,

Пускай оно груди бесчувственной коснется:

Быть может, милые друзья,

Быть может, сердце вновь забьется.

Элегическое четверостишие, очевидно, никак не связано с реальными событиями жизни поэта.

Сновидение

Недавно, обольщен прелестным сновиденьем,

В венце сияющем, царем я зрел себя;

Мечталось, я любил тебя —

И сердце билось наслажденьем.

Я страсть у ног твоих в восторгах изъяснял.

Мечты! ах! отчего вы счастья не продлили?

Но боги не всего меня теперь лишили:

Я только – царство потерял.

Стихотворение представляет собой вариацию известного мадригала Вольтера «Принцессе Ульрике Прусской» (1743 г.), который не раз переводили русские поэты.

Она

«Печален ты; признайся, что с тобой».

«Люблю, мой друг!» – «Но кто же тебя пленила?»

«Она». – «Да кто ж? Глицера ль, Хлоя, Лила?»

«О нет!» – «Кому ж ты жертвуешь душой?»

«Ах! ей!» – «Ты скромен, друг сердечный!

Но почему ж ты столько огорчен?

И кто виной? Супруг, отец, конечно…»

«Не то мой друг!» – «Но что ж?» – «Я ей не он».

Шутливое стихотворение в форме диалога с остроумной концовкой – форма, частно встречающаяся у французских эпиграмматистов XVIII в.

Делия – одно из самых популярных условных имен во французской любовной лирике XVII-начала XIX вв. Любовная тема, как и выбор имени героини, носят здесь чисто литературный характер.

Так же условно и подражательно стихотворение К Делии. Здесь, конечно, не описание любовного свидания, а страстное его желание.

Стихотворение являет собой образец «унылой элегии». К кому оно обращено, неизвестно. Вероятно, это условный адресат. Обращение к некоему собеседнику, которому не дано понять страданий лирического героя, поэтический прием, часто используемый в лирике 1820-1830-х гг. К событиям реальной жизни Пушкина здесь имеет отношение разве что осенняя меланхолия – элегия датируется 27 ноября 1817 г.

К ней

В печальной праздности я лиру забывал,

Воображение в мечтах не разгоралось,

С дарами юности мой гений отлетал,

И сердце медленно хладело, закрывалось.

Вас вновь я призывал, о дни моей весны,

Вы, пролетевшие под сенью тишины,

Дни дружества, любви, надежд и грусти нежной,

Когда, поэзии поклонник безмятежный,

На лире счастливой я тихо воспевал

Волнение любви, уныние разлуки —

И гул дубрав горам передавал

Мои задумчивые звуки…

Напрасно! Я влачил постыдной лени груз,

В дремоту хладную невольно погружался,

Бежал от радостей, бежал от милых муз

И – слезы на глазах – со славою прощался.

Но вдруг, как молнии стрела,

Зажглась в увядшем сердце младость,

Душа проснулась, ожила —

Узнала вновь любви надежду, скорбь и радость.

Все снова расцвело. Я жизнью трепетал,

Природы вновь восторженный свидетель,

Живее чувствовал, свободнее дышал,

Сильней пленяла добродетель…

Хвала любви, хвала богам!

Вновь лиры сладостной раздался голос юный,

И с звонким трепетом воскреснувшие струны

Несу к твоим ногам.

Разумеется слова об увядшем и хладеющем сердце – дать традиции унылой элегии. Однако здесь, в отличие от нее, лирический герой, пережив душевный кризис, возрождается к жизни, вновь обретает способность любить, творить и радоваться.».

1818 год

9 июня 1817 г. он закончил Лицей и началась его вольная, самостоятельную жизнь, к которой он так стремился.

В написанном позже послании Федору Юрьеву («Любимец ветреных Лаис…», 1822), товарищу по веселым и отнюдь не целомудренным забавам петербургского периода, содержится своеобразный автопортрет Пушкина:

А я, повеса вечно-праздный,

Потомок негров безобразный,

Взращенный в дикой простоте,

Любви не ведая страданий,

Я нравлюсь юной красоте

Бесстыдным бешенством желаний…

Разумеется, это самохарактеристика условна и стилизована. «Потомок негров», «дикая простота» – некие знаки, призванные создать определенный образ. Тем не менее, вероятно, здесь отмечены и какие-то живые черты молодого Пушкина.

Выздоровление

В январе 1818 г. поэт перенес серьезную болезнь, какую именно, мы не знаем. Позднее в автобиографических записках он писал: «Я занемог гнилою горячкой. Лейтон за меня не отвечал. Семья моя была в отчаяньи; но через 6 недель я выздоровел. <..> Чувство выздоровления одно из самых сладостных».

Тебя ль я видел, милый друг?

Или неверное то было сновиденье,

Мечтанье смутное, и пламенный недуг

Обманом волновал мое воображенье?

В минуты мрачные болезни роковой

Ты ль, дева нежная, стояла надо мной

В одежде воина с неловкостью приятной?

Так, видел я тебя; мой тусклый взор узнал

Знакомые красы под сей одеждой ратной:

И слабым шепотом подругу я назвал…

Но вновь в уме моем стеснились мрачны грезы:

Я слабою рукой искал тебя во мгле…

И вдруг я чувствую твое дыханье, слезы

И влажный поцелуй на пламенном челе…

Бессмертные, с каким волненьем

Желанья, жизни огнь по сердцу пробежал!

Я закипел, затрепетал…

И скрылась ты прелестным привиденьем.

Жестокий друг, меня томишь ты упоеньем:

Приди, меня мертвит любовь!

В молчаньи благосклонной ночи

Явись, волшебница: пускай увижу вновь

Под грозным кивером твои небесны очи,

И плащ, и пояс боевой,

И бранной обувью украшенные ноги…

Не медли, поспешай, прелестный воин мой,

Приди, я жду тебя: здоровья дар благой

Мне снова ниспослали боги,

А с ним и сладкие тревоги

Любви таинственной и шалости младой.

В письмах друзей содержатся неясные намеки на то, что это заболевание было связано с любовными похождениями. В этом смысле можно истолковать и строки из стихотворения 1818 г. «Когда сожмешь ты снова руку»: «Люби недевственного брата, ⁄ Страдальца чувственной любви». Видимо, юный поэт, вырвавшийся из Лицея, уже вкусил вожделенных радостей и, увы, сразу же за них поплатился. «Дева нежная», навестившая больного «в одежде воина», по некоторым источникам – Елизавета Шот-Шедель, петербургская «дама полусвета». Не исключено, что девица, переодетая гусаром, действительно, приходила навестить Пушкина во время болезни, однако в литературе высказывались сомнения в реальности этого эпизода: он имеет богатую литературную традицию. Стихотворение, развивающее одну из традиционных элегических тем, насыщено реминисценциями из Батюшкова и Тассо. Реальные события и литературные образы так прочно переплелись в этом стихотворении, что трудно их разграничить.

Мечтателю

Ты в страсти горестной находишь наслажденье;

Тебе приятно слезы лить,

Напрасным пламенем томить воображенье

И в сердце тихое уныние таить.

Поверь, не любишь ты, неопытный мечтатель.

О, если бы тебя, унылых чувств искатель,

Постигло страшное безумие любви;

Когда б весь яд ее кипел в твоей крови;

Когда бы в долгие часы бессонной ночи

На ложе медленно терзаемый тоской,

Ты звал обманчивый покой,

Вотще смыкая скорбны очи,

Покровы жаркие рыдая обнимал

И сохнул в бешенстве бесплодного желанья, —

Поверь, тогда б ты не питал

Неблагодарного мечтанья.

Нет, нет: в слезах упав к ногам

Своей любовницы надменной,

Дрожащий, бледный, исступленный,

Тогда б воскликнул ты к богам:

Отдайте, боги, мне рассудок омраченный,

Довольно я любил; отдайте мне покой…

Но мрачная любовь и образ незабвенный

Остались вечно бы с тобой.

Кто же этот «неопытный мечтатель», «унылых чувств искатель»? Традиционно считается, что Пушкин обращается здесь к Вильгельму Кюхельбекеру – наивному нескладному Кюхле, отставшем от товарищей в отношении любовных приключений. Но заслуживает внимания и другая версия: стихотворение обращено поэтом к самому себе, это его полемика с собственными «унылыми» элегиями 1816 г. Так или иначе, это совсем новые для Пушкина стихи. Такие выражения, как «страшное безумие любви», «сохнул в бешенстве бесплодного желанья», должно быть, свидетельствуют о незнакомых прежде состояниях. В стихотворении утверждается романтическая концепция «любви-страсти», пришедшей на смену элегической концепции «любви-мечтательства» Таким образом, текст говорит о смене литературных ориентиров и о новом жизненном опыте. Трудно сказать с уверенностью, что здесь явилось определяющим.

Прелестнице

К чему нескромным сим убором,

Умильным голосом и взором

Младое сердце распалять

И тихим, сладостным укором

К победе легкой вызвать?

К чему обманчивая нежность,

Стыдливости притворный вид,

Движений томная небрежность

И трепет уст и жар ланит?

Напрасны хитрые старанья:

В порочном сердце жизни нет…

Невольный хлад негодованья

Тебе мой роковой ответ.

Твоею прелестью надменной

Кто не владел во тьме ночной?

Скажи: у двери оцененной

Твоей обители презренной

Кто смелой не стучал рукой?

Нет, нет, другому свой завялый

Неси, прелестница, венок;

Ласкай неопытный порок,

В твоих объятиях усталый;

Но гордый замысел забудь:

Не привлечешь питомца музы

Ты на предательскую грудь.

Неси другим наемны узы,

Своей любви постыдный торг,

Корысти хладные лобзанья,

И принужденные желанья,

И златом купленный восторг!

Это стихотворение подтверждает, что опыт общения с «прелестницами» у Пушкина уже, очевидно, есть, равно как и опыт разочарования. Адресат неизвестен, скорее всего, это некий обобщенный образ. Послание перекликается со стихотворением Баратынского «Дориде («Зачем нескромностью двусмысленных речей…»). Возможно, оба стихотворения представляют собой переложение какого-то неизвестного французского подлинника. Как видим, несмотря на яркость жизненных впечатлений, они все так же сливаются у Пушкина с впечатлениями литературными.

«И я слыхал, что Божий свет…»

И я слыхал, что Божий свет

Единой дружбою прекрасен,

Что без нее отрады нет,

Что жизни б путь нам был ужасен,

Когда б не тихой дружбы свет.

Но слушай – чувство есть другое:

Оно и нежит, и томит,

В трудах, заботах и в покое

Всегда не дремлет и горит;

Оно мучительно, жестоко,

Оно всю душу в вас мертвит,

Коль язвы тяжкой <и> глубокой

Элей надежды не живит…

Вот страсть, которой я сгораю!..

Я вяну, гибну в цвете лет.

Но исцелится <не желаю>…

Тема стихотворения (оставшегося в рукописи) традиционна: сопоставление любви и дружбы как ведущих человеческих страстей было обычным в моралистической философии и литературе, как русской, так и западно-европейской, еще в XVIII в. Но и в этом, насквозь литературном тексте, лирический герой находит возможность высказать свою любимую мысль: лучше мучения любви, нежели ее отсутствие.

К***

Счастлив, кто близ тебя, любовник упоенный,

Без томной радости твой ловит светлый взор.

Движенья милые, игривый разговор

И след улыбки незабвенной.

Это незаконченное стихотворение представляет собой перевод второй оды Сапфо, популярная ода неоднократно переводилась как французскими, так и русскими поэтами. Стихотворение Пушкина близко к его двум черновым наброскам 1818–1819 гг.:

«Как сладостно!.. но боги, как опасно

Тебе внимать, твой видеть милый взор!..

Забуду ли улыбку, взор прекрасный

И огненный <………> разговор!

Волшебница, зачем тебя я видел —

<…………………………………..>

[Узнав тебя], блаженство я познал

И счастие мое возненавидел.

Лаиса, я люблю твой смелый <……> взор,

Неутол<имый жар>, открытые <?> желанья,

И непрерывные лобзанья,

И страсти полный разговор.

Люблю твоих очей я вызовы немые,

Восторги быстрые, живые

Лаиса – имя известной греческой гетеры VI в. до н. э., ставшее нарицательным во французской поэзии XVIII в. Из этих трех текстов последний в наибольшей степени проникнут чувственностью. Он перекликается со стихотворением Батюшкова «В Лаисе нравятся улыбка на устах…», где есть противопоставление «неопытной красы», «незрелой в таинствах любовного искусства» и вакхической страсти «владычицы любви». В пушкинских набросках подобного противопоставления нет, но в будущем оно прозвучит во многих произведениях Пушкина, вплоть до стихотворения «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…»

1819 год

Русалка

Над озером, в глухих дубровах.

Спасался некогда монах,

Всегда в занятиях суровых,

В посте, молитве и трудах.

Уже лопаткою смиренной

Себе могилу старец рыл

И лишь о смерти вожделенной

Святых угодников молил.

Однажды летом у порогу

Поникшей хижины своей

Анахорет молился Богу.

Дубравы делались черней;

Туман над озером дымился,

И красный месяц в облаках

Тихонько по небу катился.

На воды стал глядеть монах.

Глядит, невольно страха полный;

Не может сам себя понять…

И видит: закипели волны

И присмирели вдруг опять…

И вдруг… легка, как тень ночная,

Бела, как ранний снег холмов,

Выходит женщина нагая

И молча села у брегов.

Глядит на старого монаха

И чешет влажные власы.

Святой монах дрожит со страха

И смотрит на ее красы.

Она манит его рукою,

Кивает быстро головой…

И вдруг падучею звездою

Под сонной скрылася волной.

Всю ночь не спал старик угрюмый

И не молился целый день:

Перед собой с невольной думой

Все видел чудной девы тень.

Дубравы вновь оделись тьмою;

Пошла по облакам луна,

И снова дева над водою

Сидит, прелестна и бледна.

Глядит, кивает головою,

Целует издали шутя,

Играет, плещется волною,

Хохочет, плачет, как дитя,

Зовет монаха, нежно стонет…

«Монах, монах! Ко мне, ко мне!..»

И вдруг в волнах прозрачных тонет;

И все в глубокой тишине.

На третий день отшельник страстный

Близ очарованных брегов

Сидел и девы ждал прекрасной,

А тень ложилась средь дубров…

Заря прогнала тьму ночную:

Монаха не нашли нигде,

И только бороду седую

Мальчишки видели в воде.

Стихотворение, вероятно, является интерпретацией стихотворения Гете «Рыбак» в переводе Жуковского (1818). Здесь объединились две темы: шутливая тема грехопадения монаха (она присутствовала в ранних произведениях 1813 г. «К Наталье» и «Монах») и странная тема любви к русалке. Как увидим, этот сюжет почему-то очень занимал Пушкина на протяжении многих лет.

Платонизм

Я знаю, Лидинька, мой друг,

Кому в задумчивости сладкой

Ты посвящаешь свой досуг,

Кому ты жертвуешь украдкой

От подозрительных подруг.

Тебя страшит проказник милый,

Очарователь легкокрылый,

И хладной важностью своей

Тебе несносен Гименей.

Ты молишься другому богу,

Своей покорствуя судьбе;

Восторги нежные к тебе

Нашли пустынную дорогу.

Я понял слабый жар очей,

Я понял взор полузакрытый,

И побледневшие ланиты,

И томность поступи твоей —

Твой бог не полною отрадой

Своих поклонников дарит;

Его таинственной наградой

Младая скромность дорожит;

Он любит сны воображенья,

Он терпит на дверях замок,

Он друг стыдливый наслажденья,

Он брат любви – но одинок.

Когда бессонницей унылой

Во тьме ночной томишься ты,

Он оживляет тайной силой

Твои неясные мечты;

Вздыхает нежно с бедной Лидой

И гонит тихою рукой

И сны, внушенные Кипридой,

И сладкий, девственный покой.

В уединенном упоеньи

Ты мыслишь обмануть любовь;

Напрасно! – в самом наслажденьи

Тоскуешь и томишься вновь…

Амур ужели не заглянет

В неосвященный твой приют?

Твоя краса, как роза, вянет,

Минуты юности бегут.

Ужель мольба моя напрасна?

Забудь преступные мечты —

Не вечно будешь ты прекрасна,

Не для себя прекрасна ты.

Стихотворение представляет собой вольный перевод фрагмента из поэмы Парни «Взгляд на Цитеру» (1787 г.), где речь идет о девушке, которая мечтает о любви, но страшится и бога любви «милого проказника» Амура, и важного бога брака Гименея. Поэт призывает ее отдаться любви, ибо юность и красота не вечны. Высказывалось предположение, опирающееся на некоторые замечания в письмах А. И. Тургенева и П. А. Вяземского, что у стихотворения есть реальный адресат – семнадцатилетняя Софья Станиславовна Потоцкая, дочь известной в Петербурге красавицы-гречанки С. К. Клавоне. Однако из переписки А. И. Тургенева и Вяземского следует, скорее, другое: пушкинское стихотворение можно было отнести к Потоцкой, но это не означает, что оно было обращено именно к ней. Иначе говоря, мы имеем дело с емким поэтическим текстом, в котором можно найти отзвуки реальных лиц и событий. Образ увядающей розы («Твоя краса, как роза, вянет») в дальнейшем станет одним из сквозных образов пушкинской лирики.

Дорида

В Дориде нравятся и локоны златые,

И бледное лицо, и очи голубые.

Вчера, друзей моих оставя пир ночной,

В ее объятиях я негу пил душой;

Восторги быстрые восторгами сменялись,

Желанья гасли вдруг и снова разгорались;

Я таял; но среди неверной темноты

Другие милые мне виделись черты,

И весь я полон был таинственной печали,

И имя чуждое уста мои шептали.

Существует предположение, что прототипом Дориды является Ольга Масон (см.: «Ольга, крестница Киприды). Правда, в подтверждение можно привести только один факт: на сохранившемся миниатюрном портрете внешность Масон соответствует поэтическому описанию Дориды: «локоны златые», «бледное лицо», «очи голубые». Однако все это – традиционный портрет красавицы, позднее иронически обыгранный в романе «Евгений Онегин»: «Глаза, как небо, голубые, ⁄ Улыбка, локоны льняные…»

Гораздо интереснее нетривиальная лирическая ситуация стихотворения, которая позднее будет развита Пушкиным в поэме «Кавказский пленник»: «В объятиях подруги страстной ⁄ Как тяжко думать о другой».

1820 год

Ему исполнился двадцать один год, по меркам того времени он уже считается взрослым мужчиной. По своей внутренней хронологии он очень быстро взрослел, взрослела и его любовная лирика.

Дориде

Я верю: я любим; для сердца нужно верить.

Нет, милая моя не может лицемерить;

Все непритворно в ней: желаний томный жар,

Стыдливость робкая харит бесценный дар.

Нарядов и речей приятная небрежность

И ласковых имен младенческая нежность.

В рукописи имеется помета Пушкина: «Подражание древним или как хотите». Последняя строка стихотворения: «И ласковых имен младенческая нежность» является буквальным переводом строки из XXVI элегии Андре Шенье. Пушкинское определение жанра своего произведения не противоречит выбору литературного источника. По признанию Пушкина в письме к Вяземскому от 5 июля 1824 г., Шенье для него «из классиков классик, от него так и несет древней греческой поэзией».

Вл. Ходасевич считал, что стихотворения «Дорида» и «Дориде» составляют пару: в одном поэт уверяет себя в «непритворности» возлюбленной, а в другом сам убеждается в способности в объятиях одной женщины вспоминать другую. Однако, скорее всего, ничего, кроме условного имени героини, эти стихотворения не связывает.

Стихотворение «Дориде» не имеет реального адресата, родившись, в сущности, из одной строчки Шенье, оно являет собою образец поэтической фантазии. Воображение поэта, оттолкнувшись от строки Шенье, создает выразительный и психологически достоверный женский образ.

Известно три мадригала, написанные Пушкиным в 1817-начале 1820 гг. Адресаты двух из них, изящных и вполне традиционных, не установлены.

Мадригал М…ой

О вы, которые любовью не горели,

Взгляните на нее: узнаете любовь.

О вы, которые уж сердцем охладели,

Взгляните на нее: полюбите вы вновь!

К А. Б.***

Что можем наскоро стихами молвить ей?

Мне истина всего дороже.

Подумать не успев, скажу: ты всех милей;

Подумав, я скажу все то же.

Адресаты первых двух мадригалов не установлены, третий связан с театральными увлечениями молодого Пушкина.

<В альбом Е. Я. Сосницкой>

Вы съединить могли с холодностью сердечной

Чудесный жар пленительных очей.

Кто любит вас, тот очень глуп, конечно;

Но кто не любит вас, тот во сто раз глупей.

Эпиграмма адресована Елене Яковлевне Сосницкой (урожд. Воробьева; 1800–1855), дочери известного певца Я. С. Воробьева, жене (с 1817) актера И. И. Сосницкого. Сосницкая дебютировала как драматическая актриса в 1814 г. и считалась одной из лучших учениц А. А. Шаховского. На «чердаке» Шаховского, где Пушкин начинает бывать с декабря 1817 г., и состоялось, скорее всего, личное знакомство поэта с Сосницкой. Его увлечение было недолгим – вскоре он стал равнодушен к чарам молодой актрисы, многим тогда кружившей голову. По свидетельству актера и драматурга Н. И. Куликова, Пушкин говорил о Сосницкой: «Я сам в молодости, когда она была именно прекрасной Еленой, попался было в сеть, но взялся за ум и отделался стихами». 27 октября 1819 г. Пушкин писал П. Б. Мансурову из Петербурга: «Сосницкая и кн. Шаховской толстеют и глупеют, – я в них не влюблен».

Мадригал интересен тем, что комплиментарная форма здесь не помешала поэту создать живой женский образ. Смысл пушкинского четверостишия, построенного на парадоксах, проясняет характеристика, данная актрисе Н. И. Куликовым: «Она была кокетка, любила, чтобы все влюблялись в нее и ухаживали за нею, а сама была холодна. Пушкин сразу понял ее и написал ей в альбом стихи, которые, разбирая в настоящее время, удивляешься, как в 4 строках он сумел выразить всю ее характеристику».

«Ольга, крестница Киприды…»

Ольга, крестница Киприды,

Ольга, чудо красоты,

Как же ласки и обиды

Расточать привыкла ты!

Поцелуем сладострастья

Соблазнительного счастья

Назначаешь тайный час.

Мы с горячкою любовной

Прибегаем в час условный,

В дверь стучим – но в сотый раз

Слышим твой коварный шепот,

И служанки сонный ропот,

И насмешливый отказ.

Ради резвого разврата,

Приапических затей,

Ради неги, ради злата,

Ради прелести твоей,

Ольга, жрица наслажденья,

Внемли наш влюбленный плач —

Ночь восторгов, ночь забвенья

Нам наверное назначь.

Когда написано это стихотворение, точно не известно, очевидно, в петербургский период жизни Пушкина (вторая половина 1817 – начало 1820 гг.) По сведениям П. В. Анненкова, адресат стихотворения – Ольга Массон, одна из петербургских «прелестниц». П. И. Бартенев именовал ее куда более определенно петербургской «непотребницей». Видимо, она вела весьма бурную жизнь, открыто жила на содержании, но в дальнейшем, впрочем, вышла замуж и сделалась почтенной дамой. Содержание пушкинского стихотворения не оставляет сомнений в образе жизни адресата, но «резвый разврат» и «приапические затеи» ничуть не смущают автора. Стихотворение получилось таким же беззаботным и легкомысленным, как и его юные герои.

<Е. П. Бакуниной >

Напрасно воспевать мне ваши именины

При всем усердии послушности моей;

Вы не милее в день святой Екатерины

Затем, что никогда нельзя быть вас милей.

Четверостишие-мадригал было написано по случаю дня именин Бакуниной. Именины Екатерины приходятся на 24 ноября, но в каком году Пушкин посвятил Бакуниной свой мадригал, точно не известно. Из содержания стихотворения явствует, что просьба о стихотворном поздравлении исходила от самой Бакуниной. Скорее всего, этот непринужденный и изящный поэтический комплимент был написан уже после окончания Лицея, когда полудетская влюбленность поэта сменилась обычной светской любезностью.

<На Колосову>

Все пленяет нас в Эсфири:

Упоительная речь,

Поступь важная в порфире,

Кудри черные до плеч,

Голос нежный, взор любови,

Набеленная рука,

Рамалеванные брови

И широкая нога!

Адресат эпиграммы – молодая актриса Александра Михайловна Колосова, в замужестве Каратыгина. Пушкин познакомился с ней летом 1818 г. и вскоре сделался своим человеком в доме. Судя по воспоминаниям Каратыгиной, в то время она относилась к Пушкину с симпатией, но несколько снисходительно. В ее глазах он был только милый забавный мальчик, шалун и озорник. Злую и язвительную эпиграмму на свое выступление в роли Эсфири в одноименной трагедии Расина, она расценила как совершенно неожиданный и несправедливый выпад. Каратыгина утверждала, что какой-то недоброжелатель убедил Пушкина, что она называла его «мартышкой», имея в виду его некрасивое лицо. Версия не поддается проверке, но представляется правдоподобной: насмешки поэта над внешностью актрисы можно объяснить только какой-то личной и болезненной обидой. После возвращения Пушкина из ссылки между молодыми людьми снова установились теплые дружеские отношения. А слова «кудри черные до плеч» были повторены поэтом в описании внешности Владимира Ленского.

Некоторые стихотворения этого периода сохранились только в черновиках и набросках. Три наброска связаны между собой легкой стилизацией под античную лирику.

Как сладостно!.. но, боги, как опасно

Тебе внимать, твой видеть милый взор!..

Забуду ли улыбку, взор прекрасный

И огненный <…………> разговор!

Волшебница, зачем тебя я видел —

<…………………………………>

[Узнав тебя], блаженство я познал

И счастие мое возненавидел.

– —

Лаиса, я люблю твой смелый <………> взор,

Неутол<имый> жар, открытые <?>желанья,

И непрерывные лобзанья,

И страсти полный разговор.

Люблю твоих очей я вызовы немые,

Восторги быстрые, живые

– —

«Оставь, о Лезбия, лампаду

Близ ложа тихого любви

Два наброска не похожи на другие, в них намечена исповедальная интонация:

Позволь душе моей открыться пред тобою

И в дружбе сладостной отраду почерпнуть.

Скучая жизнию, томимый суетою,

[Я жажду] близ тебя, друг нежный, отдохнуть…

Ты помнишь, милая, – зарею наших лет,

Младенцы, мы <………..> любить умели…

Как быстро наших лет <……….> улетели

______________

В кругу чужих, в немилой стороне

Я мало жил и наслаждался мало!

И дней моих печальное начало

Наскучило, давно постыло мне!

К чему мне жизнь? Я не рожден для счастья,

[Для радостей], для дружбы, для забав.

<…………………………………> избежав,

Я хладно пил из чаши сладострастья.

Ты мне велишь открыться пред тобою

<……………….> дерзал я обо<жать?>.

Но страсть одна повелевала мною —

Тексты не позволяют судить даже гипотетически об адресате. Вполне вероятно, что это адресат условный. Наброски, так и не воплотившиеся в завершенные стихотворения, позволяют догадываться об определенном внутреннем смятении лирического героя. Он уже не новичок в «науке страсти нежной». Он прошел и этап элегических мечтаний, и этап упоения чувственной страстью. Ему хочется чего-то нового, другого, того, что он лишь пытается выразить в слове.

«Напрасно, милый друг, я мыслил утаить…»

Напрасно, милый друг, я мыслил утаить

Обманутой души холодное волненье.

Ты поняла меня – проходит упоенье,

Перестаю тебя любить…

[Исчезли навсегда часы] очарованья,

Пора прекрасная прошла,

Погасли юные желанья,

Надежда в сердце умерла.

Нам неизвестно имя этого «милого друга», но гораздо важнее другое: бурные развлечения юности не помешали глубоким и чистым чувствам развиться в душе поэта. В теплой, нежной интонации слов, обращенных к женщине, которую он уже не любит, впервые наметились психологические коллизии его зрелых стихотворений.

Весной 1820 г. Пушкин, высланный из столицы за вольнодумные стихи и дерзкие эпиграммы, выезжает на юг. Заканчивается целый период его жизни и начинается новый.

«Погасло дневное светило…»

Погасло дневное светило;

На море синее вечерний пал туман.

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

Я вижу берег отдаленный,

Земли полуденной волшебные края;

С волненьем и тоской туда стремлюся я,

Воспоминаньем упоенный….

И чувствую: в очах родились слезы вновь;

Душа кипит и замирает;

Мечта знакомая вокруг меня летает;

Я вспомнил прежних лет безумную любовь,

И все, чем я страдал, и все, что сердцу мило,

Желаний и надежд томительный обман…

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

Лети, корабль, неси меня к пределам дальным

По грозной прихоти обманчивых морей,

Но только не к брегам печальным

Туманной родины моей,

Страны, где пламенем страстей

Впервые чувства разгорались,

Где музы нежные мне тайно улыбались,

Где рано в бурях отцвела

Моя потерянная младость,

Где легкокрылая мне изменила радость

И сердце хладное страданью предала.

Искатель новых впечатлений,

Я вас бежал, отечески края;

Я вас бежал, питомцы наслаждений,

Минутной младости минутные друзья;

И вы, наперсницы порочных заблуждений,

Которым без любви я жертвовал собой,

Покоем, славою, свободой и душой,

И вы забыты мной, изменницы младые,

Подруги тайные моей весны златые,

И вы забыты мной… Но прежних сердца ран,

Глубоких ран любви, ничто не излечило…

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан…

Стихотворение написано в конце августа 1820 г., он уже полон новых впечатлений, уже очарован югом и морем. Резкая перемена обстановки и привычного образа жизни позволяет ему спокойно оценить пролетевшие годы и, разумеется, осмыслить свой любовный опыт. В стихотворении биографические реалии тесно переплетаются с традиционными элегическими мотивами.

Что здесь принадлежит реальности, а что – воображению? Быть может, он и сам не смог бы дать исчерпывающий ответ на такой вопрос. Как бы то ни было, все это в равной степени является реальностью лирического сюжета.

«Увы, зачем она блистает…»

Увы, зачем она блистает

Минутной, нежной красотой?

Она приметно увядает

Во цвете юности живой…

Увянет! Жизнью молодою

Недолго наслаждаться ей;

Недолго радовать собою

Счастливый круг семьи своей,

Беспечной, милой остротою

Беседы наши оживлять

И тихой, ясною душою

Страдальца душу услаждать.

Спешу, в волненьи дум тяжелых,

Сокрыв уныние мое,

Наслушаться речей веселых

И наглядеться на нее.

Смотрю на все ее движенья,

Внимаю каждый звук речей,

И миг единый разлученья

Ужасен для души моей.

Стихотворение написано, скорее всего, в Гурзуфе и предположительно, посвящено одной из сестер Раевских (по одной версии – Елене, по другой Екатерине). «Все его дочери – прелесть», – писал Пушкин брату о дочерях Н. Н. Раевского 24 сент. 1820 г. Более вероятно, что речь идет о Елене, ведь она была серьезно больна. Здесь впервые у Пушкина появляется лирический мотив любования вянущей, гибнущей красотой. Он получит свое развитие в нескольких, написанных позднее, произведениях Пушкина.

К***

Зачем безвременную скуку

Зловещей думою питать

И неизбежную разлуку

В уныньи робком ожидать?

И так уж близок день страданья!

Один, в тиши пустых полей,

Ты будешь звать воспоминанья

Потерянных тобою дней, —

Тогда изгнаньем и могилой,

Несчастный, будешь ты готов

Купить хоть слово девы милой,

Хоть легкий шум ее шагов.

Адресат стихотворения неизвестен, но, вполне вероятно, что и оно навеяно общением с Еленой Раевской. Впрочем, из текста стихотворения неясно, почему грядет «неизбежная разлука» с «девой милой»? Страшится ли он ее смерти или же просто ждет ее отъезда? Неясность лирического сюжета является одним из средств поэтического внушения или суггестии.

Отступление третье: о суггестивности лирической поэзии

Термин «суггестивность» (от французского suggestion – внушение) в самом общем своем смысле употребляется в литературоведении для обозначения невысказанного, но ощутимого. Суггестивная атмосфера – это атмосфера, исподволь внушенная теми или иными средствами поэтики. Знаменитые филологи (А. Потебня, Б. В. Томашевский, Л. Я. Гинзбург) разными словами говорят об одном: в поэзии есть определенное соотношение между сказанным и внушенным, лирика создает впечатление «возможного значения», поэтические образы оживляются в восприятии читателя, говорят ему иное и большее, нежели в них непосредственно заключено.

Основа этого явления коренится в самой природе литературного творчества: художественные тексты тем и отличаются от текстов научных и публицистических, что несут в себе некую скрытую информацию, которая «закодирована» так или иначе в самой художественной форме. Особенно очевидно выступает это свойство художественного текста в лирической поэзии. При этом «тайна» лирической поэзии состоит в том, что характер читательских ассоциаций задан поэтическим текстом, поток их исподволь направляется в то или иное русло.

Суггестивность лирики Пушкина, в отличие, скажем, от лирики Мандельштама, отнюдь не бросается в глаза. Допустимо и усомниться, существует ли это явление в пушкинской поэзии? Есть ли в ней это расхождение между названным и внушенным? Ведь стала уже общим местом выношенная не одним поколением исследователей мысль об объективности и точности каждого пушкинского поэтического слова. Но в чем же тогда состоит мощный лирический потенциал его стихотворений?

Трудность анализа пушкинских стихотворений в том, что они очень просты. Это не парадокс: филологам хорошо известно, что сложные стихи анализировать гораздо легче, чем простые. Сложные действительно понятней: они властно организуют сам образ мышления читателя; причудливость образов, неожиданность сравнений и метафор подталкивают мысль, подсказывают путь к постижению скрытого смысла. Восприятие сложных стихов – трудный и напряженный мыслительный процесс, но он направлен, организован, можно сказать, навязан читателю поэтическим текстом. Пушкинский же текст прост и ясен, он не задает читателю никаких загадок; но он и не дает никакого направления его воспринимающей мысли. Его нельзя «понять» в том смысле, что нельзя пройти через него, как через средство, выйдя из него с вновь обретенным знанием, как с достигнутой целью. Тем не менее, поэтические тексты

Пушкина, в которых все, казалось бы, прямо высказано, мощно продуцируют невысказанное. Что именно? Это зависит от нас. Поэтические образы и символы дремлют в нераскрытых книгах, ожидая чуткого и внимательного читателя. Лирическое стихотворение – это, в сущности, определенное состояние души, выраженное в такой словесной форме, которая способна вызвать соответствующее состояние и у читателя. И только тогда, когда читатель откликнулся, когда в его сознании возникли образы, эмоции, ассоциации, – стихотворение обретает полноту смысла, «осуществляется» вполне.

«Редеет облаков летучая гряда…»

Редеет облаков летучая гряда.

Звезда печальная, вечерняя звезда!

Твой луч осеребрил увядшие равнины,

И дремлющий залив, и черных скал вершины.

Люблю твой слабый свет в небесной вышине,

Он думы разбудил, уснувшие во мне.

Я помню твой восход, знакомое светило,

Над мирною страной, где все для взоров мило,

Где стройны тополи в долинах вознеслись,

Где дремлет нежный мирт и темный кипарис

И сладостно шумят полуденные волны;

Там некогда в горах, сердечной неги полный,

Над морем я влачил задумчивую тень,

И дева юная во мгле тебя искала,

И именем своим подругам называла.

В стихотворении отразились его живые впечатления от пребывания в Крыму и в Каменке, имении Давыдовых. В осеннем пейзаже угадывается залив реки Тясмина в Каменке, а в описании прекрасного летнего пейзажа отозвались воспоминания о Гурзуфе. Какая именно звезда имеется здесь в виду, точно выяснить не удалось. Посылая стихотворение в альманах «Полярная звезда», Пушкин просил его издателя Александра Бестужева не публиковать трех последних строк, где говорится о юной деве, называвшей вечернюю звезду своим именем, и негодовал, когда его просьба не была исполнена.

Поэтические обращения к вечерней звезде – давняя традиция европейской литературы, восходящая к идиллии греческого лирика Биона, жившего в III–II вв. до нашей эры. Французские переводы Биона были, безусловно, знакомы Пушкину. Однако в письмах Бестужеву Пушкин уверял, что его возмутило предание гласности интимной подробности, связанной с любимой женщиной.

Кто же эта женщина? Существует предположение, что элегия посвящена Екатерине Раевской. Оно основывается, главным образом, на тех же строчках «И дева юная во мгле тебя искала ⁄ И именем своим подругам называла». Муж Екатерины М. Ф. Орлов писал ей 3 июля 1823 г.: «Среди стольких дел, одно другого скучнее, я вижу твой образ, как образ милого друга, и приближаюсь к тебе или воображаю тебя близкой всякий раз, как я вижу памятную Звезду (fameuse Etoile), которую ты мне указала. Будь уверена, что едва она восходит над горизонтом, я ловлю ее появление с моего балкона». Правда, неизвестно, откуда мог знать об этом Пушкин. Если же женщина называла свою звезду не только мужу, но и всем знакомым, в чем тогда интимность этой подробности?

На роль адресата элегии, еще с меньшими основаниями, предлагались и другие дочери Раевского: Елена и Мария. Традиционно это стихотворение связывается с темой «утаенной любви» Пушкина.

1821 год

В южной ссылке он пишет свои «южные», романтические поэмы («Цыганы», «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан») и переживает романтические влюбленности. Он еще очень молод и упоен радостью жизни. В незаконченном послании к В. Ф. Раевскому 1822 г. («Ты прав, мой друг, – напрасно я презрел…») он пишет:

«Я знал любовь не мрачною тоской,

Не безнадежным заблужденьем,

Я знал любовь прелестною мечтой,

Очарованьем, упоеньем».

Нет причин подвергать сомнению это признание.

Насколько можно судить по мемуарной литературе, он увлекался в это время многими девушками: современники называют дочерей Николая Раевского: Марию, Елену и Екатерину, Пульхерию Варфоломей, Екатерину Стамо, Калипсо Полихрони. Эти женщины лишь условно соотносятся с адресатами его любовной лирики.

Дева

Я говорил тебе: страшися девы милой!

Я знал: она сердца влечет невольной силой.

Неосторожный друг, я знал: нельзя при ней

Иную замечать, иных искать очей.

Надежду потеряв, забыв измены сладость,

Пылает близ нее задумчивая младость;

Любимцы счастия, наперсники судьбы

Смиренно ей несут влюбленные мольбы;

Но дева гордая их чувства ненавидит

И, очи опустив, не внемлет и не видит.

Образ «гордой девы» («гордой девы идеал», который упоминает Пушкин в «Отрывках из путешествия Онегина») был непременной принадлежностью романтического канона, столь актуального для творчества Пушкина периода южной ссылки. В отношении к неприступной «деве» не чувствуется неприязненной иронии, отчетливо звучащей в строках из «Евгения Онегина» о красавицах с брегов Невы: «Внушать любовь для них – беда, /Пугать людей для них – отрада». Возможно, спокойная интонация объясняется тем, что лирический субъект выступает здесь не в качестве действующего лица, а некоего «третьего», наблюдателя, описывающего со стороны отношения девы и ее несчастливых поклонников. В этом стихотворении впервые у Пушкина возникает тема опасной и губительной власти женщины, которая с такой силой прозвучит в сказке-фантасмагории «Золотой петушок».

«Умолкну скоро я. Но если в день печали…»

Умолкну скоро я. Но если в день печали

Задумчивой игрой мне струны отвечали;

Но если юноши, внимая молча мне,

Дивились долгому любви моей мученью;

Но если ты сама, предавшись умиленью,

Печальные стихи твердила в тишине

И сердца моего язык любила страстный;

Но если я любим… позволь, о милый друг,

Позволь одушевить прощальный лиры звук

Заветным именем любовницы прекрасной.

Когда меня навек обымет смертный сон,

Над урною моей промолви с умиленьем:

Он мною был любим, он мне был одолжен

И песен и любви последним вдохновеньем.

Мой друг, забыты мной следы минувших лет…

Мой друг, забыты мной следы минувших лет

И младости моей мятежное теченье.

Не спрашивай меня о том, чего уж нет,

Что было мне дано в печаль и в наслажденье,

Что я любил, что изменило мне.

Пускай я радости вкушаю не вполне;

Но ты, невинная, ты рождена для счастья.

Беспечно верь ему, летучий миг лови:

Душа твоя жива для дружбы, для любви,

Для поцелуев сладострастья;

Душа твоя чиста: унынье чуждо ей;

Светла, как ясный день, младенческая совесть.

К чему тебе внимать безумства и страстей

Незанимательную повесть?

Она твой тихий ум невольно возмутит;

Ты слезы будешь лить, ты сердцем содрогнешься;

Доверчивой души беспечность улетит,

И ты моей любви, быть может, ужаснешься.

Быть может, навсегда… Нет, милая моя,

Лишиться я боюсь последних наслаждений.

Не требуй от меня опасных откровений:

Сегодня я люблю, сегодня счастлив я.

Вполне вероятно, что в основе лирического сюжета этих элегий вообще нет реальной биографической ситуации, следовательно, нет и конкретных адресатов. Элегия «Мой друг, забыты мной следы минувших лет…» может быть прочитана как отрывок из романтической поэмы, где изображены герой и героиня. «Он» – зрелый мужчина, на личность которого наложил свой роковой отпечаток тяжелый и мучительный душевный опыт. «Она» – юная, наивная и неискушенная девушка, видящая в жизни лишь светлые стороны и ожидающая только счастья. Очевидно, что «он» оказывается близок к мужским, а «она» – к женским образам южных поэм: «Кавказского пленника», «Цыган», «Бахсисарайского фонтана».

Элегия представляется одним из этапов в развитии сквозного любовного сюжета, прослеживаемого в творчестве Пушкина. Так, в «Кавказском пленнике» пресыщенный и разочарованный герой не способен ответить на любовь; в элегии он любит, но между ним и девушкой неодолимой преградой стоит его прошлое; в «Бахчисарайском фонтане» герой отвергнут, ибо сила его страсти пугает и отталкивает избранницу; в «Цыганах» герой убивает возлюбленную, не принимающую его отношения к жизни и к любви.

Сравнение двух элегий: «Мой друг, забыты мной…» и «Умолкну скоро я…» рождает предположение, что их лирические герои воплощают в себе разные стороны личности Пушкина. Этих героев можно соотнести с героями пушкинского романа в стихах: Онегиным и Ленским. Разумеется, такое соотнесение условно и приблизительно. Герой элегии «Мой друг, забыты мной…» находится в психологической ситуации, неизвестной Евгению Онегину. Встретив любовь чистой и доверчивой девушки, он беспокоится не о своей «постылой свободе», а о том, чтобы не возмутить ясное спокойствие юной души, не разрушить ее наивные и светлые представления о жизни.

Герой элегии «Умолкну скоро я…», в отличие от Ленского, говорит о своей близкой смерти как о чем-то неизбежном, а не возможном. Но обе элегии явились первыми попытками Пушкина постичь изнутри определенный психологический тип, примерить его к собственному характеру и мироощущению. Что они говорят о самом поэте? Ему понятны чувства и переживания лирических героев, понятны и в чем-то, наверное, близки. Но его герои – не он, и не стоит искать в его жизни аналогичные сюжеты.

Кокетке

Послушайте: вам тридцать лет,

Да, тридцать лет – немногим боле:

Мне за двадцать; я видел свет,

Кружился долго в нем на воле;

Уж клятвы, слезы мне смешны;

Проказы утомить успели;

Вам также с вашей стороны

Измены, верно, верно, надоели;

Остепенясь, мы охладели,

Некстати нам учиться вновь.

Мы знаем: вечная любовь

Живет едва ли три недели.

Сначала были мы друзья,

Но скука, случай, муж ревнивый…

Безумным притворился я,

Вы притворилися стыдливой,

Мы поклялись… потом…увы!

Потом забыли клятву нашу;

Клеона полюбили вы,

А я наперсницу Наташу.

Мы разошлись; до этих пор

Все хорошо, благопристойно,

Могли б мы жить без дальних ссор

Опять и дружно и спокойно.

Оставим юный пыл страстей,

Когда мы клонимся к закату,

Вы – старшей дочери своей,

Я – своему меньшому брату.

Им можно с жизнию шалить

И слезы впредь себе готовить,

Еще пристало им любить,

А нам пора уже злословить.

У этого стихотворения есть реальный и весьма яркий адресат – Аглая Антоновна Давыдова, урожденная де Граммон (1787–1847). Она была замужем за А. Л. Давыдовым, сводным братом Н. Н. Раевского-старшего. Общение Пушкина с Давыдовым и его женой относится ко времени пребывания поэта в Кишиневе, Каменке (имении Давыдовых), Киеве и Одессе (1820–1824 гг.). Аглая Антоновна славилась кокетством и легкостью поведения; за ее супругом прочно закрепилось звание рогоносца (Об этом пишет Пушкин в стихотворении 1824 г. «Давыдову» («Нельзя, мой толстый Аристипп…»). По свидетельству современника, эта женщина «…весьма хорошенькая, ветреная и кокетливая, как истая француженка, искала в шуме развлечений средство не умереть от скуки в варварской России. Она в Каменке была магнитом, привлекающим к себе всех железных деятелей александровского времени. От главнокомандующих до корнетов, все жило и ликовало в селе Каменке, но главное – умирало у ног прелестной Аглаи».

Пушкин тоже на какое-то время увлекся Аглаей, позже он включил ее в «Дон-Жуанский список». Судя по тексту стихотворения, поэт когда-то уверял Аглаю, что будет ей верным. Но эти клятвы являлись, конечно, поэтическим преувеличением, увлечение Пушкина было недолгим. Аглая была разочарована быстрым охлаждением молодого поэта и, видимо, стала преследовать его упреками. В результате опытная кокетка потерпела двойное поражение: не только потеряла поклонника, но и получила от него весьма ядовитую отповедь в стихах. Женщину, которая была значительно старше поэта, не могли не уязвить его иронические рассуждения об их возрасте. Двадцатидвухлетний поэт, разумеется, шутя писал, что он «клонится к закату» и собирается оставить «юный пыл страстей», а женщине на четвертом десятке было уже не до смеха. Видимо, Аглая постаралась не остаться в долгу и чем-то очень обидела Пушкина. Не исключено, что он, в свою очередь, зло высмеял именно ее в других стихотворениях, которые были не из тех, что показывают дамам.

«А son amant Egle sans resistance»

Перевод:

Своему любовнику Аглая без сопротивления

Уступила – но он, бледный и бессильный,

Суетился – и, наконец, в изнеможении,

Совсем запыхавшись, удовлетворился… поклоном.

Агния высокомерным тоном: «Сударь,

Скажите, почему же мой вид

Вас леденит? Не объясните ли вы мне причину?

Что это, отвращение?» – «Боже мой, совсем дру —

гое». —

«Избыток любви?» – «Нет, избыток уважения».

«Иной имел мою Аглаю…»

Иной имел мою Аглаю

За свой мундир и черный ус,

Другой за деньги – понимаю,

Другой за то, что был француз.

Клеон – умом ее стращая,

Дамис – за то, что нежно пел;

Скажи теперь, мой друг Аглая,

За что твой муж тебя имел?

В марте 1823 г., посылая последнюю эпиграмму (вместе с другой, вовсе невозможной для публикации) П. А. Вяземскому, Пушкин приписал: «Этих двух не показывай никому – ни Денису Давыдову». Пушкинские слова содержат намек или на адресата эпиграммы, или на возможность применения ее к Давыдовой. Последнее вполне вероятно: имя Аглая не дает указаний на реального адресата, так же как Клеон и Дамис оно является условным литературным именем, широко употреблявшимся во французской легкой поэзии.

«Христос воскрес»

Христос воскрес, моя Ревекка!

Сегодня, следуя душой

Закону Бога-человека,

С тобой целуюсь, ангел мой.

А завтра к вере Моисея

За поцелуй я, не робея,

Готов, еврейка, приступить —

И даже то тебе вручить,

Чем можно верного еврея

От православных отличить.

Адресат этого веселого и фривольного стихотворения неизвестен. Возможно, среди многочисленных кишиневских знакомых Пушкина, в самом деле, была некая молодая еврейка. Может быть, обращение к еврейке – условный прием, позволяющий дерзко сострить, предлагая «вручить» ей то, «чем можно верного еврея ⁄ От православных отличить».

Прекрасная еврейка имеется в виду в дружеском послании, обращенном к Н. С. Алексееву, кишиневскому знакомому Пушкина. «Алексееву «(«Мой милый, как несправедливы твои ревнивые мечты…») «Ревнивые мечты» адресата – его подозрения, что Пушкин ухаживает за его возлюбленной, Марией Егоровной Эйхфельдт, которой посвящен мадригал «Ни блеск ума, ни стройность платья». Алексеев долго не хотел знакомить Пушкина со своей любимой, опасаясь соперничества. В письме Пушкина к Алексееву от 26 дек. 1830 г., которое он начинает автоцитатой – первыми строками из своего послания, упоминается о «еврейке, которую так долго и так упорно ты таил от меня…».

Лирический субъект стихотворения, «наперсник» – одна из масок, которую периодически примерял Пушкин. В поэме Гаврилиада, написанной в том же году, поэт, рассуждая о «странностях любви», называет в качестве одной из них желание влюбленного иметь наперсника. Сперва наперсник необходим для того, чтобы поделиться с ним «восторгами» любви, а затем, когда любовь пройдет, для того, чтобы «оживить о ней воспоминанье». В стихотворении, где при отсутствии текстуальных совпадений (за исключением слова «наперсник») повторяется та же мысль, поэт выступает одновременно в двух ролях: как «наперсник осторожный» он выслушивает своих «неопытных друзей», и с ними, как с наперсниками, он оживляет собственные воспоминания и «молод юностью чужой». Та же тема возникает в написанной через два года II главе Евгения Онегина, стр. XVIII–XIX, где Онегин становится наперсником Ленского. Здесь Пушкин использует сравнение наперсника с инвалидом, из послания Алексееву, ср.: «Так точно старый инвалид» – «В любви считаясь инвалидом». Совершенно новый поворот этой темы возникнет через несколько лет в стихотворении Наперсник.

Дионея

Хромид в тебя влюблен: он молод, и не раз

Украдкою вдвоем мы замечали вас;

Ты слушаешь его, в безмолвии краснея;

Твой взор потупленный желанием горит,

И долго после, Дионея,

Улыбку нежную лицо твое хранит.

В этом антологическом стихотворении Пушкин развивает тему V элегии Шенье. В отличие от французского поэта, Пушкин описал не робкую, таимую от всех, а счастливую и уже разделенную первую любовь молодой девушки. В то время как в элегии Шенье к влюбленной девушке обращается умудренный в любовных делах друг, «Дионея» в ее первоначальной редакции написана от лица подруги, нежно сочувствующей этой любви: «Подруга милая! Я знаю, отчего ⁄ Ты с нынешней весной от наших игр отстала». В окончательной же редакции, в которой были отброшены четыре начальных стиха, вообще отсутствует подобный персонаж.

Общая схема лирической коллизии Шенье изменена и «применена» Пушкиным к близким ему событиям. По всей вероятности, стихотворение связано с проходившим на глазах у Пушкина романом Ек. Н. Раевской и М. Ф. Орлов.

Пушкин напечатал стихотворение только в 1825 г. с названием «антологический отрывок», возможно, чтобы исключить связь стихов с реальными людьми.

1822 год

В этом году он написал послание к В. Ф. Раевскому («Не тем горжусь я, мой певец…»), где есть строки, которые, судя по более поздним стихотворениям, выражают реальные переживания Пушкина:

«Не тем горжусь, что иногда

Мои коварные напевы

Смиряли в мыслях юной девы

Волненье страха и стыда…»

Здесь уже есть рефлексия Дон Жуана – предчувствие коллизии «Каменного гостя».

Гречанке

Ты рождена воспламенять

Воображение поэтов,

Его тревожить и пленять

Любезной живостью приветов,

Восточной странностью речей,

Блистаньем зеркальных очей

И этой ножкою нескромной;

Ты рождена для неги томной,

Для упоения страстей.

Скажи: когда певец Лейлы

В мечтах небесных рисовал

Свой неизменный идеал,

Уж не тебя ль изображал

Поэт мучительный и милый?

Быть может, в дальней стороне,

Под небом Греции священной,

Тебя страдалец вдохновенный

Узнал иль видел, как во сне,

И скрылся образ незабвенный

В его сердечной глубине.

Быть может, лирою счастливой

Тебя волшебник искушал;

Невольный трепет возникал

В твоей груди самолюбивой;

И ты, склонясь к его плечу…

Нет, нет, мой друг, мечты ревнивой

Питать я пламя не хочу;

Мне долго счастье чуждо было,

Мне ново наслаждаться им,

И, тайной грустию томим,

Боюсь: неверно все, что мило.

Стихотворение посвящено восемнадцатилетней гречанке Калипсо Полихрони. Калипсо и ее мать, вдова греческого чиновника, бежали из Константинополя в Одессу, затем в середине 1821 г. они поселились в Кишиневе, где жили в большой бедности.

Друг и наперсник Пушкина этих лет Иван Петрович Липранди вспоминал: «Она была чрезвычайно маленького роста, с едва заметной грудью; длинное сухое лицо всегда, по обычаю некоторых мест Турции, нарумяненное; огромный нос как бы сверху донизу разделял ее лицо; густые и длинные волосы, с огромными огненными глазами, которым она еще более придавала сладострастия употреблением «сурьме». <..> В обществах она мало показывалась, но дома радушно принимала. Пела она на восточный тон, в нос; это очень забавляло Пушкина, в особенности турецкие сладострастные заунывные песни, с аккомпанементом глаз, а иногда жестов».

Пушкин часто бывал в доме Полихрони, гулял с девушкой в городском парке. Ее имя значится в «Дон-Жуанском списке»; характерный профиль гречанки не раз встречается на страницах пушкинских рукописей. Однако по свидетельству того же Липранди, поэт вовсе не был влюблен в эту женщину. Его воображение волновала романтическая легенда, будто бы в возрасте пятнадцати лет Калипсо была возлюбленной Байрона. Эта история явно не соответствовала действительности, ибо в те годы, когда английский поэт путешествовал по Греции, Калипсо была еще ребенком. Но Пушкину, видимо, жаль было расставаться с красивой легендой, которая и легла в основу его стихотворения.

Стилизованный в восточном духе женский образ соответствует реальному облику Калипсо, но одновременно напоминает героиню восточных поэм Байрона. Сюжетом стихотворения стала воображаемая история влюбленности «певца Лейлы». Признания поэта в невольной ревности к знаменитому возлюбленному и слова о наслаждении своим недавно обретенным счастьем рождены логикой лирического сюжета, а не его реальными чувствами к Калипсо.

Брат поэта Лев Сергеевич в своих воспоминаниях пишет о некой иностранке, с которой Пушкин встречался два года, и при расставании написал ей эти стихи. Других свидетельств об этом биографическом сюжете не существует. Не знаем, к кому обращено это стихотворение, но в нем наметился неожиданный поворот любовного сюжета. Полное непонимание со стороны возлюбленной и языка, и страстей лирического героя может быть преодолено только ее полным доверием к нему. Доверие – новый мотив любовной лирики Пушкина.

1823 год

В этом году в Одессе он познакомился с двумя прекрасными женщинами: Амалией Ризнич и Елизаветой Воронцовой. Обе они традиционно относятся к числу главных муз Пушкина. Между тем, о реальных отношениях поэта с каждой из них известно не так много. С уверенностью можно сказать, что в это время он пережил глубокие и сильные чувства, и на основе этого душевного опыта родились стихотворения о любви, принадлежащие к числу лучших его поэтических созданий.

Амалия Ризнич, жена богатого образованного негоцианта, была молода, очень красива и роскошно одета. Ее благосклонности добивались многочисленные поклонники, среди которых был и Пушкин. Несомненно, одно время он был влюблен в Амалию, в чем признавался Вере Вяземской. Как далеко зашли их отношения, неизвестно, скорее всего, поэт был для красавицы лишь одним из ее обожателей, которых она дразнила и сводила с ума искусным кокетством. Считается, что ей адресованы строки в черновиках VI главы «Евгения Онегина»:

«Я не хочу пустой укорой

Могилы возмущать покой;

Тебя уж нет, о ты, которой

Я в бурях жизни молодой

Обязан опытом ужасным

И рая мигом сладострастным.

Как учат слабое дитя,

Ты душу нежную, мутя,

Учила горести глубокой.

Ты негой волновала кровь,

Ты воспаляла в ней любовь

И пламя ревности жестокой;

Но он прошел, сей тяжкий день:

Почий, мучительная тень!»

Из-за открывшейся чахотки Ризнич покинула Одессу в мае 1824 г. и примерно через год скончалась в Италии. Расставание с любимой женщиной, ее смерть – мотивы нескольких стихотворений Пушкина, вероятно, отчасти навеянных трагической историей Амалии Ризнич.

Екатерина Ксаверьевна Воронцова – жена М. С. Воронцова, новороссийского генерал-губернатора, под началом которого Пушкин служил в Одессе. Пушкин познакомился с ней в Одессе в начале сентября 1823 г. и их общение продолжалось с перерывами до конца 1824 г. Воронцова, несомненно, была женщиной необыкновенно привлекательной, современники оставили о ней множество восторженных отзывов. Пушкин познакомился с Воронцовой, когда ей был тридцать один год, по словам Ф. Ф. Вигеля, «она еще казалась самою молоденькою. <..> Со врожденным польским легкомыслием и кокетством желала она нравиться, и никто лучше ее в том не успевал».

Хотя отношения Пушкина с Воронцовой всегда являлись предметом особого внимания пушкинистов, роль этой женщины в судьбе поэта остается одним из неясных эпизодов его биографии. Согласно устойчивой легенде, Воронцова была предметом глубокой и страстной любви Пушкина; с ней связывается романтическая история о перстне-талисмане (см.: «Талисман», 1827), предполагается, что именно ей адресованы такие стихотворения, как «Приют любви, он вечно полн…», «Пускай, увенчанный любовью красоты…», «Ненастный день потух…», «Храни меня, мой талисман…», «Все в жертву памяти твоей…», «Сожженное письмо», «Прощание». В русле этой легенды рождаются предположения, что Воронцова имела от Пушкина ребенка, что чувство поэта к этой женщине было одним из самых сильных в его жизни. Однако основные положения этой легенды могут быть легко оспорены; существует много фактов, ей противоречащих. Не исключено, что чувство Пушкина к ней было лишь одним из многочисленных увлечений поэта, а большинство стихотворений, причисляемых к так называемому Воронцовскому циклу, с тем же успехом могли быть адресованы другим женщинам.

Невозможно с уверенностью судить о глубине чувств Пушкина и, тем более, о характере ответных чувств Воронцовой. Можно лишь с достаточно уверенно утверждать, что поэт во время жизни в Одессе был влюблен в графиню, и она, возможно, не осталась к нему равнодушной. Наиболее убедительными свидетельствами, подтверждающими факт увлечения Пушкина Воронцовой, являются многочисленные ее портреты на полях пушкинских рукописей, письмо В. Ф. Вяземской к мужу от 1 августа 1824 г. и мемуары Ф. Ф. Вигеля, хотя в обоих случаях имя женщины не упоминается, а лишь угадывается.

«Ночь»

Мой голос для тебя и ласковый и томный

Тревожит позднее молчанье ночи темной.

Близ ложа моего печальная свеча

Горит; мои стихи, сливаясь и журча,

Текут, текут ручьи любви, текут, полны тобою.

Во тьме твои глаза блистают предо мною,

Мне улыбаются, и звуки слышу я:

Мой друг, мой нежный друг… люблю…твоя…твоя.

Стихотворение перекликается с XXIII элегией из сборника А. Шенье. Герой Шенье ночью пишет письмо возлюбленной, надеясь, что завтра она его прочитает, у Пушкина лирический сюжет развивается иначе: поэтическое обращение к возлюбленной вызывает ее воображаемый образ, столь живой и яркий, что возникает не только полная иллюзия ее присутствия, но и звучат ее слова. Фантазия поэта столь убедительна, что при невнимательном чтении она может быть принята за реальность. Собственно, только два слова: «молчание» и «печальная» указывают на то, что лирический герой находится в одиночестве. Это стихотворение о любви и в то же время о силе поэтического воображения.

«Простишь ли мне ревнивые мечты…»

Простишь ли мне ревнивые мечты,

Моей любви безумное волненье?

Ты мне верна: зачем же любишь ты

Всегда пугать мое воображенье?

Окружена поклонников толпой,

Зачем для всех казаться хочешь милой,

И всех дарит надеждою пустой

Твой чудный взор, то нежный, то унылый?

Мной овладев, мне разум омрачив,

Уверена в любви моей несчастной,

Не видишь ты, когда в толпе их страстной,

Беседы чужд, один и молчалив,

Терзаюсь я досадой одинокой;

Ни слова мне, ни взгляда… друг жестокий!

Хочу ль бежать, с боязнью и мольбой

Твои глаза не следуют за мной.

Заводит ли красавица другая

Двусмысленный со мною разговор,

Спокойна ты; веселый твой укор

Меня мертвит, любви не выражая.

Скажи еще: соперник вечный мой,

Наедине застав меня с тобой,

Зачем тебя приветствует лукаво?..

Что ж он тебе? Скажи, какое право

Имеет он бледнеть и ревновать?..

В нескромный час меж вечера и света,

Без матери, одна, полуодета,

Зачем его должна ты принимать?..

Но я любим… Наедине со мною

Ты так нежна! Лобзания твои

Так пламенны! Слова твоей любви

Так искренне полны твоей душою!

Тебе смешны мучения мои;

Но я любим, тебя я понимаю,

Мой милый друг, не мучь меня, молю;

Не знаешь ты, как сильно я люблю,

Не знаешь ты, как тяжко я страдаю

Элегию часто связывали с именами Амалии Ризнич или Каролины Собаньской. Между тем, ряд деталей в тексте стихотворения ясно указывает на то, что в отличие от них, его героиня – незамужняя девушка, находящаяся на попечении матери.

Споры об адресате в данном случае основываются, главным образом, на разном понимании поэтического текста. Одни представляют себе лирическую героиню искусной и равнодушной кокеткой, которая сознательно разжигает в герое ревность. (Отсюда и стремление адресовать элегию Ризнич или Собаньской – женщинам именно такого типа). Другие видят ее любящей чистой девушкой, чья спокойная уверенность в прочности их взаимной любви вызывает ложные подозрения у страстного и неуравновешенного возлюбленного. Реального прототипа этот женский образ, скорее всего, не имеет. Главное здесь – психологическое состояние лирического героя.

Непосредственным источником пушкинского стихотворения является элегия Мильвуа «Беспокойство». Герой ее терзается муками ревности, хотя разумом понимает, что реальных причин для нее нет, и все его подозрения безосновательны. Пушкинский герой охвачен страстью, он едва владеет собой; безумие любви рождает фантомы, «ревнивые мечты» перемешиваются с реальными событиями. Выразительность и психологическая убедительность, с которыми Пушкин передал все это смятение чувств, обусловила противоречивость трактовок стихотворения. Сопереживая герою, читатели склоняются то к одной, то к другой версии поведения героини.

Подобный художественный эффект, равно как и самый психологический рисунок внутреннего мира лирического героя были не характерны для традиционной элегии. Было ли это обновление элегического сюжета осознанной художественной задачей поэта или же потребностью излить в стихах свои непосредственные чувства и переживания, с уверенностью сказать трудно. Так или иначе этот образ страстного и раздираемого сомнениями героя кажется достаточно близким к самому Пушкину.

К**

Ты богоматерь, нет сомненья.

Не та, которая красой

Пленила только Дух Святой, —

Мила ты всем без исключенья;

Не та, которая Христа

Родила, не спросясь супруга, —

Есть бог другой, земного круга,

Ему послушна красота,

Он бог Парни, Тибулла, Мура,

Им мучусь, им утешен я —

Он весь в тебя – ты мать Амура,

Ты богородица моя.

Точная дата создания этого мадригала неизвестна, он написан между 1820 и 1824 гг., неизвестен и его адресат. Мадригал построен на нарочитом смешении двух совершенно разных образов: Богоматери (Девы Марии) и богини Венеры – по греческой мифологии матери бога любви Амура. Это смешение уходит корнями в средневековое сознание, а позже проявляется в живописи Ренессанса, в частности, у Ботичелли и Рафаэля. В пушкинском стихотворении Богоматерь, Венера и живая «мать Амура» уравнены своей красотой – в этом и состоит дерзкий, но изящный комплимент женщине, которой адресовано стихотворение. В этом шутливом мадригале впервые наметился лирический сюжет таких стихотворений, как «Жил на свете рыцарь бедный…» и «Мадона». У Пушкина было своеобразное отношение к Мадонне: она представлялась ему прелестной женщиной, вызывающей восхищение мужчины. Со строго ортодоксальных позиций это недопустимо, но Пушкин свободен от догм и правил, в его художественном мире живое и горячее чувство к Богоматери вовсе не выглядит кощунством.

Здесь, собственно, не говорится о любви, но это одно из самых нежных любовных стихотворений Пушкина. Возлюбленная отправляется в морское путешествие, мы не знаем, куда, зачем, надолго ли. Поэт не говорит о своих чувствах, он обращается к кораблю и ветру с просьбой позаботится о его любимой.

«О боги мирные полей, дубров и гор…»

О боги мирные полей, дубров и гор,

Мой <….> Аполлон ваш любит разговор.

Меж вами я нашел и музу молодую,

Подругу дней моих, невинную, простую,

Но чем-то милую – не правда ли, друзья?

И своенравная волшебница моя,

Как тихий ветерок, иль пчелк<а> золот<ая>,

Иль беглый поцелуй, туда-сюда летая

В необработанном отрывке присутствует образ не женщины, а музы, но в этом образе явно присутствует эротический оттенок: Неожиданное уподобление общения с музой любовным ласкам заставляют вспомнить слова Анны Керн о том, что Пушкин, в сущности, любил только свою музу. Во всяком случае, образ музы и само поэтическое творчество вызывали у него ощущения, близкие к состоянию влюбленного.

Начиная с 1820 г., когда Пушкин увидел, услышал, осязал реальные волны Черного моря, морские волны прочно связываются у него с представлением о наслаждении. «Мне моря сладкий шум милее»; «И сладостно шумят полуденные волны»; «Где весело шумят и блещут воды, ⁄ И мирные ласкают берега». В кругу этих образов слово «волнение» в стихотворении «В. Ф. Раевскому»: «И сладостно мне было жарких дум ⁄ Уединенное волненье» обнажает свою внутреннюю связь со словом «волна». В стихотворении «Нереида» первая строка: «Среди зеленых волн, лобзающих Тавриду» – определяет эротический характер лирического сюжета. Хотя здесь нет никаких лобзаний – герой, боясь «дохнуть», лишь тайно любуется обнаженной полубогиней, эти волны, лобзающие Тавриду, выдают его скрытые желанья и сами приобретают чувственный, эротический оттенок. Строка из «Тавриды» (1822): «Пью жадно воздух сладострастья» увязанная в тексте с образом вод, «ласкающих» брега, закрепляет за таврическими волнами этот семантический ореол.

Совершенно очевидно, что он провоцируется и конкретным биографическим сюжетом, отраженным в стихотворениях «Приют любви, он вечно полн» и «Ненастный день потух…». Может быть, наиболее ярко ассоциативная связь между прикосновениями волн и любовными ласками раскрывается в лирическом отступлении в первой главе «Евгения Онегина»: «Как я завидовал волнам, ⁄ Бегущим бурной чередою ⁄ С любовью лечь к ее ногам! /Как я желал тогда с волнами /Коснуться милых ног устами» и далее, завершаясь: «Нет, никогда порыв страстей ⁄ Так не терзал души моей!» (VI, 19). Пушкин не использует здесь обычную языковую метафору «волна страсти», но она, как скрытая сжатая пружина, медленно распрямляется внутри текста, сообщая ему необычайную, концентрированную энергию, выплескивающуюся в последнем признании.

1824 год. Михайловское

Пребывание Пушкина на юге было неожиданно прервано новой ссылкой, предполагавшей усиление надзора и большее ограничение свободы. В стихотворении «К морю» («Прощай, свободная стихия!..») он, полный тяжелых предчувствий, прощается с морем и со своей поэтической молодостью. Пушкин заканчивал это стихотворение в Михайловском, когда воспоминания о море, юге и романтических мечтах были проникнуты для него тоской об утраченном навсегда. «Все, что напоминает мне море, наводит на меня грусть – журчание ручья причиняет мне боль в буквальном смысле слова – думаю, что голубое небо заставило бы меня плакать от бешенства», – писал Пушкин В. Ф. Вяземской в конце октября 1824 г. (XIII, 114, 532; подл, по-франц.). В этом психологическом контексте море становится для него символом прекрасного и завершенного уже периода жизни. Разумеется, здесь присутствует и тема любви.

«Ты ждал, ты звал… я был окован;

Вотще рвалась душа моя:

Могучей страстью очарован,

У берегов остался я».

О какой могучей страсти он пишет, мы не знаем. Насколько известно, побег Пушкина за границу не удался из-за чисто практических обстоятельств, но в стихах неосуществленный побег претворяется в романтический сюжет о невозможности разорвать любовные узы. Рифма: «окован – очарован» несет в себе глубокий смысл; здесь оживает стершаяся метафора: «оковы любви». Парадоксальным образом «могучая страсть» противодействует душевным порывам. Неожиданная перекличка с этими строками возникает в стихотворении «О дева-роза, я в оковах», но здесь «оковы» – это «сладостная неволя».

О дева-роза я в оковах;

Но не стыжусь твоих оков:

Так соловей в кустах лавровых,

Пернатый царь лесных певцов,

Близ розы гордой и прекрасной

В неволе сладостной живет

И нежно песни ей поет

Во мраке ночи сладострастной.

Своеобразная полемика со этим стихотворением возникает в стихотворении «Виноград»:

Не стану я жалеть о розах,

Увядших с легкою весной;

Мне мил и виноград на лозах,

В кистях созревший под горой,

Краса моей долины злачной,

Отрада осени златой,

Продолговатый и прозрачный,

Как персты девы молодой.

Стихотворение немного напоминает мазурочный пароль: по условиям мазурки, кавалер, выбирая даму, должен был угадать ее пароль, каким могло быть название цветка или качества. Такой бальный эпизод с участием Пушкина описан в воспоминаниях А. О. Смирновой-Россет: «Я сказала Стефани: «Мне ужасно хочется танцевать с Пушкиным». «Хорошо, я выберу его в мазурке», и, точно, подошла к нему… Потом я его выбрала и спросила: «Quelle Нейте?» («Какой цветок» – франц.) – «Celle de votre couleure» («Тот, который вашего цвета» – франц.) – был ответ, от которого все были в восторге». (Как видим, поэт несколько нарушил правила мазурки, но сделал это столь остроумно, что заслужил всеобщее одобрение).

Символизируя те или иные качества, цветы обозначают роль дамы в любовной игре. В пушкинском стихотворении противопоставлены розы и виноград, цветок и плод, весна и осень. Предпочтение созревшего плода цветку и осени весне – устойчивый и глубоко интимный мотив пушкинской лирики. Позже он будет более явственно и определенно.

В стихотворении «Разговор книгопродавца с поэтом», посвященном, главным образом, проблемам творчества, есть строки о некой загадочной возлюбленной, которые поддерживают легенду об «утаенной любви»:

«Я всем чужой. Душа моя

Хранит ли образ незабвенный?

Любви блаженство знал ли я?

Тоскою ль долгой изнуренный

Таил я слезы в тишине?

Где та была, которой очи,

Как небо, улыбались мне?

Вся жизнь, одна ли, две ли ночи?

Неясно, насколько «поэт» из «Разговора…» близок самому Пушкину. Является ли мечта об идеальной возлюбленной, не только любящей, но и понимающей поэта, собственной пушкинской мечтой, или же она характеризует романтического поэта? Так или иначе, нужно отметить редкий для пушкинской лирики мотив: желание духовной близости с женщиной.

Отступление пятое: об «утаенной любви»

Выражение «утаенная любовь» принадлежит самому поэту, он употребляет его в черновиках «Посвящения» к поэме «Полтава»:

Иль – посвящение поэта

Как утаенная любовь —

Перед тобою <без привета?>

Пройдет – непризнанное вновь.

Теме утаенной любви посвящены десятки исследований, в том числе работы выдающихся пушкинистов.

Один из постоянных мотивов лирики Пушкина – воспоминание о некой прекрасной женщине, которая то ли отвергла его любовь, то ли просто не заметила ее. Имя этой женщины по каким-то причинам он должен хранить в тайне и посему он тщательно избегает упоминания фактов и событий, способных эту тайну прояснить. Вместе с тем, самое присутствие этой женщины в его жизни он вовсе не скрывает. Правда, наиболее ясно и недвусмысленно Пушкин говорит о ней всего несколько раз. В «Разговоре книгопродавца с поэтом», в «Посвящении» к «Полтаве»

Элегия «Редеет облаков летучая гряда» встает в этот ряд благодаря собственному комментарию поэта. Как уже говорилось, посылая стихотворение в альманах «Полярная звезда», Пушкин просил его издателя, А. Бестужева, не публиковать трех последних строк, где говорится о юной деве, называвшей вечернюю звезду своим именем, и негодовал, когда его просьба не была исполнена. В письме к Бестужеву Пушкин с досадой упоминает и о «чувствительных строчках», которые «черт дернул» его написать о своей «элегической красавице» в эпилоге «Бахчисарайского фонтана»: «Я помню столь же милый взгляд ⁄ И красоту еще земную…» и т. д. В этой же связи обычно рассматривается и целый ряд других стихотворений: «Погасло дневное светило», «Дионея», строфы из «Евгения Онегина», черновые строки «Воспоминания» и др. Хотя, строго говоря, эти тексты не дают оснований утверждать, что имя женщины сознательно утаивается, просто мы его не знаем. Важным моментом в создании легенды являются и загадочные инициалы NN. в «донжуанском списке» Пушкина. Пушкинисты сломали много копий в спорах о том, кто же была эта таинственная женщина. Претендентками на эту роль выступали внучка Суворова княгиня Мария Аркадьевна Голицына, Наталья Кочубей, Екатерина Андреевна Карамзина, Каролина Собаньская, Елизавета Воронцова, пленная девушка-татарка Анна Ивановна, жившая у Раевских, крепостная Ольга Калашникова. В последние годы в число претенденток все чаще выдвигаются члены царской семьи: супруга Александра I Елизавета Алексеевна и супруга Николая I Александра Федоровна. Наконец, утаенной любовью поэта по очереди провозглашались все четыре дочери Николая Николаевича Раевского: Екатерина, Елена, Мария и Софья.

Самое обилие имен, разительная несхожесть реальных женщин, на которых накладывается один и тот же поэтический образ, вызывают сомнения в том, что загадка может быть однозначно разрешена. Вполне вероятно, что «безымянная любовь» Пушкина имела не одно, а несколько конкретных имен. Разные женщины в разные годы волновали его воображение, давая пищу для развития одной и той же лирической темы. Скорее всего, «утаенная любовь» – это биографическая легенда, созданная самим поэтом. «Мы видим, как он из каких-то осколков личной жизни, которая у него слагалась вовсе не по идеальному канону лирического романтизма, склеивает, восполняя пустоты мистификацией, эти «безыменные страданья», причинившие столько горя всем исследователям», – писал Б. В. Томашевский. Значительную долю мистификации усматривал в этом сюжете и Ю. М. Лотман. Однако, если не было реальной женщины, то это не означает, что не было и тех чувств поэта, которые нашли выражение в посвященных ей стихах.

«Ты вянешь и молчишь; печаль тебя снедает…»

Ты вянешь и молчишь; печаль тебя снедает;

На девственных устах улыбка замирает.

Давно твоей иглой узоры и цветы

Не оживлялися. Безмолвно любишь ты

Грустить. О, я знаток в девической печали;

Давно глаза мои в душе твоей читали.

Любви не утаишь: мы любим, и как нас,

Девицы нежные, любовь волнует вас.

Счастливы юноши! Но кто, скажи, меж ними

Красавец молодой с очами голубыми,

С кудрями черными?.. Краснеешь? Я молчу,

Но знаю, знаю все; и если захочу,

То назову его. Не он ли вечно бродит

Вкруг дома твоего и взор к окну возводит?

Ты втайне ждешь его. Идет, и ты бежишь,

И долго вслед за ним незримая глядишь.

Никто на празднике блистательного мая,

Меж колесницами роскошными летая,

Никто из юношей свободней и смелей

Не властвует конем по прихоти своей.

Стихотворение представляет собой нечто среднее между переводом и подражанием эклоги Андре Шенье («Девушка, твое сердце не отзывается нам…»). В это время Пушкин работал над четвертой главой «Евгения Онегина», где есть похожий образ влюбленной девушки: «Увы, Татьяна увядает; ⁄ Бледнеет, гаснет и молчит! ⁄ Ничто ее не занимает, ⁄ Ее души не шевелит». Общение с тригорскими барышнями, надо думать, давало поэту возможность наблюдать за поведением юных девушек, впервые испытывающих чувство влюбленности. Героиня стихотворения и получилась такой живой и достоверной, поскольку литературный образ был обогащен непосредственными впечатлениями поэта.

Сожженное письмо

Прощай, письмо любви, прощай! Она велела…

Как долго медлил я, как долго не хотела

Рука предать огню все радости мои!

Но полно, час настал: гори, письмо любви.

Готов я; ничему душа моя не внемлет.

Уж пламя жадное листы твои приемлет…

Минуту!., вспыхнули… пылают… легкий дым,

Биясь, теряется с молением моим.

Уж перстня верного утратя впечатленье,

Растопленный сургуч кипит… О провиденье!

Свершилось! Темные свернулися листы;

На легком пепле их заветные черты

Белеют… Грудь моя стеснилась. Пепел милый,

Отрада бедная в судьбе моей унылой,

Останься век со мной на горестной груди…

Это стихотворение, скорей всего, связано с именем Воронцовой. В бумагах П. В. Анненкова сохранилась сделанная со слов сестры поэта черновая заметка, в которой говорилось, что Пушкин получал из Одессы письма, запечатанные точно таким же, как у него, перстнем. (Об этом перстне у нас еще пойдет речь в связи со стихотворением «Талисман»), Эти письма поэт «читал с торжественностию, запершись в кабинете. Одно из таких писем он и сжег».

Факт переписки супруги новороссийского генерал-губернатора и ссыльного поэта вызывал известное сомнение, однако особенности единственного из известных ныне писем Воронцовой к Пушкину от 26 декабря 1833 г. с просьбой делового характера, убеждают в том, что такая переписка имела место. Письмо подписано псевдонимом «Е. Вибельман», но автор, очевидно, был уверен, что Пушкин поймет, от кого оно. Действительно, Пушкин безошибочно узнал отправителя и 5 марта 1834 г. написал ответ. Следовательно, Воронцова писала Пушкину и ранее. Вероятно, боясь огласки, она взяла с поэта слово сразу же сжигать ее письма: «она велела…».

Пушкинское стихотворение напоминает XVI элегию Клемана Маро, где лирический герой также обращается к письму:

«Несколько раз подносил я его к огню, /Чтобы сжечь, потом стремительно удалял его оттуда, /Потом снова приближал его к пламени и опять отводил назад. /Но, наконец, с сожалением сжег его, /Промолвив: «Письмо (прежде я поцеловал его), /Раз она этого желает, ты будешь сожжено <…>» /Вот как превратилось в золу и пепел /Величайшее блаженство, когда-нибудь выпадавшее мне на долю».

Считается, что поэтическим открытием Маро стало изображение особого психологического состояния лирического героя: длительного колебания перед решительным действием – сожжением письма возлюбленной. У Пушкина это состояние является уже преодоленным. Сюжетом стихотворения становится сам процесс сожжения письма: листы «вспыхнули… пылают…», «растопленный сургуч кипит…», листы темнеют, сворачиваются и превращаются, наконец, в «легкий пепел». Эти точные подробности косвенным образом передают напряжение чувств лирического героя, наблюдающего уничтожение своего сокровища, его боль и отчаянье. Последний стих («Останься век со мной на горестной груди…» – единственный в ряду александрийских двустиший парной рифмовки не имеет рифмы. Тем самым поэтический монолог резко обрывается в момент предельной кульминации горестного переживания.

В лирическом сюжете «Сожженного письма», как это нередко бывает у Пушкина, оказываются сплавленными в художественное единство как личные, так и чисто литературные впечатления.

Точная дата написания элегии неизвестна, в собрании «Стихотворений Александра Пушкина» 1826 г. оно датировано 1823 г., однако описанный в нем северный пейзаж, противопоставленный воображаемому южному, говорит о том, что оно создавалось уже в Михайловском. Не исключено, что Пушкин сознательно изменил дату, чтобы исключить реального адресата. (Самой убедительной представляется адресация элегии Воронцовой, хотя безусловных доказательств тому нет).

Пушкин при издании элегии в собрании своих стихотворений, назвал ее «Отрывок». Особенность этой поэтической формы в сочетании художественной завершенности и своеобразной сюжетной неполноты. Сюжет «отрывка» всегда намеренно или невольно оборван, разомкнут.

Все эти характерные жанровые признаки проявились в стихотворении «Ненастный день…» Сюжет здесь обрисован лишь несколькими выразительными штрихами: пылкие свидания на берегу моря, разлука, причины которой не названы, муки ревности. Поэтический строй стихотворения создает иллюзию непосредственного высказывания: прерывистость речи, внезапные паузы, резкие переходы от лирического монолога к драматическим сценам. Двум временным планам соответствуют две разные глагольные формы. Парадоксальным образом настоящее – «ненастный день» – передается в прошедшем времени («потух», «взошла»); а прошедшее – воспоминания о юге – в настоящем («восходит», «движется»). Возлюбленная, идущая к морю, это не воспоминание, а видение. Три раза повторенное слово «одна» звучит, однако, не как констатация, а как заклинание. Воображаемые события переживаются лирическим героем как сиюминутная реальность, что становится способом передать степень его тоски по возлюбленной.

В стихотворении использованы классические суггестивные приемы. К двум стихам (16 и 17) отсутствуют рифмующие строки, несколько строк многоточий обозначают выпущенную по каким-то причинам часть текста, и обрывается стихотворение на словах: «Но если…», за которыми опять следует строка многоточий. Безмолвный «эквивалент текста», как писал Ю. Н. Тынянов, восполнить который призвано воображение читателя, размыкает границы лирического сюжета. Стихотворение кончается, не заканчиваясь; душевные страдания героя, не выраженные в слове, создают огромное эмоциональное напряжение.

«Пускай увенчанный любовью красоты…»

Пускай увенчанный любовью красоты

В заветном золоте хранит ее черты

И письма тайные, награды долгой муки;

Но в тихие часы томительной разлуки

Ничто, ничто моих не радует очей,

И ни единый дар возлюбленной моей,

Святой залог любви, утеха грусти нежной,

Не лечит ран любви безумной, безнадежной.

Стихотворение сохранилось в черновом автографе на клочке бумаги. Скорее всего, оно написано в 1824 г. в Михайловском. Адресат стихотворения неизвестен; упоминание о «тайных письмах», кажется, позволяют связать его со стихотворением «Сожженное письмо». Но здесь и письма, и портрет («ее черты») «в заветном золоте» (видимо, в медальоне) радуют какого-то счастливого любовника, «увенчанного любовью». Какие «дары» возлюбленной, какой «святой залог любви» принадлежат лирическому герою, не сказано, но они не радуют того, кто уже не рассчитывает на счастье. Нет здесь никаких биографических деталей, позволяющих догадаться, о какой «любви безумной, безнадежной» здесь идет речь. Впрочем, достаточно знать, что он и в самом деле страдал тогда от этих «ран любви». Поскольку причины и обстоятельства разлуки влюбленных не названы, лирический сюжет вмещает в себя самые разные варианты человеческих судеб.

«Т. – прав, когда так верно вас…»

Т – прав, когда так верно вас

Сравнил он с радугой живою:

Вы милы, как она, для глаз

И, как она, пременчивы душою;

И с розой сходны вы, блеснувшею весной:

Вы так же, как она, пред нами

Цветете пышною красой

И так же колетесь, бог с вами.

Но более всего сравнение с ключом

Мне нравится – я рад ему сердечно:

Да, чисты вы, как он, и сердцем и умом,

И холодней его, конечно.

Сравненья прочие не столько хороши;

Поэт не виноват – сравненья неудобны.

Вы прелестью лица и прелестью души,

К несчастью, бесподобны.

Адресат этого остроумного мадригала неизвестен. «Т», быть может, поэт Туманский? Правда, мы не знаем его стихотворения, где было бы сравнение женщины с радугой. В мадригальной форме Пушкин сумел передать живые черты женщины, милой и переменчивой: прекрасной, как роза, и столь же колючей; чистой, как ключ, и еще более холодной. Жаль, что мы не знаем ее имени.

1825 год

Он по-прежнему живет в Михайловском и не знает, когда ему разрешено будет его покинуть. Современные туристические впечатления от этих мест не слишком помогают вообразить тогдашнее положение поэта. Спору нет, Михайловское, Тригорское и Петровское – на редкость живописно расположенные имения, летом и ранней осенью здесь так красиво, все так располагает к умиротворению и вдохновению. Но поздней осенью, но бесконечно длинной зимой, вдали от друзей, от литературной среды, от столичного общества ему было невыносимо тоскливо и одиноко. К счастью, с ним была его муза. «Поэзия, как ангел утешитель, спасла меня, и я воскрес душой» напишет он позже, вспоминая первые месяцы ссылки. Можно сказать, что другим утешением была для него любовь. Любовь к реальным женщинам, в той или иной степени тронувшим его сердце: Анна Керн, Зизи Вульф, Прасковья Осипова, Александра Осипова, Анна Вульф. И любовь к женщинам, существующим только в его воспоминаниях или в его воображении. В стихах они принимают то определенные, то неясные черты.

Желание славы

Когда, любовию и негой упоенный,

Безмолвно пред тобой коленопреклоненный,

Я на тебя глядел и думал: ты моя,

Ты знаешь, милая, желал ли славы я;

Ты знаешь: удален от ветренного света,

Скучая суетным прозванием поэта,

Устав от долгих бурь, я вовсе не внимал

Жужжанью дальному упреков и похвал.

Могли ль меня молвы тревожить приговоры,

Когда, склонив ко мне томительные взоры

И руку на главу мне тихо наложив,

Шептала ты: скажи, ты любишь, ты счастлив?

Другую, как меня, скажи, любить не будешь?

Ты никогда, мой друг, меня не позабудешь?

А я стесненное молчание хранил,

Я наслаждением весь полон был, я мнил,

Что нет грядущего, что грозный день разлуки

Не придет никогда… И что же? Слезы, муки,

Измены, клевета, все на главу мою

Обрушилося вдруг… Что я, где я? Стою,

Как путник, молнией постигнутый в пустыне,

И все передо мной затмилося! И ныне

Я новым для меня желанием томим:

Желаю славы я, чтоб именем моим

Твой слух был поражен всечастно, чтоб ты мною

Окружена была, чтоб громкою молвою

Все, все вокруг тебя звучало обо мне,

Чтоб, гласу верному внимая в тишине,

Ты помнила мои последние моленья

В саду, во тьме ночной, в минуту разлученья.

Содержание элегии (удаленность от света, клевета) позволяют связать стихотворение с событиями южной ссылки. Вполне вероятно, что речь идет о Воронцовой, и о слухах, распущенных бывшим другом Пушкина Александром Раевским. Неблаговидное поведение Раевского, очевидно, осложнило отношения поэта с Воронцовой. Традиционные элегические мотивы (воспоминание о прежней любви, страдания обманутого или отвергнутого влюбленного) получают здесь нетривиальное развитие. Лирический сюжет стихотворения построен на контрастном сопоставлении прошлого и настоящего. Совершенное, переполняющее душу счастье, которое невозможно – и незачем – выражать в словах, сменяется душевным смятением и отчаяньем. Неявно противопоставлены и два свидания; одно (счастливое) описывается неторопливо и подробно, второе (драматическое) – отрывочно и несвязно. В первом случае говорит она (ее нежные вопросы возлюбленному, переданные в форме прямой речи, занимают целых три строки), во втором – говорит он, но его слова не воспроизведены, а лишь обозначены («мои последние моленья»).

Отношение поэта к славе (полное равнодушие к ней в первой части стихотворения и страстное стремление к ней во второй) становится здесь косвенным выражением его любовных переживаний. Любящий и любимый, он безразличен к молве, упрекам, похвалам и даже самому прозванию поэта; обманутый и оставленный, он мечтает о славе лишь для того, чтобы напомнить возлюбленной о себе, заставить ее понять, кого она отвергла, в некотором смысле отомстить.

«Все в жертву памяти твоей…»

Все в жертву памяти твоей:

И голос лиры вдохновенной,

И слезы девы воспаленной,

И трепет ревности моей,

И славы блеск, и мрак изгнанья,

И светлых мыслей красота,

И мщенье, бурная мечта

Ожесточенного страданья.

В словоупотреблении XVIII– первой трети XIX в. «твоя память» – это обычно «память о тебе». Все восемь стихов представляют собой единое высказывание, страстный монолог, обращенный к возлюбленной. «В жертву памяти» о ней герой приносит всю свою жизнь, исполненную страстей и противоречий. Последние две строки намекают на какие-то неназванные драмы, пережитые лирическим героем. По логике сюжета они связаны именно с той женщиной, к которой обращено это признание. Мы не знаем ее имени и можем только гадать о том, какими событиями из жизни поэта навеяно это стихотворение. Странное ощущение: кажется, что он говорит не только о прошлом, но и о будущем. О своем трагическом будущем, в котором будет и «трепет ревности», и «мщенье – бурная мечта ожесточенного страданья».

«Храни меня, мой талисман…»

Храни меня, мой талисман,

Храни меня во дни гоненья,

Во дни раскаянья, волненья:

Ты в день печали был мне дан.

Когда подымет океан

Вокруг меня валы ревучи,

Когда грозою грянут тучи,

Храни меня, мой талисман.

В уединеньи чуждых стран,

На лоне скучного покоя,

В тревоге пламенного боя

Храни меня, мой талисман.

Священный, сладостный обман,

Души волшебное светило…

Оно сокрылось, изменило…

Храни меня, мой талисман.

Пускай вовек сердечных ран

Не растравит воспоминанье.

Прощай надежда, спи желанье.

Храни меня, мой талисман.

Незавершенное стихотворение, печатающееся по черновому автографу, написано предположительно в 1823–1825 гг. Возможно, оно связано с историей отношений Пушкина с Е. К. Воронцовой и его перстнем-талисманом, о котором у нас еще пойдет речь.

В стихотворении прямо отозвались обстоятельства жизни поэта: расставание с любимой женщиной, безнадежность разлуки с ней, планы тайного отъезда из России. Однако другие названные здесь испытания: бушующий океан, «тревога пламенного боя» – не имеют реальных биографических оснований. Скорее всего, перечисленные в стихотворении бедствия не связаны непосредственно с раздумьями поэта о собственном будущем, а носят больше абстрактно-романтический характер.

Отступление шестое: о Дон Жуане и Фаусте

Мы видели, как в ранних стихотворениях лирический герой Пушкина принимает образ то героя «унылой» элегии, то героя легкой французской поэзии. Примеряя разные литературные маски, Пушкин ищет свой собственный образ, являющийся выражением его поэтической и человеческой индивидуальности. Лирический герой зрелого Пушкина не укладывается в рамки того или иного литературного направления, он неповторим и неподражаем. При этом он существует в контексте мировой литературы и может быть определен в отношении к известным архетипам: Дон Жуана и Фауста.

В лирическом герое Пушкина есть явные черты Дон Жуана. Известно, что Дон Гуан из «Каменного гостя» – едва ли не самый близкий Пушкину герой, его alter ego. «Каменный гость» – единственная из «Маленьких трагедий», не опубликованная при жизни Пушкина. По мнению Ахматовой, Пушкин не печатал «Каменного гостя» по той же причине, по которой он не печатал свои слишком интимные лирические стихотворения: в этой трагедии необычайно сильно прозвучала личная интонация. Ахматова обнаружила целый ряд прямых или ассоциативных перекличек между текстом трагедии и пушкинскими стихами и письмами.

В отношении Пушкина к Дон Гуану совершенно отсутствует сатирическое, морализаторское начало. Пушкин сочувствует и сопереживает своему герою, отчего тот и воспринимается читателем как обаятельный, едва ли не положительный персонаж. Но Дон Жуан – это Дон Жуан, он если не враг, то, во всяком случае, опасный противник женщин: искуситель и соблазнитель. Такой образ, кажется, совершенно не соответствует образу лирического героя пушкинской поэзии, но ведь он не угадывается и в лирических признаниях самого Дон Гуана.

Пушкинскому мироощущению была во многих отношениях близка эпикурейская этика, с ее культом наслаждений, эротических в том числе. Но подлинное эпикурейство скрывает в существе своем глубокую печаль и тоску вечной неудовлетворенности. «И неуемной всегда томимся мы жаждою жизни», – писал Лукреций в поэме «О природе вещей», своего рода поэтическом манифесте эпикуреизма. Та же неутолимая жажда и та же неизбывная тоска таится и в эротических наслаждениях. В поэме есть место, где Лукреций с античной откровенностью описывает ласки любовников и видит в их восторгах лишь мучительные и тщетные попытки поймать «призрак», которым дразнит влюбленных Венера: «Выжать они ничего из нежного тела не могут, ⁄ Тщетно руками скользя по нему в безнадежных исканьях»; «Тщетны усилия их: ничего они выжать не могут». Бесконечная погоня за призраком увлекает и изматывает того, кто слишком жадно и торопливо постигал опыт всех земных наслаждений, не зная, что запас их не безграничен…

Самая большая драма для Дон Гуана – утрата способности испытывать наслаждение. И если наступает момент, когда остроту наслаждения он испытывает уже только в непосредственной близости смерти, его это не страшит и не останавливает: «Что значит смерть? За сладкий миг свиданья ⁄ Безропотно отдам я жизнь». В том же духе рассуждает и другой пушкинский герой в незавершенной повести «Мы проводили вечер на даче…»: «Разве жизнь уж такое сокровище, что ее ценою жаль и счастие купить? <..> И я стану трусить, когда дело идет о моем блаженстве? Что жизнь, если она отравлена унынием, пустыми желаниями! И что в ней, когда наслаждения ее истощены?». Таким образом создается внешне парадоксальная, но внутренне глубоко закономерная ситуация, когда человек, страстно любящий жизнь, начинает искать смерти, ибо перед ее лицом жизнь вспыхивает прощальным, но ослепительным светом.

В то же время Пушкину была хорошо известна и другая опасность, та, которую несет в себе беспощадная рефлексия. Пушкинский Мефистофель вопрошает Фауста: «Что думал ты в такое время, ⁄ Когда не думает никто?». Мысли и ощущения Фауста во время любовного свидания, изложенные Мефистофелем с безжалостной откровенностью, шокируют:

Ты думал: агнец мой послушный!

Как жадно я тебя желал!

Как хитро в деве простодушной

Я грезы сердца возмущал!

Любви невольной, бескорыстной

Невинно предалась она…

Что ж грудь моя теперь полна

Тоской и скукой ненавистной?..

На жертву прихоти моей

Гляжу, упившись наслажденьем,

С неодолимым отвращеньем:

Так безрасчетный дуралей,

Вотще решась на злое дело,

Зарезав нищего в лесу,

Бранит ободранное тело;

Так на продажную красу,

Насытясь ею торопливо,

Разврат косится боязливо…

Холодный аналитический ум беспощадно убивает радость и очарование в отношениях влюбленных, и тогда эти отношения уже не называются любовью; они называются развратом. Чудовищные образы, где чистая доверчивая Гретхен сравнивается с зарезанным нищим и с продажной красоткой, обнажают роковую метаморфозу чувств восторженного влюбленного. Обратим внимание на то, что столь значимое для Пушкина слово «наслаждение» приобретает здесь приземленный натуралистический смысл. Отвращение, которое испытывает герой к предмету недавнего обожания, – это, проецируемое на другого, отвращение к себе. Он сам потрясен своей жестокостью по отношению к женщине, ставшей его жертвой, ибо не был жесток в своих намерениях. Причина драмы не в злом умысле и не в изначальной порочности героя, а лишь в его склонности к сухому анализу и бесконечной рефлексии.

На первый взгляд, подобная психологическая коллизия глубоко чужда Пушкину. Однако в процитированных строках чувствуется боль собственных признаний; не случайно исследователи пытались отыскать биографическую основу описанной здесь ситуации.

Два варианта субъективного переживания любовной коллизии, условно соотносимые с образами Дон Жуана и Фауста существуют в любовной лирике Пушкина не как сменяющие друг друга этапы, но одновременно и параллельно. Их сложное сосуществование и борьба становятся скрытым внутренним конфликтом пушкинской поэзии.

И неуемная жажда наслаждений и беспощадный скептицизм парадоксальным образом приводят к близким по сути итогам: пресыщенности и скуке. Таким образом, самое эротическое переживание находится под угрозой двух различных по истокам, но равно губительных мировоззренческих установок. Однако Пушкин удивительным образом умеет пройти, как между Сциллой и Харибдой, между этими двумя опасностями.

Знаменитое послание, посвященное Анне Петровне Керн, – одно из немногих стихотворений Пушкина, адресаты которых точно известны. В данном случае посвящение засвидетельствовано и самим поэтом, и адресатом. Об отношениях Пушкина и Анны Керн также известно больше, чем о других его романах: Керн оставила интересные воспоминания о поэте, сохранилось одиннадцать писем Пушкина к ней, написанных в разные годы, кроме того, она не раз упоминается Пушкиным в письмах к другим адресатам. Между тем, именно это стихотворение окружено ореолом легенд и является предметом постоянных дискуссий.

Характер пушкинских писем к Анне Керн и упоминаний о ней, как правило, имеет мало общего с лирическим пафосом послания «Я помню чудное мгновенье…». «Гений чистой красоты» представляется вопиющим противоречием «вавилонской блуднице» из письма Пушкина к А. Н. Вульфу.

Поэтическая формула «гений чистой красоты» придумана не Пушкиным, ее создал Жуковский, который использовал ее в стихотворениях «Лала Рук», «Я музу юную, бывало…» и в статье «Рафаэлева Мадонна». «Гений чистой красоты» у Жуковского – это неясный романтический образ, воплощение некоего духа, на мгновенье сходящего к смертным «с небесной высоты», «чтоб о небе сердце знало ⁄ В темной области земной». Он проявляется «во всем, что здесь прекрасно», в том числе и в чертах прекрасной женщины. В стихотворении «Я музу юную, бывало…» Жуковский прямо связывает явление «гения чистой красоты» с надеждой на возвращение вдохновения, оставившего поэта.

Однако стихотворение имеет очень конкретный биографический контекст. В отношения Пушкина и Анны Керн вольно или невольно был посвящен достаточно широкий круг лиц; позже все они, без сомнения, прочитали послание «Я помню чудное мгновенье», но никто и никогда не усматривал в нем противоречия с отношением поэта к Керн. Общая картина этих отношений заставляет внести коррективы в традиционно жесткое противопоставление двух образов Керн у Пушкина. В письмах Пушкина к Керн и письмах о ней встречаются романтические признания, вовсе не противоречащие по тону поэтическому посланию.

Это не переложение какого-либо определенного отрывка «Песни песней», а лирический монолог, в котором использованы фразы и отдельные слова библейской книги. Здесь нет прямых лексических заимствований, только следование общей стилистике «Песни песней».

Отточенная форма стихотворения и лаконичность его поэтического языка восходят к эллинистической, а не восточной поэтике. Обращаясь к библейскому тексту, Пушкин явно не стремился к воссозданию ветхозаветного колорита и цветистого восточного стиля. «Песнь песней» в данном случае стала импульсом к созданию с

<Анне Вульф>

Увы, напрасно деве гордой

Я предлагал свою любовь!..

Ни наша жизнь, ни наша кровь

Ее души не тронет твердой.

Слезами только буду сыт,

Хоть сердце мне печаль расколет

……………………………………

Это самое сомнительное в этическом смысле стихотворение Пушкина, обращенное к женщине. По свидетельству А. П. Керн, оно написано для альбома Анны Николаевны Вульф. Пушкин познакомился с ней в августе 1824 г., в Михайловском. Отношения поэта с Анной Вульф интересны в свете некоторых характерных особенностей любовного быта пушкинской эпохи.

Двадцатишестилетняя Анна Николаевна, по понятиям того времени, «засиделась» в девушках. Ее сентиментальность и романтические мечты, трогательные в семнадцатилетней девочке, казались уже смешными. Не исключено, что ей посвящена достаточно резкая, хотя и шутливая по тону эпиграмма:

Нет ни в чем вам благодати;

С счастием у вас разлад:

И прекрасны вы некстати,

И умны вы невпопад.

Пушкин относился к «Анетке» с неизменной иронией, то добродушной, то холодной, вместе с тем, допуская в отношениях с ней степень близости, вселявшую в девушку несбыточные надежды. Их связь была для поэта лишь незначительным и малоинтересным эпизодом в череде его любовных приключений. Для нее же она стала, быть может, самым ярким и трагическим событием жизни. Несколько сохранившихся писем Анны Вульф к Пушкину свидетельствуют об ее глубоком, искреннем чувстве и неподдельных страданиях. Письма, написанные в разное время, похожи друг на друга; она то говорит о пережитых унижениях и обидах, то старается казаться спокойной и кокетливой, то не может сдержать нежных и страстных признаний, хотя и сознает, что адресата они только раздражают.

«…Я не могу не сказать вам, как оскорбляет меня ваше поведение. <„> я боюсь, что вы не любите меня, как должны были бы любить; вы разрываете и раните сердце, цены которому не знаете… <..> Когда мы увидимся? Не буду жить до этого момента» (20 апреля 1826 г.) «Ах! Если бы я могла спасти вас, рискуя жизнью, с каким удовольствием я бы ею пожертвовала и одной только милости просила бы у неба – увидать вас на мгновение и умереть» (11 сентября 1826 г.). «Никогда в жизни никто не заставит меня испытывать такие волнения и ощущения, какие я чувствовала возле вас» (16 сентября 1826 г.) (подлинники по-франц.)

Драматизм ситуации усугублялся тем, что Анна и ее мать, Прасковья Александровна, в отношениях с Пушкиным выступали как соперницы.

Прасковье Александровне посвящено стихотворение «Цветы последние милей…».

Цветы последние милей

Роскошных первенцев полей.

Они унылые мечтанья

Живее пробуждают в нас.

Так иногда разлуки час

Живее сладкого свиданья.

Содержание стихотворения определяется тем, что адресатом является немолодая женщина. Поэтическая зарисовка на самом деле является лирическим и достаточно откровенным признанием, в меланхолических стихах пульсирует чувственность. Прасковья Александровна горячо и преданно любила поэта, но относилась к нему со спокойной материнской снисходительностью. Сорокачетырехлетняя женщина, дважды побывавшая замужем, мать взрослых детей, естественно, не ждала от молодого поэта предложения руки и сердца, о чем, наверное, втайне мечтала Анна. Однако она не собиралась уступать дочери своего возлюбленного и, пользуясь родительской властью, старалась удалить девушку из Тригорского. Анна не сомневалась, что мать делает это из ревности: «Я негодую на маменьку, что за женщина, право! Впрочем, во всем этом есть отчасти и ваша вина», – писала она Пушкину из Малинников 8 марта 1826 г.

Лирический сюжет стихотворения: неприступная красавица, благосклонности которой тщетно добивается влюбленный поэт, – описывает чисто условную, а не реальную ситуацию, но в соотнесении этих ситуаций безобидное альбомное стихотворение приобретало унизительный для Анны смысл. Открыто влюбленная в поэта, она, видимо, долго не могла решиться на близкие отношения с ним. Представляя ее гордой красавицей, Пушкин откровенно смеялся над наивной девушкой. Более того, по словам Керн, записав стихотворение в альбом А. Н. Вульф, последние два стиха он означил точками и никак не хотел объяснить, что они означают. Эти стихи стали известны издателю Пушкина Ефремову. В издании 1905 г. он сообщил, что печатает стихотворение «по записи второго мужа А. П. Керн, продиктовавшей ему все стихотворение с последними двумя стихами, скрытыми Пушкиным от А. Н. Вульф». Строчки, которые Пушкин показал Керн, нарочито резко контрастируют с предыдущим текстом. В них, в неудобной для печати словесной форме, та же ситуация (девушка отказывает мужчине) изображается грубо и цинично. Таким образом, полный текст стихотворения превращает насмешку в прямое оскорбление. Хорошо, что Анна не узнала этого никогда. Пушкин, увы, не смог удержаться, чтобы не показать циничные строчки Керн, но не ошибся, доверившись именно ей. Анна Керн была женщиной, давно утратившей девичью стыдливость, но имеющей ясные представления о порядочности.

1826 год

Последние месяцы михайловской ссылки. Внезапно умирает император Александр I, до Пушкина доносятся слухи о каких-то готовящихся событиях. Он всей душой рвется в Петербург и Москву, но не знает, как решится его участь. После восстания декабристов новый царь велит доставить его в Москву, и после состоявшегося между ними раз

К Е. Н. Вульф

Вот, Зина, вам совет: играйте,

Из роз веселых заплетайте

Себе торжественный венец

И впредь у нас не разрывайте

Ни мадригалов, ни сердец.

Адресат этого стихотворения уже известная нам Зизи Вульф. В 1826 г. ей было 17 лет, вольная усадебная жизнь позволяла Пушкину и Зизи поддерживать отношения, которые были бы невозможны в Петербурге между холостым мужчиной и юной девушкой. Например, Зизи принимала участие в пирушках Пушкина и Н. А. Языкова в Тригорском. Кажется, она, так же как ее мать и сестра, была увлечена Пушкиным. Не удивительно, что и он не остался равнодушен к молоденькой симпатичной девушке. Ее имя отмечено в «Дон-Жуанском списке», но нет никаких оснований подозревать близкие отношения между ними. Скорее всего, они не выходили за рамки кокетства и шутливого волокитства.

Это стихотворение – образец «домашней поэзии»; здесь имеется в виду какой-то случай, хорошо известный узкому кругу обитателей Тригорского. Судя по одному из дошедших до нас эпизодов, Пушкин любил подразнить свою юную приятельницу. В письме к брату Льву в ноябре 1824 г. он сообщает, что они с Зизи «мерились талиями» при помощи пояска, и выяснилось, что они одинаковы. «То ли у меня талия, как у шестнадцатилетней девочки, то ли у нее, как у двадцатипятилетнего мужчины» – весело комментировал Пушкин и добавлял: «Зизи дуется». Видимо, и в данном случае Зизи, рассердившись на что-то, разорвала мадригал, поднесенный ей поэтом.

А насчет талии девушки Пушкин не преминул съехидничать в «Евгении Онегине»:

«За ним строй рюмок, узких, длинных,

Подобно талии твоей,

Зизи, кристалл души моей,

Предмет стихов моих невинных,

Любви обманчивый фиал,

Ты, от кого я пьян бывал!»

Несмотря на перекличку с элегией Боратынского, пушкинское стихотворение имеет совершенно определенный биографический контекст.

В «Северной Лире на 1827 год» был напечатан сонет В. И. Туманского «На кончину Р.» с посвящением А. С. Пушкину. Скорее всего, Пушкин прочел этот сонет раньше; живя в Михайловском, он регулярно переписывался с Туманским, сообщавшим ему все заслуживающие внимания одесские новости. Естественно предположить, что Туманский сообщил Пушкину о смерти Ризнич, о чем стало известно в Одессе в первой половине 1825 г., и послал другу посвященное ему стихотворение, написанное по этому случаю. Содержание сонета Туманского в чем-то близко пушкинской элегии.

«И где ж теперь поклонников твоих

Блестящий рой? Где страстные рыданья?

Взгляни: к другим уж их влекут желанья,

Уж новый огнь волнует души их».

Сюжет пушкинской элегии существенно отличается от элегии Баратынского. В стихах Баратынского звучит спокойный холодный скепсис по отношению к горячим клятвам и «поспешным обетам» юности. В собственном охлаждении и равнодушии он усматривает горестный, но неотвратимый закон жизни. Элегия Пушкина не философична; в ней нет рассуждений и резюмирующих сентенций, только откровенное смятение чувств. Потрясение лирического героя объясняется поразительным различием между чувствами, переживаемыми им в реальности жизни и в поэтическом воображении. Впрочем, это не означает, что последние менее подлинны и достоверны.

«Как счастлив я, когда могу покинуть»

Как счастлив я, когда могу покинуть

Докучный шум столицы и двора

И убежать в пустынные дубровы,

На берега сих молчаливых вод.

О, скоро ли она со дна речного

Подымется, как рыбка золотая?

Как сладостно явление ее

Из тихих волн, при свете ночи лунной!

Опутана зелеными власами,

Она сидит на берегу крутом.

У стройных ног, как пена белых, волны

Ласкаются, сливаясь и журча.

Ее глаза то меркнут, то блистают,

Как на небе мерцающие звезды;

Дыханья нет из уст ее, но сколь

Пронзительно сих влажных синих уст

Прохладное лобзанье без дыханья.

Томительно и сладко – в летний зной

Холодный мед не столько сладок жажде.

Когда она игривыми перстами

Кудрей моих касается, тогда

Мгновенный хлад, как ужас, пробегает

Мне голову, и сердце громко бьется,

Томительно любовью замирая.

И в этот миг я рад оставить жизнь,

Хочу стонать и пить ее лобзанье —

А речь ее… Какие звуки могут

Сравниться с ней – младенца первый лепет,

Журчанье вод, иль майский шум небес,

Иль звонкие Баяна Славья гусли.

Ни в одном из произведений Пушкина образ мертвой возлюбленной не был воплощен в столь зримом, чувственно осязаемом облике как в стихотворении «Как счастлив я, когда могу покинуть…», но он мерцает, просвечивает то здесь, то там на протяжении всего пушкинского творчества. Он угадывается в отрывке «Придет ужасный час…», в «Заклинании», в стихотворении «Для берегов отчизны дальней», в черновиках «Воспоминания», в строках «Бахчисарайского фонтана», он витает в стихотворениях, кажется, совсем далеких по сюжету, таких как «Не пой, красавица, при мне», «Прощание». Наконец, не удивительно, что одна из пяти сказок Пушкина это «Сказка о мертвой царевне». Мы будем говорить о нем, обращаясь к каждому конкретному стихотворению, но в чем же был источник не отдельных произведений, а самого этого навязчивого образа мертвой возлюбленной, к которому снова и снова обращается поэт, варьируя его в разных воплощениях? То он принимает облик зримый и чувственный, то превращается в тень, призрак, за которым лишь подразумевается сколько-нибудь ясный образ, то уходит в метафору, чистую метафору, которую невозможно и нелепо было бы реализовывать, но которая рождена, провоцирована все тем же комплексом ощущений.

В письме к Вяземскому от 9 ноября 1826 г. Пушкин упоминает о боготворившей его поэтессе: «Что Тимашева? Как жаль, что я не успел завести с ней благородную интригу! Но и это не ушло».

«Ответ Ф. Т.***»

Нет, не черкешенка она, —

Но в долы Грузии от века

Такая дева не сошла

С высот угрюмого Казбека.

Нет, не агат в глазах у ней, —

Но все сокровища Востока

Не стоят сладостных лучей

Ее полуденного ока.

1827 год

В конце 1826 года на одном из балов он познакомился с Екатериной Ушаковой, прелестной семнадцатилетней девушкой, и очень увлекся ею. В 1827 г. его внимание к Ушаковой замечали окружающие: на балах и гуляньях он говорил только с нею, а в ее отсутствие лишь сидел целый вечер в углу, ничем не интересуясь. 3 апреля 1827 г. он написал в ее альбом стихи, написанные в ходе салонной литературной игры, участникам которой предлагалось сочинить стихи на заданную тему. В данном случае, темой стало заклинание «Аминь, аминь, рассыпься!» являющееся магической формулой, обращенной к нечистой силе. В пушкинском экспромте обыгрывается уподобление женских чар чарам «бесов и привидений».

Когда, бывало, в старину

Являлся дух иль привиденье,

То прогоняло сатану

Простое это изреченье:

«Аминь, аминь, рассыпься!». В наши дни

Гораздо менее бесов и привидений

(Бог ведает, куда девалися они!).

Но ты, мой злой иль добрый гений,

Когда я вижу пред собой

Твой профиль, и глаза, и кудри золотые,

Когда я слышу голос твой

И речи резвые, живые,

И очарован, я горю

И содрогаюсь пред тобою

И сердца пылкого мечтою

«Аминь, аминь, рассыпься» говорю.

Его чувство было взаимным: девушка не скрывала своей влюбленности в поэта. 16 мая, перед своим отъездом из Москвы в Петербург, Пушкин вписал в альбом Ушаковой еще одно стихотворение:

В отдалении от вас

С вами буду неразлучен,

Томных уст и томных глаз

Буду памятью размучен;

Изнывая в тишине,

Не хочу я быть утешен, —

Вы ж вздохнете ль обо мне,

Если буду я повешен?

Лирическое и нежное стихотворение, в котором поэт уверяет Екатерину Николаевну, что и в отдалении будет с нею «неразлучен» и безутешен, не успокоило влюбленную девушку. «Он уехал в Петербург, – писала она брату Ивану 26 мая 1827 г., – может быть, он забудет меня, но нет, нет, будем верить, будем надеяться, что он вернется обязательно. Город опустел, ужасная тоска (любимое слово Пушкина)».

Приезжая в Москву, поэт каждый день бывал в доме Ушаковых, неудивительно, что к 1830 году в обществе было много слухов о возможной женитьбе Пушкина на Екатерине. Почему она не состоялась? Может быть, родителей девушки тревожила его репутация политически неблагонадежного человека, а может быть, в душе поэта уже зарождалась любовь к другой девушке – Наталье Гончаровой. Как бы то ни было, чувство поэта к Екатерине изменилось. В 1830 г. откликаясь на письмо Ушаковой, он написал свой «Ответ».

Я вас узнал, о мой оракул!

Не по узорной пестроте

Сих неподписанных каракул;

Но по веселой остроте,

Но по приветствиям лукавым,

Но по насмешливости злой

И по упрекам… столь неправым,

И этой прелести живой.

С тоской невольной, с восхищеньем

Я перечитываю вас

И восклицаю с нетерпеньем:

Пора! в Москву! в Москву сейчас!

Здесь город чопорный, унылый,

Здесь речи – лед, сердца – гранит;

Здесь нет ни ветрености милой,

Ни муз, ни Пресни, ни харит.

Это посвященное ей стихотворение свидетельствует, увы, что чувства Пушкина к Екатерине из романтической влюбленности перешли в спокойную нежную дружбу. Живя в Петербурге, Пушкин обменивался с ней письмами. Говоря, что узнал письмо своей приятельницы по «веселой остроте», «приветствиям лукавым» и по «насмешливости злой» Пушкин выразительно характеризует девушку, о которой думает все-таки «с тоской невольной, с восхищеньем». В «Ответе» отозвался стиль его отношений с сестрами Ушаковыми. Сохранившийся альбом Елизаветы Ушаковой (младшей сестры Екатерины) с множеством шутливых записей, рисунков и стихов передает атмосферу дружеской доверительности и одновременно взаимного подкалывания, острот и шалостей, окружавшую поэта в семействе Ушаковых.

Екатерина, видимо, долго не могла забыть поэта; они виделись последний раз летом 1830 г., но и в мае 1833 г., ее отец, упоминая в письме к жене о неожиданной встрече с Пушкиным, добавил: «При сем имени вижу, как вспыхнула Катя». Ушакова вышла замуж лишь в 1836 г. и перед свадьбой, по требованию своего жениха, Д. Н. Наумова, уничтожила альбомы, исписанные и разрисованные рукою Пушкина…

Акафист – хвалебное песнопение в честь Иисуса Христа, Богородицы или святых великомучеников, исполняемое стоя. Поэт здесь возносит столь высокую хвалу обычной женщине, что превращает стихотворение в почтительный и, вместе с тем, шутливый мадригал. Пушкин познакомился с Екатериной в доме ее отца, когда она была еще ребенком, в мае 1827 г. он был постоянным гостем в петербургском доме Карамзиных. Пушкин любил всю их семью, но, возможно, Екатерина Николаевна пользовалась его особой симпатией. Под обаянием этой миловидной, приветливой девушки, отличавшейся ясным умом и кротким нравом, находились все молодые люди, ездившие к Карамзиным.

После ее замужества (в 1828 г. она вышла замуж за князя П. И. Мещерского), Пушкин начал бывать в ее доме; в последний год жизни поэта Екатерина Николаевна стала близким другом его семьи.

Талисман

Там, где море вечно плещет

На пустынные скалы,

Где луна теплее блещет

В сладкий час вечерней мглы,

Где, в гаремах, наслаждаясь,

Дни проводит мусульман,

Там волшебница, ласкаясь,

Мне вручила талисман.

И, ласкаясь, говорила:

«Сохрани мой талисман:

В нем таинственная мила!

Он тебе любовью дан.

От недуга, от могилы,

В бурю, в грозный ураган,

Головы твоей, мой милый,

Не спасет мой талисман.

И богатствами Востока

Он тебя не одарит,

И поклонников пророка

Он тебе не покорит;

И тебя на лоно друга,

От печальных чуждых стран,

В край родной на север с юга

Не умчит мой талисман…

Но, когда коварны очи

Очаруют вдруг тебя,

Иль уста во мраке ночи

Поцелуют не любя —

Милый друг! от преступленья,

От сердечных новых ран,

От измены, от забвенья

Сохранит мой талисман!»

Сохранилась описания перстня и его отпечатки на шелке и сургуче, хранящиеся сейчас во Всесоюзном музее А. С. Пушкина.

«Талисман» – одно из тех стихотворений, связь которого с Воронцовой обычно не вызывает сомнений. Будучи в Англии в 1838 г., Вяземский виделся с леди Пемброк, сестрой М. С. Воронцова. 13 октября Вяземский отметил в записной книжке: «сегодня Herbret сын lady Pembroke-Воронцовой, пел Талисман (стихотворение было положено на музыку), вывезенный сюда и на английские буквы переложенный.

Примечания

1

Евдокия была младше супруга на 17 лет.

2

А было у Льва Александровича во владении не менее шести деревень – нижегородских и подмосковных, включая милые сердцу русского человека Болдино и Кистенево.

3

Знаменитым учащимся этого заведения был поэт и друг Пушкина – Петр Вяземский.

4

У Сергея Львовича сочинял камердинер Никита Козлов, будущий «дядъка Пушкина-гения», женатый, кстати, на дочери Арины Родионовны, а у Василия Аъвовича – камердинер Игнатий Хитров.

5

По довольно циничной легенде, Александр, услышав эту фразу, выскочил из комнаты, чтобы дядюшка уже при нем больше ничего не сказал, и слова о скучных статьях Катенина остались в истории последними.

6

С Михаилом Виельгорским, старшим из двух братьев, Пушкин будет очень часто общаться в последний год своей жизни.

7

Частично сгоревший 31 декабря 1814 года вместе с уникальными произведениями искусства и выстроенный затем повторно.

8

В доме председателя Государственного совета и Комитета министров Виктора Кочубея, чья жена была племянницей Загряжской.

9

И точно так же Карл Росси будет элегантно вписывать свои ансамбли в уже имеющуюся панораму зданий, это станет хорошей петербургской традицией.

10

24-летний Александр был самым молодым в комитете, на 16 лет моложе самого возрастного – Николая Новосильцева.

11

Первым подарком Сперанского своей невесте были модные карманные часы, но карета, на которой Елизавета Стивенс отправится на прогулку, перевернется, и часы вдавятся ей в грудь – это будет отправной точкой смертельной болезни.

12

Раньше камер-юнкер соответствовал статскому советнику, а камергер – действительному статскому советнику.

13

8-й класс тогда давал право на личное дворянство, 5-й – на потомственное.

14

Наполеон, как и Сперанский, сделал себя сам – у него не было золотой бабушки и высокого происхождения, он тоже работал по 18–20 часов в сутки, и при нем также сложно было воровать – слишком хорошо проверял.

15

Одним из 10-летних был Константин Канзас – он будет секундантом на смертельной дуэли Пушкина.

16

Мое влиятельнейших представителей мировой культуры второй половины XX века не имели высшего образования: кинорежиссер Стэнли Кубрик очень плохо учился в школе и бросил, недоучившись, Городской колледж Нью-Йорка, а Иосиф Бродский сменил 4 школы и бросил среднее образование, закончив 7 классов; никаких других аттестатов и дипломов у будущего преподавателя Мичиганского университета и лауреата Нобелевской премии по литературе не было.

17

Пушкина звали «французом» за блестящее владение этим языком, но звали и смесью обезьяны с тигром, что вполне ему подходило; связь французов, обезьян и тигров до лицеистов выявил собеседник Екатерины Великой, Вольтер, деливший французскую нацию на два рода: на беспечных обезьян, готовых из всего сделать потеху, и тигров, все на свете раздирающих.

18

Гоголь в декабре 1828 года пришел к петербургскому «Демутову трактиру», где жил Пушкин, в три часа дня – знакомиться – и услышал от слуги, что барин спит. – «“Онегина”, поди, правил всю ночь!» – благоговейно пробормотал Гоголь. – «В карты дулись до пяти утра», – уточнил слуга.

19

Давид Иванович оперативно поменял фамилию с дозволения Екатерины Великой во избежание карьерных неприятностей.

20

Он появится в Лицее только в 1816 году по приглашению второго директора, Егора Энгельгардта.

21

На просьбу директора Егора Энгельгардта описать могилу лицеиста Николая Корсакова в Венеции Александр Горчаков просто рисует ее; кстати, родной дядя Корсакова по матери – Николай Резанов, участвовавший в кругосветном плавании Крузенштерна и помолвленный затем с испанкой Кончитой из Сан-Франциско.

22

За книгу «Естественное право» в 1821 Александр Петрович был смещен с занимаемых им кафедр и удален от службы по министерству народного просвещения.

23

Глобальная неудача ожидала Александра Ивановича в конце жизни: долгие годы писал он работы по всеобщему праву и философии истории, но, едва только закончил рукопись, как в его отсутствие случайный пожар уничтожил весь его многолетний бумажный труд, – отчаявшийся Галич заболел и у мер в 1848 году.

24

Энгельгардт пережил многих лицеистов и умер в 1862 году.

25

Через полтора года после встречи с Пушкиным Державин напишет знаменитое стихотворение «Река времен» и покинет этот мир.

26

В Одессе, как-то взревновав к Амалии Ризнич, поэт, дабы погасить ревность, пробежал под палящим солнцем без головного убора не менее пяти километров.

27

Руководитель лицейской преступной группировки, устраивавшей вылазки в царский сад за яблоками, – об этом и говорил император Энгельгардту.

28

За него в Павловске выходила замуж великая княгиня Анна Павловна.

29

Анне Павловне тоже было сделано много подарков: за нее Александр I дал один миллион рублей приданого – примерно полтора миллиарда нынешних – а на саму свадьбу выдал серебряный столовый сервиз, для изготовления которого были переплавлены царские врата церкви Архангела Михаила в Михайловском замке; вдовствующая же императрица, Мария Федоровна, распорядилась ежегодно выделять невесте 10 000 рублей – сегодня около 15 миллионов.

30

Александр Толицын сменил Алексея Разумовского на посту министра народного просвещения.

31

Александр с 1816 года будет частым гостем в расквартированном неподалеку от Лицея Гусарском Его Величества лейб-гвардии полку: с четвертого курса лицеистам разрешили выходить за пределы парка, но по-прежнему надо было оставаться в пределах Царского Села.

32

Отец Константина играл в карты и, постепенно обрастая долгами, перевел сына из французского пансиона, расположенного на набережной Невы недалеко от Академии художеств, в более дешевый, директором которого был итальянец; Батюшкову поневоле пришлось овладеть итальянским – и он привнес в русскую поэзию мелодичность языка серенад и опер.

33

При равномерном распределении на годы правления, получается, что дочь Петрова надевала 2,08 новых платья в день в течение 20 лет.

34

В том числе знаменитого гусара Федора Гагарина и будущую жену Петра Вяземского, конфидентку Пушкина, Веру Федоровну Вяземскую.

35

Михаила Долгорукова изображали исключительно в профиль, словно боялись рисовать его в анфас: женщины могли сойти сума, глядя на портрет.

36

Ради него бросила мужа и ребенка Екатерина Строганова – это был самый грандиозный светский скандал конца XVIII века.

37

В лидерах были Владимир Вольховский и Александр Горчаков, получившие Большую и Малую золотые медали.

38

Танец котильон объединял несколько самостоятельных достаточно быстрых танцев – вальс, мазурку, польку; исполнялся котильон в конце бала, то есть участники к этому времени могли быть уставшими.

39

После «Видения на брегах Леты» Батюшкова и «Опасного соседа» Василия Львовича Пушкина.

40

Хозяйка салона, Елизавета Марковна, приходилась Анне Керн теткой.

41

Батюшков, прочитав в Неаполе послание к Юрьеву «Любимец ветреных Лаис», воскликнул:

«О! как стал писать этот злодей!»

42

Богатейший Василий Энгельгардт, еще и удачно женившись, будет потом в перестроенном доме супруги на Невском, 30 давать знаменитые балы и маскарады; именно там завяжется интрига драмы Лермонтова.

43

Перед отъездом Михаила Лунина из Петербурга Пушкин даже возьмет на память прядь его волос.

44

В 1807 году произошла знаменитая дуэль между Михаилом Куниным и Алексеем Орловым из-за неаккуратной фразы Орлова «всякий честный и порядочный человек не может думать иначе».

45

Одно в начале января 1815 года перед Державиным в Царскосельском лицее, второе – перед Жуковским в конце марта 1820 года в Аничковом дворце.

46

Интересное о сестрах Стурдзы: на одной сестре, Елене, был первым браком женат член общества «Арзамас» по прозвищу Резвый Кот – дипломат Дмитрий Северин; а другую сестру, знаменитую Роксандру, Пушкин рисовал в Кишиневе весной 1821 года, а потом, через два года, общался с ней в Одессе, обедая в ее семье.

47

Интересно, что той же осенью странный Василий Каразин был заключен минимум на шесть месяцев в Шлиссельбургскую крепость по подозрению в подстрекательстве к бунту Преображенского полка. Обратите внимание: дерзкий Пушкин купался в южном море и нежился на пляже в компании красивых девушек, а принципиальный, раскритиковавший поэта Каразин сидел в тюрьме.

48

Это единственная опера Верди, написанная специально для российского театра.

49

Пушкин в это время из Одессы, где Тома де Томон также успел построить оперный театр, перебрался в Михайловское.

50

На кресла билет изначально стоил в два с половиной раза дороже, чем в партер.

51

В тот день Николай I с сыновьями торжественно, первым из смертных, пересек Благовещенский мост – пешком на Васильевский остров – и вернулся, уже в открытом экипаже, обратно.

52

Здание на углу Невского и Садовой было первым в России, специально приспособленным для нужд библиотеки, сама же Императорская публичная библиотека основана 16 (27) мая 1795 года по указу императрицы Екатерины II; торжественное открытие ее состоялось в Санкт-Петербурге 2 (14) января 1814 года.

53

День рождения Новерра нынче отмечается как международный день танца.

54

Комедийный актер и драматург, младший брат великого трагика эпохи Василия Каратыгина, собеседника Пушкина и Грибоедова, мужа Александры Колосовой-Каратыгиной.

55

Где учились брат Пушкина, Лев, друг Пушкина Сергей Соболевский и будущий композитор Михаил Глинка, а преподавали им, наряду с Кавосом, Александр Галич, Александр Куницын и Вильгельм Кюхельбекер.

56

Архитектор Придворной певческой капеллы Санкт-Петербурга, католического храма в Ковенском переулке и особняка Бенуа на нынешнем канале Грибоедова) и Александр Бенуа (художник, писатель, критик, основатель и идеолог объединения «Мир искусства».

57

А он был не только военным генерал-губернатором Санкт-Петербурга, но и Президентом театрального комитета России с правом инспектировать все театры и театральные училища.

58

За 5 лет до этого Катенин писал Колосовой в Париж: «Саша Пушкин., из Кишинева… винится, просит прощения и расхваливает вас на чем свет стоит\»… Саша Пушкин – так часто звали поэта до выхода из печати шестой главы «Евгения Онегина», которая понравилась даже императору.

59

Передергивание – часто используемый шулерами прием: шулер при раздаче незаметно меняет местами первую и вторую карты в колоде; в то время это не считалось преступлением против чести: считалось, скорее, что если вы не заметили передергивания, то сами и виноваты – надо внимательнее следить за игрой.

60

Одноименная трагедия Владислава Озерова; интересно, что постановку батальных сцен в этой трагедии осуществил Александр Вальвиль, учитель фехтования Пушкина и Лермонтова.

61

Катенин после обычных уроков читал ему в подстрочном переводе латинских и греческих классиков, знакомил с драматической литературой французских, английских и немецких авторов.

62

Правда, первым глагол «огончарован» за полгода до Каратыгина ввел в обиход всё-таки Василий Львович Пушкин в письме Вяземскому.

63

Женские балетные туфли, позволяющие танцовщице принять положение с точкой опоры на кончики пальцев.

64

Имеется в виду деревянное здание, которое за 2 года до этого было построено для итальянской труппы, а потом выкуплено в казну; выкупленный государственный театр стал именоваться Малым – так как Большой был на Театральной площади.

65

Князь, сенатор, досточтимый мастер масонских лож и богач Гагарин на протяжении многих лет покровительствовал Семеновой, в знак благодарности актриса родила ему четверых детей – трех дочерей и сына, которым довольный князь дал фамилию Стародубские.

66

Будучи писателем и филологом, за свою жизнь успеет побывать и госсекретарем, и министром народного просвещения, и даже станет адмиралом.

67

Батюшков будет категорически против издания этого текста, несмотря на то что поэма активно пойдет по рукам и станет первым крупным самиздатом XIX века.

68

Мерзлого, потому что нижегородским домашним птицам трудно приспособиться к холодным невским ветрам; тем не менее каждое заседание общества заканчивалось торжественным поеданием жареного гуся.

69

Таким образом, пародировалась традиция Французской Академии произносить вновь избранным членом похвальную речь умершему предшественнику; но члены «Арзамаса» решением общества полагались бессмертными, поэтому в качестве адресата вступительной речи необходимо было брать напрокат «живого покойника» из «Беседы».

70

Выйдя замуж по настоятельной рекомендации Павла I, своего простоватого и старомодного мужа Авдотья совсем не любила.

71

Григорий Андреевич Глинка и так уже 6 лет учил царских братьев Николая и Михаила, и дополнительные деньги еще и за уроки с Шарлоттой ему были не сильно нужны, – гораздо больше Глинку волновало его здоровье, которое заметно шаталось, – через год он покинет этот мир; Григорий Андреевич искал себе замену, и в Дерпте сама судьба свела его с Жуковским.

72

Кстати, в Коломне на одном из домов на канале Грибоедова висит уникальная мемориальная доска, обозначающая место, где никогда НЕ жил Пушкин, – если по прямой, то это в 350 метрах от дома на Фонтанке, где он на самом деле жил.

73

В это время Яков Николаевич был старшим адъютантом генерала Закревского, в чью супругу будут позже влюблены и Боратынский, и Пушкин; с 1823 года Яков живет во Франции – сначала поправляет там здоровье, а потом побоится вернуться на Родину из-за следствия по делу декабристов; и в итоге станет вполне успешным агентом николаевского правительства.

74

Выступавший на заседаниях с недельными театральными обозрениями Барков был поклонником Александры Колосовой, тогда как Пушкин – Екатерины Семеновой.

75

Правда, чрезмерное очарование хозяйкой салона приводит к тому, что в Сашу влюбился Николай Языков, а любовь к ней потерявшего голову Тургенева станет просто навязчивой – Александре придется даже на время уезжать в Дерпт, чтобы остудить Александра Ивановича.

76

В 1811 году Зинаида вышла замуж за егермейстера двора Александра I, генерала и князя Никиту Григорьевича Волконского, старшего брата декабриста Сергея Волконского. Их сестра Софья – хозяйка дома на Мойке, 12, где Пушкин снимал свою последнюю квартиру. Третьего брата в семье – Николая Тепнина-Волконского – Пушкин собирался вызвать на дуэль зимой 1836 года, но не вышло…

77

Анна Григорьевна, будучи наследницей своего деда, богатого купца-горнопромышленника, была второй женой разорившегося князя Александра Бело сельского.

78

Внука Екатерины II, зачинателя сахарного бизнеса в России, одного из первых российских фотографов и остроумного менеджера – чтобы привлечь дополнительных инвесторов в строительство Царскосельской железной дороги, граф построил в саду дворца на Талерной участок железной дороги, по которой двигалась тележка с грузом в 8 тонн.

79

Первого министра государственных имуществ, участника знаменитой генеральской дуэли с генерал-майором Иваном Мордвиновым.

Content

Сергей Сурин
Александр Пушкин: близкая эпоха

Реконструкция пушкинской эпохи

Раздел первый 1799–1817

Глава 1 Предки и родители поэта. Путешествие из Москвы в Петербург

А когда-то читать газеты до обеда было полезно

Дед и прадед (со стороны отца)

Душа Пушкина выбирает родителей

Немного о Ганнибалах

Предки у Саши сильны в математике

Мать Пушкина

Отец Пушкина

Детство гения

Дядюшка

Сто рублей

В Санкт-Петербурге

Стрелка Васильевского острова и Казанский собор

Глава 2 Лицей: запуск эксперимента

Александр I

Михаил Сперанский

В преддверии

Трансформация Пушкина

19 октября 1811 года

Глава 3 Новшества Царскосельского лицея

Распорядок дня в Царскосельском лицее

Глава 4 Первые учителя, наставники, стихотворения, поцелуи, застолья, важные знакомства

Преподаватели

Высокий гость

Борьба гения с образовательной скукой

Пушкин в Лицее: знакомства и знаковые события

Рейтинги и топ-листы 1800–1816 годов

Топ-лист стихотворений Пушкина

Топ-лист: 10 лучших стихотворений поэтов той поры

Влюбленности Пушкина (1811–1817)

Топ-лист красавиц

Топ-лист импозантных мужчин

Несколько слов в конце раздела

Раздел второй 1817–1820

Глава 5 Период дерзости

Из Царского Села в скромную Коломну

Вкус настоек, крепость водки, сила рома

Пушкин, Пушкин, где ты был? На Фонтанке!

Болезни по плану и «Зеленая лампа»

Петербургские вечера Пушкина

На грани фола. Или уже за гранью?

Расплата за дерзость

Взросление Санкт-Петербурга

Глава 6 Театр

Новая одержимость

Большой Каменный театр

Сколько стоило сходить в театр

Шесть перформансов Пушкина в партере театра

Практика театрального жеста

Шарль-Луи Дидло

Пьетро Гонзаго

Катерино Кавос

Павел Катенин

Александр Шаховской

Алексей Яковлев

Василий Каратыгин

Авдотья Истомина

Екатерина Телешова

Екатерина Семенова

Нимфодора Семенова

Александра Колосова– Каратыгина

Глава 7 Салоны

Определение и сверхзадача

Дружеское литературное общество (Москва)

Вольные общества любителей словесности – ВОЛСНХ и ВОЛРС (Санкт-Петербург)

«Беседа»

«Арзамас»

Салон Олениных

Салон Евдокии (Авдотьи) Голицыной

«Чердак» Шаховского

Кружок и салон Дельвига

Субботы Жуковского

«Зеленая лампа»

У Карамзиных

Салон Александры Воейковой

Салон Софьи Пономаревой

Салон Зинаиды Волконской (Москва)

Кружок архивных юношей – кружок Раича – кружок любомудров (Москва)

Топ-лист лучших стихотворений Пушкина (1817–1820)

Топ-лист лучших стихотворений на русском языке

Топ-лист красавиц 1817–1820 годов

Несколько слов в конце раздела

Раздел третий

Любовная лирика Пушкина с комментариями и отступлениями

1813 год

К Наталье

1814 год

Опытность

Красавице, которая нюхала табак

Stances Стансы (Видали ль вы нежную розу…»)

Стансы

1815 год

К молодой актрисе

Слеза

К баронессе М. А. Дельвиг

К ней

1816 год

К Наташе

Осеннее утро

Окно

Разлука

Элегия

Месяц

К сну

Я видел смерть; она в молчаньи села…

Желание

легия

«Любовь одна – веселье жизни хладной»

Наслаждение

1817 год

К молодой вдове

Письмо к Лиде

К письму

Сновидение

Она

К ней

1818 год

Мечтателю

Прелестнице

«И я слыхал, что Божий свет…»

К***

1819 год

Русалка

Платонизм

Дорида

1820 год

Дориде

Мадригал М…ой

К А. Б.***

<В альбом Е. Я. Сосницкой>

«Ольга, крестница Киприды…»

<Е. П. Бакуниной >

<На Колосову>

«Напрасно, милый друг, я мыслил утаить…»

«Погасло дневное светило…»

«Увы, зачем она блистает…»

К***

«Редеет облаков летучая гряда…»

1821 год

Дева

«Умолкну скоро я. Но если в день печали…»

Мой друг, забыты мной следы минувших лет…

Кокетке

Своему любовнику Аглая без сопротивления

«Иной имел мою Аглаю…»

«Христос воскрес»

Дионея

1822 год

Гречанке

1823 год

«Ночь»

«Простишь ли мне ревнивые мечты…»

К**

«О боги мирные полей, дубров и гор…»

1824 год. Михайловское

Сожженное письмо

«Пускай увенчанный любовью красоты…»

«Т. – прав, когда так верно вас…»

1825 год

Желание славы

«Все в жертву памяти твоей…»

«Храни меня, мой талисман…»

<Анне Вульф>

1826 год

К Е. Н. Вульф

«Как счастлив я, когда могу покинуть»

«Ответ Ф. Т.***»

1827 год

Талисман

Примечания