Знак Водолея

Посвящается В. П. Куценко —

жене и сотруднице

Часть первая

ЯШКИНА ДОЛЯ

1

Говорят, что каждый — своему счастью кузнец. Оно, может, и верно, но только счастье-то не в любой кузнице куется, опять же и молоток надо подобрать по руке и чтобы к горнилу тебя допустили… А так — отчего не сковать, пока сил много?

Плативший вторую гильдию купец Виктор Лукич Рузанов ковал свое счастье сплеча и не мог нахвалиться собой за то, что вовремя догадался уйти из такого неверного дела, как театральная антреприза, хотя это было отцовское, наследственное занятие, начатое еще полвека назад с ярмарочных балаганов. Понял Виктор Лукич, что гиблое это дело; вовремя, на гребне немалой удачи, сбыл с рук театр и пошел сновать по Волге, как нитку иголка, таща за собой баржи с товаром: вниз — деготь, рогожи, звериные шкуры, бочарную клепку, гвозди, цепи, замки, чашки, горшки, вверх — войлок, ковры, кожи, изюм, грецкий орех… Туда-сюда, туда-сюда, а денежки: звяк-звяк, шурх-шурх, в мошну, в казну, на банковский счет.

Вот и кредит, вот и кузница!

Признаться, пожаливал он братьев своих, не захотевших расстаться с родительским театральным занятием, и крепко пожаливал! Дела их со времени его ухода шли все хуже: старые благопристойные пьесы сборов теперь не давали, новые дерзкие пьесы то и дело запрещались местным начальством; артисты, соглашавшиеся ехать в провинцию, были все более захудалые, играли по старинке, нажимая на горло, а публика больших городов, избалованная гастролями столичных театров, фыркала, газеты язвили. Могила! Особенно было жаль старшего брата Александра, умершего от чахотки в Екатеринбурге. Младший, Сергей, еще кое-как оборачивался: поухватистей был. Отделился от Сашки, махнул в Забайкалье, угодил воинскому начальству патриотическими пьесами с выстрелами и громовыми речами, имел сборы, кое-как держался. А Сашка не сумел! Сашка всю жизнь стремился к идеалам. Идеалы и свели его в гроб в сорок лет. Сначала жену, потом его. Виктор Лукич даже слезу пускал, вспоминая о нем. И, как-то поссорясь с женой, назло ей вписал в свое завещание племянника, Сашкина сына — Якова, определив для него крупную долю в своем наследстве. Впрочем, пока человек жив, завещание его не более чем бумага, которую всегда можно переписать. А смерть Виктора Лукича была далека. В сорок девять лет люди не умирают. Во всяком случае, не собираются умирать.

В сорок девять лет ждут не смерти, а удачи, и Виктор Лукич, заложа в карманы толстые волосатые руки и насмешливо покачиваясь на ходу, не спешил хватать первую купцом предложенную цену, выжидал, пока скажет повыгоднее. Но купец попался ушлый, своего тоже не хотел упускать. Бились из-за копейки. Виктор Лукич требовал накинуть копейку на фунт, а купец — маленький, тощенький, с красными веками жалких больных глаз, с круглым носиком, на котором вздулась и билась синяя жилочка, — грустно скулил, предлагал полкопеечки, клянясь, что больше уже заплатить никак невозможно.

В душе оба сознавали, что сойдутся на трех четвертых копейки, но продолжали упорствовать, стоя на своем. Купец все грозил, что ему некогда, надо, мол, идти, делал вид, что сейчас, дескать, уйдет, и конец. Виктор Лукич, напротив, позевывал, объявлял, что спешить ему некуда, время терпит, что он, мол, думает: стоит ли продавать без подходящей цены, не спуститься ли в Астрахань, а там арендовать пароходик да в Персию бы…

— Э-э! Виктор Лукич! Вам это, дружочек, если позволите так фамильярно, это совсем невыгодно! — заботливо возражал семенящий рядышком купец.

— Другим отчего же выгодно? — усмехнулся Виктор Лукич, сворачивая к полотняной вывеске с надписью «Иллюзион: чудо XX века. Живая фотография».

И в самом деле давно уже собирался он поглядеть на это новое чудо, про которое слышал и читал, да все было недосуг. А теперь выпросталось время: все равно ждать, пока этот клещ неотвязный предложит три четверти, да еще чуток поломаться бы следовало, не сразу вступать в согласие. А этак, глядишь, и время пролетит незаметно…

— Оттого другим и выгодно, что другие этим только и живут, Виктор Лукич. Сами товар не добывают, скупают оптом на ярмарках. Вы же, э-э, сами трудитесь!..

— Да уж довольно самому. Будет! Деньги есть, можно хоть сотню нанять прикащиков. Им и поручим! — возразил Виктор Лукич, подходя к кассе, где продавали билеты в «Иллюзион», со вчерашнего дня открывшийся на ярмарке. — Прикащики ан и управятся! А я попытаю счастья на новом направлении. Задешево продавать — другому доход отдавать, так старые люди говорили!

Виктор Лукич купил билет в «Иллюзион».

— Э-э, Виктор Лукич, старые-то люди другое говорили! — возразил плачущим тоном купец и тоже купил билет. — Свой глаз смотрок, а чужому доверить — что дыру в кармане прорезать!

— Нынче так не считают! — возразил Виктор Лукич и не сдержал ухмылки: — Знать, решили полюбоваться, что за диво?

— Да надо бы… А то помрешь, не увидишь, — ответил купец и краем тонких губ усмехнулся, прекрасно понимая, что Виктор Лукич, заставив его пойти с ним, получил преимущество. И надо, считаясь с этим, сделать уступочку.

— А ежели четвертачок на пудик накинуть? — предложил он. — Это уж под самый под обрез, а?

— Сорок — последнее слово! — сухо ответил Виктор Лукич и прошел мимо контролера в душный, резко и неприятно пахнущий красками полумрак складского сарая, арендованного каким-то чертом в поношенном сюртуке, где уже шумела и металась на скамьях людская масса, жаждущая зрелищ, зрелищ, зрелищ! Посмешней, погрубей, покровавей!

Бьющий в нос запах смутил Виктора Лукича. Вот так же пахла краска, которой по его приказанию выкрасили гроб, предназначенный для брата Александра. Виктора Лукича вызвали телеграммой, сообщив заранее, что брат при смерти, но он опоздал, задержался по неотвязности дел, приехав уже к покойнику. И когда узнал, что того по бедности собираются хоронить в некрашеном сосновом гробу, закричал, затопал, томимый жалостью к высохшему, длинному, как хвощина, телу брата, требовал краски, глазета, золота! Совал, не считая, деньги в чьи-то хватающие лапы. И гроб был выкрашен. И точно так же, как в спертом воздухе этого зала, пахло от него свежей краской. Пахло в доме и в церкви при панихиде, пахло на улице, пахло из могилы, куда он, плача, бросал горстями сухую глину…

С тех пор этот запах вызывал в нем смертную тоску и глубокий страх перед неизвестностью смерти. Он уже подумал, не согласиться ли на четвертак да не уйти ли от греха подальше, век жили без этого, но черт в поношенном сюртуке, заметя его крупную деловую фигуру, подскочил, крепко взял за руку, мягко и настойчиво затолкал на возвышенный дощатый помост, где стояли в три ряда венские стулья и где вонь от красок была особенно невыносима, усадил в глубине.

Купец с ним не пошел. Это обеспокоило Виктора Лукича, но он догадался, что тот хочет малость потомить, и решил не поддаваться, а потерпеть и выждать. Разница между согласием и просьбой составляла теперь не более сотни, но сто рублей тоже на дороге не валяются. Рядом с Виктором Лукичом усадили какого-то рыжего дьякона, сладко пахнущего вином и ладаном. Позади сели, дыша в затылок, молодые развеселые чиновники. Возле дьякона примостился очень пожилой некто в судейском мундире с орденом на шее. Офицерик с худосочной девицей в голубом платье. Лысый и толстый, очевидно, помещик, протиснулся в угол, отдавив ногу Виктору Лукичу и не извинившись при этом.

Возле полотна, белеющего в темноте, ходил приземистый горбун в розовой рубашке и поливал это полотно, прыская на него из особого насосика. Публику это потешало. Люди кричали горбуну смешное и хлесткое, беспечно ржали; мальчишки из первых рядов хватали его за рубаху. Горбун огрызался и продолжал делать свое дело.

— Чем это мочат? — спросил Виктор Лукич.

— Духами! Парижским одеколончиком! Чтобы русский душок-с перебить! — ответил один из весельчаков-чиновников. Другой рассмеялся, закатываясь.

— Водой, обыкновенной водой! — объяснил дьякон, поворачиваясь бородищей к Виктору Лукичу. — Для прозрачности! Для показа требуется прозрачность материи, каковая и достигается путем намочения полотна.

— А духовенству разве смотреть позволено? — насмешливо спросил толстый помещик, дыша на Виктора Лукича крепким сигарным запахом.

Дьякон ответил также с ядовитым оттенком:

— Ноне, сударь, всем все позволено! Свобода и равенство-с! Удостоились!

Горбун меж тем завершил свое дело, унес за полотно ведро и насосик, погасив фонарь. Наступила тьма. Тоненько взвизгнула какая-то женщина, в зале было грязно захихикали, но тотчас же началась бравурная музыка, экран осветился, на нем возникло изображение петуха и надпись: «Производство бр. Пате». Затем надпись исчезла, и появилась другая: «Русско-японская война». Невидимый пианист с бравурных аккордов перешел на «Варяга».

Под эту музыку зал невольно затих, и начали мелькать, раздражая и поражая одновременно, движущиеся картинки недавних событий. Колонна идущих войск, корабли в море, стреляющие орудия, группа японских офицеров, снова идущие войска, на этот раз японцы. Казачий кавалерийский разъезд. Окопы. Стреляющие из винтовок солдаты. Полевой лазарет, суетящиеся милосердные сестры. Опять стреляющие орудия. Петербург. Проводы генерала Рожественского. Царская фамилия. Какие-то генералы. Снова царь, обходящий войска. Кто-то в темноте пронзительно засвистел, на свистуна обрушились возмущенные протестующие голоса…

И в этот момент случилось нежданное.

По экрану косо и дымно побежала вдруг огненная полоса, слизнув изображение. Запрыгали черные волнистые тени, свет погас, раздался общий истошный вопль:

— А-ай! О-о-о! Бож-же!!! Пожар! Горим! Спасите!.. А-а-а!!!

О пожарах в иллюзионах уже слыхали… За полотном страшно и багряно полыхало. Освещенная лишь этим тусклым, меняющимся светом темная масса голов, рук, тел, рычащая, ревущая, воющая, стеснилась у единственной узкой двери. Офицерик, выхватив револьвер, пытался воззвать к благородству:

— Женщин и детей пропустите вперед! Господа! Женщин и детей!

Куда там! В тот же момент, разорвав полотно экрана, выскочил в зал горбун в горящей рубахе. Толпу охватил новый ужас, и офицерик был смят, сбит с ног, стоптан со своим револьверишком. За рваным полотном что-то вспыхивало, в зал хлестал ядовитыми волнами черный удушливый дым. То ли горели все еще проклятые ленты, то ли дошло уже до лаков и масел…

Дьякон тяжко, всем грузом наваливался на Виктора Лукича, молотил кулачищами по нечувствующим плечам и спинам, хрипло кричал, задыхаясь и кашляя:

— Ради Хр-риста, православные! Р-ради Христа!

Вязкая людская масса давилась у дверей, вопя истошными голосами. Сзади толкали и били.

«Неужто? — мелькнуло в разрываемой отчаянием голове Виктора Лукича. — Господи-владыко, да неужели ж? Боже ты мой великий! За что? Да за что же ты так?!»

И другая мысль, безумная, но кажущаяся спасительной, вспыхнула вдруг в уме: «Денег посулить! Заплатить! Яшкину долю отдать тому, кто спасет!»

— Люди! — завопил он, протягивая руки поверх голов, цепляясь за чьи-то волосы. — Братцы! Десять тыщ плачу, кто меня вытянет! Ребята… Граждане! Десять тыся-ач! Милые-е!..

А те в сотни глоток, заглушая его, вопили свое:

— А-а-ар-р-ра-у-ы-ыо-о-о-о!!!

Красноглазый купец, торговавшийся с Виктором Лукичом, сидел в сарае с самого краю, близ двери, ему удалось сразу же выдавиться из этого кромешного ада. С недоумением и потрясенно оглядывался он вокруг, не в силах связать только что пережитое с тихой красотой теплого августовского денька, с белыми барашками в лазурном небе, с ласковым волжским простором, с золотящимися куполами церквей, с ярмарочным пестрым и веселым многолюдьем.

Сарай стоял на холме, как раз над ярмаркой. Отсюда хорошо был виден весь простор ее, заполненный возами, навесами и прилавками, мануфактурными, гончарными, лубяными, съестными рядами, качелями, балаганами, народом разноязычным и разноодетым. И вся эта ширь жила себе и радовалась как ни в чем не бывало, не зная и не догадываясь, что тут, рядом, в сотне шагов, в задымленной тесноте горящего лабаза, под ногами взбесившейся толпы пропадает ни за грош энергичный и многообещающий купчина.

Все, все по-старому, бывалому,

Да только без меня…

2

Накрыв лампу красным стеклянным конусом, Яша достал из кассеты пластинку и, положив в проявитель, стал ждать, пока сквозь млечность эмульсии начнут проступать тени будущих контуров женского красивого лица. То, что он проявлял, было портретом артистки Зара-Голухницкой, приехавшей сюда на гастроли вместе с театром. Этим утром она явилась в фотографию с двумя артистами и козловидным поклонником в бриллиантовых перстнях. Высокая, осанистая, модно причесанная, с той неестественной нежностью лица, которая происходит у стареющих женщин от постоянных притираний, кремов и масок, она уверенно, громко говорила, вышучивала поклонника, изящно двигалась, лукаво поблескивала большими глазами. Чудное виденье из прошлого!..

Узнав, что Яша сын и племянник известных провинциальных антрепренеров Рузановых, Зара-Голухницкая всплеснула руками, выражая в лице искреннее счастье:

— Боже! Да я же прекрасно знаю Сергея Лукича! Это ваш родной дядя? Боже! Я же служила в его труппе пять лет назад. Ах, какой милый и обаятельный мужчина! Ах, Сергей Лукич, душечка! — и она послала воздушный поцелуй куда-то в пространство.

Один из ее спутников сладким баритоном подтвердил, что и он хотя и не имел удовольствия служить в театре Рузанова, но очень, очень много слышал о нем хорошего.

— Душечка, просто душечка! — настаивала она. — И он, и его супруга, ах, я забыла, как ее?

— Любовь Афанасьевна…

— Да, да-а! Как же! Любочка! Ах, какая прелесть они оба! Передайте же им от меня миллион поцелуев обоим, пожалуйста! Не забудьте же, смотрите…

Яша было растаял, слушая эти восторги, но когда они вышли, а он бросился с кассетой в темную комнату, окно которой по случаю духоты жаркого октябрьского полудня было распахнуто, и эту тесную конуру от уличного шума отделяла лишь тонкая черная штора, до него донеслись голоса только что восхвалявших дядю Сережу актеров.

Тем же сдобным, капризным голосом Зара-Голухницкая говорила:

— Не-го-дяй! Негодяй! Жадное и скупое животное этот Сергей Лукич! Он меня так обсчитал, я ему деньги прямо в лицо бросила! Сказала: я сама заплачу за то, чтобы никогда вас не видеть, скотину!

— Кулак, кулак, мне тоже говорили! — подтвердил сладкий баритон.

— А спектакли! Омерзительно! Костюмы такие, что противно надевать: грязные, рваные… Декорации ужасные. Жалованье не платил месяцами. Мы буквально голодали, голодали… А что он с бенефисами проделывал, паук омерзительный, у-у!

Яша тихонько рассмеялся. Ах как знакомо! Артисты, артисты! Искренние люди, ничего не скажешь… Впрочем, на сей раз Зара-Голухницкая сказала чистую правду: и дядюшка, и в особенности тетушка сквалыги были отчаянные. Кому знать, как не Яше, тайком выносившему краденые четвертаки и пятиалтынные жаждущим, опухшим статистам или голодающим хористкам, месяцами сидевшим без жалованья.

Но вот только насчет себя… Тут уж Зара приврала, это точно! На статистов и хористок дядя с тетей смотрели так, будто держат их из милости, но чтоб и к Заре так отнестись!.. Ну нет, дядя Сережа не такой дурак был, чтобы ущемлять приму, делающую сборы, да еще такую красавицу. Разве что тетя Люба напакостила из ревности? Да, та могла. У той хватило бы ума-разума…

И Яше вдруг ярко, будто воочию, вспомнилась картина: на городской окраине, близ железной дороги, по пыльной широкой тропе, пугая смирных мужиков с граблями, возвращающихся с лугов, бежит тетя Люба; бесцеремонно задрала нижние длинные юбки, часто и широко вымахивает худющими длинными ногами, устремленно вытянула тощую шею, похожа не то на дрофу, не то на страуса, как его рисуют на картинках в учебниках, бежит к семафору, где среди густых кустов боярышника, не чуя беды, прогуливается с новенькой инженюшкой дядя Сергей. Такой элегантный в американских клетчатых брюках, с грустным, задумчивым выражением на большом лице с крупным носом и красивым маленьким ртом.

— Тетя Люба! — стонет бегущий за нею Яша, не понимая еще, что происходит. — Тетя, тетечка…

Куда там! Тр-р-р! И рукав нарядного платья — напрочь! Раз, раз — и полетели по ветру перышки с модной шляпки! Соперницы сцепились, закружились, будто в каком-то разудалом танце с задиранием ног и привизгиваниями. Невероятно смешно, как посмотреть со стороны! Одна — с темным, почти черным от гнева лошадиным лицом, мосластая, длинная, как лейб-гвардеец, другая — раскрасневшаяся, пухленькая, в располосованном платье и сбивающемся набок шиньоне… Обе неумело махали скрюченными ладонями и вопили непристойности. А дядя прыгал вокруг них и тоже как-то нелепо водил руками, будто показывая, что нужно разойтись поздорову. Они и в самом деле разошлись, зло уставились на него и, не сговариваясь, яростно и одновременно стали плевать в него, стараясь попасть в лицо: тьфу, тьфу!

Дядя закрылся руками, отскочил, оглянулся, увидел племянника и с возгласом: «Ай, ай, дитя смотрит!» — бросился к нему, вцепился в руку, потащил прочь: «Безобразие, безобразие! Тебе, дружочек, не след на это смотреть, ай, ай!» Вел, озираясь, видимо, трусил, как бы женщины не бросились вдогонку… По тому, как подрагивала рука, державшая Яшу, тот чувствовал, что дядя в любую минуту готов задать стрекача. Но погони не было. Благополучно и благопристойно добрались до вокзала. Зашли в буфет, где дядя вдруг расщедрился и заказал для Яши миндальное пирожное и большую чашку какао, а себе взял кружку портера…

Было это десять лет назад.

Яше Рузанову, тому самому, чью «долю» в наследстве предлагал покойный Виктор Лукич за свое спасение, шел ныне двадцать второй год. Ростом и цветом он пошел в крупную, светловолосую рузановскую стать, но тонкостью черт и яркостью синих глаз напоминал мать, которая, по воспоминаниям дяди Сережи, в молодости была «первой красавицей». Яша запомнил ее уже тяжело больной, подолгу мучительно кашляющей, с полуседой головой, утонувшей между костлявых плеч. Отец после ее смерти тоже начал кашлять, чахнуть, в какие-то год-полтора сгорел, оставя в наследство, как ворчала тетя Люба, одни долги… Яшу взял на воспитание бездетный дядя Сережа. И что про него ни говори, вырастил сироту, поставил на ноги. Не его вина, что Яша, захваченный общим бунтарским духом пятого года, вылетел с «волчьим билетом» из Казанского университета и оказался в Новочеркасске помощником у провинциального фотографа.

Впрочем, утешал он себя, сколько великих людей начинало еще с худших должностей, сколько бесполезных грызунов, лишь обильным навозом удобривших жизнь, вышло из университетов и академий с дипломами и наградами!.. Но эта, в общем, справедливая мысль была утешением слабым, надо признать. Яша был бешено самолюбив, хотя и скрывал это. Сиротская жизнь вообще приучила не обнажать свои чувства. Поэтому он невольно дичился, на дружеские призывы не отвечал, мучился от одиночества и не умел преодолеть вызванной им замкнутости. Знакомые, не понимая причин Яшиной сдержанности, относили ее за счет чрезмерной гордости, глупости и самомнения. И тоже держались поодаль. Женщины склонны были видеть в этом лишь юношескую робость и скованность от этого, думали, что красивый мальчик нуждается только в поощрении… Поощряли его, порой даже слишком ретиво, но тоже чаще всего были им разочарованы… Хмель, который помогал бы преодолевать отчуждение, переносился им с отвращением. Две-три рюмки, развязывающие языки и раскрывающие души, вызывали головную боль, а единственная попытка напиться, предпринятая в студенческие времена, привела к таким неприятным последствиям, что повторять ее он уже больше не рисковал.

Грошовое жалованье, которое ему платил мошенник-фотограф, также способствовало тому, что всю зиму и весну вел он в Новочеркасске жизнь трезвую, одинокую и весьма скучную. Ни приключений, ни событий в его жизни не было никаких. И жизнь, и время как бы остановились, застыли в размеренном ритме: проявляй негативы, наклеивай карточки на картонные паспарту с фальшивыми медалями на обороте… Купчики, чиновники, искатели богатых невест в прокатных фраках, засидевшиеся девицы с тупыми, кислыми выражениями… Черт бы их побрал всех! Яша клеил и прикатывал гуттаперчевым валиком эти постылые хари и порой делал серьезное усилие проснуться: таким ненастоящим казалось ему все, его окружающее! Ему и в голову не приходило окинуть себя таким же саркастическим взглядом. Уж он-то, конечно, был порождением другого мира, блистающего подлинной красотой. «Я живу в царстве теней и отражений!» — говорил он себе, не замечая, что становится в позу, давно осмеянную русской литературой.

В то время много писали о «четвертом измерении». Подхватив эту модную тему, Яша повернул ее в другую сторону и попытался сочинить сказку-аллегорию про живого объемного человека, которого злые волшебники заточили в плоскостной нарисованный мир. Страдания заточенного Яша описал живо, но все остальное не получилось. Даже воображение отказывалось работать в этом двухмерном царстве покоя и сытости.

Где он, где он, тот топор, которым прорубают окно в Настоящее!

Летним знойным днем явилось ему видение из того мира, о котором он грезил, покачивая пластинки в тепловато-мутноватом проявителе. Видение звали Софья Аркадьевна Туголукова. Высокая бело-розовая девица в голубом платье. Толстая желтая коса, как у волшебницы из немецкой сказки. Лицо одухотворенное, взгляд устремлен куда-то в четвертое измерение… Как он узнал позже, она была дочь отставного генерала, закончила Екатерининский институт, жестоко поссорилась с мачехой и вот теперь живет у тетки — казачьей офицерской вдовы, как бы на пенсионе.

Пришла она в ателье сняться на карточку, которая, Как она объяснила, была нужна ей немедленно для журнала «АКМЭ» (был такой, не сомневайтесь!), где собирались напечатать ее стихотворение о девушке, сорвавшей волшебный цветок папоротника.

В те годы женское движение повсюду набирало силу. В Англии суфражистки били окна и кромсали ножами шедевры живописи, в России девушки наводняли стихами редакции, осаждали издательства. Писали дерзкие письма знаменитым поэтам, стучались к ним в двери, звонили по телефону… И тем ничего не оставалось, как браться за руководство поэтическими «школами» или «кружками», где читали и обсуждали написанное, а между делом танцевали под граммофон или играли в жмурки. Некоторым, таким образом, удавалось напечатать стихотворение или два по протекции гения.

Фотокарточка Соне была не нужна. Ее действительно собирались опубликовать в одном из ближайших номеров, но журнал «АКМЭ» неожиданно прекратил существование, так что вопрос отпал. Пришла она познакомиться с молодым человеком, томящимся в ссылке, как ей сказали; по-видимому, не таким чурбаном, как остальные, ее окружающие. С ним хотя бы поговорить было о чем. Университетский человек! И раз сослали, то идейный борец!

— Нет, знаете… — возразил он, смущенный этим предположением. — Я от политики всегда был далек. Так, по товариществу на сходках бывал… А вообще-то мои интересы всегда были в сфере художественной: литература, искусство, театр, конечно!

— Вот и я тоже! Представьте, какое совпадение! По-моему, только это и имеет смысл в жизни, а политика… Нет, я понимаю: бунт, мятеж, стихия толпы и прочее… А изучать, рассчитывать? Это такая скука, увольте… Я глупости говорю, да?

— Помилуйте, что вы! Нет, я тоже согласен! Бунтовать — дело другое! Это я пожалуйста… Меня за бунт и выслали. Товарищи бежали, а я прикрывал, не давал схватить. Я же здоровый! Ну, кому-то зуб выбил сгоряча. А в Новочеркасск попал, потому что двадцать два года назад имел сомнительное, как говорят, удовольствие, родиться здесь. Так что, как видите, я чужой тут…

— Да-да! — кивнула она, не отводя взгляда. — Вы не такой, как все, я это сразу заметила. Вы — особенный!

Яша сделал с нее несколько снимков: на фоне южного морского берега, рядом с греческой вазой, в кресле с тяжелой драпировкой позади и во весь рост, возле красивой колонны, на которую она опиралась с задумчивым видом. Потом он запер ателье, хотя время было еще раннее, и пошел ее провожать. Софья Аркадьевна не возражала. Шли они долгим путем, через главную улицу, мимо какого-то собора; увидев на дороге кофейню, зашли туда, пили кофе по-варшавски, лакомились пирожными, чего Яша в бытность свою здесь еще ни разу себе не позволил.

Но главное: они говорили, говорили… В разговоре она обмолвилась, что эта встреча радует ее, особенно потому, что ей явился вдруг ключ, решение к той части поэмы, над которой она сейчас работает.

— Поэмы? — Яша даже не удивился: все в этой девушке, ему показалось, должно вызывать только восхищение. — Так вы и поэмы сочиняете?!

— Да, — ответила девушка и, раскрыв ридикюль, достала оттуда цветную открытку: голландский или, может, датский ландшафт с коровками. — Хотите почитать? Это сам Бальмонт пишет! Я ему посылала свои стихи для прочтения, и вот он мне…

В послании, начинавшемся обращением «Сестра моя, душа моя!», король поэтов изливал восторги по поводу присланных стихов с такой буйной свободой, что иной недоверчивый читатель заподозрил бы, что король-то, пожалуй, писал это, будучи в дым пьяным, но Яше похвалы эти неумеренными не показались. Она была достойна всех этих пенящихся, бурливых слов…

Девушка смотрела куда-то через его плечо, сквозь стены, обезображенные темными от грязи олеографиями в аляповатых рамках. Машинально стряхнула мизинчиком с губ миндальные крошки. Что там в душе ее? Роятся образы, рифмы?..

— А эта поэма, — робко спросил он и, встретя вопросительный взгляд, пояснил: — О чем она? Или это секрет?

— Никакого секрета нет, — возразила она. — Я просто не очень люблю говорить о своих незаконченных вещах. Но, если вам интересно, расскажу. Сюжет поэмы, над которой, может быть, еще много-много лет буду работать, потому что это — очень большая тема… Словом, это — Дмитрий-самозванец!

— О-о…

— Вернее, не Самозванец, а царевич Дмитрий…

— Это которого убили в Угличе?

— Нет… на самом деле его вовсе не убили. Я как раз думала все время над тем, как ему раскрыться? Нельзя же прийти к тем Мнишкам, например, и сказать: «Здравствуйте, я — царевич!» Кто-же в это поверит? Доказательств у него никаких нет, не так ли? И вдруг сейчас, сегодня я поняла! Он ведь был слугой, гайдуком у важного пана. И вдруг Марина Мнишек обратила внимание на то, что этот гайдук не похож на других. В нем — одухотворенность… Понимаете? Она узнала в нем царевича, еще не ведая про то, что он царевич на самом деле… еще не ведая про то… — повторила она, будто пробуя фразу на вкус. — М-м… Извините, я запишу эту строчку.

— Позвольте, — выждав пока она записывала, спросил Яша, учившийся на историческом отделении. — Если так, кого же в Угличе? Ведь убили же там? Это — факт!

— Ну конечно убили! Но не царевича, а сына дьячихи… — небрежно, как об известном, возразила Софья Аркадьевна. — Понимаете, я думала об этом, думала, и вдруг мне открылось. Я поняла! Историки ошибаются. Все было очень просто. Мария Нагая страшно боялась за сына, что его убьют Годуновы или Шуйские. Она переодела в царское платье сына няньки-дьячихи и велела его зарезать! Словом, все было так, как в народных слухах. Убили невинное дитя, убили его мать за то якобы, что она не уберегла царевича, а самого царевича спрятали, а потом отправили в Польшу, где тот объявился, откуда пошел войной на узурпатора Годунова… И поразил Годунова! Но грех убийства невинного ребенка, сына этой несчастной дьячихи, тяготел над ним! Это был грех его матери, но он перешел на него! И вот во имя искупления этого страшного греха он, достигнув трона, погибает. Такова вкратце канва…

Настала пора Яше блеснуть умом и эрудицией.

— Чудесный замысел! — воскликнул он. — Но знаете, Сонечка… Я смею вас так назвать? Благодарю… Это очень по-русски: типично русская легенда с грехом, искуплением, торжеством правды! Но я в отчаянии, Сонечка, что вынужден вас огорчить…

— Ах, я знаю, историки против… Ну и пусть! Что мне до них? Я — поэт! И пишу свою правду. Пушкин в «Полтаве»…

— Извините, я не историков имел в виду. Историки… действительно, бог с ними! Дело в том, что на этот сюжет и совершенно так же, как у вас, написана пьеса.

— Какая пьеса?! — поразилась она с обиженным видом. — Вы шутите?

— Что вы? Как бы я смел? Пьеса Суворина «Дмитрий-самозванец».

— Самозванец все-таки!

— Да, но там он не самозванец. Там все как у вас. Пьеска не очень известная, но в провинции идет со сборами…

— Это ужасно! — сказала Соня и от волнения, по-видимому, взяла второе пирожное. — Я знать не знала про эту пьесу. Надеюсь, она не в стихах?

— Кажется, нет… Я попытаюсь ее для вас заполучить.

— Ах, пожалуйста, какая досада, боже мой! — вздохнула она и откусила кремовую розочку.

Вообразил ли Яша, что влюблен безмерно, или в самом деле пышная генеральская дочь покорила его? Он тоже нравился ей. Перспектива вскружить ему голову забавляла ее. Она с инстинктивным кокетством то приближала его, то отталкивала, пока влюбленность жизнерадостного, привлекательного помощника фотографа не стала принимать опасный оборот. Сонечка испугалась и пошла на попятный, изо всей силы убеждая себя, что Яша совсем не «герой ее романа». Ни в мужья, ни в любовники, по ее представлению, он не годился. Она стала решительно его избегать и тем во много раз усилила свое притяжение. Яша начал бегать за ней, приставать с разговорами о встречах, ныть и тем уронил себя в глазах ее окончательно. Не помог и растерзанный список суворинской пьесы, спешно, с приложением осторожного, удивленного письма, высланный дядей Сережей. Сонечка пьесу взяла, но от вечернего свидания решительно отказалась, ссылаясь на головную боль, на занятость…

Уж был бы соперник! Не так все обидно было бы!

Стендаль и Овидий писали о таких случаях. Поднатужив память, Яша восстановил в уме их советы неудачливым влюбленным, попытался следовать этим рекомендациям.

На офицерском пикнике, куда он был приглашен делать фотографии веселой компании, оказалась и Сонечка. Чтобы пробудить в ней ревность и тем возвратить былое расположение, Яша начал открыто и по неумению фатовски ухаживать за женой помощника воинского начальника, Кананыкиной, — дамой разгульной и бесшабашной, не дурой выпить. Дело закончилось поцелуями у костра чуть ли не на виду у всех. Не знал он, видела ли Сонечка эти лобзания, но теперь, по прошествии времени, Яше все вспоминался презрительный взгляд мужа Елизаветы Капитоновны. Чуть скошенный из-под рыжеватых ресниц, злой и опасный взгляд…

А что, если и Сонечка так смотрела?

Яша тихонько застонал при этой мысли.

И в эту же минуту он услышал, что кто-то сильно и размеренно стучит в дверь ателье. Яше представилось вдруг, что это, наверное, явился требовать удовлетворения оскорбленный супруг. Мысль о возможно предстоящей дуэли не только обрадовала Яшу, но привела в восторг. Дуэль показалась ему желанным и благородным исходом. Потому, выбравшись из черных штор в залитое солнцем ателье, он испытал некоторое разочарование: вместо широкого военного силуэта с лихо заломленной казачьей фуражкой за стеклянной дверью маячила фигура тонкая, длинная и растрепанная, на голове у нее был цилиндр, а смутно различимая рожа имела благодушный, нахальный и пьяный вид. Яша с облегчением подумал, что это какой-нибудь комик из театра; помня про негатив Зара-Голухницкой, быстро откинул крючок, впустил фигуру, распространяющую густой водочный запах, и торопливо попросил:

— Подождите, пожалуйста, пару минут! Я…

Но фигура удержала его, зацепив клюшкой за руку:

— Эншульдиген!..

— Что?

— Эншульдиген зи, ма-алдой челвек! — проговорил вошедший, покачиваясь и ухмыляясь беззубым ртом. — П-звольте пр-ставиться. Частный поверенный Пфердов.

— Как?

— Пфердов. От немецкого слова Пферд. Лошадь. Конь! Но не бе-сп-койтесь, я русак и телом и душой! Имею ч-честь г-ваить с Яковом Алексанч-м Рузановым?

— Да…

— Очень пр-ятно. Иван Онисимыч, — повторил вошедший, подавая лопаткой жесткую круглую ладонь.

— Я очень рад, господин Пфердов, но у меня там…

— Момент, айн момент! — перебил Пфердов, продолжая удерживать рвущегося к негативу Яшу. — Прошу извинить, Яков Альсаныч, что прихожу к вам, тас-кать, с главой, посыпанной пеплом… — Речь его становилась отчетливей, слова выговаривались яснее, взгляд стал принимать осмысленное выражение. — Прошу пр-стить, что приношу вам известие скорбное и весьма горестное!

— Горестное? — недоуменно переспросил Яша.

— Виктор Лукич! Увы!

— Виктор Лукич? — Яша даже не вспомнил сначала, о ком речь.

— Увы! Все мы смертны! — сообщил Пфердов как некую новую и поразительную истину. — И раб и царь един к-нец приемлют… Это ведь ваш дядюшка, если не забл-ждаюсь, купец Виктор Лукич Рузанов, уроженец города Тамбова, из мещан, приписанных к т-р-говому сословию? Так вот, он того, приказал долго жить!..

— Мне очень жаль, конечно… — пробормотал Яша, смутно припоминая толстое бритое лицо, воспаленное от слез, мелькавшее на похоронах отца. «Кажется, летом он приезжал к нам в Орел, пару дней провел с нами в гостинице, а мне тогда подарил фотографический аппарат, снимающий на железные пластинки. С этого фотоаппарата и началось увлечение, закончившееся в этом вот ателье…»

— Он, значит, умер?

— Ужасно, трагично!

— Мне очень жаль! — еще раз повторил Яша, беспокоясь о негативе. — Но вы извините меня, господин Пфердов.

— Вполне естественно, — перебил его Пфердов, — что вы глубоко и горестно пе-р-живаете кончину столь близкого родственника, но, дабы несколько смягчить вашу скорбь, я спешу сообщить вам, что по неоспоримой приписке к законн-му з-вещанию вы являетесь наследником части имущества покойного.

— Как? Я? — Яша совершенно оторопел. — Мы ведь так редко виделись… Я не ожидал никак… И что же это?

— Жирный кусок, Яков Алексанч! Весьма жирный ксочек. Не так велик, как мне х-телось бы… Но вот-с, извольте. Вам оставлена доля в тр-говом деле, каковая в настоящий момент по закону принадлежит вам. Она, разумеется, выражена в товарах, кои быстро можно перепродать. Не столь выгодно, Яков Альсаныч, увы, упущено время, упали цены, но все же… тыщ семь, я п-лагаю, можно хоть ч-рез неделю выручить.

— Сем тысяч! — воскликнул Яша, потрясенный такой громадной суммой.

Если б Яша умел тогда читать мысли по лицам, как он научился впоследствии, то непременно прочел бы на пьяной роже ходатая: «Маху дал! Много назвал! Надо бы пять… Эх, голова!»

— Я, конечно, беру оптимум и максимум — семь! Сюда надобно еще причислить накладные, п-нимаете, расходики, то-се, не считая и моего гонорария…

— Ну ладно, бог с ним: больше — меньше, разберемся там! — простодушно махнул рукой Яша и взял бумагу, которой Пфердов во время разговора развевал в воздухе.

Теперь Пфердов струсил.

«Ах, уплывет, улетит, ускользнет сквозь пальцы! — отразилось на его хитром, лоснящемся от пьянства лице. — Зря пожадовал, старый осел!»

— Да п-милуйте, Яков Альсандрыч, — воскликнул он, сдвигая цилиндр на затылок, — ваше дело, конечно, но к чему ж самому-то? Ей же богу, надуют! Это ж кулаком надо быть, сквалыгой, выжигой!.. А вам, такому м-ладому, симпатичному… Образованный, выс-конравственный юноша… Да не лезьте вы в эту грязь!

— А как же, я не понимаю…

— Как? А вот так. Еж-ли вы мне, скажем, доверите за вас постоять, так я вот хр-стом-богом обещаю: сверх семи слуплю для вас еще пять сотен, это уж как пить!

— То есть вы мне выплатите семь тысяч пятьсот?..

— Чистыми! А впрочем, черт с ним, ладно! Где наша не пропадала! Согласен на восемь тысяч, в зубах пр-несу!

— То есть я получу восемь тысяч? — почти со страхом перед необъятностью суммы переспросил Яша и вдруг спохватился: — Простите, у меня негатив проявляется…

Он бросился было к двери, но не дошел, вернулся, махнул рукой:

— А впрочем, черт с ним!

— Ну конечно же черт с ним! — радостно подхватил ходатай. — Именно черт с ним совсем! Извольте же одеваться, клиент мой любезный, и за мною-с! Тут рядом…

Снимая халат, Яша подивился, с какой холодностью он встретил известие об этой смерти. Все же дядя думал о нем и, может, любил, раз вписал в завещание, а у него ни боли, ни огорчения, напротив, обида за раззолоченный гроб, за исписанную карандашом тетрадь отца, в которой тот с помощью арифметики пытался предотвратить неизбежную нищету. Вспоминалось еще, как дядя Сережа, выслушав рассказ о похоронах, повернулся к жене, сказал сквозь зубы:

— Весь Витька в этом! Ну какая же он свинья все-таки!

И вот теперь, как Яша ни давил себя трогательными мыслями, ни жалости, ни печали не выдавилось.

Только уже по дороге к нотариусу Яша догадался спросить:

— Вы сказали, что мой дядя погиб трагически… Он что же?.. Его убили, что ли? Или крушение?..

— Он сгорел в кинематографе, — ответил Пфердов.

— В ки-не-ма-тографе?

— Так точно. В «Иллюзионе»-с. Увы, это новое изобретение оказалось не столь полезным, сколь губительным!

3

Сонечка, если б ее спросили об этом самые близкие подруги, ответила бы с полной искренностью, что в Яшу никогда влюблена не была. Он немножко нравился, поначалу забавлял и даже интересовал, но любви в ее, Сонечкином, понимании у нее к нему никогда не было. Любовь в Сонечкином понимании являла собой нечто грандиозное и восхитительное — счастье как ослепительный взрыв, как землетрясение, как молния! Недаром же в одном из своих тайных стихотворений, которые она никому не читала и не показывала, Сонечка писала так:

Будем грубы,

Голы, смелы,

Губы в губы,

К телу — тело!

В исступленье

Сладки стоны,

И мгновенья,

Как эоны…

Робкая влюбленность Яши, его какая-то телячья преданность и стеснительность в обращении с нею забавляли очень недолго, потом стали надоедать, затем раздражать. Она уже не видела ни одухотворенности, ни утонченности, привлекших при первой встрече, напротив, в глаза лезли провинциальная неловкость, связанность и, как уже безусловно представлялось ей, добропорядочность, преданность мещанскому здравому смыслу, который она ненавидела больше всего на свете. И чем откровеннее Яша высказывал свою влюбленность, тем меньше нравился девушке. Мысленно назло ему она писала в тайной тетрадочке такие стихи:

Стала станом я крупной

И с косою пшеничной…

Быть хочу я доступной

И бесстыдно-публичной!

И презрительно усмехалась, воображая, какое лицо сделалось бы у него, прочти она ему эти строки. Но читать ему стихи, казавшиеся ей вызывающе смелыми, она и не помышляла. Даже тот, которого она теперь считала своим учителем — прославленный поэт Маркиан Мандров, — понятия не имел об этой тетрадочке. Хотя что же тут страшного? — спрашивала Соня себя. Пишут и печатают вещи куда откровеннее, куда грубее и резче!.. Это ведь литература, образ художественный! Но пересилить себя не смогла… Ах, Екатерининский институт! Белые пелеринки, гладко причесанные головки, строгие глаза воспитательниц!..

С того самого пикника она вернулась, чувствуя себя уязвленной. Разумеется, это была не ревность, а, как она уверила себя, всего-навсего раздражение. Эстетическое чувство ее было оскорблено Яшиным поведением. Целоваться с такой краснолицей, жирной, с лоснящимися щеками, неумной, немодной, да к тому же еще старухой!..

Да, Сонечка была оскорблена, но она была бы оскорблена и любым другим некрасивым поступком. Если Яша до этого дня был ею не более чем терпим, то теперь стал презираем, может быть даже и ненавидим! И уж конечно ни о каких гуляньях с ним и речи быть не должно! И даже объясняться не следует. Молча выслушать или даже не дослушать, отвернуться и пойти прочь. И навсегда! Так решила она и почувствовала, как появилось облегчение. Но одновременно с этим ей стало вдруг скучно, так томительно скучно, что впору повеситься.

В комнатке ее было душно, сладко пахло горячим деревянным маслом. В углу под образами теплился огонек, расплывающийся в усталых глазах радужным шариком. Сонечка закрывала глаза, радужный шарик светил сквозь веки, беспокоил. Ворочалась, металась на горячей подушке, звала сон, а сон не шел…

Вот наваждение! Села, помолилась ликам в освещенном углу. Лики слушали, загадочно мерцая окладами, но облегчения не послали. Встала, походила по скрипучему полу. Слышно было, как за стеной заворочалась тетка. Сонечка замерла, выждала, пока та уснет, а то ведь придет, принесет заваренную ромашку, станет потчевать, настаивать, сердиться… Но нет, заснула опять.

Она набросила на плечи шаль, осторожно выбралась из дому, присела на крылечке, обхватив руками круглые колени. Телом девушка была крупна и пышна. Это к ней пришло от предков-казаков, ценивших грубую силу и обилие плоти. И надо ж было ей так воспарить духом, что и спуститься на землю уже нельзя. Можно только упасть и разбиться вдребезги!

От холода, от луны, висящей над черным садом, от далекого и тоскливого воя собачьего, как будто нарочно пронизывающего тишину, чтобы каждый почувствовал, как она велика, стало легче, свободней. Сонечка вздохнула и уперлась подбородком в колени. Откуда-то возник в уме летучий мотив, а вокруг него, подобно бабочкам возле ночного огонька, зароились, закружились слова:

Едины сны,

И все одно,

Мы сплетены

Давным-давно,

В единстве двух

Сковала цепь:

Я — нежный дух,

Я — плоть и крепь…

И она стала повторять, повторять их в уме, стараясь запомнить, чтобы, вернувшись в комнаты, записать. Но стихи не хотели повторяться, вырывались, стремились дальше, дальше:

Не знает страсть

Души своей,

Бессильна власть

Слепых страстей.

Но мы в одну

Спаялись жизнь,

Стремясь ко дну,

Взлетаем ввысь…

Знакомый блаженный холодок творческого экстаза вызывал дрожь в спине. Только б не уходил! Только бы оставался с ней, рождая новые ритмы, и новые звуки, и новые мысли…

Тихий голос в тишине,

Что беззвучно шепчешь мне?

Что зовешь в такие дали,

В буро-желтые пески?

Там заботы без печали,

Там тревоги без тоски…

Как хорошо, как легко поются слова, слова, слова… Вот и все! И ничего больше не надо. Лишь бы пелось!

Ей вспомнилось вдруг, что Маркиан Мандров в последних письмах настойчиво звал ее к себе в Крым, где он купил близ Феодосии кусок пустынного берега, собирается строить там дом и надеется впоследствии превратить этот берег, охватывающий «залива правильный овал», в колонию поэтов и художников.

Мандров был непоседа. Она лишь однажды виделась с ним еще в бытность ее в Москве. С тех пор вся их связь была в письмах, приходивших из Петербурга, из Парижа, из Испании, а то вдруг из загадочного Египта, на обороте фотографической карточки, изображающей его на фоне пирамиды, в обществе каких-то номадов в бурнусах. На жалобу, что ее письма приходят к нему с опозданиями, поэт отвечал, что у него «не будет, наверное, никогда местожительства, а будет лишь местопребывание на земле Здесь я гость! Истинный мой дом — там!». И она, читая, понимала, где это «там». Тем более удивилась, узнав из писем, что и здесь, на земле, он собирается ставить себе дом.

«Тишина и безлюдье здесь удивительные. Татары не в счет, а дачников почти нет. Берег усеян сплошь галькой, среди которой не редкость сердолики и яшмы. Место, как нарочно, придумано для созерцаний и раздумий. А какой виноград! Козий сыр! Какой чурек! Я живу в сакле, пока построюсь. Приезжайте, поселитесь рядом. Сакли здесь чистенькие, жить спокойно. Привезите побольше стихов, сложим с вами книжку. Я уже придумал вам псевдоним: ахнете, когда скажу. Но это при встрече. Приезжайте, жду. Ваш…»

В другом письме, снова настоятельно приглашая приехать, он писал так:

«Выхожу и не верю глазам от радости, что это мое, что никто никогда не прогонит меня отсюда, не придет помешать. Горы и мысы напоминают Элладу. Впечатление настолько полное, что кажется, вот-вот из-за горы, похожей на огромного сфинкса, выплывет греческая трирема с Одиссеем, стоящим на мостике… А когда вы соберетесь ко мне? Что вам в этом Новочеркасске? Оглохнете вы там от колокольных перезвонов…»

Но Соне что-то мешало решиться. И тетка будет браниться: «Как это ехать? Куды это ехать? Одной к мужчине? А-ах, бесстыдница!..» И деньги-то у нее. А без денег не поедешь!

Но этой ночью сказала себе: поеду! Вот возьму и поеду! И будь что будет!

Вскочила, вернулась в светелку, зажгла лампу, принялась собирать вещи (рукописи в первую очередь! Прежде всего рукописи), громыхала рассохшимися ящиками стола, шуршала бумагами Тетка проснулась окончательно, просунула в дверь недовольное и настороженное лицо: уж не разбойники ли, упаси господь!

— Это что же за мученье египетское? И когда это кончится, господи твоя воля?..

Сонечка, перебивая, бросилась к ней:

— Ах, тетя Тея, как хорошо, что ты встала! Дело в том, что я сейчас, немедленно, утром должна ехать в Крым. По издательским делам. Я не могу задерживаться, тетя Тея! Это очень важно! Сколько денег ты дашь мне на поездку?

Аскитрея Даниловна только моргала ничего не понимающими круглыми глазками, разводила короткими ручками:

— Куды? Куды? Куды, погоди… Как это?..

4

Там жили поэты…

«…а моей любезной сестрице, тетке твоей Аскитрее, старой курице, я уже написал, как я рассматриваю твое поведение в данном случае! Но ее дурость не может служить извинением твоему поступку! Приказываю тебе: немедленно при получении сего явиться ко мне в Туголуково с полным отчетом обо всем, тобою содеянном. Повторяю еще раз для ясности и запоминания: немедленно! Твое неповиновение буду рассматривать как отказ от естественных родственных чувств и вынужден буду принять меры соответственные. Какие именно — мое дело. Во всяком случае, знай, что я человек прямой и твердый. Бесчестья не потерплю! Достаточно в семье одной уродины, разлюбезной твоей кузины. Хочешь по ее дорожке — знай: я тебе не отец, ты мне не дочь! И помни, что генерал-лейтенант Туголуков своему слову не изменил ни разу за все шестьдесят два года своей жизни! И ради скверной ветреной девки не изменит!

Остаюся пока еще твой законный отец Арк. Туголуков».

Слезы обильно выступили на Сонечкиных прекрасных глазах. Она стерла их, еще раз пробежала написанное, вздохнула глубоко и порвала письмо вместе с конвертом на мелкие кусочки. Ветер подхватил клочки, взметнул, бросил в воду, а волна вернула их с уже размытыми чернилами к Сонечкиным ногам, на круглую, обкатанную гальку морского берега.

По берегу кто-то шел. Утреннее солнце слепило глаза, мешая видеть. Сонечка прищурилась. И вдруг узнала в идущем Яшу Рузанова. Все она могла ожидать, но только не это! Вспыхнувшая было радость самодовольства сменилась злым негодованием. Отцовское письмо, и Яшино неуместное появление, и собственные ее тоскливые мысли — все это были посланцы из того мира, с которым она решила порвать навеки, из которого ушла, чтобы не возвращаться в него никогда.

Яша был встречен молчанием и холодным, насмешливым взглядом, в котором ясно читался вопрос: зачем тебя принесло? Посланец безнадежного мира смущенно улыбнулся («Фу, какая пошлая улыбка! И что я в ней находила раньше?» — подумала она с отвращением) и сказал, сняв шляпу:

— Ну, здравствуйте, Софья Аркадьевна… Удивлены, конечно… Вы, однако, так быстро исчезли из Новочеркасска, а я тоже решил оттуда уехать. И вот хотел сначала повидаться. Терять вас не хочется… Вот почему…

Дуться и отворачиваться с сердитым лицом было глупо. Сонечка это понимала. Но то, что Яша смел смотреть на нее такими сияющими глазами, коробило. Она протянула руку и сказала холодно:

— Здравствуй, Яков. Удивительно, как ты меня нашел… Так, значит, уезжаешь куда-то?

— В том-то и вопрос, что сам еще не знаю куда… — ответил Яша, прихватывая большой ладонью встрепанные ветром белокурые волосы.

— Как — не знаешь? Да ты надень шляпу, пожалуйста. К чему эти церемонии? Мещанство какое…

Яша послушно надел шляпу.

— Видишь ли, Сонечка, — ободренный тем, что она обратилась к нему на «ты», уже смелее заговорил он, — я получил наследство…

— Да? Поздравляю!..

— Небольшое, конечно, всего каких-то там восемь тысяч, но для меня и это… В общем, на некоторое время обретены свобода и независимость! Сел на поезд, потом извозчика нанял, и вот здесь я…

«Какой-то он стал неискренний, что-то фальшивое в нем появилось», — подумала Сонечка, разглядывая его лицо в то время, как он стоял перед ней, неловко опустив большие длинные руки и расставив ноги в новеньких блестящих ботинках.

— Что же ты думаешь делать?

— Что думаю? Сам еще хорошенько не знаю…

— Может быть, ты хочешь открыть собственную фотографию? Так это, наверное, лучше сделать где-нибудь в большом городе…

— Какую фотографию? — поразился Яша. — Нет, не думал я про нее, будь она проклята! Я приехал к тебе сказать откровенно и прямо…

«Я человек твердый и прямой!» — вспомнилось ей.

Она резко засмеялась и спросила:

— Так что же ты прямо не говоришь?

Она уже знала, что он хочет сказать, и знала, как ей надо ответить. Жалко его, конечно, но что поделаешь?

— Ну хорошо… — заговорил он, обернув к ней смущенное лицо. — Я приехал сюда только потому, что не вижу в будущем, не мыслю себе жизни без тебя. Я тебя полюбил сразу, полюбил, может быть, больше жизни… Я сейчас очень волнуюсь, но, честное слово, я тебя очень люблю! Просто жить без тебя не могу…

Он умолк и как-то жалко взглянул ей в глаза. Она отвела взгляд в сторону.

— А я могу. Что же поделаешь? — сказала она тихо. — Так что лучше не надо об этом…

— Но я… Я не могу же не сказать тебе всего?..

— А разве не все уже сказано? По-моему, мы друг дружке сказали все. Полнее не скажешь.

— Погоди!

— Я не собираюсь никуда уходить. Я только объясняю, что бесполезно говорить, что ты чувствуешь, как ты чувствуешь. Это меня не будет трогать ни капельки, потому что я ничего такого не чувствую…

— Не хочешь видеть!

— Нет, почему же? Я вижу, что все глупо и немножко смешно. Завелись у тебя деньги, и ты поехал объясняться в любви. Нелепо ведь! А если б не завелись?

— Я тебе неприятен? — глухо спросил он.

— Нет, нисколько, — возразила она. — Напротив, я рада тебя видеть, рада, что ты богат. Но это ведь… это вовсе не то, чего ты хотел бы… Не так ли?

Яша, судя по его убитому виду, явно рассчитывал на другое. Сонечке его даже жалко стало, особенно когда он очень уж печально ссутулился, забормотал про то, что он, как нарочно, отпустил извозчика, нового вряд ли найдешь…

— А кто тебя гонит? — возразила она. — Ты можешь снять комнатку и пожить. У нас здесь собралась очень славная компания. Все поэты, уверена, тебе понравятся. Я тебя им представлю как моего хорошего знакомого… В конце концов, никому нет дела до того, какие у нас отношения…

— Лучше все-таки, наверное, уехать сразу… — возразил он с каким-то ожиданием в голосе. — Ничего же не изменится?

Она нахмурилась:

— Твое дело! Поступай как знаешь!

Он молча стоял, склоня голову, расшвыривая гальку острым концом ботинка.

— Не изменится, потому что я не могу измениться, — наставительно сказала Сонечка, — даже если б захотела безумно. Это вне нашей воли и наших желаний. Мы можем на какое-то время обмануть себя, совершить ошибку, а потом все равно приходится расплачиваться за это…

Он молчал.

— Тебе надо понять, Яков, что все предопределено, — продолжала она, — что любая попытка вырваться из круга высших предназначений приносит нам только страдания. И чем сильнее мы рвемся, тем с большей силой бьет нас судьба… И даже не судьба нас бьет, а мы сами разбиваемся о нее…

Он вздохнул и пожал плечами.

— Сколько ни говори, все это будут лишь объяснения… Причем объяснения того, что объяснить нельзя. Ты говоришь: судьба, предначертания… А я полагаю, что человек сам делает свою судьбу, и им же начертано все, что потом назовут предначертаниями…

Она остро и быстро глянула в его глаза.

— Ну что ж, Яков… Тогда делай свою судьбу. Покажи, как ее надо устраивать…

— Но я хотел, чтоб мы вместе…

Она покачала головой.

И оттого, что все сказано, все завершено и решено, ей стало легко и свободно.

— Ну что, Яков? — спросила она почти весело. — Ты останешься, поживешь с нами?

— Поживу…

— Пошли в таком случае! Я тебя познакомлю с Мандровым. Уверена, что вы-то с ним друг другу понравитесь…

По пути она рассказала, что у поэта сейчас назревает душевная драма. Его покинула, и, кажется, навсегда, жена-поэтесса (Сонечка назвала фамилию, которую Яша тут же забыл), она была очень молода и неопытна, когда они встретились, и пыл восторженного увлечения был принят ею за глубокое чувство… А вот теперь, когда все прошло, она трезво и ясно видит свое былое ослепление. И вынуждена, не желая того, нанести ему такую глубокую рану, которая, быть может, никогда не перестанет болеть. Это мучительно для них обоих. Сердца их разбиты, но ничего изменить нельзя…

Маркиан Мандров сидел на одеяле под тутовым деревом и с разбитым сердцем читал «Шерлока Холмса». Он был небольшого роста, плотный, присадистый, с нежными глазами и полногубым, хорошей формы ртом, который обрамляла густая и, по-видимому, недавно отпущенная борода. Пожатье маленькой руки его неожиданно оказалось очень сильным. Яша почувствовал, что поэт новому знакомству действительно рад.

— Вы не читали Конан-Дойля? — спросил он звучным голосом. — Я в первый раз взял в руки. И знаете — зачитался! — Он заложил веточкой полыни страницу и добавил: — Интересно! И очень по-английски, знаете. Он угадывает характер по таким мелочам, которые и в голову не придут русскому человеку: из царапины на часах делает вывод, что человек пьянствует. И в то же время пятна на котелке замазывает чернилами, значит, не совсем еще пропащий! Очень, очень интересно! — Он потер ладони, с удовольствием жмурясь. — Есть в этом что-то от Ньютона: от яблока — к закону всемирного тяготения. Типично английская черта… У нас так не могут, наши наоборот: от всемирного тяготения — к собственному падению. Так, мол, бог судил, по Достоевскому… — он тихо засмеялся.

Яша невольно проникся доверием к этому плечистому человеку и, повинуясь настойчивому приглашению, сел рядом. Мандров стал расспрашивать Яшу, как тот доехал, поддержал его нелестное мнение о русских железнодорожных порядках, сравнил их с теми, которые наблюдал в Индии, по которой путешествовал два года назад, будучи еще изгнанником. И принялся рассказывать о себе. Оказалось, что он тоже был исключен из университета, но из московского, тоже за участие в беспорядках. Ему даже грозила тюрьма, от которой он бежал через Среднюю Азию, пройдя с какими-то караванами в Афганистан, оттуда в Индию, Сирию. Затем через Египет в Европу… И только в пятом году, по объявлению амнистии, смог вернуться на родину.

Мандров рассказывал это охотно и живо, с интересными подробностями и одновременно учтиво. Если Яша открывал рот, чтобы сделать какое-то замечание, Мандров, поблескивая глазами, выслушивал его до конца и лишь потом продолжал свое. И вместе с тем у Яши невольно создавалось чувство, что мир, в котором живет Маркиан Мандров, имеет всегда своим центром его местопребывание и вращается вокруг него, насыщая впечатлениями, огорчениями и радостями.

Подходили еще люди, знакомились. Как-то само собой появилось молодое вино в высоких татарских кувшинах, свежие фиги, гроздья лилового винограда, и легко образовалось застолье.

Среди людей, скопившихся вокруг Мандрова, не все, наверное, были поэты. Немолодая, носившая лаковые сапожки и бриджи дама-наездница была женой модного московского доктора; был величавый генерал, вышедший в отставку после Девятого января; очень юная и, видимо, влюбленная пара только что окончивших гимназию молодых людей, неведомо как вырвавшихся из-под родительской опеки; еще были две девушки, ничем особо не примечательные, но, судя по всему, влюбленные в Мандрова и потому неразлучные. И молодой человек в поношенной тужурке горного института, закрывшегося недавно вследствие беспорядков. Худощавый, слабого сложения, с неизвестно куда устремленным, неизвестно кого и за что ненавидящим взглядом и густыми проволочными волосами, стоявшими дыбом на его клиновидной голове. У него с Сонечкой возникали мгновенные и злые пикировки из-за прочитанных стихов. Она ненавидела все, что пишет этот юноша, которого почему-то все звали по фамилии — Шатилло, ему, в свою очередь, было ненавистно все Сонечкино.

— Меня крестили в страшный день, — мрачно и вдохновенно читал он с измятого исчерканного листка, — когда в народе гибла вера и среди русских деревень бр-родила чер-рная холер-ра!..

Сонечка громко фыркала в платочек и краснела от смеха.

— Все в один день получается!.. И вера гибла, и холера бродила…

Шатилло багровел, перекашивая рот, цедил:

— Между прочим, эта манер-ра пер-ребивать, не дослушав…

— Но я просто не могу, когда слышу такие…

— Дети мои, дети мои, — взволнованно простирал над столом руки Мандров, — не надо ссориться! Прекрасные стихи, чудесные образы… Придирки предоставим всяким зоилам!

Генерал, напротив, даже ссоры и споры воспринимал восторженно:

— Ха-ха, великолепно! Ах, ребята, какие вы изумительные, право слово! Шатилло, а ведь Софья Аркадьевна, признайся, сразу нашла твое слабое место. Холера годами бродит — это так точно! — подзуживал он.

Шатилло, бледнея, спрашивал с ядовитой почтительностью:

— Прикажете переделать, ваше превосходительство?

Генерал, жаждущий равноправия, подталкивал локтями соседок и весело жаловался, хохоча:

— «Превосходи-ительством» зовет! Ах, злодей!..

Дама-наездница, напротив, пеняла Соне, обе девы-неразлучницы ее поддерживали, а толстощекая гимназистка молча и странно смотрела на всех огромными серыми глазами в мохнатых ресницах. К удивлению Яши, она тоже оказалась поэтессой. Когда все вдруг устали от споров и пререканий, а Шатилло вдоволь натешился над неудачным Сонечкиным четверостишием:

Я мыслию познала все грехи,

Весь ужас их в душе своей храня,

Исполнена священного огня,

Я тку из них волшебные стихи… —

эта тихая девочка, эта сероглазая пигалица торопливо и смущенно прочитала два длинных стихотворения, невольно вызвавших тишину. Стихи были сложены странно, будто собраны из обломков случайных мыслей, слова ложились вкривь и вкось, и вместе с тем поражали какой-то своей особистостью, необычностью, несхожестью ни с чем другим. Чувствовалось, что эта несхожесть смущает и мучает саму девочку, но она просто не может писать иначе.

— Очень уж нескладно как-то, — пробормотал генерал.

— Зато много! — язвительно бросил Шатилло.

Раздался смех. Хохотала Сонечка.

Девочка сначала нахмурилась, потом тоже засмеялась.

— Хочется сразу сказать все! — проговорила она, разводя руками. — Полностью, понимаете? Выплеснуться! Чтоб ничего не осталось в тебе!

— «Я спросил птицу: почему так коротки твои песни? У меня много песен, и я хочу их спеть все!» — торжествующе-менторским тоном сказал Шатилло.

— А почему надо непременно спеть много песен, чтобы выразить все? — неожиданно для себя возразил молчавший до сих пор Яша. — Можно ведь и так сказать: отчего твоя песня так длинна? Оттого, что я пою о многом…

Все обернулись к нему, и это общее внимание его смутило.

— А мне стихи эти понравились. Очень понравились! — сказал он и почувствовал, как горят его уши.

— Чем они могли тебе понравиться, когда в них ничего не понятно? — резко одернула его Сонечка.

Он задохнулся от гневного взгляда, но все же возразил:

— Видишь ли, бывает так, когда непонятное как раз очень понятно… — И в наступившей тишине совсем уж тихо добавил: — То, что понятно, людьми давно понято… Люди хотят понять непонятное. Так мне кажется… Не знаю, может быть, я глупость сказал, но все эти непонятные образы мне очень понятны.

— Скажите, а вы не пишете стихов? — спросил с дерзким вызовом в голосе Шатилло.

— Нет.

— Жаль. Почитали бы…

Мандров, задумчиво и неподвижно сидевший и не участвовавший в разговоре, обернувшись к гимназистке, сказал:

— Да! Это могла бы написать… — он на мгновенье умолк, ища в мыслях образ, — царевна морская! Морская царевна ты у нас, Маринушка! С такой глубины, из таких бездн морских достаешь свои камешки…

Гимназистка вспыхнула. Даже руки покраснели.

Мандров продолжал:

— Пиши! Пиши, пиши, пиши! Все сожги, по ветру развей, все покинь, а стихи не бросай! Слышишь, Марина?

Сонечка опрокинула кувшин, вино разлилось, все вскочили. Ее мучила ревность. Ей хотелось бы, чтобы Мандров хвалил только ее стихи. Она даже к Яше его ревновала, и когда Мандров заговаривал с ним или, опершись щекой на кулак, глядел, внимательно слушая, что тот говорит, взгляд ее становился чужим и враждебным.

— Простите, Марк, я нечаянно! — громко сказала она.

— Что вы, Сонечка, друг мой, какой пустяк!.. — махнул на нее рукой Мандров и гимназистке: — Марина! На смертном одре не забывай моих слов!

— Да полно вам шутить, Марк!.. — отбивалась она, смутясь. — Мне так неловко было читать. Нескладно же! Зачем вы хвалите?

Мандров засмеялся:

— Ха-ха-ха!.. Милая моя! Что есть складно, а что нескладно? Кому судить о том? Мне? Ему? Чья мера верна, чьи слова истинны? Где законы красоты и где ее правда? В чем она?

Соня, бледная до синевы, отошла от стола. Яша пошел за ней.

Она оглянулась на него, нахмурилась:

— Что тебе?

— Я так…

— Поди прочь! — неприятно оскалясь, бросила она ему, как собачонке.

Он оскорбился, вернулся назад, к столу.

Несмотря на боль, постоянно наносимую резкими словами Сонечки, Яша испытывал состояние, близкое к блаженству, находясь в этом странном, пестром обществе, к которому присоединялись еще какие-то люди, впрочем непостоянные. Это застолье не было похоже ни на казанские студенческие вечеринки с их суетливым, пьяным разгулом, с надрывным и нестройным пением неизменных «Крамбабули» и «Что час, то короче к могиле наш путь», ни на шумные, с безудержным бахвальством, нелепыми, дикими ссорами актерские попойки. Никто не следил за Яшиным стаканом, не орал, требуя выпить до дна. Резкое слово, срывающееся у кого-то случайно, встречалось смехом. Даже ссоры здесь были какие-то дружеские. Это все не представлялось нарочитым или вымученным, а выходило само собой и потому казалось простым и естественным. Происходило ли это от обаяния личности Мандрова, который как-то очень естественно почитался всеми главой этого маленького кружка, или оттого, что все были определенно настроены, Яша не мог себе сказать твердо.

Конечно, у каждого здесь была своя жизнь и собственные интересы. Катались, бродили, собирали камни, читали, даже генерал что-то писал, какие-то ученые заметки не то по истории этого края, не то о его природе, но после полудня все сходились к Мандрову, и тут же начиналось то главное, ради чего все эти разные люди жили здесь. Начинался разговор иногда яркий, иногда скучноватый, ленивый, но совершенно необходимый им всем. И сам Яша, прожив здесь несколько дней в надежде, что Сонечка передумает, стал чувствовать эту необходимость не по привычке, а по душевной потребности.

Мандров испытывал, по-видимому, симпатию к Яше. Особенно после того, как он похвалил странные стихи гимназистки. Во всяком случае, когда бы тот ни появлялся, Мандров откладывал Конан-Дойля или кидал карандаш, приветливо поднимался навстречу, стремительно, будто шпагу, протягивал руку, крепко сжимал ладонь. Разговаривая, вглядывался, будто ждал каких-то признаний, откровений. Это смущало. Он знал, что происходит у Яши с Сонечкой, хотя ни о чем не спрашивал, и, как Яша догадывался, сочувствовал им обоим.

— Это прекрасно, когда разбивается сердце! — сказал он однажды, но глядя на Яшу и как бы не о нем совсем. — Люди отчего-то страшатся этого… В общем-то, понятно: страшатся боли. Но ведь все на свете рождается в муках и страданиях. Помните, сказаны были вещие слова: кто хочет сберечь свою душу, тот ее потеряет. Кто сохранил свое сердце неразбитым, тот никогда не узнает, зачем он жил. Только разбитое сердце скажет человеку, на что он способен и что должен сделать в мире…

— А что можно сделать в этом мире? — печально возразил Яша, нимало не утешенный преимуществами жизни с разбитым сердцем.

— Вот в том-то и дело, что понять и увидеть это можно только с сокрушенным сердцем, мой милый… Не любив, нельзя понять любовный бред, не открыв глаза, нельзя увидеть свет, без огня нам не зажечь огня, без коня не оседлать коня…

— Мною очень часто, почти всегда, — сказал Яша, — владеет какое-то странное чувство… Как будто все, что окружает меня, существует понарошку. Нет, не так. Трудно объяснить без примера. Ну, кажется, что мы все не живем по-настоящему, а всего лишь играем в жизнь. Ну, вот как дети играют в индейцев или разбойников. И в то же время понимаю, что должна же быть где-то настоящая жизнь, но я с ней не сталкивался. Все как бы изображают из себя что-то, чем на самом деле не являются.

Мандров прищурился.

— И любовь нереальна? — спросил он.

Яша смутился и почувствовал с досадой, что краснеет.

— В шестнадцать лет, когда это впервые со мной произошло, я несомненно испытал разочарование… — сказал он. — И в дальнейшем все, что случилось, в общем, тоже оставляло в душе нерадостное ощущение. А когда вот…

— Ну-ну?

— А когда в душе возникало предчувствие чего-то большого, настоящего, все почему-то оборачивалось не тем… Может быть, именно поэтому мне стихи Марины очень близки.

— Эти стихи многим будут близки и многим чужды, — пробормотал Мандров, — эти стихи на самом распутье человеческой мысли… и души человеческой. Впрочем, настоящее искусство всегда на распутье…

— А великое искусство? То есть вечное?

— Великое искусство стоит на великих распутьях, многовековых! А вечного ничего нет, мой милый, кроме вечности… Вот придет время — люди полетят к звездам, несомненно полетят… Что они туда, в беспределье, библиотеки с собой потащат? Картины? Скульптуры? Нет, все наше тысячелетие уместится, может быть, для них в одну фразу мудрости. И вот эту мудрую, единственную фразу, в которую вместился весь наш опыт, все наши страдания и поиски, фразу, стоящую на величайшем распутье, на распутье распутий, они, может быть, возьмут…

Яша молчал. Раздумывал.

— Вы много читали? — спросил вдруг Мандров.

Яша покачал головой.

— Нет, как-то больше случайно: что попадет под руку… Больше все историческое. У дяди было полное собрание Загоскина, Мордовцева. Потом Фенимор Купер, Вальтер Скотт, Диккенс…

Мандров кивнул.

— Понимаю. Я вот Конан-Дойля сейчас открыл для себя. Интереснейший писатель! А у вас не бывает такого ощущения, когда вы читаете книгу, ну, скажем, того же Вальтера Скотта, что-то вам как бы напоминает о чем-то, некогда пережитом?

— Бывает. Особенно когда читаю книги о путешествиях, о путешественниках, — признался Яша с улыбкой. — Вдруг такое чувство, будто я уже это читал, знаю…

— Да, да! А у меня это было, когда я в первый раз увидел пустыню: боже! Да ведь я уже был здесь когда-то! Поразительное чувство воспоминания! А вспоминать нечего… Да! Интересно! Я хочу все понять: чем это вы меня так к себе привлекли?

Яша улыбнулся:

— Вот и я тоже ломаю голову: почему вы так ко мне расположены? Я к этому не привык. Ко мне мало кто так приязненно относился. И в гимназии, и в университете. Разве профессор Богалея как-то выделял меня, но мне это, может быть, просто казалось. И уже привычно стало, что я людям не очень интересен…

— Ну, это по разным причинам бывает, — возразил Мандров. — Не видят люди, какую пользу или выгоду могут извлечь из человека, вот и проникаются безразличием. К сожалению, смотрят на человека многие и спрашивают себя мысленно: а что мне от него отколется? Рациональный взгляд!

— Да. А у вас, я чувствую, его нет.

— Конечно, нет! Я человек иррациональный… Хотя тоже преследую свою выгоду, но она не совпадает с общепринятой точкой зрения. И в вас тоже, я замечаю, как вы смотрите, думаете про себя скрытно, но проворачивая, тем не менее, груды, груды, в том, как вы скупо приоткрываетесь, будто боитесь, что вас схватят и раскроют, растянут ваши створки раковины… в вас тоже есть это вот биение мысли нездешней! Я ее чувствую. — Он вдруг протянул руку и попросил: — А покажите-ка вашу ладонь.

— Пожалуйста…

Яша подал ему руку. Мандров некоторое время внимательно разглядывал ее, затем сказал:

— У вас, как я и думал, рука несомненно талантливого человека. Все линии говорят об этом. Правда, затрудняюсь предположить, в чем именно может ваш талант проявиться, но для меня несомненно, что проявится. Эти мощные бугры Солнца и Юпитера… Такая устремленность всех линий вверх! Узловатые пальцы… Скорее всего, это должно предвещать успех в какой-то из сфер умственной деятельности…

Он помолчал, продолжая разглядывать ладонь, потом осторожно спросил:

— Родились зимой?

— Да, я родился двадцать третьего января.

— Ну конечно, Водолей! — радостно воскликнул Мандров. — Вы же родились в самом сердце знака Водолея! Дети Водолея действительно обладают этим странным отчуждением от мира, в котором мы живем… Они во власти воспоминаний об ином мире, они предчувствуют неизбежные перемены. Их время уже на пороге, но оно еще не пришло… простите, но вам из астрономии должно быть известно, что точка весеннего равноденствия медленно движется по зодиаку, пребывая в созвездии примерно две тысячи лет…

— Да, я помню…

— Сейчас она проходит последние градусы своего пути по созвездию Рыб и через какие-нибудь сто — сто пятьдесят лет войдет в созвездие Водолея — символ человека, несущего воду истины. Земля стоит, таким образом, перед совершенно новой эпохой, заря которой видна уже теперь. Дети Водолея первыми чувствуют, как рушится прежний мир, и тоскуют о том, что еще не пришло…

— Но если этот век придет лишь через сто или двести лет, — возразил Яша, — боюсь, что мое ожидание лишено смысла…

— Не совсем так, — покачал кудлатой головой Мандров. — Век человеческий короток, и вряд ли стоит стремиться к долгой жизни в одном теле. Но ведь дух наш бессмертен! Умирая, мы рождаемся снова и снова. Мы с вами уже много раз рождались и умирали…

— И забывали, что ли, об этом?

— Не совсем. Мы помним то главное, тот урок, который мы извлекли из прошлой жизни… Я, кстати, хочу спросить, у вас в детстве не было этаких спазмов нервных вроде удушья?

— Не знаю… Впрочем, помнится, что-то было, говорили… Я как бы закатывался и синел… Так, помню, говорил отец. Но у меня, вы знаете, отец и мать умерли от чахотки. Наверное, и у меня слабые легкие.

Мандров поднял палец и сказал со значительным видом:

— Приступы удушья в раннем детстве говорят о том, что опыт, пережитый в предыдущей жизни, был очень значителен.

— А как это понимать?

— Трудно сказать. Или огромные страдания, или огромные трудности, тяжкая борьба, великие несчастья… Но это не была жизнь, прожитая легко и пусто. Люди, обладающие даром духовидения, могли бы вам сказать более определенно. Я же — увы! — слишком земной. Я родился в Тельце, и все мои душевные силы устремлены к земным вещам…

— Это вы-то земной? — удивился Яша.

— Да, разумеется. Я пишу стихи, но это ничего не значит, мой милый. Вспомните, кто становился во главе духовного движения? Поэты? От-нюдь! Пастух, сын плотника, рыбак, горшечник, бочар, пахарь, конечно… Всё люди земных ремесел, что называется, физического труда. У людей же, занятых так называемым духовным промыслом, сильно подозреваю, вся духовность уходит на сочинительство.

— Это и Лев Толстой утверждает то же…

— Да, Толстой… А что же? Уж он-то понимает, что такое духовность! А сам пашет и сапоги шьет… Пахал и шил, во-всяком случае, пока был не так стар… Впрочем, говорят, и сейчас еще пашет. Без ремесла и уменья работать никакой духовности быть не может. На Востоке, в Тибете, например, всякий монах — прежде всего ремесленник. А у нас — тунеядец! Косая сажень в плечах, а он, сукин сын, только крестится! Поет акафисты… Попов наших возьмите. Можно ли представить себе более бездуховное существо, чем русский средний поп? Глуп, жаден, завистлив, зол, скуп. Какая уж тут духовность? Нет, если духовность и сохранилась в народе, то только среди тех, кто действительно работает, руками работает.

Он замолчал. Яша тоже некоторое время молчал. Мысль о том, что погружение в исключительно духовные интересы ведет в конечном счете к бездуховности, ему понравилась.

— Да, вы правы, конечно, — сказал он. — На земле дух должен проявлять себя только через земное, и наибольшая сила духа в наиболее земных проявлениях.

— Рад, что вы это понимаете! — отозвался Мандров. — Дом себе я буду строить сам, вот этими руками. Сначала, конечно, подручным, подмастерьем. И может быть, главный смысл дома будет в том, чтобы мне овладеть ремеслом. Ремесло любого дома дороже. Это то, что навеки! Истинное достояние — ремесло!

Но что бы он там ни говорил, что цель его — ремесло, а и дом свой будущий тоже любил, видел его в мечтаниях, показывал Яше рисунки, в которых пытался изобразить свое видение, явно ждал похвалы. Рисунки Яше и в самом деле очень понравились, о чем он и сказал. Мандров расцвел, побагровел от удовольствия и стал рассказывать, что знакомый его — известный архитектор Шехтель, тот самый, что построил в Москве Художественный театр, тоже восхищен его рисунками, взял два из них, чтобы сделать по ним рабочий проект.

— Вот как он пришлет чертежи и расчеты, так и начну, — пообещал Мандров, — впрочем, не знаю, начну ли этой зимой. По весне в Швейцарии в Дорнахе собирается съезд антропософов, надо мне там быть, непременно бы надо! Вот если будете свободны к тому времени, приглашаю туда. Для вас будет очень интересно.

— В Швейцарию?.. — сказал Яша с некоторой растерянностью.

— А почему бы нет? Берите с собой Валенсию… Это я Софью Аркадьевну так называю, я ей псевдоним придумал замечательный: Валенсия ди Валетта! Представляете вдруг такую подпись под стихами? Бешеный будет успех! — он засмеялся тихонько. — Так вот, право же, заберите ее с собой, и давайте съедемся в Дорнахе, а?

Но Сонечка отказалась. Не то чтобы наотрез, но, во всяком случае, довольно ясно дала понять, что если и поедет, то никак не вместе с Яшей, и уж на Яшины деньги — ни в коем случае!

— Да и навряд ли я поеду, скорее всего, буду занята книгой. Ты понимаешь, как это важно: выпустить первую книгу? Ах, какой псевдоним мне Марк нашел — чудо!

— Валенсия ди Валетта?

— А!! Он тебе уже сказал? Изумительно, правда?

— Правда, правда…

Яша и сам, впрочем, сильно сомневался, поедет ли в Дорнах. Немецкий язык он знал хорошо, как выяснилось, лучше Мандрова, хотя тот перевел немало стихов немецких поэтов. Но на этом основании не лучше ли будет поехать в Германию, в Иену или в Геттинген, поступить там в университет, получить образование… Еще больше, правда, тянуло во Францию, в Париж, в Сорбонну, но смущало то, что французский знает гораздо хуже. Как бы не оказаться, по удачному выражению Короленко, «без языка» именно там, где язык более всего необходим… Мандров уверял, что это пустяк, обиходному языку люди обучаются сразу, а путешественнику нужны бывают именно десяток-другой обиходных фраз.

Но если собираешься учиться…

А хочет ли он учиться? Яша спросил себя и сам ответил, что ему надо, необходимо завершить университетское образование, но был ли он в этом уверен? А если не образование, то что тогда? Ремесло, как советует Мандров? Какое? Впрочем, за эти дни Яша успел заметить, что мысли поэта не отличаются постоянством. Сегодня ожесточенно он утверждает одно, а завтра с таким же ожесточением растаптывает то, что утверждал, и говорит совершенно другое. Мысли и образы борются в нем, ведут беспрерывную войну. Сегодня побеждают одни, завтра другие, и что в нем возьмет верх через полгода — один бог весть…

А осень между тем брала свое, погода портилась, с гор на море, темное и пенное от ветра, валились тучи, несущие дождь, глинистые берега размокли и осклизли. Все попытки Яши вернуть хотя бы дружеское расположение девушки натыкались на холодное Сонечкино «нет», все более определенное и отчужденное. Надо было уезжать. И Яша уехал.

* * *

А на службе чи-жал-ло-о!

Между протчим ни-ча-во-о! —

пьяными голосами вопили рекруты на феодосийском вокзале. Темное мрачное небо, близко ревущее море, мокрый ветер, видимо, страшили их, прибывших откуда-то из срединной России, где уже выпал, наверное, снег, и сани катят по первопутку с веселым скрипом. Они толпились возле своих мешков, распили тайно припасенную водку и — опухшие, несчастные, стриженые — кричали, заглушая страх и тоску предстоящей солдатчины:

Па-атаму нам чиж-жа-ло-о,

Што н-ня зна-аим ни-ча-во!!!

Яша вдруг вспомнил об отсрочке от призыва, которую он получил до окончания образования, «не долее, однако, чем по достижении двадцати девяти лет», и подумал про то, что теперь эта отсрочка, пожалуй, недействительна, и если он начнет хлопотать о своем заграничном паспорте в Новочеркасске, где приписан к призывному участку, его могут забрать в армию либо привлечь к уголовной ответственности за уклонение от воинской повинности. Но думать об этом не хотелось.

«Ах, как-нибудь! — сказал он себе. — Надо будет с адвокатом посоветоваться, они знают все ходы-выходы. Не идти же в самом деле под ружье, глупо ведь!.. Дать денег адвокату, Пфердову тому же… Он, кажется, жулик порядочный. Впрочем, они все жулье! Сдерут много, но пускай, наплевать!»

5

«…Я очень признателен тебе за решение подарить пятьсот рублей из денег, оставленных тебе дядей Виктором. Мысль же о том, что ты отдаешь мне свой долг и возмещаешь расходы, которые я на тебя произвел, я прошу оставить раз и навсегда. Не дело нам с тобой считаться, дорогой Яша! Я тебе помогал из родственного, то есть чисто нравственного, долга, а не в расчете на то, что ты мне будешь когда-нибудь возмещать расходы. И если ты испытываешь какое-то чувство долга по отношению ко мне, оно должно быть нравственным, а не потому, что дядя Сережа когда-то платил за тебя в гимназии и покупал одежду. Долги следует платить чужим, а родные люди есть родные. Тут особые отношения, при которых счеты заводить ни к чему.

Прости меня за это маленькое поучение!

Еще раз спасибо за твой щедрый дар. Мы с Любовью Афанасьевной были очень тронуты и, надо сказать, выручены. Деньги пришли как раз, когда у нас образовался дефицит, и мы не знали, чем сумеем покрыть его. Теперь мы спасены. И это лишнее доказательство тому, что дар твой произведен от чистого и прекрасного сердца.

Что же касается идеи насчет того, чтобы поехать за границу с образовательной целью, то ты знаешь, как мы с Любовью Афанасьевной благоговеем перед образованием и радуемся возвышенному направлению твоих мыслей… Париж для молодого человека, конечно, более приятен, но я думаю, Яша, что у немцев ты получишь более капитальное образование, поскольку немцы — народ серьезный и основательный, а французы любят шутить, и к ним не сразу привыкнешь. Да и француженки при твоей доверчивости и душевной простоте могут сыграть коварную и разрушительную роль в твоей судьбе.

Поезжай в Германию, Яша! Поскольку отечество лишило тебя законнейшего из человеческих прав, права на образованность, поклонись немцам, которые, мы думаем, не откажут тебе в этом. Тем более что ты просишь не бесплатно.

Итак, дорогой Яша, мы радуемся, что солнышко наконец проглянуло сквозь тучи твоего существования. И хотя это достигнуто ценой тяжелой утраты, на все божья воля. Может быть, мученическая кончина дяди Виктора послужит искуплением его грехам, и, в первую очередь, греха душевной черствости и пренебрежения к родственным обязанностям, но да бог ему судья!

Остаюсь твой любящий дядя Сергей Рузанов.

(Рукою тети Любы приписано.)

А нам Виктор Лукич в духовной ничего не оставил! Ты только представь себе такое! Все кругом спрашивают, а мы с какими лицами должны отвечать? Просто стыдно и непонятно, за что он нас так. Ведь какими деньгами ворочал! Знакомые спрашивают: вы были в ссоре? А что мы можем ответить?

Так-то. А ведь на том свете за все спросится, за все придется давать ответ. Я полностью согласная с тем, что тебе написал Сергей Лукич насчет немцев. Только гляди, Яшенька, хорошенько, чтобы они тебя не обжулили. Помнишь того немца толстого, с которым мы было не вошли в компанию? Они такие! Мой тебе совет: рассчитай сразу же, сколько тебе надо по месяцам, и не выходи из этого расчета, а то сразу вылетишь в трубу. А хочешь — дай нам эти деньги на сбережение, а мы будем высылать по частям, как ты скажешь. Не чужие, не обманем. Впрочем, как знаешь, а то еще подумаешь чего, не приведи господи!

Будь же здоров, бог с тобой!

Тетя Люба.

Ты у нас заместо сына, не забывай это!»

6

Столица встретила холодом, сыростью, угольным смрадом, мглой. В департаменте, куда он сунулся с прошением, все ушло будто под воду. Чиновники уклонялись от разговоров, из кратких ответов их вырисовывалась полнейшая безнадежность. Такое простое дело, как получение заграничного паспорта, превращалось в безысходное предприятие.

— А вы дайте, сударь, кому-нибудь, — посоветовал ветхий швейцар, сохранившийся здесь, судя по его облику, едва ли не с екатерининских времен, — а то ведь зря только проходите…

— Я бы дал с удовольствием, но кому?

— Это надо спервоначалу узнать, конечно, — согласился швейцар, ловко принимая полтинник. — Премного вам обязан! Вы не к большакам-то идите, Ваше благородие, а у маленьких спрашивайте, которые на побегушках, у их, значит. Но им, конечно, тоже надо дать, кому два, а кому три рубля. Тут, значит, полтинничком не отделаешься…

— Так прямо и дать? — удивился Яша.

— А как иначе-то?

— А… возьмут?

— Чего же не взять? — удивился, в свою очередь, швейцар. — Чай, деньги давать будете! Премного благодарен, ваше высокородие! Вы тово, приглядитесь и к кому помельче приступайте без опасения. Мелкие вас на крупного выведут. Вить как говорится-то? Бей сороку-ворону — добьешься и до бела лебедя…

Но тут Яша спасовал. Только зря рассовал трехрублевки по разным замызганным столикам. Гоняли от одного к другому, а ничего толком сказать не могли. Шепотом ссылались на какую-то «комиссию», которая там что-то у них ревизовала. Пока они копают, как объяснил Яше один из чиновников, ничего якобы сделать невозможно. Надо ждать.

— А сколько ждать?

Чиновник разводил длинными руками, закидывал голову, давая ясно понять, что пути господни неисповедимы.

Беда провинциалу в Санкт-Петербурге! Всякий немедленно угадывает его по нехитрому, растерянному виду, по простоте и недоумению во взоре, иные насмешливо думают при этом: «А, еще один гусь лапчатый пожаловал!»

Как всякий простачок с деньгами, Яша кинулся в первую очередь наводить на себя столичный лоск и в короткое время за немыслимо большие деньги превратил себя из немного смешного, но симпатичного провинциального увальня в фатишку-щеголя, над которым чиновники не то чтобы смеялись, но просто ржали ему в спину. В модном клетчатом пальто, в английском котелке, в ярко-желтых ботинках на толстой каучуковой подошве, да еще с обременительно-тяжелой тростью под мышкой, он действительно на глядящих со стороны производил незабываемое впечатление. Особенно дурацкий вид ему придавали усики-перышки по углам рта, которые он отпустил по совету модного парикмахера.

В роскошном холле у этого парикмахера Яша познакомился с молодым человеком в ловко сидящей на нем студенческой тужурке и с золотым зубом во рту. С первой минуты Яша ощутил к нему легкую неприязнь и охотно уклонился бы от дальнейших встреч и отношений, но молодой человек оказался прилипчивым. То ли он не замечал Яшиной холодности, то ли плевать ему на нее было. Он назвал себя графом Корецким, объяснил, что отец его — магнат, хорошо известный в Сувалкской губернии, что пребывает здесь по желанию отца, который непременно хочет, чтобы сын его закончил университет… Что до него, то ему этот университет надоел смертельно. Он туда и носу не кажет. Слава отцу небесному, в Петербурге еще есть места, где можно развлечься! Но вот беда, деньги отец высылает хотя и крупными суммами, но только раз в месяц. («Старый сквалыга хочет научить меня жить расчетливо! Меня, графа Станислава Корецкого! Ха-ха!») А он на днях проигрался в дым, вдребезги!

— В банке тридцать тысяч, ты представляешь? Господа, кто желает? Гробовое молчание. Могу забрать выигрыш, но черт бы побрал мой польский гонор! Господа, неужто же никто не рискнет? И вдруг от столика, где старикашки режутся в вист по копеечке, поднимается этакий лысенький грибочек в очках: «Позвольте карточку, мон шер ами… Ва-банк!» Выписывает чек, смотрю: Гиршман-банкир! Даю карты, кладу себе — я убит! А этот кровопивец берет себе спокойненько мой выигрыш и идет к своему столику доигрывать копеечный вист. Ирония! О матка боска! И я, я!.. Вынужден занимать на извозчика у лакеев, которые меня знают и потому дают охотно. Я же возвращаю с большим процентом!

Рассказывал он это напористым тоном, явно набиваясь в приятельство. И когда Яша под напором этой мягкой, но упорной воли рассказал о себе, Корецкий заявил небрежно:

— Все это пустяки, милейший! Пойдем со мною в игорный зал, я тебя познакомлю с нужными людьми, они тебе обделают все в два счета и единственно ради твоих прекрасных глаз. Голубчик мой! Люди общества помогают друг другу, это естественно. Поиграешь денек-другой… в буфете за чашкой кофе, за рюмочкой перебросишься парой слов с нужным человеком, вот и сделано дело!

— Не больше ли проиграешь, пока составишь такое знакомство? — возразил Яша, усмехаясь.

— А ты выигрывай! — живо возразил граф Корецкий. — То, что я рассказал тебе о себе, несчастный случай, катастрофа, извержение вулкана! Не подвернись этот Гиршман, я бы преспокойно ушел из клуба с тридцатью тысячами в кармане! — Он облизнул тонкие губы. — Да я и побольше уносил, случалось… Но что толковать? Карты — судьба! За кого они, тому и везет! И наоборот…

Так они поговорили и разошлись, но два дня спустя Стасик — так он просил себя называть — забежал к нему в гостиницу, предложил показать ему «самые шикарные места» и действительно затащил Яшу в кабаре, где после полуночи на сцене показывали «дьявольский шабаш», то есть непристойные танцы, все это в багровом свете, в дыму. Внизу, в погребке, за особенную, очень высокую плату желающим показывали синемаленты, тайно привозимые из Парижа. Исцарапанные ленты часто рвались, вспыхивало электричество. Оно освещало лоснящиеся, побагровевшие от грязных желаний омерзительные, нелюдские морды. И Яша с дрожью и отвращением подумал про то, что его лицо, наверное, выглядит точно так же…

— Ну его к черту! Больше я сюда не пойду! — говорил он, с наслаждением вдыхая зимний здоровый воздух, такой свежий после душного зала.

— Ни в коем случае! Зачем? — отзывался Стасик. — Один раз не мешает посмотреть, а ходить каждый день незачем. Цо занадто, то не здрово. Есть другие места…

Другие места были не лучше. Прежнее чувство чего-то ненастоящего, убогой подделки, жалкого подражания томило Яшу, когда он, просыпаясь после тяжкого похмельного сна, лежал в гостиничной постели и курил, разглядывая позолоченную лепнину потолка. Он сам неясно представлял, о какой жизни томится и взыскует его душа? Чего она ждет, чего требует? Знал только, что жизнь, которой он жил и живет сейчас, — ненастоящая. А что, если настоящей жизни и вовсе нет? — спрашивал он себя. Ответа на этот главный вопрос у него не было.

Разрыв с Сонечкой, который, как ему показалось вначале, пережил легко, все еще саднил. От него в душе образовалась как бы трещина, сквозь которую не спеша, но и безостановочно утекало желание жить. Но и желания умереть у него не было. Возникло странное состояние, которого он не мог, не умел понять…

Яша потянулся рукой, нащупал кнопку и позвонил, чтобы несли завтрак. Последнее время он разленился и завтракал по-европейски, в постели. Но вместо официанта с подносом в номер к нему вошел Стасик. На воротнике его шубы лежал снег.

— Ты еще не вставал? Пойдем сегодня в клуб играть в карты! Мне дали сведения, что там сегодня будет нужный тебе человек.

— Как? Сейчас? — пробормотал Яша, ища часы: может, он проспал до вечера? В Петербурге зимой не поймешь — все серо за окнами.

— Нет, не сейчас, конечно. Вечером! Вечером! — весело заголосил Стасик. — Но до вечера как-нибудь убьем время, закатимся куда-нибудь. Погода, правда, препоганейшая — метель!..

Яше смертельно не хотелось убивать время вместе со Стасиком, но не хватало силы освободиться от странной и вязкой власти этого человека, наглого в своей назойливости. На душе было мутно, болела голова.

— Ну хорошо, только пить больше не будем!

Стасик охотно и радостно замахал руками:

— Не будем, не будем! Только самую чуточку! — И повернулся к степенному официанту, несущему кофейник и булочки. — Кёльнер! Еще приборчик! Чик-чик!

День уже померк, когда они наконец выбрались из гостиницы. С Балтики дул сырой ветер, а с невидимого неба густо сыпал тяжелый снег, покрывая вагоны конки, спины извозчиков, вывески, фонари. Прохожие прятали лица в воротники, торопливо ступали по месиву, покрывающему тротуары. А ветер с каждым моментом усиливался, снегу прибывало. Это медведем валился на западную Россию снежный циклон, о приближении которого писали утренние газеты…

7

Метет люто и страшно, будто дымом заволакивая даль. Сквозь мутную вьюжную плоть тускло просвечивает что-то багровое, трепетное, как живое. А на фоне этого рдеющего пятна — черные силуэты солдат со штыками. За спиной — вагоны остановленного на полустанке курьерского поезда Москва — Петербург. Рядом прямо в ухо кричит зычно энергичный господин с большими денис-давыдовскими усами, Благонравову неизвестный:

— И вот казаки скачут по железной дороге, поскольку все прочие дороги замело, а мы стоим и ждем! Анекдот! А-нек-дот!!!

— Что такое? Занос? Занос? — сверху спустился еще один пассажир в медвежьей роскошной шубе, надетой прямо на белье.

— Так точно, сударь, занос! Россию заносит! А куда занесет — один бог знает! — лихо отвечает Денис Давыдов и, обращаясь к Благонравову, дружески берет его под руку: — Айдате ко мне в купе коньяк пить!

— Мы, собственно… — смущенно мнется Благонравов, — мы почти не знакомы…

— Да пара пустяков! Интеллигентные люди, какие еще тут знакомства! Англичане мы, что ли?

Денис Давыдов ловко поднимается в вагон, тянет оттуда руку Благонравову, помогает забраться. Оба оглядываются на пожар вдали.

— Ирокезы, а? — говорит Денис Давыдов. — Мужички-то наши, а? Христовы страдники! Имение господ Балашицких — фьють! Как не было. А вложены в это имение, по слухам, немалые деньги. Машины заведены были и плантации по-американски! А надо было рвы копать, крепостные стены возводить. Эвон княгиня Белосельская-Белозерская наняла охрану, ингушей выписала, и все спокойно у нее. Никаких ирокезов! Только добренькие поселяне вокруг…

Человек с фонарем, пробегая внизу, закричал раздраженно и тонко:

— Господа! Не выходить из вагона! Ну, что за люди, христом-богом просишь!.. Господа! Я к вам обращаюсь, ступайте же…

— Я — действительный статский советник! Как вы смеете?.. — гневно басит медвежья шуба.

— Ах, господи! Я ж именно ради вашей же безопасности… Умоляю, ваше превосходительство, ступайте себе в купе… Сударыня, вы-то хоть бы не мельтешились тута, я попрошу! Сударь!!!

В тесном коридорчике, распахивая дверь в первое купе, Денис Давыдов сказал:

— Чтобы нам не чиниться и не смущаться друг дружки, позвольте ж сразу отрекомендовать себя в ваше знакомство! Крылов Василий Михайлович. Служу на железной дороге.

— Очень приятно. Благонравов Александр Алексеевич.

— Снимайте шубу, Александр Алексеевич, присаживайтесь. Судя по выправке, офицер?

— Отставной есаул Войска донского… Ныне же, так сказать, предприниматель!

— Оно и лучше, Александр Алексеевич!

— Не спорю, Виктор Михайлович, не спорю…

— Василий я, Василий!

— Ах, простите, оговорился… Не сочтите за…

— Пустяки! Какие там счеты между русскими людьми! Помилуйте! — перебивая, замахал руками Крылов. — Именинник я завтра! Вот единственное, что имеет значение!

При ярком электрическом свете усатое лицо его потеряло свой гусарский облик, округлилось, подобрело, распахнулось, показывая простоватого, задушевного человека, любящего хорошо и сытно покушать, выпить и потолковать за чаркой с любезным и умным собеседником. Из специальной дорожной корзиночки он ловко извлекал рюмки, тарелочки, завернутые в бумагу семужку, ветчинку, икорку, маслице, свежие калачи, достал и откупорил бутылочку, все это ласково называя, ухмыляясь открыто и радостно.

Благонравов невольно ощутил теплую, дружескую приязнь к этому складному, уже довольно пожившему и повидавшему свет господину, сохранившему, тем не менее, такую теплую привязанность к житейским удовольствиям.

— Предприниматель — распрекрасное занятие! — говорил между тем Крылов, расставляя закуски. — Независимость! Что может быть лучше? Сам всю жизнь стремился к независимому положению, все хотелось из лямки вырваться… Черта с два! Завяз! Пускался в коммерцию — прогорел! Пробовал беллетристикой прокормиться. Писал рассказишки… Печатали. Стало быть, неплохие. Но увы! Для писательства досуг нужен. А я привык двадцатого числа жалованье получать. Круг!!! Второго Крылова русская литература не обрела! И вот служу. Еду к начальству получать нагоняй! Шею давно не мылили. Намылят имениннику. Хе-хе…

— Шутите, Виктор Михайлович!

— Я не уверен, но именинник-то завтра Василий…

— О!!! Простите, пожалуйста!

— Черт с ним, Александр Алексеевич! Зовите Виктором, если вам так удобнее! Давайте лучше выпьем по поводу приятного знакомства. Ваше здоровье!

— Взаимно, Василий Михайлович, с ангелом вас! За ваше благополучие!..

Крылов, выпив, немного помолчал, глядя за окно во вьюжную тьму. Под столиком жарко и уютно потрескивали угли в печурке.

Он храбрился, говоря, что едет получать лишь нагоняй. Акты недавней налетевшей ревизии и заключение ревизора, оставшегося крайне недовольным положением дел на участке, которым управлял Крылов, грозили последнему если и не полной отставкой, то, во всяком случае, переводом со значительным понижением и всякими, вследствие сего, ущербами для благосостояния. А ведь все шло так славно до последнего времени! Были благодарности, и хвалы, и денежная немалая премия за составления справочника тарифов на перевозки разного рода грузов… И вдруг на тебе! Ах, как нехорошо в сорок восемь лет срываться с места, искать работу, бедствовать!..

Он потряс головой, отбрасывая мрачные думы, налил снова в рюмки коньяк.

— А вы, Александр Алексеевич, чем промышляете?

— Я, Василий Михайлович, содержу в Москве контору по прокату кинематографических картин, — любезно сказал Благонравов.

— Каких же картин? Вообще картин или «Патэ»? «Гомон»?

— Нет, не вообще и не «Патэ». Я, Василий Михайлович, занимаюсь, главным образом, лентами итальянского производства… Компания «Итала», «Чинес», «Амброзио».

— Из древнеримской жизни небось все?

— «Гибель Помпеи» видели? Нет? Грандиозная феерия! Но и не только из римской. «Путешествие на Луну», например, «Влюбленный Пьеро», «Пожарные» — комедия, обхохочешься! И вообще у итальянской синема, я думаю, большое будущее. Директор фирмы «Чинес» — бывший сотрудник «Патэ», — сообщил Благонравов, — все их трюковые ленты держались на нем, все их секреты знает. Да и вообще они делают картины в Италии ничуть не хуже, чем французы! Итальянцы взялись за дело с энтузиазмом, Василий Михайлович. Ну, им и карты в руки. У них ведь такие традиции — боже мой! Италия!

— Н-да… Ренессанс, кватроченто, треченто… Бенвенуто Челлини! И этот, как его? Забыл… Вино еще есть такое. Что было, то было, ничего не скажешь. Последнее время они, правда, разменялись малость на всяких фокусников и скрипачей… Я, впрочем, там не бывал, сужу по вашим бродяжкам с обезьянками…

— Надо, надо побывать там, Василий Михайлович! Милан! А Флоренция… И Болонья! — мечтательно перечислял Благонравов. — Рим прекрасный! Ну, и конечно, Венеция… Ах, Венеция! Поезжайте, Василий Михайлович…

— Поедешь тут, — вздохнул Крылов и поднял рюмку. — Ну, за процветание вашего дела, Александр Алексеевич! Дай бог, чтобы вас итальяшки не облапошили, а вы их — наоборот! Хо-хо-хо!

— Ну зачем же… — засмеялся Благонравов, чокаясь. — Мы с ними приятели. Что же касается «Патэ», то хотя это и знаменитая мировая фирма, но раз на раз у них не приходится, не-ет!

Благонравов вздохнул, закусывая свежей лососиной.

— Честно-то говоря, Василий Михайлович, неплохо бы оно было прибрать их тоже к рукам, но… — Благонравов помедлил. — Я начал поздно. Когда вошел в дело, уже все контракты и связи контор с «Патэ» были подписаны и закреплены. Вломиться туда мне уже было никак некуда, а подбирать крошки с барского стола…

— Да, это поганое дело, согласен.

— А тут подвернулась «Амброзио», а мы с женой совершали свадебное путешествие в Италию. Как раз соединилось…

— Приятное с полезным.

— Так точно. Ну, я и решил попытать счастья. И не жалею! Итальянцы уже сейчас наступают «Патэ» на пятки, и неизвестно еще, как оно дальше будет. Не сказал бы, что доходы моей прокатной конторы намного ниже, чем доходы тех контор, которые работают с французами. Ну разве что самую малость! Вот я сейчас собираюсь купить ленту «Граф Уголино». Настоящий шедевр! И будет иметь огромный успех! Погодите, Василий Михайлович! — воскликнул он, видя, что Крылов поднял рюмку, собираясь провозглашать тост. — Позвольте мне предложить со своей стороны выпить за то чрезвычайное удовольствие, которое доставило мне наше случайное знакомство! Еще раз — за ваше здоровье, благополучие! И желаю вам тоже обрести независимость!

— Аминь! — сказал Крылов и первым лихо опрокинул рюмку.

Ему ответил протяжный гудок паровоза. С резким толчком поезд тронулся с места. В соседних купе и коридоре послышались возбужденные голоса.

— Казаки, казаки! Смотрите, казаки! — послышался высокий, визгливый женский голос.

— Донцы! — сказал одобрительный бас.

Крылов и Благонравов вышли в коридор.

В тусклом свете вагона заснеженные фигуры всадников в башлыках и папахах с карабинами за спиной.

Вымотанные этим сумасшедшим ночным переходом, иссеченные вьюгой, заколевшие казаки еле держались в седлах.

Маленький, щуплый сотник, отдирая ледяные корки с белесых вислых усов, зло тараща глаза, кричал в лицо жандармскому офицеру:

— Завтра, завтра! Говорю вам: сломал коней! Вымахались! И люди валятся… К чертовой матери, мы не пожарники! Прикажите водки! В тепло! И спать! Спать!

Жандарм снизу скулил что-то свое. Сотник, толкая его конем, закричал:

— Дерьмо! Я тебе русским языком говорю — завтра! Куда они денутся?! Что у них, до завтрева задницы окаменеют, пороть не по чем будет! Я коней убил, балда! Хочешь теперь, чтоб я людей загнал насмерть?! Уйди, а то врежу по харе!!!

— Я дам рапорт, вы ответите! — тоненько закричал жандарм.

— Ну и пиши, сука, пиши!!! Вали к… матери!

Толстый рябой вахмистр-жандарм тянул офицера за рукав, уговаривая:

— Ваше высокбродь! Оставьте их, они же конченые, их же пурга посекла неистово… Огонь все одно не остановить, а с народом завтра разберемся… Не тратьте себя попусту, ваше высокбродь!

Сотник, отворачиваясь от них, кричал начальнику станции:

— Это что у тебя за окна светятся, Красная Шапка? Зал ожидания? Печи там топлены? Сколько там поместится? А там что за окна, под деревьями! З-занавесочки, мать вашу! А там?..

8

А поезд уже далеко.

Мерно и скоро стучат колеса, наверстывая опоздание. Уютно гудит пламя в печурке, и снег как будто не так неистов за черным окном, и сладкая истома разливается по телу от выпитого коньяка.

У двери купе застыл официант в почтительной позе:

— Извольте приказывать, сударь.

Крылов вернул официанту книжицу с золотым тиснением.

— Ты вот что, дружочек, сообрази-ка нам блинков по две порции, севрюжки по-монастырски запечь… И что-нибудь там холодного, хурды-мурды какой-нибудь…

— Слушаюсь.

— Коньячку бутылочку…

— Осмелюсь предложить: есть французский самоновейшей получки.

— Шустовского, братец.

— Слушаюсь!

Официант исчез.

Благонравов обратился укоряюще:

— Василий Михайлович, голубчик, помилуй!

Крылов перебил:

— Я патриот, Александр Алексеевич, и коньяк предпочитаю шустовский, как и любой другой простой продукт. Что касается выпить и закусить, русское — непревзойденное!

— Да я не о том, бог с тобой, не спорю! Но куда нам еще пить? И так мы, чай, рюмок по восемь выпили!

— Александр Алексеевич, рюмки считать! Да что мы, немцы, что ли?

Убедить его было невозможно. Благонравов смирился, засмеялся, махнул рукой:

— Ладно, пусть по-твоему!

Крылов разлил остатки по рюмкам: вышло чуть пригубить.

— И вот скажи мне, Александр Алексеевич, по совести: ты прокатываешь итальянские картины, другие — французские, третьи — наверно, американские…

— Н-никак нет, пожалуй, американские у нас не очень идут.

— Ну, наплевать, я для примера… И хочу спросить: а когда же будут прокатывать русские-то картины?

— Э, вон ты куда! — протянул Благонравов. Вопрос этот он и сам уже не раз задавал самому себе.

Конечно, с «Патэ» или «Чинес» конкурировать нечего было и думать, но, в конце концов, иллюзионов становится все больше, зрители хотят новизны, и совершенно необязательно, чтобы новизна эта шла из Парижа или из Лондона, а не из Москвы или даже Костромы. Но в бешеной и беспощадной гонке за рублями, особенно бурной в последние годы, почему-то никто не хватался за это прибыльное дело, никто не пробовал вложить в него капитал.

— Аль у сокола крылья связаны? Аль пути ему все заказаны?

— Новое дело, знаешь ли, Василий Михайлович, завсегда в России начинается со скрипом!

— А чего тут скрипеть, пардон? Что у нас, своих сюжетов нет, что ли? Самобытности у нас мало? Подумаешь, «Помпея»! У них «Помпея», а у нас Китеж-град! У них Алларих, а у нас Чингисхан! А Ермак? Хуже, что ли, Колумба? А Стенька Разин! А р-рус-ская литература-то? Толстой, Достоевский! А Гоголь? А былины-то? А Пушкин, Лермонтов! Да боже ты мой! Мы цены себе не знаем! И сами не знаем и другим себя не показываем. А сделай мы десяток фильмов про нас, да те же французы с руками оторвут! Клянусь чем хотите!

Благонравов только вздохнул и развел руками печально.

— Во-первых, у нас никто не знает хорошенько, как это делается. Аппарат для съемки, разумеется, купить можно, у меня, впрочем, есть, но кто им будет управлять? Специалистов у нас кот наплакал, значит, надо приглашать, а это денежки, и пребольшие! Ну хорошо. Даже, допустим, мы как-то сумеем с этим управиться, снимем картину. А где проявлять ленту, напечатать копию? Опять за границу? Опять денежки плакали! Вот и выходит, что овчинка выделки не стоит…

Крылов вдруг спросил насмешливо:

— Скажи, дружище, ты видел когда-нибудь, как снимают картины?

— Нет, не видел.

— А я видел!

— Ты?!

— Да, представь! Был я на съемках у Патэ. Летом позапрошлого года. Прошелся по его фабрике. Там пускают туристов, особенно иностранцев. Два дня просидел я на съемке. Не знаю, как называлась картина, но, по-моему, Глупышкин там играл главную роль…

— Андрэ Дид?

— Да, да, его как раз и снимали. Смешная фигура, ха-ха!

— Но тебя-то туда как занесло? Ты же не за тем, чай, ездил?

— Любопытно было посмотреть. А кроме того, я писал статейки всякие для «Смеси», подрабатывал по мелочам. В газетах, в журналишках всяких сотрудничал. Я же тебе говорил: надеялся обрести независимость!.. Мое впечатление от этих съемок: все проще пареной репы! Пара пустяков!

— Не-ет, это не просто! Не скажи, Василий Михайлович…

— Пара пустяков! Артисты играют сцену. Некий хрен у аппарата крутит ручку. Снимает. Ляфин! Стоп. Переносят аппарат на новое место, снимают новую сценку. Опять ляфин. Опять переносят. Уверяю тебя, это много проще, чем поставить спектакль. Я ставил любительские спектакли. И знаю, как тонко там надо все отрабатывать! А тут просто: расставить людей, объяснить им, что надо делать, они сделают раз! Не так! Еще раз. Не так! Еще несколько раз. Теперь хорошо, съемка! И все. Это так легко и просто, что даже неприлично об этом говорить! Эх, пр-равильно Пушкин сказал: мы ленивы и нелюбознательны! Петр Великий дубинку свою измочалил о наши зады неповоротливые, а нам хоть бы хны! Будем пошлые итальянские картины показывать, но не пошевелимся, чтобы свои делать! Тьфу!

Благонравов разобиделся:

— Вы, Василий Михайлович, на меня намекаете, что ли?

— Ну, а почему бы тебе не взяться? И не надо мне выкать! Мы же на «ты» перешли. Ну почему бы тебе не сделать первую русскую ленту?

Благонравов вздохнул и покачал головой:

— Эко тебе, голубчик, все просто со стороны видится! Я об этом сам денно и нощно думаю.

— Ну, так почему же?

— Ах ты, господи! Ну, во-первых, потому что людей нет.

— Как это — нет?

— Да так и нет! Ведь картину кто-то должен придумать, а кто-то поставить, кто-то должен снимать, а кому-то сложить ее надо, — перечислял Благонравов, загибая нервные артистические пальцы, — а людей, умеющих это делать, у нас нет.

Крылов поднялся, его шатнуло. Одной рукой он схватился за чемоданную сетку, другой поднял рюмку.

— Вот тебе первый такой человек! — воскликнул он.

— Ты, Василий Михайлович? Но это же несерьезно!..

— Именно я! Видел, понял, знаю, как надо делать! Сниму тебе картину не хуже любого французишки! — И, хотя мысль об этом осенила его хмельную голову только минуту назад, он добавил по вдохновению: — Я именно и надеялся на такую вот встречу с благородным русским предпринимателем, заинтересованным в развитии русской синема! И пусть в рюмках у нас коньяку только на чтоб понюхать, я все же предлагаю тебе выпить эту каплю за наше будущее сотрудничество!

Благонравов медлил пить, держа рюмку и улыбаясь.

— Ты что, Александр Алексеевич, не пьешь? Чего ухмыляешься?

— Я подумал: а ведь не нам одним эта мысль приходит в голову, Василий Михайлович! И не мы одни говорим про это дело. И не только говорят! Дранков, я слышал, собирается снимать картины. Правда, видовые пока…

— Кто это Дранков? Кит Китыч какой-нибудь?

— Нет, это известный фотограф при Государственной Думе. Получал премии на заграничных конкурсах… Держит ателье на Невском. Он сам же и снимает. Все знает, все умеет! А мне браться за это дело… Вот именно не хотелось бы мне оказаться в положении Кит Китыча, который сам ничего не может, а только трясет кошельком. Я с бухты-барахты не люблю начинать… Да и наличности сейчас свободной нет. Вся в деле…

— Ну ладно, а за будущее-то наше сотрудничество выпить отказываешься?

— Отчего же? Изволь, Василий Михайлович! Я пью, пью…

И Благонравов опрокинул рюмку.

В дверь бочком протискивался официант с подносом. Золотилась, отсвечивая, пузатая бутылочка…

9

В Петербург поезд пришел с немалым для курьерских опозданием. И хотя на засыпанный снегом город лег сплошной туман, было светло. Ночь улетела и унесла с собой и снежные вихри, и пьяные бредни. Не выспавшийся после кутежа Благонравов долго одевался, роняя запонки Рассыпал визитные карточки и мелкие деньги. Никак не мог дрожащими пальцами прямо нацепить галстук… Крылов, напротив, был как стеклышко. Уже одетый, заглянул в купе, энергично потряс руку, объяснил, что опаздывает к товарищу министра, подмигнул и исчез, захватив визитную карточку Благонравова и оставив взамен свою — с зачеркнутым прежним адресом. Сказал, что справляться о нем в Петербурге следует в номерах «Вена», а в Москве — в «Лоскутной» гостинице.

Благонравов же в ответ пробормотал, что остановится, по всей вероятности, в «Большой Европейской» гостинице И милости просим, если будет желание… На том раскланялись. Одевшись наконец, он вручил чемоданы добродушному бородатому носильщику и вышел на свежий воздух. Но и воздух не принес облегчения. В голове была тяжесть. Впереди маячили серьезнейшие переговоры с представителем фирмы «Чинес», можно сказать — сражение, а он был уже с утра разбит и деморализован. Предстоящая встреча с итальянцем казалась неважным, каким-то несерьезным делом, и не выходил из головы ночной сумбурный, соблазнительный разговор с красноречивым и жизнерадостным неудачником…

Ночная вьюга замела северную столицу по самые уши. Всюду скрипели и визжали по камню скребки. Дворники и подсобная голытьба не справлялась с завалом. На расчистку вывели арестантов в серых каторжных шинелях и кандалах. В тумане едущему на извозчике Благонравову фигуры их казались необычайно огромными, как будто монументы императоров и полководцев сошли со своих гранитных подножий и взялись за расчистку Невского проспекта.

Среди этих арестантов был восемнадцатилетний анархист Владимир Заврагин, арестованный в Тосне и ожидающий отправки в Самару, где его должны были судить за участие в покушении на тамошнего губернатора. Наверняка ему грозила смертная казнь через повешение. Он это знал, но не боялся, а, напротив, убеждал себя, что он уже повешен, умер, и потому ничего хуже этого с ним уже случиться не может. Соответственно этому он и вел себя с начальством и сотоварищами по заключению, и о нем быстро распространилось мнение как о человеке отчаянного, сверхчеловеческого мужества. Мнение это через осведомителей достигло тюремного начальства, дошло до жандармов, и он был отнесен к числу наиболее опасных государственных преступников, подлежащих немедленному уничтожению. Немедленно приговорить и казнить его мешали два обстоятельства: во-первых, он еще не достиг совершеннолетия, а во-вторых, петербургский окружной прокурор, смертельно боявшийся мести террористов, настаивал на том, чтобы суд и казнь состоялись в Самаре, где преступление было совершено. Вот почему Володя был переведен из «Крестов», где содержался в одиночке, в общую камеру пересыльной тюрьмы.

На самом деле Володя был человек очень добрый и доверчивый. В партийной политике разбирался смутно. К партии максималистов примкнул случайно, придя с товарищами на занятия подпольного кружка. Формально он в партию не вступал, себя мысленно называл революционером и всех остальных людей делил на три группы — революционеры, контрреволюционеры и обыватели. Всякого революционера поэтому считал борцом и товарищем, к какой бы партии тот ни принадлежал.

В Тосне товарищи, у которых он укрывался до ареста, сообщили несколько питерских адресов, где ему могут оказать помощь и поддержку. Поэтому, сидя в пересылке, Володя только и думал о том, чтобы убежать и добраться до тех людей, чьи адреса держал в памяти. Возможность быть убитым при попытке к бегству его не пугала. Ежели же до сих пор он не сделал попытки, то лишь потому, что не представлялось ни малейшей возможности к этому. Сегодня же вдруг счастливо и неожиданно возможность представилась, и Володя сразу, не задумываясь, воспользовался случаем. Конечно, его самого не выпустили бы в город убирать снег, но он сумел ловко пронесенными в тюрьму деньгами подкупить одного жулика, сидевшего с ним в камере и тоже ожидавшего отправки по этапу, обменялся с ним верхней одеждой, а на перекличке назвался его именем. Разумеется, и это вряд ли могло помочь, если б, на счастье Володи, великий князь Николай Николаевич не пообещал своей невесте Анастасии Николаевне прокатить ее на автомобиле по главным улицам столицы, и высшие власти не торопили властей низших очистить от снега эти улицы. Так Володя, хотя в кандалах, оказался рядом с Николаевским вокзалом, за которым, ему говорили, от четвертой стрелки начинается территория завода Сан-Галли; там рабочие всегда выручат беглеца, собьют цепи, переоденут в какую-нибудь промасленную рванину, снабдят замурзанным заводским удостоверением на случай проверки.

Вся трудность состояла именно в том, чтобы, ускользнув из-под стражи, пройти в кандалах на вокзальный двор и добраться до этой самой четвертой стрелки, минуя охрану. Никакого плана или расчета, как миновать эту охрану, у Володи, разумеется, не было. Он просто решил бежать, пользуясь всяким случаем, бежать, пока можно будет.

Так он и сделал, как только очутился на Знаменской площади, затянутой густым туманом, сквозь который просматривались высокие горы снега. Придерживая сколь можно выше кандалы, он скрылся за одну из таких снежных гор и быстро зашагал, торопясь подальше уйти от охраны. В тумане он не разбирал, куда идет, и вышел не к вокзалу, как хотел, а к какой-то улице, где расчищена была только проезжая часть, и пошел по ней, надеясь на то, что стража еще не скоро обнаружит его побег. Улица была тихая, только раз пришлось сторониться, пропуская сани с бочонками, обвязанными веревкой. Возчик его не заметил. Не обратили на него внимания и двое других прохожих. Пахло дымом. Из одного двора доносился характерный звук топора, рубящего дрова.

Володя свернул туда и вышел к высокой поленнице, возле которой рослый худой мужик разбивал колуном на поленья березовые кряжи. Возле него никого не было.

Володя подошел.

— Брат! — позвал он.

Мужик оглянулся и оторопел. Отер мокрое лицо, вытер руку о грудь ситцевой в горошек рубахи.

— Брат! — попросил Володя. — Помоги, сбей кандалы, бог тебя не оставит за это.

Мужик молчал, продолжая дико смотреть на него.

— Я от смерти бегу! — шепотом сказал Володя. — Меня повесят, если схватят! Помоги, брат, бог тебя тоже спасет за меня, когда придет твой час…

Мужик нагнулся, тронул пальцем заклепку, сказал негромко:

— Ложи ногу сюды…

Несколькими ударами обухом топора сбил с ног Володи тяжелые цепи. Поднял их, бросил к стене, за дрова. Они скрежетнули о кирпичи за поленницей.

— Бяжи! — сказал мужик, торопливо перекрестясь несколько раз, отвернулся к дровам и стал снова колоть их.

— Спасибо! — сказал Володя и побежал.

Он быстро миновал переулок, свернул налево в какую-то улицу. Даже тюремный серый балахон и картуз не смущали его теперь. Он мог их в любую минуту бросить, оставаясь в грязных и мятых, но вполне обыкновенных пиджаке и брюках. В кармане от денег, которые он сумел хитростью пронести с собою в тюрьму, у него еще оставался золотой полуимпериал. Володя надеялся теперь, как только увидит какую-нибудь лавчонку, где торгуют одеждой, купить себе дешевые тужурку и шапку и, взяв извозчика, поскорее добраться до Малой Охты, где возле городского приюта находилась самая верная, как ему было сказано, из этих квартир. Но лавки, к которым он подходил, замечая по пути, были все не те. Бакалейная, колбасная, винная. У двери последней он даже заколебался: не выпить ли ему для бодрости немного вина, но не пойдешь же в лавку в балахоне, а бросать его ему не хотелось: холодно было. Кто знает, сколько еще придется скитаться…

Скоро, однако, он заметил, что за ним движется какая-то фигура, не отставая, хотя он все прибавлял и прибавлял шагу. Володя решил, что это полицейский шпион или филер, как их называли тогда, который при первой же встрече с полицейскими поднимет тревогу и постарается схватить его. И Володя, как ни неприятна была ему мысль об убийстве, решил убить этого человека одним из тех приемов, которые выучил в самарском кружке. Но он только думал об этом, а не готовился, и продолжал идти, где-то в глубине души тая нелепую надежду на то, что неясная тень устанет следовать за ним, остановится, потеряет его в тумане.

Пройдя немного еще, Володя увидел, что улица кончается, а за ней начинается какое-то открытое пространство — набережная или площадь, — и он остановился возле забора, где было навалено много снега, твердо решив исполнить свое намерение.

Тень, идущая следом за Володей, тоже замедлила шаги и остановилась, не подходя вплотную. Володя хорошо видел бледное умное лицо с огромными черными глазами, крупным кривым носом, черными усами и черными, широко разбросанными бровями. На незнакомце были широкополая шляпа, клетчатый плед, наброшенный поверх светлого пальто, теплые галоши. В одной руке у него была тонкая трость, в другой — липовая коробочка, перевязанная лентой.

Человек этот стоял и несколько секунд молча смотрел на Володю, потом негромко спросил:

— Товарищ?

Володя не ответил. Тогда человек улыбнулся и, еще более понижая голос, сказал:

— Что же вы не отвечаете? Я ведь и так вижу, что вы политический… Вы ищете, где бы вам скрыться сейчас, не так ли? И вот я предлагаю вам свою помощь. Я — художник. Вот вам моя карточка.

Он протянул Володе маленький кусочек картона, на котором было напечатано по-русски и по-французски: «Евгений Францевич Бауэр. Художник-декоратор». Ниже — адрес и телефон.

— Вы, вероятно, принимаете меня за полицейского сыщика, но уверяю вас, что это не так… — тихо говорил Бауэр. — Если вы мне доверитесь, я вас проведу… Не к себе, к сожалению. У меня — открытый дом. Это может вам повредить. Но у меня есть знакомые, которые могут вам помочь, даже непременно помогут. И уж во всяком случае, если вы так недоверчивы, позвольте вам предложить хотя бы этот плед, а свою арестантскую форму бросьте!

Это было сказано так просто и благородно, что Володя не усомнился в правдивости слов этого человека. И самое верное сейчас, что он может сделать, это довериться ему и принять все предложенное.

И Володя доверился.

10

Если теории телепатов верны, то в морозное и солнечное благовещенское утро дяде Сереже не должен был кусок лезть в глотку. В это самое время вокруг щей его племянника стала стягиваться удавка, наброшенная опытной и безжалостной рукой.

Клуб литературно-артистического кружка был одним из самых модных заведений тогдашнего Санкт-Петербурга. К членству в нем допускались лишь по особому выбору, после закрытой баллотировки. Состоять в членах почиталось за особую честь. Но поскольку честь бывает у одних людей, а деньги — совсем у других, на содержание клуба средства же нужны немалые, учредители общества решили открыть при клубе два игорных зала, а на доход от них содержать клуб. Конечно, и в эти залы допуск был не прост, но люди с деньгами были допущены и имели возможность посидеть у стойки американского бара со знаменитым артистом или перекинуться в польский банчок с модным писателем, послушать последние откровения великого поэта о целях бытия…

Люди там собирались богатые, игра шла крупная, особенно в верхнем, так называемом Золотом, зале, где низшая ставка была империал, то есть пятнадцать рублей (Яшино месячное жалованье в Новочеркасске).

В этот зал и привел Яшу Стасик. Пошныряв, он быстро нашел ему место за столиком, у которого сидели трое до странности похожих брюнета восточного типа. Стасик потом объяснил Яше шепотом, что эти игроки пришли сюда ради чести побыть в таком обществе, что играют они невнимательно, а денег у них куры не клюют… В общем, Яша может не волноваться. Будет невероятным чудом, если он у них не выиграет, а уж не проиграет ни в коем случае!

После небольшой ссоры, происшедшей у Стасика с одним из брюнетов (Яша предположил, что ссора произошла из-за того, что брюнет надеялся заполучить за свой столик какую-нибудь знаменитость), игра началась. Хотя Яша играл в покер первый раз в жизни, если не считать пробных партий со Стасиком сегодня утром в гостинице, он все время выигрывал, приводя этим Стасика в восторг. Граф радостно потирал руки, хохотал, подмигивал, когда Яша небрежным жестом подвигал к себе очередную горстку полуимпериалов. Было уже около двух часов ночи, когда один из брюнетов предложил ленивым тоном сыграть в баккара, сказав, что другие игры — это «цыплячий корм».

Внемля ободряющим знакам Стасика, Яша согласился.

Рыженький краснолицый лакей принес на подносе нераспечатанную колоду, и игра началась. Скоро и выигранные и принесенные Яшей деньги ушли к другим игрокам. На очередной взнос Яша выписал чек на предъявителя, но старший из игроков тонким и нервным голоском сказал, что с чеками будет путаница, и посоветовал Яше выписать чек сразу на крупную сумму и послать лакея к меняле, сидящему внизу в вестибюле. За промен берут пустяки — «цыплячий корм», снова неестественно-высоким голосом повторил брюнет. Яша подчинился этому легкому нажиму, выписал чек на две тысячи. Лакей мигом слетал вниз, принес тысячу девятьсот восемьдесят рублей бумажками.

Прошло полчаса. Две тысячи рублей помахали Яше крылышками. И Яша снова полез за книжкой, а брюнет, сидящий слева, лениво и снисходительно развинтил вечное перо.

И в этот момент на стол легла толстая трость с серебряным набалдашником и нашлепками оловянных эмблемок разных европейских городов. Невысокого роста бритый господин в темной сюртучной паре с чудесным шелковым галстуком насмешливо смотрел на брюнетов.

— Господа! — звучным и мягким голосом сказал он. — Надеюсь, вы поняли?

Игра в зале прекратилась. Люди вставали из-за столов, любопытствуя и переговариваясь оживленно. Стасик исчез.

— Я удивляюсь! — дрожащим голосом воскликнул наконец старший брюнет.

Но подошедший только прищурился:

— Не-уже-ли удивляетесь? Ах, ах!

— Позвольте, — вмешался Яша, желая заступиться за невинно обижаемых. — В чем дело?

Подошедший глянул на него через плечо:

— Не будьте овцой, юноша!

— Какой овцой?!

— Которую стригут-с!

— Я извиняюсь! — тем же дребезжащим голоском снова запротестовал старший брюнет.

И снова тем же насмешливым тоном отозвался подошедший:

— Да неуж-жели ж?

К столу подбежали взволнованные старшины. Один из них схватил рассыпанные карты, поглядел, ахнул, передал другому. Тотчас же другой взметнулся:

— Кто подавал колоду? Федор? Федора в контору! Жив-ва!

Первый сказал плачущим тоном, обращаясь к господину, чья трость еще лежала на столе:

— Как же быть, Павел Николаевич? Неужто полицию звать? Ведь это же позор, огласка…

— Никакой полиции! — решительно ответил Павел Николаевич и обернулся к затихшему залу: — Господа! Как о личном мне одолжении прошу о случившемся никому ни слова! Господ этих показать швейцарам и впредь гнать в шею, если появятся! Они, впрочем, не появятся, я убежден. О деньгах, им принадлежавших, пусть решает дирекция. Мое мнение — на больницу для бедняков!

Послышались громкие аплодисменты. Старший брюнет порывался что-то сказать, но его уже взял сзади за локоть служитель в ливрее — мрачный огромный детина, судя по виду обладающий недюжинной силой. Павел Николаевич посмотрел на Яшу. Губы его дрогнули в улыбке, взгляд смягчился.

— И сколько вы просадили, юноша?

Яша, чувствовавший себя отвратительно, как будто он сам играл краплеными картами, удивленно посмотрел на него и пожал плечами:

— Две тысячи триста, я считал… Да какая разница? Пусть будет, как вами сказано, на больницу! Я же тоже играл… Проиграл, так бог с ними!

Павел Николаевич внимательно посмотрел на него, засмеялся и покачал головой:

— Нет, вы берите, берите!

— Да не надо! — отказался Яша. — Я сам виноват… Пусть!

Но Павел Николаевич, не слушая, кивнул распорядителю:

— Верните ему все, я вас очень прошу!

И отошел. Кругом смеялись. Яша рванулся было уйти, но старшина задержал его, преградив дорогу, и сказал с ласковой укоризной:

— Вас, милостивый государь, никто ни в чем обвинить не решится. Вина только исключительно наша. Это мы проглядели. Позвольте с извинениями вернуть вам ваши деньги.

И стал отсчитывать бумажки, разбросанные по столу.

При выходе из клуба, на портике, защищенном от ветра и снега, Яша увидел рыжего лакея, подававшего им на стол карты и бегавшего менять деньги. Лакей узнал его и поклонился.

— Счастлив ваш бог, сударь! — сказал он уважительно.

— Вас уволили? — спросил Яша, сочувствуя этому пожилому и, как видно, семейному человеку.

— Рассчитали-с…

— Но вы ведь не знали, что подаете крапленые карты?

— Как же не знать? Не знать невозможно-с. Они ж попросили подать. Ясно, что рябчик нанесен-с!

— И согласились?

— Как не согласишься? Деньги ж такие дают — триста рублей наперед. Андел господен и тот соблазнится… Да оно и чисто было бы, кабы не Павел Николаевич! Вот уж истинно взгляд орлиный! Каб не они, все бы сошло, как следоваит. И плакать бы не мне, а вам, сударь. Извините, конечно… — добавил он тихо и смущенно улыбнулся. — Игра — дело такое: кто-то обязательно плачет…

Яша вытащил из кармана и сунул золотую монету лакею:

— Вот, Федор, возьмите и не поминайте лихом!

— Премного вам благодарен, сударь! — с достоинством поклонился лакей и взял деньги.

— И скажите, пожалуйста… этот Павел Николаевич… он кто?

— Как кто? — поразился лакей. — Как это кто? Да вы нешто не знаете?

— Директор, что ли, распорядитель?

— Это Павел Николаевич Орленев! Артист! И ка-кой, сударь, артист! Молодежь-то, посмотрите, у касс цельную ночь стоит, чтоб его поглядеть… Они у нас в Питере долго служили, теперь со своим театром ездиют. С рождества снова у нас представляют. Литейный театр сняли-с. Сходите, сударь! До поста пять дён еще остается. Вам особо надо на них поглядеть! Вы ж теперь якобы крестник ихний. Ну, пошел я. Господи помилуй, погода какая канальская! Извините, сударь, не поминайте и вы меня лихом!

— Федор! — вслед ему крикнул Яша. — Если встретите извозчика, пошлите сюда!

Федор что-то ответил, но что — унесло ветром, стерло летящим снегом. До отеля Яша добирался пешком, чуть не ощупью, утопая в снегу, сгибаясь на ветру, бьющем прямо в лицо. Едва не заплакал от счастья, когда разглядел сквозь воющую белую мглу темную громаду Исаакиевского собора, гостиница стояла как раз напротив.

11

Пока Яша Рузанов досматривал свой десятый сумбурный сон, в котором он бродил вместе с Сонечкой Туголуковой по каким-то узеньким и крутым восточным улицам — все сплошь в мелких лавчонках — и врал в ответ на ее упреки, что он писал ей и письма и открытки, что если она их не получала, то вина не его, а почты, а Сонечка в ответ хохотала и грозилась натравить на Яшу собаку, которую она вела с собой, а он все боялся этой огромной собаки; пока Благонравов пил кофе у себя в номере «Большой Европейской» гостиницы и тянул время, надеясь, что если он позвонит попозже, итальянец сам попросит перенести разговор на вечер или на завтра, и тогда можно будет выспаться всласть, отряхнуть весь вчерашний хмель и снова стать бодрым и свеженьким, как огурчик; пока Крылов, лихо прикативший на Фонтанку, 117, в наемном автомобиле, томился в приемной, ожидая, когда же наконец тайный советник Петр Николаевич Думитрашко выберет несколько минут для краткого, но сурового, увещевательного разговора с ним, и в ожидании пытался мысленно развлечь себя представлениями о том, какой должна быть картина о Стеньке Разине, скажем, и прекрасной персиянке, все больше увлекаясь возможностями разных драматических интриг, таящихся в этом сюжете, все меньше волнуясь по поводу предстоящего разговора (а не судьба ли толкает: бросить все к чертям собачьим и снова броситься в заманчивое сочинительство?); пока туго соображающие тюремщики, обнаружив отсутствие Володи Заврагина, колебались: объявить ли тревогу в связи с возможным побегом или быстренько самим разыскать государственного преступника среди разгребающих снега колодников и тихо, келейно, никому не сообщая, водворить его обратно, заперев в карцер; пока начальник главного тюремного управления Максимовский (тот самый, кого этой осенью убьют террористы и чего он страшно боится ныне), сидя в своем кабинете на углу Греческого и Седьмой Рождественской улицы, еще не ведая о побеге, случившемся у него под носом, просматривал сводки, поступившие из тюрем всех пределов необъятной империи, и мысленно с удовольствием отмечал, что эта масленица выдается спокойной; пока и т. д. и т. д., Евгений Францевич Бауэр довел своего подопечного до Васильевского острова, где им уже не грозила опасность, что кто-то обратит внимание на эту пару. Здесь, ввиду близости Академии художеств, жители и полиция пригляделись к живописным контрастам и к сочетаниям куда более странным, чем веселый нарядный господин в легком светлом пальто и мрачный полуоборванец, кутающийся в шотландский плед.

Володя больше помалкивал, зато Бауэр говорил за двоих. Он вообще был словоохотлив, а тут такой случай! Ну как было не отвлечь романтического беглеца от мрачных мыслей о темнице и виселице. И Бауэр без умолку говорил о том, что занимало его мысли и было содержанием всей его жизни: о живописи и музыке, о литературе, о синема, которую он почему-то на немецкий лад именовал кинематографом. И, слушая эту полную противоречий, остроумных словечек, неожиданных умозаключений и парадоксов речь, Володя стал понемногу отмякать. Усмехался, кивал и сам стал вставлять реплики в беседу, говоря не свои, конечно, мысли, а то, что слышал от других в самарском кружке, где часто бранили искусство за его бессмысленное и бесцельное, паразитическое существование.

— Подсчитайте-ка, товарищи, — говорил там длиннолицый, похожий на умную злую собаку, глядящую прямо на нас, старый боевик Проклов, — сколько рабочих, крестьян, ремесленников, торговцев должны в поте лица трудиться изо дня в день, чтобы общество имело возможность за счет их труда оплачивать какую-нибудь певичку? Или художника! Или стихоплета! Скажите вы любому мужику, а то шахтеру, еще лучше, что он половину дня гнет спину только для того, чтобы, например, Шаляпин имел возможность драть глотку для утехи всяких шалопаев и их потаскушек! И послушайте, что они скажут на это. Профессиональное искусство — это болезнь общества, его ненормальное состояние! Только больное общество, разделенное на вампиров и их жертвы, общество, в котором привычкой стало жить за счет ограбления ближнего, может терпеть и поощрять таких паразитов, как современные артисты, художники, писатели, музыканты и прочие скоморохи, отвлекающие правящий класс от предчувствий неизбежной гибели! Пляшущие и кривляющиеся у смертного одра его и вместе с ним уже осужденные историей на гибель!

— А нельзя ли конкретные цифры назвать? — спросил кто-то. — Для пропаганды было бы очень полезно знать, скажем, что на певицу должно трудиться столько-то человек, на художника — столько…

Проклов, глядя почему-то не на спросившего, а на Володю, невольно смутившегося под его взглядом, ответил холодно:

— Прудон подсчитал, что во Франции содержание шансонетной певички бывает оплачено трудом не менее чем двадцати тысяч рабочих.

Все так и ахнули, даже пламя в лампе заколебалось.

Проклов, все так же в упор глядя на Володю, дополнил:

— Для России эта цифра должна быть помножена по крайней мере в полтора раза. Тридцать тысяч мужиков надрываются за сохой, чтобы госпожа Вяльцева заставляла богатых бездельников распускать слюни!

А Бауэр, постукивая тросточкой, говорил про эту самую Вяльцеву:

— Поразительное явление, знаете! Красоты, правда, бог особой не ниспослал, но голос — современное живое чудо! Правда, такую школу в оперетке пройти… И дело ведь не только в голосе… А движения! Грация! Как повернется, и подбоченится, да подчеркнет жестом! Чудо! Чудо! А многие ли видят? И залы, где она поет, обычно невелики, и билеты о-го-го как дороги! Как жаль, что большинство народа лишено возможности лицезреть это великое, я должен сказать, искусство!

— Народу это и не нужно! — возразил вдруг Володя.

Бауэр оторопел:

— Ка-ак — не нужно? Помилуйте!

— Так, не нужно! Вообще не нужно искусство народу. Это — утеха для пресыщенных жизнью… А народ сам умеет петь и поет…

— Когда пьян бывает? — подхватил Бауэр.

— Нет, почему?..

— Да потому, что вы утверждаете: искусство народу ни к чему… Что же к чему, водка?

Володя пожал плечами.

— Я этого не сказал. Я просто считаю, что искусство — одна из форм эксплуатации народа, и в этом смысле оно истощает народные силы, во-первых, тем, что отвлекает множество способных людей от работы действительно полезной и нужной, во-вторых, потому что заставляет трудящихся еще больше работать для оплаты этого искусства, поскольку занятие им стоит очень дорого. А поскольку плоды искусства народу недоступны, они и не нужны.

— А что нужно-то? — весело настаивал Бауэр, радуясь, что вызвал наконец молчальника на разговор. — Вот я художник, человек, с вашей точки зрения, бесполезный и даже вредный, поскольку истощаю народные силы, а взамен ничего не даю. Если оно так обстоит, то мне, как честному человеку, это занятие надобно бросить? Ведь так? Но хотелось бы убедиться, прежде чем бросать: для чего и во имя чего бросать?

Володя опять пожал плечами и ничего не ответил, уже жалея, что ввязался в ненужный и нелепый в его положении спор.

— Вот уж не ожидал, что вы так поставите этот вопрос, — говорил Бауэр, — если недоступно, то уже и не нужно… Но я вот помню, в голодные годы ему и хлеб бывал недоступен, народу-то. Так почему бы, следуя вашему рассуждению, не определить и хлеб как нечто совершенно ненужное. Хлеб, мол, недоступен, печь его не надо, а надо варить лебеду… Она доступней!

— Нет, я не так… Вы меня не так… — сказал Володя отрывисто и снова замолк.

— Это как наши крепостники рассуждали в свое время, — продолжал Бауэр, — грамота народу не дается, потому все школы побоку-с, а что народу знать требуется, ему и священник с амвона объяснит. Предовольно-с.

— Нет, я не так! — возразил Володя опять. — Я говорил про нынешнее искусство… Оно ведь все дальше уходит от того, что может интересовать народ.

— А, ну извините… Я было понял, что вы вообще против всякой художественной деятельности… А если вы против нынешних увлечений — спорить не могу, тоже не всем доволен. Но согласитесь, что всем довольным человеку быть никак уж нельзя. И всегда оно было: что-то кому-то обязательно не нравится. То есть непременно! Вот вам и пример: сам-то я очень не люблю, когда язык коверкают, а в то же время эти словечки подхватываю. Только что «обязательно» сказал, знаю, что неправильно так говорить, а машинально говорю. Так и в искусстве: противишься чему-нибудь новому, споришь, возражаешь, а сам уже невольно начинаешь делать то, чему противишься, и не замечаешь, как втянешься!.. Или возьмите кинематограф: давно ли все образованные люди морщились, фи, пошленький аттракцион, фокусничество! Морщились мы, морщились, а теперь вдруг, спохватываясь, заахали: ах, ах, как же! Такие возможности, такой простор! Разноязычные племена без переводчика начинают понимать друг друга. Новая могучая сила пришла! Даже музыке это недоступно: говорить с народами на едином общечеловеческом языке. А этот немой черт говорит, и все понимают, и видно всем, что мы едины в наших страстях, заблуждениях, привязанностях… Смеешься над шутками, плачешь над страданиями людей далеких, чуждых, но понятных…

— Это техника! — зачем-то возразил Володя.

Бауэр закивал:

— Да, конечно, техника… Но если уж педантично разобраться, то что же не техника? Краски — не техника? А бумага, перо? А рояль? Или вы рояль не признаете — пусть гармошка, балалайка… Все — техника, должен вам сказать, милый мой Владимир Андронович! Однако мы пришли. Вот сюда… Пожалуйте!..

Они прошли во входную арку одного из тех громадных петербургских домов с их темными дворами-колодцами, которые вызывают такое уныние у приезжих из провинции простаков. Во дворе было темно. На всех этажах светились окна. Обходя дворников, скребущих с булыжников остатки снега и не обративших на них внимания, они прошли через двор и вошли в угловой подъезд, стеклянная дверь которого также светилась.

12

Квартира на втором этаже, куда они направлялись, принадлежала Вадиму Семеновичу Ярыгину, который, несмотря на то что был богат и имел влиятельную родню, в либеральных петербургских кругах слыл за «красного». Он действительно одно время состоял под негласным надзором полиции, а в девятьсот четвертом году за публикацию в экономическом журнале, где он числился одним из редакторов, статьи, излагавшей взгляды Каутского, был даже ненадолго выслан из Петербурга. В столицу из игрушечной ссылки этой он воротился не один, а с молодой женой — статной, круглолицей, с деревенским румянцем во всю щеку и не сходящей с полных розовых губ доброй и счастливой улыбкой.

После женитьбы привычкам своим Ярыгин не изменил, дружбы и знакомства сохранил прежние, хотя редактором снова не стал, но продолжал сотрудничать в левой печати, публикуя статьи по вопросам философии, живописи, театра и народной нравственности. Справедливо или нет, сейчас уже трудно сказать с уверенностью, но многие ходившие по рукам противоправительственные эпиграммы и острые куплеты насчет царя, монопольки, японского поражения и так далее, приписывались тоже ему. Предполагалось, что у него есть связи с разными социалистическими кружками — легальными и нелегальными, — и в самом деле на журфиксах и случайных вечеринках, в организацию которых с радостью бросилась его румяная Марина Анатольевна (художники заглазно называли ее просто «Машка» — за простоту, за доброту, за румянец, за здравый смысл), среди обычной богемной братии появлялись такие люди, что от их речей у иных любителей застольной беседы возникал под сердцем долго не исчезающий холодок.

Таким образом, Бауэру с его романтическим воображением казалось, что на этой квартире тайно встречаются заговорщики, а толстый и губастый Ярыгин казался ему чуть ли не кем-то вроде русского Овода, посвятившего свою жизнь беспощадной борьбе за свободу. Потому так уверенно и вел он сюда Володю Заврагина и кнопку электрического звонка под сверкающей медной дощечкой надавил без малейшего колебания. И только когда отзвенел звонок, он услышал за дверью разные голоса, вспомнил, что сегодня 23 февраля — день именин Марины, подумал, что у нее гости, и понял, что они с Володей пришли, пожалуй, не к месту, не ко времени.

Но в это время дверь отворилась. Коренастая горничная-финка узнала Бауэра, улыбнулась ему и предложила входить. Володя был в том счастливом возрасте, когда весь мир еще примеряют по себе, приписывая другим те мысли и чувства, которые пережил бы сам, очутись на месте другого. Поэтому Володя вошел в незнакомую квартиру, смущаясь лишь тем, что на нем были рваные мокрые башмаки и могло с них натечь грязи на чистый пол. Мысль же, что он может доставить людям смятение и хлопоты, ему не приходила, как не приходит такая мысль больному, стучащемуся к врачу. Романтический спутник, описывая хозяев квартиры, изобразил их едва ли не самыми лютыми противниками самодержавия и правительственной клики во главе со Столыпиным. Поэтому Володя вошел смело. Бауэр задержал горничную и с виноватым видом шепнул ей:

— Анна-Мария, не объявляйте, пожалуйста, что я здесь. Шепните только Вадиму Семеновичу, чтобы он вышел.

— Ка-шо (это значило «хорошо»)! — кивнула горничная и скрылась за вошедшей в моду последнее время бамбуковой занавесью, служившей вместо двери.

— Разденемся пока, — неуверенно предложил Бауэр, кладя шляпу на столик, заваленный котелками и шапками.

Володя снял плед и держал в руках, не зная, куда его девать. Бауэр взял у него из рук и повесил.

— Масленица! — сказал он, объясняя шум и голоса. — К тому же хозяйка — именинница, я и забыл… Но ничего! Это все мелочи! Ничего, ничего…

Забренчали бамбуковые подвески, и в прихожую вместо ожидаемого Вадима Семеновича вышла сама румяная, сияющая именинница.

— Евгений Фра-анцевич! — радостно запела она. — Почему вы не входите, что за новости?

— С ангелом вас, Марина Анатольевна! — Бауэр поцеловал ручку. — Вас и вашего Васеньку! Надеюсь, он?..

— Спит, слава богу, спит! Понимает, что маме надо покутить! Но идемте, идемте! Там у нас спорят, а вы можете все разрешить… И… — она с некоторым удивлением глядела на Володю, различая постепенно в полусумраке прихожей его мятое, грязное одеяние, — и… вас прошу тоже…

— А-а! — улыбаясь маслеными толстыми губами и что-то дожевывая, закричал сам Ярыгин, отбрасывая зацепившуюся бамбуковую нитку и входя. — Дорогие гости, к столу! Милости просим!

— Погодите минуточку, — попросил Бауэр и с поклоном передал Марине лыковую коробочку. — Дорогая именинница! Примите и простите! У меня с вашим супругом мужской разговор.

— Что-о? Не позволю! Мужчинам шептаться? Одним? Ни за что! Только под моим неусыпным оком! — шутливо притопнула она.

— Но, Мариночка…

— Нишкни! — снова с веселым вызовом закричала она, притворяясь пьяненькой.

«Комедия какая-то… — подумал Володя, начиная понимать, что попал совсем не туда, куда ему следовало бы прийти. — Что за черт! Какие они революционеры? Самые настоящие буржуи! Зачем этот художник привел меня сюда, соображает он сколько-нибудь? Да и я-то хорош… так глупо влипнуть! Но что же делать теперь? Бежать сейчас нельзя, сразу попадешься, надо выждать немного…»

— Видите ли, есть некоторое щекотливое обстоятельство, — бормотал Бауэр, — надо бы кое-что обсудить…

Ярыгин, как-то странно скосив глаза и не поворачивая головы, испуганно поглядел на Володю.

— Пожалуйста, можно в мой кабинет. Извольте… — проговорил он.

— Это сюда! — показала Марина Володе. — Проходите, молодой человек, пожалуйста.

— Проходите, Владимир Андронович, — предложил и Бауэр.

Володя неловко прошагал к стеклянной двери и вошел в просторную комнату, сплошь устеленную ковром, с высокими книжными шкафами вдоль стен и большим письменным столом, обтянутым зеленым сукном. Стол был завален бумагами.

Из-за второй стеклянной двери, завешенной синей плюшевой портьерой, слышались разудалые голоса. Там была гостиная. Володе подумалось, что там собралось человек двадцать, не менее. Пожалуй, даже больше. Но он ошибался. В это масленичное утро за столом у Ярыгиных было только девять гостей. Правда, компания получилась пестрая и своевольная. Из Пскова приехала сестра Марины с мужем — учителем гимназии; после разгульного кутежа в Стрельне забрели приятели Вадима Семеновича — поэт и книгоиздатель. Пришел старинный друг семейства Ярыгиных — профессор Военно-медицинской академии, вольнодумец, несмотря на генеральское звание, затем художник из салона «Шут» — карикатурист и острослов, появились подружки Марины со своей приятельницей-курсисткой (они и производили главный шум), пришел, наконец, сотрудник легальной рабочей газеты, в которую Вадим Семенович обещал дать большую статью. (Статью эту Вадим Семенович из лени и безалаберности не написал.) К блинам поданы были домашние настойки такой прелести и крепости, что Володе и показалось, будто за стеной пируют по меньшей мере два десятка горластых и непринужденных крикунов.

В это время Марина, сжигаемая любопытством, спросила:

— Ради бога, Евгений Федорович, кто, кто этот мальчик? Я уже предчувствую что-то сверхудивительное! Да? Да?

Бауэр вздохнул и коротко поведал все то, что сам успел понять из сухих Володиных ответов на его расспросы.

Марина слушала странно, вглядываясь удивленно в Бауэра, словно бы это он рассказывал про себя самого, а Ярыгин после первых же слов побледнел и сник. Круглое лицо его покрылось влагой, губы провисли, глаза стали жалобные, он сделался вдруг похож на большого капризного ребенка, готового в любую минуту зареветь во весь голос.

— Но послушай, Женя… — растерянно и быстро заговорил он, хватая почему-то художника за руки, — я ведь принадлежу совсем к другому… Я — совсем напротив — не сочувствую убийствам, даже политическим… Теперь, когда у нас конституция, ну, право же, это только вред! И потом, у нас ребенок… Я не уверен, что имею моральное право… Да и что мы можем? Куда его… как его спрятать?

— Погоди, Вадя! — вмешалась вдруг жена. — Друг мой, ты что-то не то говоришь! Что ты так разволновался? Успокойся, успокойся! — Она обратилась к Бауэру: — Наоборот, очень удачно получилось, что вы именно к нам и именно сегодня, когда у нас Иван Иванович. — Она снова поглядела на мужа. — Я с ним тихонько переговорю и уверена, что он все сделает для этого мальчика. Ну нельзя же, нельзя его на смерть посылать! — убежденно заключила она.

Иван Иванович был тот самый сотрудник газеты, которого Вадим Семенович обманул, пообещав статью.

— Ну что ты говоришь, Марина? — все с тем же испуганным видом возразил Ярыгин, — Этот мальчик анархист или эсер, словом, террорист, а Иван Иванович эсдек, марксист, они принципиально против индивидуального террора… И это даже неэтично: мне — и вдруг просить…

— Да я, я его попрошу! — горячо возразила Марина. — Ты-то что мелешь, подумай! Человека надо от смерти спасать, а он про какие-то эсдеки, меки, беки свои! Да я его под своей кроватью спрячу, раз уж на то пошло, если вам ваши принципы не позволяют мальчика из петли вытащить!

Ярыгина вдруг бросило в жар, и он стал шарить платок и, не найдя, вытер ладонью лоб и брови.

— Да может, еще и не из петли? — возразил он. — Ведь все пока предположительно. Суда еще не было, он не приговорен…

— О, приговорят, за этим дело не станет! — сказал Бауэр.

— И повесят! — уверенно сказала Марина. — Ты, Вадя, как в безвоздушном пространстве живешь. У нас вон как развешались последнее время! В каждой газете сообщения! Словом, идите, идите к гостям, друзья мои, я все сделаю!

— Вот только бы Анна-Мария не сболтнула бы… — сказал Бауэр.

— Аннушка, будьте спокойны, никому не скажет! У нее брат на каторге, за Бобрикова, она не скажет… — говорила Марина, подталкивая их обоих в гостиную. — Ну, ступайте, ступайте же!

Стоя в кабинете, чувствуя себя в неловком и отчаянном положении, Володя невольно прислушивался к шумному разговору за стеной. Там все спорили разные голоса о каком-то старинном театре и о художнике Рерихе или Рерике, с которого («Как с Рюрика! Заметьте, и фамилии у них близки!» — вопила громогласная девица) начинается якобы новая эпоха в театре и в живописи. Кто-то сильным, глубоким басом («Уж не Шаляпин ли это?» — подумал Володя, никогда не слышавший Шаляпина и знавший о нем лишь понаслышке) хохотал и говорил весело:

— Да будет вам, право! Эк, куда вас!..

А другой пронзительный голос, девичий, тонкий и въедливый, безуспешно пытался врезаться в спор, повторяя:

— А Дягилев… А Дягилев сказал… Послушайте же: Дягилев…

Но что сказал этот неизвестный Володе Дягилев, ей сообщить так и не удалось. Хозяин ввел Бауэра, и все заглушил хор приветственных голосов. Очевидно, что тот был здесь своим человеком.

В это время сзади скрипнула дверь, и в кабинет вошла хозяйка, включила электричество и сказала:

— А то здесь совсем темно. Присядьте, пожалуйста, что же вы стоите? В ногах правды нет… Садитесь же!

Так как Володя молчал и смотрел на нее исподлобья выжидательно, она поспешила добавить матерински-ласковым тоном:

— Не волнуйтесь, все будет сделано. Немножко надо подождать, что поделаешь? Посидите, а я вам пока принесу покушать.

— Я сыт, — отрывисто сказал Володя. — Нас в тюрьме кормили.

Это была правда. Утром в тюрьме, хотя от волнения у него совершенно не было желания есть, Володя, чтобы хватило сил для побега, заставил себя съесть полную миску вареной чечевицы и целый калач из присланных по случаю масленой недели некой сердобольной купчихой.

— Не блинами же вас там кормили? — улыбнулась Марина Анатольевна. — Да вы присядьте! Вот упрямец! Сейчас я все для вас сделаю.

Откуда-то издали донесся младенческий плач, и Марина Анатольевна быстро вышла. Володя присел на стул рядом с дверью, ведущей в гостиную, так, чтобы, если кто случайно и заглянул оттуда, его бы за портьерой не увидел. Время тянулось мучительно, и он снова стал слушать сумбурный и громкий разговор за стеной.

Там кричали:

— Если бы Дягилеву…

«Опять о Дягилеве, — подумал Володя, — кто он такой, знакомый, что ли?»

— Мы бы приблизились к Европе… Русское искусство неизвестно Европе, потому что чуждо ее духу! Да-да!

— Подражая, объединимся?

— Дягилев…

— Да если хотите, это насущнейшая потребность времени! Нам пора наконец стать европейцами. Мы же европейцы! По крови, по связям, по происхождению! Русь — это варяги. Это — саксы или готы, считайте как угодно, но это Ев-ро-па! Щит Европы, кордон ее, называйте как хотите, но мы и Европа!

— Ой, погодите, погодите, господа! Это спор бесконечный!

— Вы говорите — варяги, но монголы нейтрализовали варягов!

— А Петр, а немцы?

— Господа, погодите, Евгений Францевич, мы тут перед вами говорили… Скажите, это правда, что Кугель собирается открыть новый театр?

— Совершенная правда! И даже великолепное найдено название для него: «Кривое зеркало». Это, собственно, театр пародий на другие театры. В первую очередь, по-видимому, на Художественный Московский. Но Кугель — человек с зубами. Я думаю, всем достанется.

— Как хорошо! Как интересно!!!

— Это будет как бы театральная критика, но не в виде газетных или журнальных статей, а в виде театральных постановок. Будут подчеркнуты пошлость, безвкусица, тупость, еще царящие на наших сценах… Разумеется, это театр не для широкой публики, а для узкого круга, но значение его для нас, профессионалов театра, безусловно огромное!

— А вы знаете, это уже Европа! И заметьте, господа, как с крушением самодержавия стала с нас облетать вся эта азиатчина! Ведь самодержавие — это азиатская болезнь, занесенная к нам Чингисханом, Батыем, ордою.

— А европейский абсолютизм, простите?

— Та же болезнь, но она дошла к ним в ослабленном виде. Мы приняли на себя ее силу, а Европа переболела ею в более слабой форме.

— Любопытное заключение, с медицинской точки зрения…

— Поэтому абсолютизм в Европе был краткосрочен. В Англии его почти не было! В Америке же — не было ни-ког-да! Туда, за океан, эта зараза не добралась!

— Вибрионы самодержавия морбус азиатик! Ха, ха! Х-ха!

— И вот теперь, с крушением самодержавия…

Бас неторопливо прервал:

— Но позвольте, друзья мои, о каком крушении самодержавия вы говорите? Когда это оно рухнуло? Мужиков вешают то и дело, рабочих расстреливают, тюрьмы переполнены, на днях, говорят, военный министр кричал Столыпину в лицо, что армия теряет боеспособность, потому что не учится военному делу, а расправляется с безоружными! Оттого что журналам позволяют печатать всякую порнографию, или оттого что разрешено открыть новый театрик по французскому образцу, делать вывод о крушении самодержавия смешно! Самодержавие стало действовать немного разумнее, в свою пользу, конечно. Спору нет. Но разум — это сила! Нет, господа, вы меня рассмешили!

«Нет, это не Шаляпин! — подумал Володя. — Это из наших! Значит, художник был прав. Значит, все верно».

— Иван Иванович, можно вас на минуточку… — позвала хозяйка.

— Лишнее сказал? — спросил бас. — Ну, извините, господа, не сдержался! Дикси эт анимам меам альвави![1]

В тишине чей-то разудалый голос сказал весело:

— А все-таки — прогресс! Что ни говори, а не то, что было два года назад! И это уже отрадно. Маленькая, но победа!

И сразу все снова заговорили, зашумели, послышался смех.

Володя уже не слушал, что там говорят. Он догадался, что хозяйка нарочно позвала этого Ивана Ивановича, чтоб не привлекать ничьего внимания, сказать про него, Володю. И заранее радовался, что наконец встретится с собратом, на которого вполне можно будет положиться.

13

Иван Иванович Скворцов-Степанов не только принадлежал к Российской социал-демократической рабочей партии со дня ее основания, но и занимал в ней выдающееся положение. После Второго съезда он решительно стал на большевистскую платформу и поддерживал ее без колебаний. На Четвертом съезде он был делегатом. Голосовал с большевиками. Победа меньшевиков на этом съезде его не смутила. Вернувшись в Москву, он стал редактором большевистской рабочей газеты «Истина», печатал почти ежедневно свои острые, саркастические, сердитые фельетоны, собирал материалы, направляя работу редакции. В Петербурге он был проездом: ездил в Куоккалу, к Ленину. Шла подготовка к очередному съезду партии, надо было договориться по ряду вопросов, главным среди которых было: кого выбрать делегатами? Это вызывало споры. Некоторые считали: комитетчиков — как наиболее подготовленных в политическом отношении. Ленин был за то, чтобы — рабочих. Непременно местных и активных. На этом и решили стоять.

На обратном пути он задержался, чтобы организовать бесперебойное поступление материалов о работе Государственной Думы. Ленин также придавал этому большое политическое значение. Думские дебаты при правильном освещении их в газетных корреспонденциях могли помочь народу разобраться в правоте большевистского дела, раскрыть глаза на политику буржуазных и полубуржуазных партий, объяснить и указать, за кем следует идти. Поэтому думские отчеты должны были поступать вовремя и в самом полном виде.

Иван Иванович обо всем этом договорился. А так как сегодня до поезда оставалось свободное время, то он забежал к Ярыгину, клятвенно обещавшему написать серию популярных статей об искусстве, рассчитанных на рабочего читателя. Тот, конечно, ничего не написал, заохал, стал врать про занятость, показывать какие-то книги, лежащие на столе… Словом, подвел чертов либерал, будь он неладен! Пообещал через неделю прислать по почте. По лицу видно, что и через две не раскачается! Но что делать? Пришла Марина со своей сияющей улыбкой, тоже побранила мужа, пригласила за стол к блинам, к домашней рябиновке…

Рассказ хозяйки дома о неожиданном появлении беглеца Ивана Ивановича озадачил. Не сложностями, которые могли помешать делу помощи. В рабочих районах, он знал, есть такие убежища, где не то что полиция, но сам сатана со всем его воинством не отыскал бы спрятанного. Смутило, что просьба о помощи исходила от тех людей, от которых он ее никак, ну совершенно никоим образом не мог ожидать. Но тем не менее именно эта неправдоподобность и служила главным доказательством тому, что рассказанное отнюдь не полицейская провокация. Для такого рода дел полиция сочиняет, как правило, именно правдоподобные сюжеты, чтобы уж и комар носа не подточил.

Окончательно же в этом убедился Иван Иванович после первого взгляда на Володю, когда они, знакомясь и пожимая руки, поглядели друг другу в глаза. Лжеца можно иногда принять за правдивого человека, но истинно правдивого человека никогда со лжецом не перепутаешь. Поэтому, хотя Иван Иванович расспросил Володю главным образом об аресте, содержании в тюрьмах и побеге, он слушал скупой рассказ без желания поймать на противоречии. И уже был убежден, что перед ним человек честный и чистый, впрочем, политически незрелый, у которого еще нет никаких серьезных убеждений, кроме готовности всем пожертвовать за дело революции и народной свободы. Скажи ему, что надо умереть, он тут же с готовностью пожертвует жизнью, не задумываясь и не спрашивая, нужна ли эта жертва. Иван Иванович хорошо знал это светлое состояние духа. Он и сам был таким юношей в конце восьмидесятых годов.

И, слушая, мысленно складывал в уме план дальнейших действий: как выведет этого паренька, куда отвезет на извозчике, кому передаст с рук на руки. Последнее было особенно важно. Володя ему понравился, и он хотел, чтобы большевики, с которыми тот столкнется сейчас, привлекли его внимание к правоте своего дела. С другой стороны, учитывая важность поручений, которые дал ему Ленин, мог ли он сам идти на риск? Попасть сейчас в полицию — значит провалить дело… «Нет, с извозчиком, пожалуй, неладно будет. По-другому бы надо…» — рассудил он. Поэтому, когда Володя кончил говорить и умолк, Иван Иванович не спешил принять решение, а тоже молчал, перебирая в уме возможные варианты.

А за стеной продолжал бурлить бесшабашный и хмельной разговор.

Кто-то настойчиво внушал:

— Но Россия никогда всерьез и не принимала европейского влияния. В сущности, с Европой нас связывает Петербург — и только! А истинной столицей русского духа была и остается Москва, господа! Именно туда перемещается духовное начало: ко Льву Толстому, к покойному Чехову, к Художественному театру! Который этот ваш Кугелишка решил высмеивать…

— Но-о, позвольте!..

— Пардон! Я не кончил. Господа! Наш народ никогда всерьез и не воспринимал европейского-то влияния… Дворянство с легкой руки Петра Алексеевича обезьянничало европейские моды и обычаи, а народ русский — никогда!

— Да будет вам: народ, народ… Скучно же!

— Минуточку! Я ясно вижу в истории два великих потока, не смешивающихся между собой: это Р-рим! Чуждый русскому духу, но оказавший гигантское влияние на все европейские языки. Рим, распявший Христа, между прочим! Да! Это римский обычай — распинать! И другое могущественное течение, не принятое Европой, но вскормившее своим млеком Русь, — Византия! Мы — не Азия и не Европа, доживающая свой век… Мы — Византия!

— Старо, старо!

— Истины не стареют. Мы видим, господа, как духовный центр русской жизни, ее литература переместились в Москву. И еще узрим, как этот центр переместится в еще более древнюю столицу — в Киев! Да! Да! В византийский Киев! К древним святыням, к началу!

— Тогда уж в Константинополь прямо!

— На турок! Урр-ра-а! Ха-ха-ха!

— А что вы думаете, господа? Один высокопоставленный военный мне говорил, что у нас уже разработан план войны с турками. Причем Николай Николаевич стоит за то, чтобы немедленно брать Константинополь!

— Мало нам японцев, еще и от турок получить плюху надобно…

— Да, есть такой план, уверяю: отдать японцам Владивосток и тем самым окончательно примириться с ними, развязать себе руки на Дальнем Востоке, а всей мощью обрушиться на турок, захватить Константинополь, проливы, выйти в Средиземное море, объединить под своей эгидой славянские земли!..

— Куда их заносит! — сказал Володя, думая, что Иван Иванович молчит потому, что прислушивается к спору за стеной.

— Что? — спросил Иван Иванович.

Он, оказывается, не слышал.

Володя мотнул головой:

— Болтают…

— Да уж… Поболтать у нас — первое дело! — сказал Иван Иванович. — Вот что, не будем терять времени. Посиди здесь, квартира эта безопасная. А я пришлю за тобой верных людей.

Он встал, протянул руку.

— Мне бы только пальто какое-нибудь… я бы и сам… — сказал было Володя, но Иван Иванович покачал головой.

— Нет уж, брат, ты сам — сиди! Мы побегам обучены, знаем, как их организовывать. Убежал ты лихо, тут нужна была быстрота. Но это полдела. Теперь наберись терпения, ждать тоже надо уметь. Ну, привет!

Ждать пришлось весь день. Только к вечеру, когда туман рассеялся, к Ярыгину пришли трое рабочих с инструментами: чинить водопровод… Они постучали по трубам, поскрежетали, напачкали и скоро ушли вчетвером, уводя переодетого и испачканного ржавчиной Володю. За мостом они сели на конку и благополучно добрались до проходной Балтийского завода. К этому времени охранное отделение наконец раскачалось. В лабораторию передали фотографии Володи, хранившиеся в тюремном деле, с описанием его примет. И то, и другое приказано было размножить для производства сыска по всей Российской империи.

14

О Павле Орленеве Яша, разумеется, слышал. О нем нельзя было не слышать, живя в России. Слава его равнялась славе Шаляпина и, пожалуй, превосходила ее. По рекам ходили пароходы «Павел Орленев», табачные фабриканты выпускали папиросы «Павел Орленев», в кабаках выпивохи заказывали «Орленевскую», в киосках и с лотков продавались его фотографические карточки. О его поездках, гастролях, мнениях и намерениях газеты писали так же, как о коронованных особах и главах правительств. Знакомые антрепренеры говорили, правда, и то, что он ни в чем не знает удержу: ни в кутеже, ни в ссорах, ни в тратах. То запьет на целый месяц, то вообще сбежит из театра в середине гастролей, когда и репертуар весь на нем держится, и сборы на нем…

Прочтя в утренней газете анонс о спектакле «Царь Федор Иоаннович» с участием Орленева, Яша вспомнил про совет, данный ему рыжим лакеем, и после завтрака отправился в театральную кассу за билетом.

Утро было ясное, мокрое и веселое, с небом неистовой синевы и теплым солнцем. Окна отсвечивали, и мостовая, покрытая лужами натаявшей снежной воды, сверкала, отражая лучи, разбившиеся на миллионы осколков. Санки извозчиков еще скрежетали подрезами, но посреди Невского уже катил, разбрызгивая лужицы, на дутых шинах лихач в цилиндре, с длинным английским хлыстом в руке. Серые кровные рысаки красиво гнули длинные шеи, пританцовывая тонкими ногами.

Засунув руку с тростью в карман распахнутого пальто, Яша быстро шагал по тротуару, обгоняя других пешеходов и радуясь вместе с ними вдруг налетевшей весне. Он чувствовал легкость и радость от всего, что видит, слышит, ощущает. Ужас и отчаяние, пережитые им в ту страшную ночь в игорном зале, когда он вдруг с бессильной ясностью понял, что сейчас проиграет все до последней копейки, не сможет даже рассчитаться по гостиничным счетам, погасили ту глухую тоску, которая угнетала его все последнее время. Он снова хотел жить, и будущее ему сулило много интересного и нового. Прохожие, которых он еще совсем недавно не замечал, казались теперь волнующе-загадочными, очень хотелось понять, о чем они думают, что заставляет их жить.

Смысл жизни в познании ее смысла! Вечный круг: змея на древних рисунках, кусающая свой хвост… Вспоминая эти слова Мандрова, Яша невольно улыбался. Жизнь огромна. И нет в ней ни греха, ни беды, ни вины, которая не могла бы быть искуплена или исправлена. Кроме предательства. А предательства он не совершал, ибо ни человеку, ни делу обета верности не приносил. У него еще все впереди: и сомнения, и выбор…

Он вдруг усомнился в своем решении поступать в Гейдельбергский университет. Чему он там научится? Лучше бы ехать в Париж, в Сорбонну? Ах бы в Париж! А может быть, в этот — как его? — в Дорнах? Надо бы написать Мандрову… Интересно, где он сейчас?..

А где Сонечка? — с грустью спросил он себя. И радость его слегка померкла. Вместе с ней что-то было потеряно, и, хотя он не понимал, что именно, ощущение этой потери причиняло боль…

В кассе висел аншлаг: «Билеты все проданы». Яша потоптался у закрытого окошка, пожал плечами, хотел уйти, как вдруг подвернулся перекупщик с подвязанной распухшей щекой и набрякшими веками. Предложил купить у него за двадцать пять рублей десятирублевое кресло в третьем ряду партера. Яша, не торгуясь, выложил четвертную. Кроме чувства признательности он испытывал сильное любопытство: что же такое знаменитый Орленев? Пьесу он хорошо знал. Видел ее поставленной на сцене дяди Сережи, в сентябре 1903 года в Москве видел на сцене Художественного театра. Увиденное потрясло тогда. Жалкий царь на троне великого государства вызывал сочувствие и симпатию. Золотое сияние парчи, блеск драгоценных камней подчеркивали трагедию слабодушного человечка, прикованного к трону, куда сходились нити многих надежд, стремлений, интриг, где надо было решать и казнить, где слабость оборачивалась бедой…

Совсем иным предстал царь Федор со сцены Литейного театра. Орленев не делал его ни жалким, ни слабым. Тихий, мягкий человек, исполненный доброты и благородства, оставался на троне, которым он тяготился, лишь для того, чтобы удержать алчную боярскую стаю от пролития потоков крови, от сведения счетов, от жажды диких расправ. Удержать, спасти тех, кого можно еще спасти от мести, пока подрастет Димитрий, чтобы передать ему, в его сильные руки, эти непомерно тяжкие бразды.

И вдруг…

— Димитрия убили!.. — Орленев произнес это тихо, почти шепотом, но такая напряженная тишина стояла в театре, что шепот этот был услышан во всем огромном многолюдном зале.

«Димитрия убили!..» — и вся бездна отчаяния открылась вдруг в этих словах. Некому передать, некого ждать. Неизбежна боярская смута, неизбежны казни, страдания и без того измученной прежним царствием страны, еще больший мрак впереди.

И еще более темная, чем этот мрак, фигура Годунова.

Твердого, умного, жестокого.

По тишине, царящей в зале, по холодку в спине и странному ощущению единства со всеми, кто находится здесь, он понимал, что и все другие ищут в зрелище, неторопливо разворачивающемся у них перед глазами, ответа на вопросы, которые волнуют и сегодня многострадальное русское общество.

Орленев снисходительно выслушал Яшин восторженный лепет, усадил его на стул против гримировального столика и, отдыхая, пока лицо его успокоится от грима, стал подробно расспрашивать смущающегося Яшу, кто он, откуда, зачем в Петербурге, как попал за столик с шулерами…

— Э, юноша, это так просто! — улыбнулся он, когда Яша восхитился его наблюдательностью. — Видите ли, общее впечатление от человека обычно складывается из десятков неуловимых, с точки зрения обыкновенного ротозея, признаков. Среди них особенно важны знаки профессии, то есть те привычные жесты и движения, которые дает человеку род его занятий. Как ни странно, но у лентяя и бездельника они тоже есть. Когда я изображаю бездельника, то подчеркиваю свойственные этому роду людей черты, делаю их выпуклыми и как бы открываю образ человека с помощью этого ключика. Разумеется, нужна обостренная наблюдательность, но это с годами вырабатывается и становится довольно легким делом. Старые полицейские сыщики, жулики да и шулера, кстати, также обладают этим свойством. Шулер никогда не сядет за стол с другим шулером не потому, что он знает того в лицо, а по причине того, что заранее, по знакам его профессии, уже разгадал и понял, с кем имеет дело! Я в свое время довольно понаблюдал за этими господами, и мне достаточно было беглого взгляда на них, чтобы понять, что за фрукты сидят рядом с вами. Кстати, вы поняли, отчего старший из этих молодцов окрысился вдруг на вашего приятеля в студенческой тужурке? Вы это заметили?

— Да… Но я не могу сказать, что понял, в чем там дело…

— Сколько у вас было денег, простите за нескромный вопрос?

— Шесть тысяч… Немного более шести, а что?

— Ваш приятель считал, по-видимому, что с вас можно содрать тысяч двенадцать, а то и больше. Так, вероятно, он и обещал своим хозяевам, на этом и строились их расчеты! А этот господин сразу же, по первому взгляду на вас угадал, с какой суммой они будут иметь дело, и прогневался. Я полагаю, что ваш приятель имел вчера вечером и сегодня утром крупные неприятности. Среди этих господ обычно сочувствия к неудачникам не наблюдается. Ну, да бог с ними! Теперь они уже далеко, Петербург для них закрыт! Надеюсь, что и в Москву их приметы сообщены. С этим студентом вы знакомы давно были? Нет, конечно?

— Чуть больше недели… Он называл себя графом. Как вы думаете, лгал? — запинаясь, спросил Яша.

Орленев пожал плечами.

— Трудно сказать… Титулованные особы могут размножаться в геометрической прогрессии. Представьте себе какого-нибудь графчика, у которого десять — двенадцать сыновей. И все графы! Я знавал одного князя, который служит разъездным почтальоном, привезет письмо — ему рюмку водки за это. Принимает, не гнушается, выпьет, утрется и дальше поехал.

Яша посмеялся на это. Орленев, стирая с лица вазелин, наблюдал за ним, глаза его весело щурились.

— Гаврило! — крикнул он, поднимая голос. — Григорич!

Тотчас в дверь просунулась рябая усатая физиономия.

— Слушаю, Пал Николаич! Будет сделано! — радостно гаркнула она, хотя Орленев ни жестом, ни словом ничего не выразил. Гаркнув, тут же исчезла.

Орленев снял халат, прошел к умывальнику и, пустив воду, стал мыться. Яша встал было, но Орленев повернул к нему намыленное лицо и сказал:

— Погодите, юноша, я хочу вам кое-что сказать еще!

Яша сел. Орленев прошел за ширму, вышел оттуда в чистой крахмальной сорочке, свежий и причесанный.

— Итак, дружочек, вы собираетесь учиться в Гейдельбергском университете?..

— Да, в Гейдельберге.

— А почему, собственно? — спросил Орленев, застегивая запонки. — Вас привлекает ученая карьера или вы собираетесь поступать на определенную службу, где требуется свидетельство об окончании университета?

Яша пожал плечами:

— Меня привлекает мысль получить хорошее образование, которое…

— Никогда не помешает! — подхватил Орленев. — Совершенно с вами согласен. Но почему вы думаете, что именно этот род образования вам необходим?

Яша удивленно на него посмотрел и ответил, не вполне понимая еще, куда тот клонит:

— Гейдельбергский университет я выбрал просто потому, что по-немецки говорю и понимаю немецкую речь более или менее сносно. С французским у меня обстоит несколько хуже. Я могу, впрочем, и в Париж попробовать, но… — он пожал плечами и улыбнулся, — без языка — страшновато!..

Орленев выбрал галстук и присел перед зеркалом, завязывая его широким бантом, входящим в моду этой зимой.

— Если б я был молодой человек ваших лет, — проговорил он задумчиво, — и так же стоял перед выбором, я бы, наверное, тоже поехал за границу, но не в университет. Заточить себя в четырех стенах! Потратить три-четыре года на слушанье лекций, на зубрежку в то время, как перед вами весь мир! Это же все равно, что добровольно завязать себе глаза и предоставить другому рассказывать, что происходит вокруг! Я не случайно спросил, надобен ли вам университетский диплом? Если нет, то я предпочел бы мир рассказу о мире. Чем слушать повествования какого-нибудь педанта о Парфеноне, я бы предпочел сам, своими ногами забраться на этот холм, потрогать колонны, провести ночь у их подножия! Уверяю вас, юноша, боги сказали бы мне за эту ночь куда больше, чем герр профессор за четыре года! Нет, только не Гейдельберг!

— А Сорбонна?

— Сор-бонна? — Орленев прищелкнул языком, будто пробуя слово на вкус. — Сорбонна — лучше! Тем хотя бы, что рядом Монмартр! Кабачки, художники на бульварах… Живая жизнь! Но зачем приковывать себя к одному месту? Пусть даже такому, как Париж! Почему не окунуться в бесконечную жизнь дорог, полей, городков и селений, где такие прелестные маленькие гостиницы с черепичными крышами, со стенами, увитыми диким виноградом? А Пиренеи? Испания? Алжир? Волшебный Восток?.. Неужели вы предпочитаете выслушать об этом рассказ какого-нибудь пустомели, а не притронуться самому ко всем этим странным и удивительным вещам?..

Яша не ответил.

Орленев продолжал насмешливым тоном:

— Образование! Умный человек получает образование из первых рук, так сказать, от госпожи жизни! Он учится от колыбели и до гроба! Он берет мед со всех цветов, а не отдает себя в рабы чужим взглядам и мнениям. Ведь образование — вещь условная! С точки зрения любого педанта: Лев Толстой — недоучка! Учился в университете, недоучился, плюнул, бросил! Максим Горький даже гимназии не кончил, мне говорили… Вы-то, наверное, гимназию кончили? Ну вот! А беспокоитесь, что образования мало. Поезжайте за границу, смотрите, думайте, спрашивайте, читайте! Если вы зададитесь целью образовывать себя, образование к вам придет… И оно будет лучше, серьезнее, чем любое университетское образование!

Яша слушал его с таким ощущением, как будто этот человек напоминал ему о том, о чем сам Яша должен был знать хорошо, но только вот забыл по нечаянности. И теперь это забытое вспомнилось.

— И все же… Все стремятся к университетскому образованию, — возразил он.

— Ну как это все? Далеко не все, юноша. Во-первых, не у всех есть та свобода действий, которую вам дают ваши шесть или сколько там тысяч. А если и есть таковая, то к ней приложены батюшки с матушками, тетушки, бабушки, исполненные суеверий и предрассудков, которые и держат их за фалды… Во-вторых, идут в университеты, одержимые жаждой получить знания именно по узкой какой-либо специальности, надеясь в дальнейшем жить и кормиться с ее помощью. В-третьих, туда идут карьеристы, поскольку университет дает человеку служебное преимущество. В-четвертых, в-пятых… Вы говорите — все? О нет, далеко не все! Идут из страха перед жизнью, из недоверия к собственному уму, хватаясь за чужой, как за костыль, идут по инерции, из стадного чувства…

Дверь распахнулась, и вошел давешний рябой служитель, неся на подносе два запотевших бокала с шампанским.

— У буфетчика-дурака токо теплое. Так я еще с вечера заране сообразил: бутылку за окно и в снег! — сообщил он, преданно взирая на Орленева. — Я знаю, так вы любите!

— Спасибо, Григорич, — ласково кивнул Орленев.

— Для вас, Пал Николаич, завсегда рад служить! — сказал рябой и вышел, закрывая дверь.

Орленев взял бокал за тонкую ножку.

— Давайте выпьем, юноша, за тот сумбур, который я внес в вашу голову! Я эти мысли высказывал когда-то Антону Павловичу Чехову, ныне, увы, покойному… Он, правда, смеялся, слушая. Смеялся очень весело, как он только один умел… И говорил, что я человек беспутный… «Послушайте, да за это же в Сибирь!» — проговорил Орленев басом, видимо подражая Чехову. — Но кое в чем и соглашался… Итак, выпьем за то, чтобы маленькое наследство, которое вы получили, стало для вас крыльями, а не путами на ногах!

Он поставил бокал, вытер платком губы, вздохнул.

— Я бы с удовольствием еще побеседовал с вами, но… Спешу на встречу, ради которой, клянусь вам, пожертвовал бы даже любовным свиданием! Меня ждет Александр Иванович Куприн. Замечательный, удивительный, прекрасный человек! И какой писатель! В «Современном мире» в последнем номере напечатан его рассказ «Гамбринус». Не читали еще? Ну-у! Прочтите же! Уверяю, немного таких рассказов в нашей литературе. А «Штабс-капитан Рыбников»? А «Как я служил актером»? Ха-ха-ха! Поразительный талант! С огромным будущим, с великой, может быть, всемирной славой впереди! И ведь никаких университетов. Юнкерское училище. И жизнь! И голова на плечах!

— Но это же, вы сами сказали, талант! — грустно возразил Яша.

Орленев барственным движением снял с вешалки шубу.

— А ежели у вас нет таланта… Нет, нет, спасибо, я сам… Ежели нет — то с вас мои слова как с гуся вода! Вы над ними только поглумитесь: кривляется, мол, комедиант. А вот если талантливы, то задумаетесь. И может быть, поверите!

— Во всяком случае, огромное вам спасибо! За все! — сказал Яша, кланяясь.

— Теперь… насчет паспорта. Я буду завтра на блинах в одном влиятельном доме. Может быть, мне удастся вам пособить. Напишите-ка скоренько на бумажке все, что к этому делу относится… Нет, только не на таком клочке. Я это действительному тайному советнику передам. В его собственные руки. Неудобно. Возьмите лист почтовой и пишите… Фамилия, имя, отчество, ну и так далее…

15

Орленев не забыл обещания. Долгожданное свершилось! На третий день великого поста, обратись в департамент, Яша был приятно удивлен переменою в отношении к нему со стороны чиновника, к которому он вот уже столько времени никак не мог достучаться. Этот молодой, но уже сильно лысеющий блондин, с мелким, проваливающимся внутрь лицом и выпуклым затылком, уже не ускользал от него скучающим взглядом, а предупредительна и даже ласково разъяснял, как и что Яше следует предпринять для немедленного получения заграничного паспорта. При этом окольно, полунамеками пытался выяснить, в каких, собственно, отношениях находится Яша с его высокопревосходительством, на что Яша в ответ плел какую-то несусветицу, сам не понимая того, что он говорит, и не придавая этому ровно никакого значения. Поверил ли ему хищный питерский честолюбец, Яша не знал, да, впрочем, и не беспокоился на сей счет. Главное было сделано. Разрешение получено, гербовой сбор уплачен, паспорт лежал в кармане, а в душе звонко и радостно трубили почтовые рожки, зовя в дальний путь, в заморские чудесные страны.

Люди, знающие Орленева, с недоверием отнеслись бы к его рассуждениям относительно того, куда следует ехать, на что смотреть, кого слушать, чему учиться… Ну мало ли что наплетет в хмельном возбуждении легкомысленный лицедей? Стоит ли развеся уши верить каждому его слову? Ведь и неизвестно еще, его ли это слова, не натаскал ли он их из тех пьес, которые пишутся пьяными неудачниками и недоучившимися семинаристами не про настоящую, а про призрачную, только на сцене да в нездоровом писательском воображении и существующую жизнь, ничего общего не имеющую с трезвой, серьезной жизнью людей, терпеливо добивающихся солидного и обеспеченного положения в обществе — успешной карьеры, достатка, семейного счастья, степенной и уважаемой старости, достойно прожитой судьбы.

Но здравый смысл, должно быть, покинул Яшу этой весной. Он не только поверил Орленеву, но принял его слова буквально, как программу, которую надо немедленно осуществить. Для этого Яшей был куплен чемодан отличной английской кожи, светлое пальто широкого, модного покроя, модное дорогое кепи и билет первого класса до швейцарского городка Базеля с пересадкою в Вене. Решение ехать в Швейцарию было, конечно, следствием разговора с Орленевым. «Кого же следует слушать, как не его! — восклицал мысленно Яша. — Он ведь один из тех немногих, кого я знаю, достиг чего-то настоящего. И уж конечно если к кому прислушиваться, то только к нему!» (Ему приходило в голову, разумеется, что неплохо было бы жить своим умом, но с другой стороны: где его взять, своего-то ума?)

Окончательно же решить, куда ехать, подтолкнула телеграмма Мандрова, полученная в ответ на его открытки разосланные по всем адресам блуждающего поэта.

Телеграмма была категорическая:

«Телеграфируйте выезде венским экспрессом пересаживайтесь сразу, нигде не задерживайтесь встречу вас Арлингтоне обмываю Мамыров».

В последних словах оказались сразу несколько опечаток, но когда же на Руси телеграммы приходили неперевранными?

«В самом деле: какая разница, куда ехать? — спросил себя Яша, чувствуя огромное облегчение от того, что не надо больше ломать голову. — Швейцария так Швейцария! Весь мир туда ездит! Начну и я с нее». И, недолго думая, как заправский знатный путешественник, он вызвал звонком гостиничного посыльного и вручил ему деньги с наказом купить билет на ближайший поезд и дать телеграмму о выезде

* * *

Идеи, брошенные в его душу великим безумцем Орленевым, прорастали! «Я еду искать ответа на вопрос: что именно должно быть мною достигнуто?» — так говорил себе Яша под стук вагонных колес, безуспешно пытаясь разыскать на карте карманного атласа ту крохотную точку, которая обозначала бы Дорнах.

Неожиданно избранный им маршрут послужил причиной довольно странного и неприятного инцидента на русско-австрийской границе. Чиновник предложил ему пройти на таможню, взяв с собой чемоданы. Носильщика под рукой не оказалось, и Яша потащил вещи сам, от чего он уже несколько поотвык. На таможне два жандармских офицера снова подвергли все, вплоть до белья, самому тщательному осмотру, продержав Яшу голым в маленькой, скверной, довольно холодной комнатке добрых полчаса. После этого до слез унизительного сидения его, уже одетого, провели по узкой и грязной лестнице куда-то наверх, в серую комнату с грязными оконцами, где сидел третий полицейский офицер с морщинистым и болезненным лицом человека, страдающего катарами. Он быстро взглянул на Яшу, буркнул злобно: «Не тот!» — и стал угрюмо читать какие-то бумаги. Два первых жандарма огорченно переглянулись, вежливо извинились перед Яшей и приводили его в вагон. Причем чемоданы его теперь уже нес солдат. У двери купе они снова извинились и исчезли. А Яша, обращаясь к зеркалу, произнес то проклятие, которое и до него тысячи раз произносили русские люди, покидая свое возлюбленное отечество.

Яша не знал, конечно, что причиной этого инцидента был донос, полученный охранным отделением в Петербурге от одного из своих многочисленных агентов. В доносе говорилось, что этим поездом и по этому маршруту едет один из самых опасных врагов государства, молодой террорист Владимир Заврагин, недавно бежавший из пересыльной тюрьмы и, возможно, имеющий при себе секретные бумаги, адресованные заграничному руководству революционным движением в России. Не знал он и того, что офицер с неприятным, болезненным лицом был помощник начальника петербургской тюрьмы, ответственный за побег и хорошо знавший Володю лично.

Он же, ожидавший к пасхе производства в следующий чин и горько переживавший побег арестанта, ставивший крест на этом давно и страстно ожидаемом повышении, не знал, в свою очередь, что Володя Заврагин еще вчера ночью тайной болотной тропой благополучно перевезен через границу, а с паспортом и вещами для него в поезде едет совсем другой человек, который передаст все Володе на первой же австрийской станции, а сам тем же путем, что шел Володя, вернется в Россию.

До отхода офицер еще раз прошел по всем вагонам, осмотрел каждое купе, заглянул на паровоз и, убедись окончательно, что человека, которого ищет, здесь нет, угрюмый и расстроенный вернулся в ту самую комнату с грязными окнами, где уже второй день сидел безвылазно, как паук.

— Ну, или мы его завтра зацапаем, или… — сказал он и махнул рукой, садясь за свой стол, обтянутый закапанным чернилами зеленым сукном.

Офицер, сидящий в ожидании партнера за другим столиком с расставленными на доске шахматными фигурами, невольно поморщился: так зловонно было дыхание пришедшего.

— Евсей Карпович, дружочек, — ласковым тоном сказал он, — скажите, почему бы вам не попробовать клизмы?

Помощник начальника тюрьмы нахмурился и покраснел.

— Клизмы? Какие клизмы?

— Да обыкновенные, очистительные! Грубо говоря, клистир, каким солдат в лазаретах пользуют. У вас же это желудочное?

— Да, пожалуй, желудочное…

— Все от желудка, уверяю вас! Я недавно прочитал книжку, удивительная премудрость — учение йогов индийских. Они еще за тысячу лет знали, что это первейшее средство! И птицы так делают… Я одолжу вам эту книжку, там подробно описано. Я сам раз в две недели хожу к фельдшеру. Промоет — и как стеклышко!

— Что ж… клистир, пожалуй, можно попробовать…

— Попробуйте, попробуйте, я скажу фельдшеру. Вот и профессор Мечников, говорят, советовал…

Помощник начальника тюрьмы кашлянул, прикрывая ладонью рот.

— Я профессорам, по правде сказать, не верю. Жулье!

— Ну, это старинное средство.

— Разве что старинное…

Они замолчали. Глядя в окно, за которым истлевал мокрый весенний денек, помощник начальника тюрьмы сказал.

— Так неужто же мы его прохлопали?

16

Всякий, имевший удовольствие ехать в первом классе экспресса, с его свежим постельным бельем, теплыми и уютными купе, вежливой и неназойливой прислугой, не будучи при этом обремененным ни громоздким багажом, ни семейством, ни другими скорбями, свойственными пожилому возрасту, знает, как сладко спится под стук вагонных колес и аппетитно кушается в вагоне-ресторане, за окном которого плывут невысокие горы, покрытые чистеньким снегом, аккуратные леса, будто игрушечные деревеньки с островерхими кирхами; как быстро завязываются знакомства, весело и непринужденно затеваются дружеские разговоры с такими откровениями, о которых в других местах и думать бы не приходилось.

В вагоне-ресторане, когда он внимательно изучал многоязычную обеденную карту, пышная официантка-чешка, склонясь над ним, спросила, ласково и певуче выговаривая немецкие слова:

— Würden Sie einverstanden Sein wenn sich an Ihren Tisch, noch ein Herr, sehr der auch Russe ist?[2]

— Oh, bitte, bitte![3] — воскликнул Яша.

Чешка улыбнулась и отошла. Яша огляделся. Ресторан в самом деле был полон, свободных столиков не было. Богатые старухи в шляпах минувшего столетия, громогласные господа с нависшими рдеющими затылками, надменные австрийские офицеры в опереточно-ярких мундирчиках, сдобные, румяные красотки, весело смеющиеся на шутки своих расфранченных кавалеров…

По узкому проходу шел среди них долговязый молодой человек с пристальным и несколько напряженным взглядом темных, широко расставленных глаз. Яша сразу отметил, что воротник его рубашки широковат, а рукава коротки. За ним плыла улыбающаяся чешка.

Вспоминая уроки Стасика, Яша слегка поклонился и, показывая на кресло напротив, непринужденно сказал:

— Милости прошу. Вы русский, кажется?

— Да, русский, — отрывисто бросил тот и быстро сел на свободное место. — Спасибо, — так же отрывисто добавил и стал глядеть в карточку, поданную официанткой.

Яша заказал бифштекс по-венски и, как знаток, все тем же непринужденно-дружеским тоном обратился к нему:

— Я заказал прославленный венский бифштекс. Это, должно быть, вкусно. Рекомендую.

— Да, пожалуйста. Мне тоже! — ответил тот, закрывая папку с золотым тиснением.

— Альзо! — сказал Яша официантке, показывая на молодого человека и поднимая два пальца.

— И пиво! — сказал молодой человек.

— A pivo… — кивнула официантка и отошла.

Молодой человек повернулся к окну.

Наступило молчание.

— Раз уж дорога нас свела, давайте воспользуемся этим приятным случаем, — предложил Яша любезным тоном.

Молодой человек хмуро покосился на него:

— Каким еще случаем?

— Я предложил познакомиться! — улыбаясь, сказал Яша и, протягивая через стол руку, назвал себя.

— Левашов. Андрей Левашов, — быстро сказал тот, отвечая на рукопожатие. Ладонь у него была крупная, сухая, с жесткими пальцами.

Врать про себя Яше не хотелось, но и выложить всю правду незнакомому человеку было неудобно. Поэтому он сказал, что едет как простой путешественник. Завелись кое-какие деньжата и решил посмотреть мир, чтобы было о чем вспомнить. А господин Левашов? Тоже — для удовольствия?

— Я по делу, — скупо ответил Левашов.

— Торговому? Промышленному?

— Да, вроде промышленному… Я послан фирмой, которая производит часы в России.

— Так вы, наверно, тоже в Швейцарию?! — воскликнул Яша столь громко и радостно, что дамы за соседним столиком оглянулись на них и почему-то засмеялись.

— Да. В Швейцарию. В Базель.

— И я в Базель! Какое совпадение, подумайте! Ну это просто замечательно! За такое совпадение мы с вами должны непременно выпить! К черту пиво, я вина закажу!

Но Левашов при этих восторгах как-то замкнулся. Губы его сошлись в ниточку, глаза глядели холодно и недоверчиво.

— Не надо вина! — сказал он жестко и холодно.

— Да отчего же?

— Вы пейте. А я не буду. Не пью.

Яша сразу уловил перемену, произошедшую в Левашове, когда тот узнал, что его собеседник направляется в Базель.

«Он, наверное, везет с собой деньги или даже золото, может быть, бриллианты! — думал Яша. — Он ведь связан с часовщиками, а стало быть, и с ювелирами. А про меня он решил, что я поездной вор, который хочет его ограбить! Фу, черт, как неприятно! Но как же его разубедить?»

Молодой человек, назвавшийся Левашовым, боялся, разумеется, не за деньги, которых у него при себе было столько, чтобы в обрез хватило на дорогу, и уж конечно не за бриллианты, потому что никогда в глаза их не видел и едва ли сумел бы отличить от базарных стекляшек. Не мог он также предположить в Яше грабителя: слишком хорошо узнал этот род людей за время тюремного сидения. Просто он проявлял разумную осторожность преследуемого беглеца, к которому неизвестный встречный вдруг ни с того ни с сего начинает лезть в дружбу, соловьем разливаясь о том, как для него приятна эта встреча.

«Черт его знает! На филера не похож… — рассуждал он сам с собою. — Впрочем, кто их знает, может, они для заграницы поинтеллигентней выбирают? По виду будто честный, но это так и должно быть, их специально учат быть артистами. А если так, то зачем он ко мне привязался? Схватить меня — руки коротки, за границей-то! Что хочет узнать? Адреса? А на кой им черт швейцарские адреса? Их там в любом участке дают в полчаса — мне говорили. Ну, узнает адрес, что дальше? Филеров, что ли, у подъездов поставят в Швейцарии?» — и расхохотался, представив себе русского шпика с глупой усатой рожей у дверей квартиры, адрес которой значился на конверте с зашифрованным письмом.

Яша удивился неожиданному веселью, но тот не стал объясняться. Допил пиво, вытер губы салфеткой.

— А вы в Базель надолго? — спросил он с еле уловимым оттенком насмешки, принятой Яшей на свой счет.

— Нет, я в Базель проездом! — поспешно ответил Яша. — А еду в Дорнах, там видно будет, куда потом… В Италию, а может, сначала во Францию…

— В Дорнах? Это городишко какой-то? А зачем вам туда, лечебница там или знакомые?

— Нет, там, видите ли, будет съезд антропософического общества, вы слышали про такое?

— Нет, не слышал… Хотя… Это старые бабы там всякими спиритизмами занимаются? С духами сообщаются? Ворожат?

— Да, как будто так! — засмеялся Яша.

— А вы тоже из этой шайки?

— Я — нет… Просто интересуюсь.

— То есть?

— Ну, интересно посмотреть, послушать…

— А с какой целью этот ваш интерес?

— Ни с какой, просто — интересно!

— Из любопытства? Как деревенские кумушки в чужие дворы заглядывают? — поблескивая глазами, спрашивал Левашов, убеждаясь с каждым словом, что его первое предположение было ошибочным.

Яша оскорбился.

— Ну, это, знаете!..

— Я просто понять хочу. Вы не ершитесь! Я не понимаю, как это бесцельно что-то смотреть и слушать.

— По-вашему, надо обязательно с какой-то целью?

— А зачем же бесцельно жить? Бесцельно — это, как я вам уже назвал, бабье деревенское любопытство: а что у соседки в горшке варится?..

— А отчего не любознательностью это назвать? — сопротивлялся Яша.

— Ну, это — слова! А смысл тот же самый. Или цель или пустое времяпрепровождение! Точно так же, как водку пить, ну и прочие там удовольствия… — Левашов покраснел и насупился, глядя в окно.

— А если цель — поэзия? Ну, скажем, вообще искусство, литература… Для которых именно важно иметь понятие обо всем, — торжествуя, что нашел наконец удачный ответ, воскликнул Яша.

— «Поэзия, литература»! — первый раз за весь разговор засмеялся Левашов с таким видом, будто собирался обложить их последними словами, но в это время подошла чешка с блокнотиком, и Левашов махнул рукой. — Впрочем, это уже хоть какая-то цель! Сколько с меня? — спросил он, обрывая разговор и вставая.

Яша замахал руками:

— Да бросьте! Еще чего, пустяками считаться! Я — заплачу.

Левашов секунду подумал, потом, соглашаясь, кивнул головой:

— Ну что ж, заплатите. Спасибо!

И быстро вышел из ресторана.

Позже, по возвращении в вагон, к Яше обратился вдруг толстый немец, сидевший в ресторане за соседним столиком вместе с развеселыми дамочками. Теперь он был один, стоял у окна и, судя по виду, нарочно ждал случая заговорить с Яшей наедине.

— Извините, милостивый государь, — обратился он к Яше на чистейшем русском языке и даже с московским акающим выговором. — Я не имею удовольствия быть с вами знакомым, но невольно слышал часть вашей беседы с тем молодым человеком, как он себя назвал? Напомните-с! — повелительно попросил он.

— Левашов?

— Точно так-с. Из разговора вашего, который я уловил лишь частично: дамы-с… я понял, что вы человек добрый, доверчивый, хороший товарищ, так сказать, душа нараспашку. Так вот: обязан предупредить, что этот ваш собеседник — преступник и убийца! Анархист, социалист и прочая!

— А с какой целью вы мне это открываете? — насторожился Яша.

— Ну, не все же делается с целью, как вы сами настойчиво изволили утверждать, — усмехнулся тот. — Просто так-с. Вы, насколько я вижу, принадлежите к обеспеченному классу? Так должны бы, по-моему, понимать, что сия крыса подпольная ничего, кроме вреда для вас, замышлять не может. И уж шею вам свернуть — не задумаются, смею вас уверить! Так что держитесь подальше. — Он пристально посмотрел Яше в глаза и добавил, понизив голос: — Они могут называть себя Левашовыми, Кузнецовыми, Сидоровыми, но настоящее имя этого, субъекта Заврагин Владимир Андронович, о чем я вас доверительнейшим образом ставлю в известность! — И, достав из кармана визитную карточку, подал Яше со словами: — И уж не откажите-с в любезности, если судьба вас с ним столкнет где-либо, по этому адресочку открыточкой два словечка. Известная вам персона, мол, там-то и там-то-с. И все!

* * *

Уже потом, в Дорнахе, лежа в чистенькой и уютной комнатке местного битком забитого отельчика и по русской легкомысленной привычке отчаянно куря натощак, Яша все старался постичь, отчего проникся к нему таким доверием под немца работающий агент русской полицейской службы. Было ли это выражением минутного сочувствия к доверчивому юнцу, восторженно лезущему в цепкие политические цепи? Либо за этим крылся дурацкий полицейский расчет на то, что он и в самом деле бросится следить за политиком? Или так, на всякий случай — закинуть удочку! Яша взял карточку у толстяка. На ней была некая тяжелая немецкая фамилия, что-то вроде Поппенвохен, и самый обыкновенный адрес где-то на окраине Вены. Выйдя из поезда, Яша нарочно пошел мимо вагонов и действительно столкнулся с Левашовым, шествующим налегке, с одним лишь саквояжиком. Кланяясь, Яша шепнул ему:

— Надо сказать кое-что!

Левашов быстро ответил:

— Ага! — и прошел, не останавливаясь.

Яша даже подумал, что тот не расслышал.

Но Левашов его расслышал и понял на лету.

Когда Яша получил в кассе билет на базельский поезд и, имея полтора часа, пошел бродить по городу, Левашов вдруг нагнал его у дверей маленькой кофейни.

— Ну? — спросил он не очень вежливо.

Яша оглянулся, ничего подозрительного не заметил, но из предосторожности кивнул на кофейню:

— Зайдемте!..

Колокольчик на входной двери услужливо звякнул. Из-за перегородки выглянула румяная физиономия с неправдоподобно белыми усищами под сливовидным носом.

— Цвай кофе! — распорядился Яша и провел Левашова через все заведение к столику у задней глухой стены. Он все же слегка побаивался вездесущего русского сыска.

— Ну? Что стряслось-то у вас? — глухо спросил Левашов.

Перегнувшись через стол, Яша шепотом, но в лицах, как можно подробнее изложил содержание своей беседы в коридоре спального вагона. Достал и вручил уже слегка помявшуюся в кармане карточку с адресом. Левашов ребром жесткой ладони разгладил ее на столе, спрятал в бумажник.

— Все? — спросил он и улыбнулся, глядя Яше прямо в глаза. — Ну, тогда спасибо!

Встал, протянул руку:

— Прощайте. Счастливо вам!

— А кофе-то? Я заказал…

— Да нет, не стоит. Пошел я! Спасибо! Я правда очень, очень благодарен!

И ушел, не выразив желания продолжить знакомство, чем слегка Яшу уязвил. Когда большая, угловатая фигура его, будто падающая вперед при ходьбе, скрылась за витриной, растворилась в залитой солнцем весенней улице, Яша испытал чувство невозвратимой утраты чего-то такого, что могло быть очень дорого ему. И вдруг опять стало невыносимо скучно, как некогда в Новочеркасске…

Стук в дверь прервал его воспоминания. Заскрипела створка, и в комнату протиснулся Мандров.

— Ну конечно! — смеясь, воскликнул он, шутливо отмахиваясь от дыма. — Приехать в Швейцарию, запереться в комнате, надымить, как в курной избе… Для русского человека что может быть приятнее?

Подошел к окну, потянул за шнур и распахнул его настежь.

— Что вы делаете, Марк! Холодно же! — завопил Яша, поспешно кутаясь в пуховое одеяло.

— Холод полезен! — возразил Мандров, стоя у открытого окна. — Утро-то какое! Хрусталь! Воздух хоть ножом режь, а ты валяешься, кутаешься, высунуть нос боишься! Ай-ай! Вставай, вставай немедленно и пошли прогуляемся перед завтраком.

Набросив на плечи халат, Яша наскоро ополоснулся холоднющей водой из тазика и стал одеваться. Поэт присел на подоконник, свесив толстые мохнатые ноги. Он был одет в какую-то бумазейную хламиду, вроде монашеской рясы с капюшоном, подпоясанную толстым крученым шнуром. Под рясой, судя по всему, ничего не было. Яша подумал, что он похож на какого-то второстепенного олимпийского божка, только что вернувшегося от Вакха, с которым они провели ночь за веселой пирушкой, и наспех переодевшегося бродячим католическим монахом. Толстые губы, густая толстая борода, толстые кольца кудрей, огибающих лоб. В нем и впрямь было что-то античное, зевсоподобное.

— Ну, пошли? — предложил он, спрыгивая на пол.

— Вы так прямо и пойдете? Переодеваться не будете? — осторожно спросил Яша.

— Зачем же переодеваться? — возразил, оглядывая себя, и Яша отметил и отложил где-то в тайничке души комический оттенок этого непроизвольного движения.

— Удобная одежда, нестесняющая… — продолжал Мандров, — Бальзак ее любил, между прочим. Смешно? Ну что же, дело привычки. Сюртучишки и галстучки наши не смешнее, ты полагаешь? А уж коротенькие пиджачишки, которые теперь в моду вошли, это уж вообще черт знает что! Откинь привычные представления, присмотрись и сравни простоту, целесообразность старинной одежды и суетную петушиную манеру одеваться теперь. Надо десятки застежек на себе закрепить, да все время думать потом, как бы что-то не расстегнулось… Стыд! Позор… А я надел через голову балахон, подвязался вервием — и хоть в битву, хоть на костер, хоть к господу богу на суд — никуда мне не стыдно! Да здесь и стыдиться нечего: хоть китайским императором вырядись, никто бровью не поведет! Швейцарцы, мой милый, за свободу личности семь веков дрались отчаянно. С кем только не воевали. Здесь превыше всего ценится право человека быть самим собой! Оттого-то все изгнанники и еретики здесь находят свое убежище. И тиран, и толпа здесь власти своей лишены.

— Я просто подумал, не станут ли вас принимать за монаха…

— Черт с ним, пусть принимают… Страна протестантская, старухи за благословением лезть не будут. А я же останусь тем, кто я есть, — свободомыслящим русским художником. Одежда не делает монахом, говорит французская пословица…

Небо сияло будто хрустальное, солнечные лучи несли с собой всепроникающее живое тепло, а воздух был еще морозен, чист, свеж и сладостен.

— Дышишь? То-то же! — одобрительно сказал Мандров, сшибая тростью камушки, попадающиеся на дорожке. — А то, запершись в комнате, накуриться до одурения! Это, голубчик мой, и в Сызрани можно.

— Отчего именно в Сызрани? — улыбнулся Яша.

— Ну, в Кинешме, Чухломе, одним словом, в коренной русской глубине, где кроме и делать-то нечего…

Яша промолчал.

— Не жалеешь, что приехал? — спросил Мандров.

— Нет, пожалуй…

— Гм… Разве не интересно тебе?

— Очень все интересно! Но обо всем этом можно и почитать. Выписать книг в ту же Сызрань или Чухлому того же Штейнера, его по-русски издают, сиди там и читай…

— Ну-у, это ты хватил! Я с тобой не согласен, — живо возразил Мандров. — Общение, самим прочувствованное, брат, никаким чухломским чтением не заменишь! Нет, никогда! Тебе, должно быть, не понятен смысл нашего сборища?..

— Очень уж разные все…

— Толпа, согласен, толпа. Но университеты разве не толпа? Всякие собрания, союзы, партия, армия — не толпы ли? Человек вне толпы немыслим. Толпа же всегда разнолика, и если вглядеться в нее, то она интересна! Хотя вглядеться непросто… Суть в том, что здесь тоже своего рода университет. Видишь ли, во все века, из древних времен начиная, рядом существуют две школы. Университеты, колледжи, лицеи, курсы, дающие дипломы и прочее. Это школа государственная. Учреждение организованной толпы. И рядом существуют школы неофициальные, добровольные, государствами не признаваемые, дипломов и аттестатов не дающие, школы со свободным входом и выходом, предназначаемые для тех, кто хочет познавать бескорыстно, ради знания. Они не учат никакому ремеслу. Они раскрывают тайну, ту настоящую тайну, которая всем открыта, у всех лежит на виду, доступна каждому, и тем не менее для большинства людей остается тайной. Ее каждый раскрывает сам и может раскрыть только для себя. Для толп и орд людских она навеки тайна. Вот, мой милый, в чем смысл нашей школы антропософов. Школа, которую основал Штейнер здесь, идет по иной линии. Она берет начало от друидов, от жрецов Атлантиды и Египта, от Пифагора, Сократа, Платона, от садов Академы и тех времен, когда ученые хорошо понимали, что учение не может быть написано и прочтено, ибо в записи и чтении оно утрачивает свой живой, лучезарный смысл, что оно может быть передано лишь из уст в уста, от учителя к ученику…

«Как говорит! — с завистью и грустью подумал Яша. — Конечно, Сонечка бросилась ему на шею! Кем-то верно подмечено, что девицы любят ушами… Будет вот так говорить и зачарует, заколдует! Стыдно, как я примитивен и скучен, когда раскрываю рот. Вот французы, сказывали, просто болтают о чем придется, и все у них получается легко и свободно. Конечно, мне бы не сюда надо… Черт принес меня! Ведь хотел же я с самого начала во Францию… В Париж надо! В Париж!..»

Когда Мандров, выговорясь, сделал значительную паузу, Яша спросил:

— Скажите, Марк, а никогда не кажется вам, что Штейнер… ну, как бы это выразиться, не знаю… шарлатан, что ли?

Мандров поднял толстые брови и посмотрел на Яшу с таким выражением, как если бы собирался боднуть его своей большой головой в крупных завитках будто из бронзы отлитых волос.

— Гм? У тебя такое впечатление? — спросил он, исподлобья разглядывая Яшу. — Мне казалось, ты меньше заражен этим современным пустым скептицизмом, более раскрыт для восприятия истины… Впрочем, шарлатаны существуют, их множество. Я даже склонен думать, что само существование шарлатанов есть способ, метод защиты истины от вторжения в ее пределы неподготовленных умов. Шарлатаны как бы отвлекают на себя тех, кто не в состоянии раскрывать для себя тайны мира сего. Одни из них, как пишет Чехов, способны пьянеть даже от помоев, считают истиной все, что туманится и блестит, и потому прилипают к шарлатанам; другие, напротив, считают себя настолько умными, что отвергают как шарлатанство все, что не укладывается в схеме их примитивных представлений, и тоже отходят… К истине, таким образом, путем естественного отбора допускаются лишь те, кто этого достоин. Вот почему в наши школы, школы духовных исканий, вход свободен всем и каждому без отбора и контроля…

У Яши было такое ощущение, словно поэт мягко, но сурово выдрал его за уши. Он почувствовал, что краснеет. Хорошо, что Мандров шел немного впереди и на него не глядел. Яша молчал. Надо бы что-то сказать, возразить или объяснить, но ничего дельного не приходило на ум.

— Но как же различать? — пробормотал он.

— Различать-то? Да очень просто… Шерше ля фам! Шарлатан всегда, заметь, действует ради собственной выгоды, и, рано или поздно, эта дамочка из-за его плеча высунет хищную мордочку…

— Выгода бывает не только материальная. Бывает ведь желание поклонения, славы, хотя бы известности, или… ради забавы…

— Конечно! Разве я сказал — материальная? Я употребил это слово? Извини, оговорился. Я имел в виду — своей выгоды.

— Вы так и сказали…

— Да, да, своей собственной. Может быть, не личной даже, но несомненно чьей-то! У иезуитов, например, личный элемент часто отсутствует, а шарлатанства сколько угодно. Если это выгодно ордену…

— А она всегда на виду, эта выгода?

Мандров пожал круглыми плечами борца.

— Видишь ли, друг мой, — сказал он, оборачивая к Яше большое лицо с яркими светлыми глазами, — неряха часто не видит грязи, но уборщица, которая изо дня в день скоблит, моет, увидит сразу же пылинку! Так и человек, изо дня в день скоблящий и очищающий свою душу, с первого же взгляда почувствует шарлатана. Как же иначе? Истреби в себе самом шарлатана, и все шарлатаны тут же раскроются перед тобой. Это и в искусстве, и в поэзии, например… Есть только один способ научиться отличать великое достижение от шарлатанской поделки: самому достигнуть вершин мастерства… В крайнем случае попытаться достигнуть, но попытаться трудом, отчаянием, слезами и потом!

Яша, все утро намеревающийся, не теряя времени, собрать манатки и уехать отсюда — полюбовался, и довольно! — с досадой подумал, что после такого разговора заводить речь об отъезде будет не совсем ловко. Пожалуй, Мандров о нем подумает как о легкомысленном оболтусе, ни к чему не способном, глупеньком прожигателе жизни. Несмотря на ревнивые догадки по поводу Сонечки, Яша относился к Мандрову с восторженным почитанием мальчишки, которого удостоил дружбой знаменитый цирковой атлет, и мнением его он дорожил чрезвычайно.

Должно быть, уловив в его виноватом взгляде отблеск этого чувства, Мандров широко улыбнулся:

— Впрочем, все наживное, жизнь все прилепит! Пустоты надо бояться, пустоты! Потому что лепить не к чему… Ну, славно пробежались, правда? Пойдем позовем Борю и — айда завтракать! Ты знаешь, — он ласково взял Яшу под руку, — я заметил, что та хорошенькая немочка с льняной косищей всегда спускается завтракать именно в это время, минута в минуту… Ну, надо же смотреть на что-то прекрасное, когда сидишь за столом, правда?

— Но она не одна, — грустно сказал Яша, вспомнив высокого господина, всюду сопровождающего красавицу. Он был молод, лицо и руки покрыты желтоватым африканским загаром. Кончики губ холодно и насмешливо приподнимались сверху, подбородок торчал, а светлые, почти белые глаза неприятно контрастировали со смуглой кожей и черными, гладко зачесанными волосами. — За ней, к сожалению, неотступно ходит какой-то Питер Мариц из Трансвааля…

— Ну, и черт с ним! Любоваться-то ею он не помешает… А до всего прочего, так для нас с тобой и без него дело безнадежное…

17

Борис Николаевич Бугаев, более известный под своим псевдонимом Андрей Белый, уже заканчивал завтрак, когда они пришли в ресторанчик при гостинице. Столик, за которым он сидел, был свободен, они подошли, поздоровались и сели. Белый сразу же заговорил, обращаясь к Мандрову. Глаза его весело сияли, тонкие руки поминутно вспархивали над тарелками, подобно вспугнутым птицам, речь была тороплива, несвязна. Он говорил с Мандровым так, будто отвечал на какие-то прежние мысли, известные лишь им двоим, не заботясь о том, слышат ли и понимают его другие, хотя при этом с нежной и преувеличенной ласковостью глядел на Яшу, ловя его взгляд. Яше казалось, что при этом он читает его мысли. Это очень смущало. Как и Мандров, Белый был поэт. Сонечка так же часто, как Мандрова, цитировала его во время своих поэтических разговоров.

Но Яша тогда уже чувствовал, что в некой незримой, никем не установленной, но тем не менее чтимой и признаваемой иерархии Андрей Белый значил куда больше, чем Маркиан Мандров. И если Мандров в этой иерархии мог претендовать, скажем, на титул барона, то Андрей Белый значил никак не меньше, чем принц крови. Преувеличенно восторженная улыбка, слишком пристальный взгляд, театральный взмах рук у другого любого могли казаться искусственными, наигранными, но у Андрея Белого они как-то странно вязались со всей его манерой двигаться, говорить и, как Яша понимал уже, были естественным средством самовыражения этого удивительного, необыкновенного человека. Он был как бы переполнен волнением и излучал его постоянно, заставляя окружающих тоже волноваться.

«Как странно! — думалось Яше. — Мне ведь совершенно неважно, что он сейчас говорит, я могу и не слушать его даже, а смотреть на него безумно интересно!»

Лукавый и услужливый официант стоял за его стулом и ждал, выражая своим видом бесконечное терпение, а Белый, возбужденно и восторженно улыбаясь, продолжал говорить, ласково трогая руку Мандрова:

— Дело не в этом, не в этом, не в этом! Просто Штейнер меня боится! Он обожает меня, я знаю, но вместе с тем он меня стр-рашно боится! Его страшат даже не вопросы, которые я несу в себе и на которые у него нет ответа, он человечески, духовно старается меня избегать, я это чувствую! — Он засмеялся преувеличенно весело и пристально заглянул Яше в глаза. — Вы знаете, неумеренные духовные упражнения, которым я предавался, не имея притом руководителя, вызвали такой поток праны!.. Понимаете? — он обернулся к Яше, расширяя и без того огромные влажные глаза. — Эти неконтролируемые потоки всемирной энергии опасны, крайне опасны! Чувствую, как она льется через меня, но не могу удержать, хотя прилагаю к этому гигантские усилия… Никогда не занимайтесь духовными упражнениями без руководства опытного учителя… Слышите? Гуру необходим, совершенно необходим!.. — Он снова обратился к Мандрову, задумчиво пощипывающему бороду. — Одно утешение, Марк! В любую минуту можно умереть. Стоит расслабиться, раскрыть руки… Одно лишь сознание этого дает огромное преимущество, не правда ли?

Он наконец увидел официанта, с подчеркнутой готовностью вскочил со стула, подписал счет, снял с вешалки шляпу и плащ. Стремительной, будто летящей походкой направился к выходу. У двери оглянулся, приветливо поднял руку с зажатой в ней шляпой, помахал и исчез.

Яша сказал Мандрову:

— Все же это сомнительное преимущество: иметь возможность умереть по своей воле…

— Ты полагаешь? Гм…

— У любого оно есть… Нет разве? Еще Гамлет говорит, что каждый может дать выход себе простым кинжалом…

— Это не то! Насилие над телом — совсем другое… То, о чем говорит Борис, это — выход на свободу из тюрьмы, а кинжалом — это побег. Причем безнадежный: схватят и заточат непременно!

— Так, по-вашему, жизнь — это тюрьма? — Яша засмеялся.

— Еще какая! — серьезно возразил Мандров. — Каторжная, братец! И каждый — в одиночном заключении. В темнице тела своего… Но привыкаем, забываем, что есть воля на свете. Да есть ли она, думаем? Даже начинаем любить свою темницу… Помнишь у Байрона? «И в тюрьме своей вздохнул…» А ты разве подумывал о кинжале когда-нибудь?

— Нет, — Яша засмеялся, — вот уж чего не было, того не было!

— Да, ты здоровый, сильный, веселый… Красивый парень! Это как бы комфорт. К тюрьме с комфортом легче привыкать, крепче привязываешься к ней. По себе знаю! Обаяние комфорта преодолевается с трудом. Я замечаю, скучно тебе здесь?

— Терплю, — весело ответил Яша.

Мандров хотел что-то возразить, но только вздохнул и наклонился над тарелкой. Среди съехавшихся на съезд искателей истины большинство составляли англичане и американцы. Поэтому завтраки здесь подавали обильные: каша, яйца, поджаренная ветчина, большие кружки какао на молоке. Свежий горный воздух и бодрое настроение способствовали аппетиту.

— Бон ляпети-и! — нараспев ворковал, встречая входящих, метрдотель, любящий свою работу. Он порхал по тесному залу, оживляя трапезу, разыскивая взглядом недовольные гримаски, бросался туда, выяснял, утешал, исправлял, добивался улыбок и выражал своим видом совершенное счастье, когда это ему удавалось.

— Мо-оэн, мо-оэн, гут аппетит! — расшаркиваясь, встретил он у двери ту самую прелестную деву, о которой безнадежно вздыхал на прогулке Мандров. Все тот же неизбежный Питер Мариц в гетрах, бриджах и приталенном пиджаке следовал за ней.

Яша толкнул Мандрова ногой под столом. Тот вскинул взгляд и тотчас распрямил спину, торопливо отер салфеткой масленые губы, обмахнул бороду и усы. Глаза его округлились.

Зал был переполнен, и метрдотель, увидя соколиным взглядом своим свободные стулья возле их столика, уже вел к ним красавицу и ее обожженного тропическим солнцем спутника. Яша не без юмора следил за тем, как меняется выражение мандровского лица. Зеркало бы ему, зеркало! Такое искреннее, такое плотское восхищение красотой проявилось в его лице, глазах и особенно губах! Кто бы подумал, что минуту назад они мудро философствовали о смертной природе земного бытия и о вечном бессмертии духа! На то он, очевидно, и поэт, чтобы перед ликом красоты забывать и о смерти и о бессмертии. А девица была действительно красива, и вблизи еще лучше, чем издали. У Сонечки тоже были и этот неправдоподобно нежный румянец, и прозрачная сочность еще не тронутых губ, и белокурая пышность волос, но куда там ей до этого чуда… Мандров, назвавший ее немкой, ошибся. Она была из Голландии — Катарина ван Гуттен или что-то в этом роде. Впрочем, по-немецки она объяснялась свободно и бойко, ничуть не хуже «Питера Марица», оказавшегося чистокровным немцем. Они родились, выросли и жили на берегу одной и той же прекрасной реки, которая в Голландии зовется Ваалом, а в Германии — Рейном. Яша мысленно окрестил ее Лорелеей.

Немец назвал себя Дитрихом Эккардтом. Он был журналист, представлявший здесь влиятельную кёльнскую газету, а до того много путешествовал, особенно по Южной Азии, только что вернулся из поездки в индийские Гималаи. Этим и объяснялся его густой золотистый загар.

— Искали Шамбалу? — пошутил Мандров. — Но, увы, не нашли?

Эккардт улыбнулся вежливой, холодной улыбкой.

— Может быть, и нашел, — возразил он.

— Так почему же ваша газета не поведала об этом городу Кёльну и всему миру? — спросил Мандров и посмотрел на девушку.

Эккардт, продолжая улыбаться, покачал головой:

— О, газеты публикуют далеко не все сенсации, о которых знают газетчики. Если б мы печатали все! Но сквозь фильтры редакции проходят только те вести, которые нельзя удержать. Либо, минуя эти фильтры, то, что необходимо, выгодно или полезно. Но непременно такое, во что люди могли бы поверить. Видите, сколько условий ставит моя профессия?

Мандров наклонил голову, давая понять, что полностью удовлетворен ответом. Ему не терпелось поболтать с прелестной собеседницей. Яшу рассуждения журналиста взбудоражили. Хотелось побольше расспросить, разузнать про его работу. Такое часто бывает во сне, когда смотришь на отходящий поезд и спохватываешься вдруг, что это твой поезд.

«Вот оно, дело мое! Как же я сразу не подумал!» И к Яше пришла уверенность, что судьба с самого начала вела его к этому делу. Еще в гимназии учитель словесности ставил его сочинения в пример четкого, краткого и ясного литературного мышления. Сколько раз в университете принимался он писать исторический роман, и начало было написано с блеском, товарищи подтверждали это, но надоедала огромность и монотонность работы. Эта задача подавляла его волю. Теперь он понимал, ему достаточно было этой случайной встречи, чтобы он понял: его призвание — журналистика! Краткая, хлесткая информация, сжатый в десятки строк репортаж, статья, фельетон. «Ежели вы талантливы…» — сказал ему Орленев. Вот в чем талант его! Как все открылось! Внезапность открытия поразила Яшу. Лицо и глаза его приняли, должно быть, восторженно-мальчишеское выражение, потому что Эккардт взглянул на него с насмешливым удивлением. Яша начал объяснять, что и сам надеется стать журналистом. Ему, правда, еще не пришлось себя испытать, но это — цель, к которой он стремится…

— Эта цель легко достижима, что же вы будете делать, когда достигнете ее? Жить бесцельно?

— Буду достигать успеха…

— Но это зависит не от вас. Вернее, не только от вас. На семьдесят пять процентов все будет зависеть от редактора, который может браковать ваши материалы, бросать их в корзину или печатать так, что они будут выхолощены. Успех — это морковка, которую держат перед мордой осла, заставляя его идти. Его никогда не достигнешь, а если такое происходит, то завтра с еще большей прытью побежишь за новой морковкой… Успех не может быть целью!

— Но вы-то, вы сами — как же?!

— Я выбрал эту профессию потому, что в ней заложен кратчайший путь к достижению цели, которую я имею, — пояснил Эккардт, — и эта цель достаточно крупна, смею уверить. Профессия журналиста — наилучшее, наиболее целесообразное средство для достижения этой цели. Как, впрочем, и всякая другая работа на земле…

— Но… а что же вы называете целью? — спросил Яша.

Эккардт промолчал.

— Поиск истины?

— А что есть истина? — подхватил Мандров. — Никто еще не ответил на этот вопрос!

— Совершенно верно, — согласился Эккардт. — Нет, я здесь не для поиска истины, а выполняю поручение моей газеты, которая, вам, быть может, это известно, принадлежит к социалистическому направлению. А в этом смысле учение Штейнера кажется редакции заслуживающим внимания…

— А вы, вам?

— О, мне тоже любопытно! Но если говорить откровенно, то… Я согласен признать существование духовного мира… Каждый немец, как замечено философами, с самого рождения одной ногой стоит в Атлантиде… Может, мы действительно уходим туда, в духовные сферы, потом возвращаемся. Почем знать? Но этим ли ограничивается связь миров? Мне думается, миры развиваются совместно и зависимо, но эта зависимость несознательна, она подобна химическим и биологическим процессам. Прогресс в одном мире отражается в другом неизбежно и неудержимо.

— Отсюда вывод… — пробормотал Мандров.

— Измените этот мир, и мир духовный тоже изменится! — сказал Эккардт, испытывая, как показалось Яше, искреннее удовольствие от своих слов. — Изменится человек, преобразится его духовная суть. Он войдет в духовный мир преображенным. Верните старых богов, и в мире духовном вместо христианского рая возродится Валгалла! Века и тысячелетия, конечно, должны пройти для этого. Но сам поворот к новому времени может быть мгновенен. И земля, мне думается, подошла к поворотному моменту. Если этот момент будет пропущен, если человечество не повернет свою жизнь, тогда переворот неизбежно произойдет в духовном мире. И горе земле, если это случится! Революция духа явится для земли катастрофой космических масштабов.

— Атлантида! — сказал Мандров.

— О, теперь больше, страшнее, огромнее будет все! Это произойдет и в наше время, если арийская раса не пробудится к действию, а будет барахтаться в своем бюргерском самодовольстве.

— И тогда — потоп?

— Потоп или пожар — какая разница, что за стихийные силы будут пробуждены к действию взрывом в духовном мире? Один буддийский лама высокого ранга, с которым я в его высокогорном монастыре имел беседу, сказал мне, что это все пустяки: пусть человечество погибнет, это не имеет значения в общем мироздании. Но я не согласился. В арийской расе есть много хорошего, за нее стоит побороться… Мне очень близка по духу поправка, которую Фауст вносит в Евангелие от Иоганна: «В начале было дело!» А дело — это борьба!

За разговором застолье промелькнуло почти мгновенно. Яша хотя и слушал внимательно, но был настолько взволнован мыслью о возможном своем призвании, что во всем теле ощущал зуд и сердце по временам начинало бешено колотиться.

До лекции оставалось достаточно времени, да Яша и не стремился особенно быть аккуратным. Он прошел на почту. Там нарочито небрежным почерком (признак талантливой натуры), но изысканно вежливым и лаконическим стилем написал три одинаковых письма в редакции трех крупнейших русских газет с предложением своих журналистских услуг, а также просил сообщить темы, которые могли бы заинтересовать уважаемую редакцию, и т. д.

Он немного задумался, какой написать обратный адрес, взгляд его упал на дилижанс, ожидающий на площади пассажиров, он решительно написал: «До востребования, Париж, Франция». «Пора уже удирать отсюда! Что я так привязался к этой зауми! Слушать лекции обо всем, что в конечном счете оказывалось ничем… Раскрывать тайны, которые в итоге и после раскрытия оставались тайнами, где все шло к бесконечности, а бесконечность сводилась к нулю… Нет и нет! Пусть поэты пляшут вокруг всего этого, а с меня хватит! Хватит с меня тумана! Хочу ясности, хочу жизни!»

В Париж! В Париж!

18

В это же самое время, после долгих мытарств и начальственных глупых разносов, переходящих от грозных воплей к отеческим увещеваниям, Василий Михайлович Крылов, пребывавший, так сказать, во взвешенном, безместном состоянии, осел наконец в должности начальника маленького, затерянного средь лесов и болот железнодорожного полустанка Свищево.

Скорые поезда пролетали мимо, пассажирские останавливались на три минуты. Стрелочники пили горькую, в пьяном виде буянили, помощник, женатый и многодетный детина лет тридцати с небольшим, как выяснилось, водил шашни с барышней-телеграфисткой, из-за чего жена его устраивала скандалы с воплями и нелепыми угрозами. Телеграфисточка-то была, пожалуй, ничего себе, мордашечка… С ней Василий Михайлович и сам поначалу замыслил было завести интрижку, но место — увы! — как выяснилось в тот же день, было занято рослым, красноносым отцом семейства с лысиной на макушке. И нос, и лысину, и резкий, по-утиному крякающий голос своего помощника Василий Михайлович сразу же невзлюбил, сочтя его человеком вздорным, ничтожным, и подумал, что полагаться на него ни в делах, ни в дружбе невозможно. И впрямь оказалось, дела на станции запущены до крайности.

В довершение ко всем райским блаженствам, были здесь мокрый, глохнущий лес, строения с облупившимися стенами, снятый с колес старый вагон, в котором летом жили сезонники, а осенью и зимой — мелкое лесное зверье, заколоченный за отсутствием лавочника буфет, кирпичная, давно не чищенная уборная, за нею грязная дорога и переезд со скрещенной надписью «Берегись поезда», которую некие озорники, закрасив несколько букв и подписав новые, переделали в совершенно непристойную.

От предшественника, убитого спьяну на охоте приятелем, Василию Михайловичу досталась маленькая квартирка с ободранными обоями и прогнившим полом, ящик старых журналов в чулане, скрипучий диван и служанка Таня — длиннотелая, конопатая девушка, дважды в неделю приходившая для уборки и постирушки за четыре рубля в месяц. Тоскуя по вечерам, Крылов подумывал даже, а не сойтись ли ему тайным образом с этой Танечкой, прибавя к жалованью ей три, а то и пять бы рублей, — не жалко. Она со своей безответной, коровьей какой-то покорностью, пожалуй что, и согласилась бы, а быть может, и обрадовалась, но…

«Нет, нет, нет! Это уже конец всему! Это значит, Василий Михайлович, что жизнь твоя рухнула бесследно и окончательно! И зачем ты ее прожил — никому не известно!» — отвергал Крылов грешные мысли. Лез в ящик, доставал журналы, листал часами толстые страницы «Мира искусства», разглядывал блеклые и нескромные красочные репродукции, читал заумные статьи, повествующие о манящих и загадочных вершинах духовных исканий человечества, напечатанные под ними, и, устав от чтения, подолгу глядел в пламя оплывающей казенной свечи, распространявшей по квартире запах вагона третьего класса.

Собрался он было написать Благонравову, впрочем начал уже писать письмо в этаком веселом, даже ерническом тоне, напоминая о сумбурном ночном разговоре в вагоне, о дерзких мечтаниях, подогретых шустовским коньяком, но не дописал. Застопорило. Обозлился и разорвал все в клочки. А себе сказал беспощадно и цинично: «Попал, братец, в дерьмо, так не протягивай руку, прося вытащить. Сам выбирайся!»

А из пламени толстой свечи выглядывал черт во фраке, танцующий на белом полотне экрана, щурил бесстыжие глаза, ухмылялся и манил остреньким коготком…

«Купить бы самому аппарат, из-за границы выписать. Научился снимать — это я бы в два счета!.. — размышлял Крылов. — И можно было бы такую киноленту снять! Тут же, в деревне, мужиков поставить, сказать, что делать… Заплатить, на водку дать, — что угодно изобразят. Загадочное бы что-нибудь снять, в духе времени — мистическое… Или из Пушкина: «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца…» Вот только бы аппарат достать!»

Но аппарат стоит денег. А те денежки, на которые можно было бы его купить, — фьють! Улетели! Пропиты, проедены в роскошных ресторанах, разбросаны на подарки дорогим и жадным потаскухам!.. Посмотрел на всякий случай объявления: нет ли синема аппаратов? Вот «Е. Краус: фотогр. аппараты, бинокли, зрительн. трубы, микроскопы…», «Георгий Жемличка и К°: автомобили, велосипеды», «Павел Буре — часы…» «Есть у меня «Павел Буре», ничего себе часики. А синема — нет…» Зевая, посмотрел фотографии: умер Победоносцев. Слава тебе, господи, наконец! Убит черносотенцами редактор Иоллос: «Русские ведомости». Этого-то за что? Пять женщин выбраны депутатами в финляндский сейм. Одна — хорошенькая, одна — рожа. Остальные так себе… Если уж баб выбирать, так покрасивее, черти!

Со двора донесся истошный и угрожающий женский вопль. Затем в дверь соседнего домика, где квартировала телеграфистка, начали дубасить чем-то тяжелым — поленом или топором.

— Открой, открой, сучка! Дрянь поганая, шлюха! Отвори! Все равно сломаю дверь, порублю топором! Ничего мне не будет, я в своем праве! Отвори, гадюка подколодная!

«Опять эти бабы!» — с досадой подумал Крылов и пошел наводить порядок.

Приземистая фигура в полушалке действительно размахивала топором, но в дверь лупцевала пока что ногами. Крылов со своего крыльца закричал увещевательно:

— Госпожа Олиференко! Немедленно прекратите безобразие! Я этого не потерплю, извольте заметить!

— Он не потерпит! — взвизгнула она в ответ, оборачиваясь к нему. — А разврат терпеть-покрывать?.. Нет, извините, начальство и тебя по головке не погладит за это! Если уж я до него дойду, так вы все здесь костей не соберете! Уйди!.. — завизжала она и замахнулась на приближающегося топором. — Не мешайся! Я в своем праве, раз я законного мужа своего с этой шлюхой застигла! А-а-а-а! Попались! — злорадно завопила она истошным голосом, с маху долбя сапожком в потрескивающую дверь. — Я вам покажу любовь! Вы у меня света невзвидите!

— Мадам! — сурово обратился к ней многоопытный Крылов. — Вы же знаете, что по высочайшему повелению положение железных дорог приравнено к военному. Если у вас есть жалоба, излагайте ее законно. Самовольных же действий не потерплю!

— Ну и не терпи! Подумаешь — начальник! Усы стрелками! Испугал… Я в своем праве!

— Мадам, — продолжал Крылов, понижая голос, — я ведь стрелочника кликну, он к вам применит силу! Свяжет, а утром отправим с протоколом в арестантском вагоне. Это нам пара пустяков! — Говоря это, он краем уха слышал, что в темном и молчащем домике, где жила телеграфистка, происходит скрытое движение — возня не возня, но какой-то шорох, скрип, будто осторожно передвигают мебель. — Так что настойчиво советую вам, Госпожа Олиференко, не срамиться, идти домой, а всякие там подозрения и прочее выяснить-с наедине!

— Да ведь не живет он со мной, голубчик Василь Михалыч, — плачущим голосом закричала она, испуганная перспективой попасть в арестантский вагон. — Который месяц уж не живет! Разве же мне не обидно? Ведь я законным порядком с ним обвенчана, в Демьяновском храме хоть сейчас свидетельство можно спросить. Обхаживала, обстирывала его, себя не помнила, детей ему нарожала! Разве же это справедливо? Ведь раньше-то он меня и ласкал всяко, а теперь: домой вернулся, носом своим длинным к стене и спать, будто меня и нету! Как с колодой сплю!.. Ну что же мне делать, Василь Михалыч, научите в таком случае! Ведь я тоже живой человек, у меня все как следует… Я так не могу…

— Ну, сударыня, — разводя руками, начал было Крылов, но в это время из тени, отбрасываемой высокими станционными соснами, вышел сам Олиференко как ни в чем не бывало, только пальто его было застегнуто не на те пуговицы, отчего одно плечо возвышалось над другим.

— Что такое, что происходит? — закрякал он удивленно. — Клавденька, ты опять безобразишь? Ну что с тобой делать?

«В окно выскочил, сукин сын!» — подумал Крылов, но уже без прежней ненависти, а даже с восхищением или, вернее сказать, с веселым сочувствием, что ли…

— Где ты был? — закричала супруга. — Я видела, я знаю, мне люди сказали, негодяй, убийца проклятый! Что же ты со мной делаешь?

— Э, в самом деле, Александр Евстафьевич, где это вы так поздно? — строго спросил Крылов. — Ну нельзя же… Супруга, гм, беспокоится…

— На семафор бегал! — солгал бесстыжий Олиференко, не моргнув глазом. — Иван, э-э-э, изволите видеть, сказал, что тросик перетирается, как бы не было беды… Он только сегодня вечером заметил, подлец, так я обеспокоился посмотреть, выдержит ли? А то ведь случись что нам по шапке дадут! Я и побежал сразу взглянуть…

«В соучастники берет, морда!..» — беззлобно подумал Крылов. Что тросик еле дышит, он заметил еще позавчера сам и тогда же сказал Олиференко об этом, приказав заменить.

— Ну и как там… с тросиком? — спросил он.

— Завтра заменим! — ответил Олиференко.

— Может, сегодня бы, до утреннего поезда?.. Вы бы приказали Ивану…

— А он уже тово! — весело откликнулся Олиференко.

— Пьян?

— В стельку!

— Скотина…

— Совершенная! Штрафануть бы его, Василий Михайлович, но боюсь, как бы поджога не произвел в отместку. С ними теперь знаете как — совершенные разбойники!

Супруга слушала их, скривив губастый обиженный рот. Олиференко взял ее под руку:

— Пойдем, Клавденька… Ха-ха-ха! Да ты с топором!.. Ты тоже разбойница у меня! Пойдем…

Они молча сошли с крыльца. Крылов оставался стоять, закурил папироску, слушая, как удаляются по хрустящему весеннему ледку их шаги.

Луна совсем почти зашла за деревья. Над полотном железной дороги сияло в небе созвездие Ориона. Глядя на звезды, яростно мерцающие в бесконечной дали, как будто изливающие оттуда гнев на беспутство и бессмыслицу человеческой жизни, он снова горестно подумал о своей судьбе, которая вот уже сорок восемь лет несет его по стремнинам, бросая из стороны в сторону, то вознося, то унижая, не принося ему ни покоя, ни умиротворенности…

— Ой, ушла она? — робко спросила телеграфистка, выглядывая из двери в наброшенной прямо на ночную рубашку толстой байковой шали. — Ах, Василий Михайлович, как вы ее быстро утихомирили, спасибо вам. Сразу видно — настоящий мужчина!

— Н-да, извержение вулкана… — пробормотал Крылов и подумал, что эта телеграфисточка все-таки чертовски соблазнительна! Он подошел поближе: — И что же, давно она так?

— Ох, что она тут до вас проделывала, сил никаких нет! Она ведь буйная сумасшедшая! Ей-богу, похлопочите, Василий Михайлович, чтобы ее в сумасшедший дом отправили! И еще эта подлая баба — стрелочникова жена Аскитрия ее настраивает, плетет и плетет про меня всякие небылицы… Представляете, я только разделась, умылась, хотела перед сном помолиться, как вдруг этот ужас! Бр-р! Она, правда, пришла с топором? Господи, убить же могла! Я читала в газетах, был такой случай… И представляете, ослы эти — присяжные — оправдали злодейку! Нет, жить в такой глуши одинокой девушке — это ужасно, Василий Михайлович!

— Да, действительно… — пробормотал Крылов. — Но вы бы, Лизавета Андреевна, и в самом деле, это самое, поосторожнее как-то…

Барышня всплеснула руками:

— Ах, ну неужели же вы ей поверили? Ну, ей же богу, мне просто жалко ее, а то я бы мигом в суд на нее!.. Даже обидно, Василий Михайлович… Такой интеллигентный мужчина и вдруг поверили тому, что болтают эти грязные бабы! Господи! Да я еще ни о чем таком и понятия не имею, не то что… Я могу медицинское удостоверение взять, что я еще невинная девушка! Мне Иван Ефремович в любой момент напишет, стоит попросить!

— Конечно, напишет, написать — пара пустяков… — буркнул Крылов, неожиданно ощутив после ее слов какую-то брезгливую к ней неприязнь. — Но, вы знаете, свидетельства свидетельствами, а все же… Ну, надеюсь, вы понимаете меня?

— Ах, ну вас всех… Как все это скучно! — вздохнула барышня. — Просто взяла бы и утопилась со скуки… Правда! Ну, спокойной ночи, Василий Михайлович.

— Спокойной ночи, — сухо поклонился Крылов.

Телеграфистка исчезла, а он пошел к своему дому, не спеша и хрустя по замерзшим лужицам.

«Не-ет, что бы там ни толковало всякое дурачье, а именно бабы всему виной! Шерше ля фам, мать их так! — размышлял он, входя в жарко натопленный дом. — Ведь не спутайся я со своей чертовой разлюбезной певичкой, разве б допустил, чтобы те черти клетчатые паровозы заморозили? И вагоны не загнали бы в тупик, и с балластом вся эта чехарда не повисла бы мне на шею!.. И с купчишками-жалобщиками я бы уж сам как-нибудь разобрался… Эх, да что говорить! А эта-то какова, а? Вы подумайте, утопилась бы! Ну и топись, дьявол с тобой! Так и надо, топить вас, шлепохвосток! В сейм еще их выбирать… я бы вам показал сейм! Молодец Стенька Разин! Раз — и готово! И за борт ее, в набежавшую волну!»

Тут ему снова пришло на ум, что сюжет со Стенькой и персидской княжной и в самом деле не плох. В воображении стали рисоваться казацкие, ярко расписанные по бортам корабли, только что вернувшиеся из набега на Персию, обветренные бородатые рожи, пестрые шелка и серебряные чаши, навалом лежащие у бортов, какой-то голый, загорелый, задрав колом торчащую бородищу, натягивал на могучие телеса полосатый бухарский халат, тот трещал, разрываясь, а ватага весело ржала, на него глядючи… И еще два молодца лихо рубились кривыми саблями, а сам атаман снисходительно щурил глаз на их молодецкую потеху, лениво лаская прильнувшую к нему черномазенькую бабенку с лукавыми персидскими глазками… Чудились еще какие-то бородатые лица, бросавшие угрюмые и завистливые взгляды на атамана, разомлевшего от любви… Тихо шептались они, и вспыхивали в воображении надписи, говорящие о том, что Стенька — пропащий человек, что его надо спасти, пока он окончательно не погиб.

«Вот это действительно была бы русская, истинно наша картина! И самое главное — в духе времени! После восстаний да после всех бунтов и побоищ именно про Стеньку и будут смотреть! А я-то, дурак, — мистику. Кому нужна теперь мистика, кроме наших оголтелых писателей? Благонравов про «Уголино» чего-то там толкует… Кто его знает, в России, это «Уголино»? А Стеньку — все помнят! Надо, надо написать Благонравову, предложить. А снять — пара пустяков! Я сам сниму! Возьму и сниму!» — радостно подумал он, потирая руки.

Взявши тут же лист плотной глянцевой бумаги, красиво разграфленной синими и красными полосами, он написал наверху: «Стенька Разин и персидская княжна». Чуть пониже, там, где другие писатели ставят обычно «роман», или «комедия», или «картинки наших провинциальных нравов», или, как Н. В. Гоголь, «быль, рассказанная дьячком N-ской церкви», он написал то, что еще никогда, никем до него на Руси не писалось: «Сценариус».

19

Впрочем, ошибаемся! «Сценариусами» издавна назывались те самые общие наброски сюжета и действующих лиц, которые составляли драматурги перед тем, как взяться за сочинение пьесы. Теперь это называется план, что ли, или либретто, или авторская заявка… Шут его знает, как оно теперь называется. Но в те времена это называлось «сценариусом». В устной речи, конечно. Заявки в те времена авторы не подавали, замыслы свои в письменном виде никому для одобрения предварительно не показывали, писать же это слово в черновиках не приходило в голову даже великому Островскому. Крылову, поди ж ты, пришло! По неопытности и вспыхнувшему внезапно рвению. Итак, будучи наслышан о том, как действуют драматурги, он и решил прежде сочинить сценариус, а потом уже по нему сочинять это самое, которое для картины, как бы его назвать? Пьеса не пьеса, ну изложение действия, что ли?

Итак, написав это новое слово, Крылов с энтузиазмом отдался сочинительству. Сочинял он запоем, черкая и переписывая, каждую вольную от неотложных железнодорожных занятий минутку отдавая бумаге. Казачью ватагу в массе он описал запросто, а вот имена сподвижников — хоть убей его черт! — забыл! Ну никого, ни единого не помнил, кроме Фильки, про которого в песне говорилось: «Филька, черт, — пляши!» И Фильку этого, весельчака, плясуна, забияку, он старательно описал. А как же звали того самого близкого Степану Тимофеевичу атамана? Ну вылетело из дырявой башки, и все! Лез на память почему-то все время Иван Кольцо, хотя и помнил Крылов, что Иван Кольцо был совсем в другой казачьей дружине, при другом Тимофеевиче — Ермаке, который Сибирь открыл. А вот этот, разинский-то сподвижник? Что-то похожее на Ивана Кольцо, но не так, не так он назывался! И Василий Михайлович оставлял в рукописи пробелы, надеясь заполнить их потом, посмотрев у Костомарова, когда будет случай.

Разумеется, и вдохновенное состояние, и сосредоточенное писание его были замечены подчиненными. Возникло даже некоторое недоумение. Стрелочники, впрочем, пить от этого не перестали, Олиференко и телеграфистка продолжали липнуть друг к другу. Похмыкали, поудивлялись, высказали нелепые и глупые предположения — и тем кончилось. На третий день напряженной работы измаранная рукопись была наконец закончена. Теперь ее надо было не спеша переписать и с умным предисловием послать Благонравову.

Но в это самое время российскому самодержцу Николаю Александровичу Романову, как на грех, пришло в голову провести третью неделю поста в монастыре, известном своими святыми обычаями, посоветовавшись со старцами о делах государственных, помолиться со всем своим семейством, как и надлежало, по традиции, русскому православному государю. А может, и не ему это пришло в голову, а советчикам, пекущимся о поддержке подмоченного престижа государственной власти, но, как бы там ни было, по всем дорогам, вдоль которых намечалось движение царского поезда, были разосланы верные воинские части, а на станции направлены усиленные наряды для предотвращения возможных попыток террористов покуситься на драгоценную жизнь. На полустанок Свищево тоже прибыл наряд во главе с корнетом Цирхиладзевым, переведенным в жандармы из гвардии за карточные долги и дебоши.

И началась такая кутерьма, что только успевай поворачиваться! Первым делом Цирхиладзев набил морду стрелочнику Ивану, и без того крайне недовольному жизнью; во-вторых, он как ястреб кинулся на телеграфистку, совершенно этим деморализовав беднягу Олиференко; в-третьих, поселясь на квартире Крылова, он тут же в пух и прах проигрался ему в карты и, не желая отдавать проигранное, стал зло и мелочно мстить, придираясь по пустякам, грозя доносами и напуская на себя ревностно-служебный вид.

Тут уже Крылову небо показалось с овчинку. Он не то чтобы переписывать набело — не помнил даже, куда засунул свою злополучную рукопись. Да и сам творческий порыв, толкнувший его на подвиг во славу русского кинематографа, казался теперь затеей никчемной, глупой и мальчишеской.

20

Рельсы таили в себе угрозу.

Мерный постук колес на стыках не казался царю ни спокойным, ни убаюкивающим… Казалось, он повторяет и повторяет слова о неистребимом и страстном желании многих (ему говорили об этом почти ежедневно), очень многих людей расправиться с ним.

«Ни-тро-гли-це-рин, ни-тро-гли-це-рин…» — говорили рельсы на подъемах пути.

«Пи-рок-ксилин… Пи-рок-силин…» — пыхтел паровоз.

«Динам-и-ит!..» — разносился протяжный гудок.

И обычно спавший очень мало, Николай Романов в дороге почти не спал. Он встал еще до рассвета, принял душ, выпил горячего калмыцкого чая, взбитого с маслом, поговорил за чаем с тибетским лекарем Бадмаевым, также встававшим ни свет ни заря, и теперь стоял у окна, глядя, как проплывают мимо в мглистом рассвете серые, унылые дали земли, хозяином которой он называл себя по милости божьей. Леса, леса, косогоры, дороги, размытые мокрой весной, черные избы деревень, черные колокольни деревянных церквушек на холмах, заплаты убогих пашен…

Томительная скука охватывала его каждый раз, когда он думал об этой безнадежной земле. Он угрюмо курил, ощущая ее давящее присутствие. То, что ему ценой небольших потерь удалось справиться со смутой, охватившей страну, не радовало его. Как всегда в такие минуты, он обращался мыслями к печальным и унизительным событиям его царствования и к тем людям, которых он полагал прямыми и косвенными виновниками своего унижения.

Вечером они долго обсуждали с Алике возмутительное поведение великого князя Николая Николаевича, пожелавшего на старости лет обвенчаться с разведенной женой герцога Лейхтенбергского Анастасией Николаевной, не желающего понять, какую пищу толкам и пересудам дает он этим поступком.

— Il est malade![4] — сказала про него мама.

Жена, пожалуй, определила его более верно: «The rascal!»[5]

С болью и огорчением Николай Александрович вспомнил, как происходил тот решающий разговор в Гатчине, в домике у моря, когда они вдвоем — длинный, бледный, кричащий, как раненый орел, Николай Николаевич и тихий, вкрадчивый, бархатный Сергей Юльевич Витте — окрутили его, заморочили, силой вынудили подписать Манифест. Пугали республикой, убеждали, что все потом можно повернуть вспять: «Манифест — это еще не конституция, ваше величество!» Николай Николаевич снова и снова подсовывал телеграмму от Вильгельма II с предложением выслать крейсер, чтобы вывезти на нем в Германию царскую семью. Испугали. Подписал. А теперь в Думе крикуны вопят: «Нет, это — конституция!» И в газетах пишут: «Конституция!» А Столыпин на это: «Ничего пока нельзя поделать, ваше величество!»

И обычная неутихающая злость его по отношению к революционерам отошла на второй план, уступив место холодной и столь же болезненной ненависти к тем, кого по незнанию считали самыми близкими ему людьми, но кто в действительности были злейшие его враги.

Хитро и незаметно, как Витте, дерзко, как Столыпин, они возникали рядом, накладывали на его руки железные свои пальцы, нежно и властно отстраняли от управления государством, подавляя его волю своей, превращая в символ, лишенный реальной силы.

Николай Александрович был убежден, что нынешняя волна смут есть следствие масонского заговора, ловко управляющего действиями политических партий с помощью невидимых нитей. Кое-какие подтверждения этому он получал время от времени из разных источников. Председатель «Союза русского народа» Дубровин сообщил ему, что, по собранным «СРН» доказательствам, Витте — третий по значению масон России. Кто же два первых, невидимые?

Откуда пристально следят они за всем происходящим, через кого и как передают центральным комитетам таинственные приказы, свою беспощадную волю? Он и сам был посвящен в масоны, введен в ложу, участвовал в ее собраниях, но кто скажет: была ли то истинная ложа или фальшивая, созданная для прикрытия тайных, истинных лож?

С большим трудом удалось отделаться от Витте. Лучше ли стало? Теперь рядом с ним стоит, затмевая, могучая и властная фигура Столыпина, которого уже называют чуть ли не вслух диктатором. Чуть ли не официально: в газетах!

Витте вынудил его подписать Манифест, склонил к позорному договору в Портсмуте, растил идею конституционного правления. Столыпин заигрывает с октябристами и кадетами, защищает их мерзкое двуличие, пытается прибрать к рукам. К своим рукам? Кто знает, может, он мысленно видит себя в роли президента республики? На октябристов и еще менее на кадетов полагаться нельзя: скрытые республиканцы. Люди, преданные монархии, видят это! Ему вспомнилось недавнее убийство Герценштейна — видного кадетского деятеля в Первой Думе, и он с удовлетворением подумал, что это хорошо. Пусть знают! Не менее хорошо было бы также, если б, в свою очередь, революционеры убили Столыпина. Мысль эта сегодня пришла в голову ему во второй раз, и он понял, что от этого вязкого желания уже не отделаться.

К смерти других людей Николай Александрович относился легко. Он, разумеется, говорил окружающим, говорил и себе, обращаясь к дневнику, что ему жаль бедняг, раздавленных на Ходынском поле в день его коронации, жаль несчастных солдат и матросов, погибших под Цусимой и Порт-Артуром, жаль даже тех мастеровых, которые были расстреляны на Дворцовой площади по его повелению. Он слал сочувственные письма вдовам губернаторов, убитых революционерами, назначал им пенсии, помогал их родственникам, но искреннего сочувствия никогда ни к кому не испытывал…

Смерть шла рядом с ним всю его жизнь, не меняя ее, а, напротив, часто избавляя от неприятных или надоевших ему людей. Когда умирал или погибал кто-то из приближенных, он знал, что найти ему замену совсем нетрудно, так как его окружала толпа людей, жаждущих близости с ним. Даже смерть дяди, великого князя Сергея Александровича, убитого террористом Каляевым, не тронула его душу. Напротив, он ощутил что-то вроде облегчения при этом известии, так как с ним был связан один из неприятнейших моментов его царствования — давка на Ходынке, которую он считал в глубине души мистической причиной всех последующих бедствий царствования. При встрече с Сергеем Александровичем он всегда вспоминал свои отвратительные ощущения, которые испытал, слушая рассказы о подробностях этого «an unhappy incident»[6].

В глубине души царь был суеверен. Он много читал по теософии и оккультным наукам. Встречался со знаменитыми мистиками, в том числе и с известным французским кабалистом Папюсом. Присутствовал на магнетических и спиритических опытах, верил в духов и существование тайных сил, управляющих земной жизнью. Об этом он мог подолгу разговаривать, не утомляясь, охотно слушая рассказы других Это ненадолго рассеивало серую скуку.

Полтора часа, проведенные перед рассветом с Бадмаевым, они проговорили о Шамбале — таинственной стране, скрытой глубоко под землей, где свет не имеет источника, где люди достигли высочайшей мудрости и такого духовного самосовершенства, которое делает их богоравными. Воля правителей Шамбалы управляет человечеством, готовя его к решающей битве с силами зла, час которой близок. Семя, которое породит Майтрейю — вождя обновленного человечества, уже зреет в ком-то из живущих ныне людей.

Бадмаев рассказывал, что тайна Шамбалы многие столетия хранилась в буддийских монастырях, но знали о ней лишь монахи, достигшие высших степеней посвящения. Кольцо астрального света, висящее над одной из священных вершин в Гималаях, до этого столетия оставалось замкнутым, давая понять, что об этом говорить не дозволено. В конце прошлого века кольцо разомкнулось. Часть тайны может быть поведана людям. Вместе с тем это знамение того, что Час Великого Искупления близок…

По недостатку ли сказок, рассказываемых другим в детстве, по надоевшему ли обилию вокруг себя людей практических и здравомыслящих, или по особому устроению ума, но такие разговоры действовали на Николая Александровича освежающим образом. Он не только верил во все эти бредни, но старался и следовать им. В частности, ему представлялось особенно важным установить духовную связь с властями Шамбалы, узнать их волю, передать им свою.

В интимной беседе Папюс сказал ему, что к человеку, жаждущему установить связь с тайными силами, будет непременно послано этими силами другое лицо, способное сноситься с невидимым миром духов, ибо эта связь только таким образом и может быть установлена. Нечто вроде Вергилия, сопровождавшего и оберегавшего Данте в его путешествиях по загробным сферам. Такой посланец, по мнению Николая Александровича, уже явился. Это был не Вергилий, а малограмотный сибирский мужик, в прошлом судившийся за конокрадство, ныне же признаваемый некоторыми архиереями за святого и чудотворца, Григорий Ефимович Распутин, принявший по царскому повелению фамилию Новых.

С ним и рассчитывал встретиться Николай Александрович, едучи в Саровскую пустынь, где тот говел. Этой встрече он придавал большое значение, надеялся на нее и думал, что она поможет ему выйти из нынешнего политического кризиса. Причиной кризиса были дебаты в Думе. Вторая Дума оказалась еще хуже Первой. Депутаты говорили возмутительные речи, разносившиеся потом газетами, отклоняли важные законопроекты, поднимали вопросы, о которых два года назад и шепотом-то не смели упоминать. Подливали масла в огонь еще не до конца потушенной революции. А главное — отказывались утверждать бюджет, представленный правительством. Левые в блоке с кадетами составляли большинство. Проголосуй они против займа, Франция денег не даст. А больше взять негде. В глубине души царь считал (об этом же ему толковал и Григорий Ефимович при последней встрече), что полезней было бы для него в нынешней ситуации крепить связи с Германией, а не с Францией, и уж тем более не с лицемерной Англией. Но ни у Вильгельма, ни у его престарелого союзника таких денег, какие нужны были, не оказывалось. Немцы предлагали взаимно развивать торговлю и промышленность, — хороша взаимность, ничего не скажешь! Вильгельм даже настаивал в письме на том, чтобы перестроить Варшавскую дорогу на три колеи для скорейшего грузооборота, напоминал, скотина, о примере Петра Великого, преобразившего Русь, опираясь на немцев, а денег дать не хотел. Это — во-первых! А во-вторых, кабальный союз грозил осложнениями внутри страны, порождал недовольство русских купцов и промышленников, которым грозила немецкая, хорошо всем знакомая, сокрушительная конкуренция. Не миновать, выходило, вязать союз с французами. Французы деньги давали, но Дума ложилась поперек дороги. Столыпин считал, что эту Думу надо разогнать, придравшись к связям левых депутатов с нелегальными организациями (охранное отделение готовило материал для этого), немедленно выбрать новую, по новому избирательному закону, с таким расчетом, чтобы она всегда шла вместе с правительством. По проекту этого нового избирательного закона самой влиятельной партией, предполагалось, станут октябристы. Тоже не сахар, но Столыпин уверял, что с ними договориться можно. Октябристы представляют крупные торговые и промышленные фирмы. Боясь возможного союза с Германией, они будут поддерживать политику правительства и вместе с правыми составят надежное большинство, даже если кадеты станут голосовать против…

Из министров царя в этом путешествии сопровождал только барон Фредерикс, который был всегда приятен ему. С ним было легко, он никогда не говорил неприятных вещей, прикрываясь сознанием тяжелого долга, а был всегда любезен, остроумен и весел. На него было приятно смотреть, приятно слушать.

Увидев его, Николай Александрович улыбнулся и поманил, приглашая к себе. Фредерикс подошел, и они поздоровались.

— Вам уже рассказывали, ваше величество, последний анекдот, который случился в военном министерстве? — любезно спросил Фредерикс.

Царь улыбнулся, предвкушая забавный рассказ.

— Нет, не слышал, расскажите, пожалуйста.

— Бутович… Это, ваше величество, тот самый несчастный супруг из Киева, вы о нем несомненно слышали…

— Да, да…

— Приехал он в Петербург жаловаться на Сухомлинова, что тот жену у него отбивает. И сразу — в военное министерство, к Поливанову. А Поливанов накануне получил угрожающее письмо от террористов о том, что они приговорили его к смерти.

— Ну, ну… — улыбаясь, кивнул царь, — про письмо я слышал, мне докладывали…

— Ну-с, Бутович — человек шумный, оскорбленный, чувствительный… При виде эполет и шпор вспомнил снова свою обиду, разрыдался, вскипел, бежит по коридору, плача и угрожая. Служители бегут за ним, кричат: «Ах, ах! Куда? Кто? Почему?» Поливанов, услыша шум, вообразил, что это террористы прибыли по его душу, и в заднюю дверь бежать…

— Ха-ха-ха! — засмеялся царь.

— Вся соль анекдота, ваше величество, в том, что Бутович, видя убегающего Поливанова в спину, бросился за ним, но застрял в двери. Задняя дверь узка оказалась.

— Он такой толстый?

— Он отнюдь не толст, но рога не пустили, ваше величество, — с тонкой улыбкой пояснил Фредерикс — Уж больно они у него развесисты…

Царь снова засмеялся, но тут же нахмурил брови.

— Анекдот хорош! — сказал он и вздохнул. — Однако жаль мне бедного Сухомлинова. Благороднейший человек!

— Прекрасный был бы военный министр, ваше величество! — воскликнул Фредерикс, угадывая мысли царя, которые, впрочем, знающему человеку угадать нетрудно было.

Царь молча пожал плечами.

Фредерикс, выждав немного, заговорил снова, уже серьезно:

— От военного министра, ваше величество, ждешь прежде всего солдатской преданности, а генерал Редигер подчас удивляет, если не сказать больше. Намедни в Совете министров он вдруг в лицо и весьма, знаете, дерзко так сказал Столыпину: наша армия не учится воевать, а служит вам!

Царь нахмурился.

— Столыпин мне этого не передавал…

— Петр Аркадьевич просто не хотел вас тревожить… Конечно, это было сказано сгоряча, но…

— Разве борьба с внутренними врагами не есть долг армии?

— Именно так Петр Аркадьевич и ответил Алексею Федоровичу. Алексей Федорович взял эти свои слова обратно, но потом это как-то вышло за стены Совета. В думских кулуарах был по этому поводу разговор. А Дума — это такой… цветник благоуханный… — И Фредерикс вздохнул, разведя руками.

— Вы знаете, — сказал царь, — мне донесли, что некоторые думские депутаты тайно обращались к французскому правительству с просьбой не давать мне заем!.. Каково это? А?

— Прямая государственная измена, ваше величество!

Царь снова пожал плечами, ничего не ответив.

— Если вы позволите мне выразить мнение, ваше величество, — продолжал Фредерикс, — и не сочтете мои слова за речи бунтовщика, ха-ха, я бы сказал, что Дума вообще для России несвоевременна. Ну, какие у нас на Руси могут быть парламенты? У всех истинно русских людей она вызывает только недоумение и тревогу. Эти скандальные речи, разносимые потом газетами. Эти партийные страсти и ужасные, отвратительные обвинения, бросаемые правительству! Ваше величество, помолясь богу, решитесь! Снимите это бремя с души русского народа. Если вы считаете, что Столыпин думает иначе, то смею вас уверить своей совестью, что Петр Аркадьевич молится о том же. Он вступил на свой пост, когда ваше решение созвать Думу было свершившимся фактом, поэтому вынужден был считаться с этим обстоятельством. Но ежели ваше величество выразит непреклонное желание.

Взгляд царя выразил скуку и отвращение.

Фредерикс умолк. Он достиг своего, сообщив лишний раз царю свою полную солидарность с его собственными мыслями, поругав и похвалив тех, кого именно царь хотел поругать и похвалить, поддержав в нем уверенность в том, что премьер-министр, на которого царь единственно мог опираться в это тревожное время, именно тот верный слуга, чья помощь, как опора, несомненна. Но раз дальнейший разговор стал скучен царю, то…

Царь снова обратился к окну. Поезд в это время как раз проезжал мимо Свищева. В глаза царю бросилась фигура рослого жандармского офицера, державшего под козырек. Черноусый красавец глядел на царя такими преданными глазами, будто желал, нет, не желал, а всеми силами души стремился, рвался страстно и верноподданно мечтал заявить: «Все в порядке, обожаемый государь! Можете быть спокойны! Там, где я стою, никакие злоумышленники не посмеют и носа показать, никаких террористов с их мелинитами, динамитами и револьверами и близко не подпущу! Р-р-р!»

— Какой превосходный офицер! — сказал Николай Александрович, приходя в хорошее настроение. — Будьте добры, узнайте, пожалуйста, его фамилию. Мне хотелось бы как-то отметить его…

21

Выяснив, что письма до Петербурга отсюда идут дня четыре, столько же из Петербурга в Париж, добавив к этому неделю на рассмотрение его предложения и на ответ, Яша рассчитал, что ежели, скажем, завтра-послезавтра покинет Дорнах, он как раз поспеет в Париж ко времени.

Цикл лекций подходил к концу. Сегодня Штейнер обещал подвести итоги и в кратком обзоре вернуться к тому, о чем говорилось в продолжение этих трех недель, закрепить в сознании слушателей основные выводы антропософского учения. Впереди предстояли еще обсуждение лекций, ответы на вопросы слушателей, чтения рефератов и статей, а в конце всего закладка фундамента храма новой религии, которая должна была объединить все вероучения, существующие на земле, но Яша полагал, что с него достаточно. К религии, в которой он был рожден и воспитан, он относился скептически, к другим был равнодушен. Рассуждения Штейнера, переводившего поэтические сказки старых религиозных учений на сухой и четкий современный научный язык, поначалу возбудили в нем любопытство, но результаты, к которым вели интереснейшие посылки, были разочаровывающе ничтожны.

Яша вспомнил историю того иудейского мальчика, который с трепетом и страхом раздвигал тяжкие, подавляющие своим величием завеси Соломонова храма, пробираясь в святая святых его, и обнаруживал в конце своего дерзостного путешествия лишь пыльное пустое пространство, вроде пустого чулана в его собственном доме. «Гэвэл гэволим!» — как воскликнул некогда сам Соломон, убедившийся в тщетности усилий познать что-либо.

Возможно, сам Штейнер понимал или верил, что понимает, много глубже и шире, чем его слушатели, но передать свое понимание не мог.

Штейнера окружало то, что было ему совершенно не нужно, — обожание. А он добивался понимания, которое не получалось.

— Ариман… Это из какой-то мифологии, кажется? — спросил Яша, когда они с Мандровым, гуляя после лекции, шли по горной дорожке. Она круто поднималась вверх, заставляя идущих наклоняться вперед, и камни с шорохом сыпались под ногами.

Мандров был в дурном настроении. То ли не писались стихи, то ли прекрасная голландочка в очередной раз обманула… Он хмуро буркнул в ответ:

— Да, из персидской. Ариман, Ормузд… Одно время модны были в русской поэзии…

— Но Ормузд — это доброе божество, помнится, а Ариман — это носитель зла. Я помню, еще картинки такие были в книге.

Мандров вздохнул:

— Добро и зло… Что мы знаем о них? Только сквозь символы, как сквозь неверное, туманное стекло, можем мы взглянуть на вечный порядок истины, и то даже не на него, а лишь на его отражение, а может быть, на отражение его отражения… Но все же хоть так увидеть — и то великая милость судьбы, одарившей нас пониманием природы и бога. Вот мы говорим, что материальный мир — это сгустившийся свет, а свет — это сгустившаяся любовь, а любовь — сгустившаяся мудрость, но так ли оно? Все это лишь робкие символы того, что мы себе не представляем…

Некоторое время они шагали молча. Ночь сгустилась, и тени стали уже совсем черными. Дорога слабо отсвечивала под ногами.

— Что-то, Марк, тянет меня уехать, — проговорил Яша, стараясь понезаметнее сообщить Мандрову о своем созревшем к концу лекции решении. — Да и вам я поднадоел, чувствую.

— Нет, насчет меня это ты зря, напротив! — возразил Мандров. — Ты очень удобный товарищ. Уедешь — мне очень будет тебя недоставать, очень! Я-то непременно останусь на закладку храма. Мне это необходимо. Для души, необходимо, чувствую. Ну что ж, придется мне коротать время с собой. С Борисом долго общаться утомительно, он ведь заговорит до смерти…

Это звучало как высочайшее позволение уезжать, и Яша возликовал внутренне, но промолчал, боясь, что радость прорвется в голосе.

— Да! Относительно бога… — сказал Мандров, пройдя в молчании еще несколько шагов. — Я вот подумал, что в нашем мире, в этой реальности, его проявление может быть совершенно неожиданным. В виде числа «пи», например…

Яша даже растерялся немного:

— Как это?

— А вот так. Число «пи», которое выражается некоей числовой формулой: три, запятая, четырнадцать, пятнадцать, девять, два, дальше не помню, но говорят, что до бесконечности… Мы все пытаемся жалким умишком схватить, что же есть бесконечность, мыслим ее в виде необозримых пространств, а она заключена в простом числе «пи», которое и всеобъемлюще, и вездесуще. Ведь все проявления жизни тяготеют либо к шару, либо к окружности, в которых и заключается «пи». Стволы деревьев, головы людей, капли воды, камни, земной шар, планеты… Во всем «пи». Исчезни оно — и все погибло. Конец света, мгла…

— Но как оно может исчезнуть? — возразил Яша в изумлении.

— Конечно, не может! И пока оно есть, мир держится. Вот ведь ограниченность нашего разума! Мы не можем, не умеем вообразить даже такой пустяк, как «пи» с иным числовым значением. Ведь шар и окружность в таком случае должны быть иными, не такими, как теперь? Какими же? Этого мы представить себе не можем. Даже архангела не можем себе представить… Великан с крыльями, ну еще нимб… Не хватает фантазии вообразить мир выше нашего. Мы — вершина, и крышка! «Человек звучит гордо!» Этим и утешаемся. У древних все же сильнее нашего было воображение. Я вот пытался как-то нарисовать животных Иезикиила, — помнишь, в Ветхом завете? Шарж получается, карикатура, монстр… А они видели, видели потрясенным внутренним зрением явления запредельного мира, понимали возможность и реальность иных измерений, иных пространственных форм… Потеряно это все, навеки потеряно…

Воротясь домой, Яша торопливо уложил чемодан, наказал коридорному разбудить себя пораньше, часов в шесть, и написал такую записку Мандрову:

«Дорогой Марк Александрович! Мне, право, совестно уходить не прощаясь, но Ваше участие во мне, дружба, которой Вы почтили меня, так бесконечно дороги мне, и я испугался того, что если увижу Вас, услышу Ваш голос, то — распакую чемодан. Мне же оставаться дольше совсем не с руки.

Вам, повидавшему мир, легко понять мое нетерпение увидеть все чудеса его своими глазами. Кроме того, я жду в Париже очень важных писем и, не зная тамошних почтовых правил, опасаюсь, как бы они не пропали, если я запоздаю их получить.

Не сердитесь же, что в письме, а не в действительности Вас обнимаю. Еще раз благодарю за всю Вашу заботу и дружбу. Передайте мой поклон Борису Николаевичу. Он-то не простит мое бегство, я знаю, но тем не менее честь знакомства с ним греет мою душу! При случае передайте мой прощальный привет прекрасной нидерландке и господину Эккардту.

Остаюсь Вашим вечным должником!

Я. Рузанов».

Мандров, которому мысль насчет «пи» пришла в голову во время разговора, как обычно приходили ему самые разные идеи, по большей части находившие свое завершение в стихах, долго не мог уснуть. Он ворочался, сопел, пытался думать о чем-то простом и милом, например, о том, как хорошо и радостно целовать в заснеженном саду румяную от мороза девушку в длинной шубке с коньками в руках; как славно, поскрипывая по замерзшей дорожке, идти с нею, толковать про поэзию, про красоту, про дивное чудо мира, обреченного на слом неумолимыми космическими законами, но снова все то же «пи» приходило на ум, и он ломал себе голову, стараясь понять, что бы значило это чудом явившееся к нему откровение?

Потом ему стали стучаться стихи. Он уже подумал, не встать ли, чтобы записать первые строчки, твердо зная, что стоит только начать, затем все польется само собой, как из трещины, застывая в упругой форме быстрых и звонких стансов, но тут глаза его стали наконец слипаться, и лихорадочное возбуждение перешло в глубокий тяжелый сон.

В ту минуту, когда Яша на цыпочках проходил мимо его двери, Мандров видел во сне страшный, расползающийся мир. Он брел среди каких-то клочьев и пепла, проваливаясь в него все глубже и напряженно вспоминая во сне, что во всем виноват он, до конца вычисливший значение «пи». Он понимал, что мир теперь безвозвратно погиб, что спасти его можно, только убив себя, но вместе с тем сознавал, что убить себя невозможно, так как он сам теперь стал бессмертен и бесконечен, обратясь в бога, которому все надо начинать творить заново…

22

Пассажиров в старинном, ветхого вида дилижансе, сохранившемся чуть ли не с времен Конфедерации, было немного, но Яша с приятным удивлением узнал среди них Дитриха Эккардта. Журналист был одет по-дорожному, стало быть, как и сам он, покидал Дорнах. Он улыбнулся Яше своей странной улыбкой и предложил место рядом с собой. Общительный Яша, конечно, обрадовался компании: часы в дороге пролетят незаметно.

— Вас тоже не привлекает дальнейшее? — спросил Яша.

Эккардт наклонил голову в знак согласия.

— Я мог бы уехать раньше. Меня интересовал Штейнер, о котором много наслышан, но не знал до сих пор. Что же касается его лекций, то я почти все знал ранее. Это такая типично немецкая, аккуратная смесь из индоевропейской теологии, тибетского буддизма, христианских суеверий и последних открытий так называемой науки.

— Вы к науке относитесь без почтения?

— Так же, как и к любому другому суеверию. Прикладные науки, имеющие практический смысл, еще кое-чего стоят, а теории… — он махнул узкой, как нож, смуглой ладонью.

— Но теософия еще меньше имеет практического значения…

— Как сказать…

— Но я думал, что более чистой теории уж нельзя придумать!

Эккардт покачал головой.

— Это чисто практические учения. Самые практические из всех существующих.

— Но-о, — удивился Яша, — у меня не осталось такого впечатления. Впрочем, — вспомнил он, — вы ведь были в Шамбале…

Эккардт пропустил мимо ушей это упоминание и не пожелал развлекать Яшу фантастическими рассказами о своих путешествиях. Он заговорил сердитым тоном, все более распаляясь:

— Особенно здесь, в Европе, видно, как люди легко и беззаботно превращаются в тупые, самодовольные машины, способные к саморазмножению ради той же цели… — Он поднял руку, предупреждая Яшино возражение. — Вы хотите сказать что-то про интеллектуалов. Русские постоянно ссылаются на них, просто помешались на этом пункте. А мысль так же легко превращается в дерьмо, как и хлеб. Вот что такое ваши интеллектуалы! Омерзительная категория! А с каким усердием они размножаются! Наука упрощает способы производства продуктов — и в результате бурное развитие паразитизма как образа жизни, как идеологии.

«Какой он злой! — с восхищением подумал Яша. Вот это действительно журналист! А я-то кисель! Эх!!»

— Вы социалист?

— Я? — переспросил Эккардт и пожал плечами. — Да, пожалуй, социалист, раз сотрудничаю в социалистической газете. Но если вы спросите, молюсь ли я на социализм? О нет! Социализм для меня средство, которым я пользуюсь, поскольку другого, столь же действенного, нет под рукой. Поехал вот посмотреть Штейнера. В результате вижу, что это не то. Нужны основы для железной организации, для новых рыцарских орденов! А тут интеллектуальный продукт… Послушают, переварят и произведут то же самое, бесполезное…

Пронзительно запел рожок, кондуктор хрипло закричал, призывая пассажиров занять места. После того как этот призыв повторился трижды, лошади тронули, и дилижанс мягко заколыхался на отличной ровной дороге.

«Ну, все! — с облегчением сказал себе Яша. — Да здравствует свобода!»

Возбужденный отъездом, он пропустил мимо ушей первые фразы, произнесенные Эккардтом. Прислушиваясь и переведя мысленно с немецкого языка на русский все сказанное, Яша понял, что тот вернулся к своей излюбленной, по-видимому, теме о грозящей человечеству катастрофе из-за напряженности, возрастающей в мире духа, о необходимости как можно скорее произвести коренное переустройство всего человеческого общества.

— В средние века жизнь Европы развивалась гармонически и соответствовала целям и назначению арийской расы, — говорил он как бы для себя, не заботясь о том, слушают ли его. — Но в тринадцатом веке католическая церковь совершила преступление. Она уничтожила рыцарство, жестоко разрушила очаги тайноведения, и в результате развитие пошло по неверному пути. Вместо рыцарских орденов — политические партии, вместо гильдий — профсоюзы, вместо иерархии — власть денежных тузов и демагогов. Заметьте, все теперь стало неправильным: любовь, семья, дружба, работа, быт. Все приобрело фальшивое, ложное значение. Господствует ложь. Расчет и обман из преступления превратились в способ общения. Честность сохранилась разве что в глухой провинции, где люди живут еще так, как жили в средние века, повинуясь естественному праву. Честь умерла, достоинство покупается и продается. Вместо независимости человечеству обещают свободу — самую великую фикцию из всех существующих. Деньги — единственная ценность.

— Извините меня, Дитрих… Но как вы представляете себе этот рост напряженности в духовном мире? Тем более что, по-вашему, он не находится во взаимодействии с нашим миром.

— То, что вверху, подобно тому, что внизу. Это основная формула тайноведения. Ее приписывают Трисмегисту — верховному жрецу Атлантиды, избежавшему гибель и передавшему человечеству основы знаний, которыми располагали атланты. В свое время атлантическая раса также создала напряженность в мире духов, это привело к катастрофе и гибели ее цивилизации.

— Простите, — вежливо перебил Яша, — но вы не ответили на мой вопрос…

— Но я же о том и говорю! — возразил Эккардт. — То, что внизу, должно быть подобно тому, что вверху. Наши миры существуют раздельно, но они сообщаются, связаны двумя каналами: рождения и смерти. Смерть в одном мире есть рождение в другом. Вообразите два огромных сосуда, связанных трубками, по которым циркулирует жидкость, поддерживая равный уровень в обоих сосудах. Представьте затем, что один из сосудов начинает переполняться, в то время как в другом образуется вакуум. Одна из труб, скажем, закрыта. Напряжение возрастает, и вот приходит критический момент, закрытая труба пробита. Что происходит?

— Гидравлический удар?

— Катаклизм. Катастрофа. Землетрясение, потоп, гибель материков… Но это самая примитивная, упрощенная схема. Попытка объяснить на пальцах сложнейшие формулы высшей математики.

— Символы…

— Да, самые общие, первичные символы… На деле все много, много сложнее. Боги Атлантиды пытаются восстановить свое утраченное значение в духовном мире. О, там тоже идет борьба! Как это отражается на Земле? Я уже говорил вам о натиске, который ведут другие народы на главные качества арийцев. Часть из них жертвует собой, вступая в браки с ними, а это слияние особенно опасно! Ничто так не подавляет духовную силу расы, как кровосмешение. Когда-нибудь это будет понято, и тогда специальные учреждения займутся исследованием чистоты крови, прослеживая за каждым случаем опасного кровосмешения. Если раса хочет уцелеть, она должна сражаться за свою чистоту, не останавливаясь ни перед чем.

— Вы идете дальше, чем наше правительство, — усмехнулся Яша.

— Я хочу, чтобы все неарийцы вернулись на свою прародину, — твердо сказал Эккардт. — Там они растворятся среди близких им по крови народов, и губительное значение их для арийской расы нейтрализуется. Возможно, им придется воевать, ну что ж? Война полезна.

— Вы имеете в виду чужую войну? — произнес Яша.

— Нет, зачем же? Будучи немцем, я бы желал для Германии несколько крупных войн. Характер народа обрел бы в них силу.

— Но зато потерял бы в облике! — возразил Яша. — На войну идут самые сильные и красивые мужчины. Женщины рожают детей от более слабых, болезненных мужей… Я помню, мой профессор на лекции говорил, что наполеоновские войны изменили облик французов. Из самого красивого народа Европы французы превратились в сравнительно малорослый, внешне неброский народ.

— О, если расовая теория будет признана и принята в мире, — вновь отмахнулся Эккардт, — эти вопросы могут быть решены простыми и ясными мерами…

На некоторое время их разговор прервался. Опираясь подбородком на трость и покачиваясь вместе с дилижансом, Эккардт мурлыкал какую-то сентиментальную чепуху. Яша с недоумением косился на него: шутит ли он или всерьез говорит? Черт их, немцев, разберет! Вдруг обернется и спросит: «Ну как? Наслушались чепухи? Лихо я вас разыграл?»

Но Эккардт, обернувшись, заговорил все о том же. Все те же расы, подрасы, цивилизация, битвы за мировое господство, их отражения в мире духовном, все с таким обстоятельным, аккуратным знанием дела, как будто все это происходит по плану, составленному и разработанному кёльнским журналистом. И снова о необходимости войн, войн, войн…

Яша даже рассмеялся такому упорному следованию одной идее.

— Дитрих! — воскликнул он. — Вы же сотрудник социалистической газеты! И вдруг такой шовинист!

— Ну, разумеется, — согласился Эккардт, — пока наши ближние цели совпадают, мы действуем заодно. Как пастух и овца, которую гонят на заклание. Каждая сторона думает, что пастух, конечно, она. Да я вовсе не шовинист! Я готов признать за умными и талантливыми индивидуумами других народов и рас любые достоинства; как личности они внушают мне уважение; но в расовой борьбе не может быть компромиссов! Расовое сознание других народов несовместимо с идеалами арийцев. Тут уж ничего не поделаешь!

— А русские? Кто они в смысле расы? — спросил Яша из любопытства.

— Русские? — Эккардт пожал плечами. — Среди них, конечно, много арийцев по крови и духу. Вы, например, определенно ариец. И в целом русский народ — это авангард арийской расы, который сознательно пожертвовал собой ради продвижения ариев через леса и болота необъятных пространств евроазиатского севера. Для ариев с их тонкой душевной организацией такое освоение диких громад было бы невозможно, поэтому русские, как я уже сказал, пожертвовали собой, смешав свою кровь с кровью грубых и диких племен. Это дало им силу, но сгубило их будущее. Русский народ — это временная формация, не имеющая перспективы. Русский язык, культура, традиции и прочее должны исчезнуть. Как ни огорчительно, мой юный друг, но ваш удел — забвение.

— Нет, — возразил Яша, — я в это не верю! Вы просто не знаете ни нашей культуры, ни языка, ни наших обычаев… Как же можете вы утверждать так безапелляционно?

Эккардт укоризненно покачал головой:

— Ваше расовое сознание еще не пробудилось. Впрочем, и час великой расовой битвы еще не настал. Вы в плену своих детских привязанностей и предрассудков. Вы не понимаете, что истинная мать ваша — это великая арийская раса. Но час пробьет, и голос крови откроет вам правду. Вы сами возненавидите неарийцев и разорвете в клочки свои прежние убеждения и заблуждения!

— Нет, — упрямо сказал Яша, — это дикость, простите, Дитрих, и мне странно, нет, страшно слышать все это. Думаю, что вы заблуждаетесь, и верю, что честно заблуждаетесь, но это, разумеется, не меняет дела. Если я стану журналистом — а я надеюсь им стать, — то буду бороться против ваших идей.

— Буду очень рад, — сказал Эккардт, — ничто так не укрепляет идею, как упорное сопротивление ей. Недаром ведь один восточный деспот сказал, что враги — самые большие наши друзья.

Собравшись с мыслями, Яша попытался было оспорить сказанное на примерах и фактах, но Эккардт отмахнулся от Яши и сказал, что с удовольствием вернется к этому разговору, когда у Яши пробудится его расовое сознание. Пока что оно у него спит.

Оба замолчали надолго. Яша, проворочавшийся всю ночь в предотъездной лихорадке, задремал, прислонясь к окну.

23

Было, было у Яши сильное желание сесть в Арлингтоне на базельский поезд, вернуться, разыскать Заврагина, рассказать ему о впечатлениях от компании, собравшейся в Дорнахе, посмешить соотечественника воспоминаниями. Уж очень все комично выглядело теперь на расстоянии. Но магнитная тяга Парижа пересилила, Яша сел в экспресс, и тот через Безансон и Дижон понес его к сердцу Европы.

И хорошо сделал, ибо Заврагина в Базеле он все равно не нашел бы. Заврагин обманул Яшу, называя Базель целью своего путешествия. Он там не пробыл и дня, не повидал ни собор, в котором полтысячи лет назад чашники предали таборитов, ни Дом цеха ведерников — ничего из достопримечательностей этого славного и старинного городка, ради которых тянулись туда зеваки со всех краев в те времена еще обширной земли. Да это его и не интересовало нисколько. На самом деле целью поездки была Женева. В Базеле он только наспех перекусил в ресторане вокзала, купил тут же новый билет и, убедясь, что толстый немец за ним не следует, сел в вагон и сразу уснул, проспав все знаменитые мосты и тоннели. Утром на следующий день он уже был в Женеве и без особого труда отыскал в старом городе на левом берегу Роны широкую улицу Рю де Каруж, на которой находился дом, указанный в адресе.

Хорошенькая женщина с всклокоченной головой и живыми веселыми глазами отворила ему дверь и, едва выслушав, огорченно сказала, разводя руками:

— А его нет дома! Он придет, конечно, но как скоро — не знаю… Он вам очень нужен? Хотите подождать — так милости прошу. Или попозже зайдите, как вам будет угодно…

Она только что оторвалась от веселого разговора. Смех еще искрился в глазах, ей не терпелось вернуться.

— Зайду потом, — сказал Володя.

Она кивнула и скрылась.

Откуда-то донесся ее нетерпеливый звонкий голос:

— Ну, а Мартов? Мартов-то что на это?

Володя с неудовольствием огляделся. Надо было как-то убить время в чужом, незнакомом городе, да еще в воскресное утро, когда все лавки закрыты, а улицы безлюдны.

Старичок-швейцарец в широкополой шляпе, сидящий на скамье между тротуаром и мостовой, вдруг подмигнул ему и сказал:

— Прогулист! Что поделаешь?..

Володя удивленно уставился на него, а старик приятельски похлопал рядом с собой, приглашая присесть.

— Я тоже было разлетелся к нему, да он, видите, в горы улепетнул спозаранку. Экий прогулист!

— Вы про кого? — несколько настороженно спросил Володя, подойдя, но не решаясь присесть: мало ли кем мог оказаться этот словоохотливый русачок с бородкой клинышком и длинным морщинистым лицом, в котором все было преувеличенно: и нос, и рот, и глаза, и зубы, и даже уши, торчащие сквозь давно не стриженные патлы.

— Да про Карпинского же, про Вячеслава! Вы тоже к нему? Давно приехали?

Володя, не желая отвечать, сделал неопределенный жест. Старик засмеялся:

— А, понятно! Пуганая ворона от столба шарахается, стало быть, недавно пугали…

Володя тоже усмехнулся и присел на холодный камень скамьи, отполированный долгими сидениями.

— Вы меня не опасайтесь! — продолжал старик. — Меня тут всякая собака знает. Женевский старожил — всех пережил! Кого угодно спросите, вот хоть товарища Ольгу, с которой вы имели удовольствие беседовать. Она вам скажет: товарищ Стрехин — человек надежный. Старый революционный коняга. Росинант революции, так сказать… Хо-хо!..

Володя отметил мысленно, что в лице старика было что-то и впрямь от лошади. Вот только жилистая шея, торчащая из круглого, неровно прицепленного воротничка, была слишком тонка.

— Я человек известный, не извольте беспокоиться, — продолжал Стрехин, — зовут меня Григорий Афанасьич. А вас как величать прикажете?

— Левашов… Андрей Евграфович.

— Стало быть, товарищ Андрей! Очень приятно… Вы, значитца, тоже к Карпинскому. А он спозаранку в горы подался. Всегда был синемист и вдруг к прогулистам переметнулся… Это Ольга, Ольга его настропалила!.. Женщины, товарищ Андрей, лютые сторонницы свежего воздуха и гулянья! У нас тут, видите ли, издавна образовались две фракции: прогулисты и синемисты. Что делать по воскресеньям? Одни — в синема, это, стало быть, синемисты. А прогулисты — в горы или на озеро… Наверняка это Ольга его погнала! «Почему бледный? Марш на прогулку!» Хо-хо!

— А в будни что здесь делать?

— В будни — работать. Или искать работу. Хоть и недорога здесь житуха, а бесплатно не проживешь. Раньше-то, когда нас много тут было, создали нечто вроде кооперации, община была… Там вон… — Стрехин махнул тростью куда-то в глубину залитой утренним солнцем улицы, — была даже столовая. Можно было при беде покормиться в кредит и так — Христа ради, если уж из нужды не вылезть… А теперь все прахом пошло. Как амнистию объявили в России, всех будто языком слизало. Уж я на что укоренился, а тоже стал узлы вязать. Спасибо, Георгий Валентинович отговорил. Вот уж провидец! Все наперед увидел, вплоть до виселиц!..

Стрехин пустился в общие рассуждения, пытаясь дать анализ нынешнего состояния русских дел, судя о них по слухам и газетным впечатлениям, основанным на слухах же, объединяя их со своими воспоминаниями о русской жизни.

Эти воспоминания, соединенные со старомодным просторечием его разговорных оборотов, заставили Володю спросить Стрехина, давно ли он здесь обретается.

Старик слегка покраснел.

— Да уж за четверть века перевалило! Я, товарищ Андрей, был народовольцем!

— Вот как!

— Да-с! Мои товарищи — Коля Морозов, Верочка Фигнер… провели эти годы в шлиссельбургском заточении, а я тут вот, в изгнании… Прижился, стал прихварывать. Через Сибирь бежал — легкие обморозил. Так и пришлось тут пускать корни.

У Володи тоскливо зажало сердце.

— Стараюсь тоже как-то приносить пользу, — продолжал Стрехин, — вместе с Куклиным, есть тут один бедняга, чахотка в последнем градусе… Собираем книги, архивы приводим в порядок, библиотеку готовим. Судя по всему, сюда скоро нахлынет люд православный. Столыпин выметает, выметает нашего брата…

— Через Сибирь, наверное, легко было выбраться? — спросил Володя, думая о возвращении. — Там граница дикая, никем не охраняется?

— Да какая там охрана? — Стрехин махнул рукой. — Караваны без таможни ходили в мое время. Но дорога большущих денег стоит! Пространства великие! До Америки кое-как добрался — больной и нищий, без гроша! Как вот этими руками, — Стрехин выставил худые, тонкие ручки, будто палки торчащие из манжетов, — лес в Миннесоте рубил, чтобы заработать на дорогу сюда. Ох обошлось мне мое кругосветное!

— А здесь заработать можно?

— Как везде, — Стрехин пожал плечами, — жизнь здесь дешевая, сравнительно с Европой, не говоря уж об Америке, И молодому человеку вашего сложения, грубого труда не чурающемуся, на прожитье всегда заработать можно. Интеллигентам труднее. Предложение превышает спрос. Да и какая наша интеллигенция? Сами знаете: языки — кое-как, музыку — кое-как, счет — тоже… Я вот живу переводишками, редактирую, хотя знаю языки не кое-как, а, можно сказать, в совершенстве, но все равно — перебиваюсь со дня на день… Здесь не разбогатеешь, товарищ Андрей!

— А где разбогатеешь! — усмехнулся тот. — Знаете такое место?

— Честно — нигде. Если б где-то можно было разбогатеть, какой великолепный был бы шанс для революционеров, для тех же эсдеков, например. Все наши проблемы были бы пустяком! Но увы-увы! Маркс непререкаемо прав! Без ограбления трудящихся капитал приобрести нельзя. Деньги подобны крови. Что хочешь доказывай, но если у тебя в запасе бочки с кровью стоят, это — чужая кровь! Это ты чью-то попил вволюшку! Ох, думаю я, вот в России-то сейчас идет шабаш! Кровопийцам руки развязали, а цедить-то мало с кого. Давить будут! Выдавливать досуха! Либо иностранный капитал со своими запасами пойдет ворочать… Так тоже давить будут, может, еще и беспощаднее! Чужим-то что — русская кровь… Водица!

И Стрехин снова углубился в свои сложные размышления о будущем русского народа, о неминуемом мучительном противоречии, к которому должен будет привести промышленный взрыв в стране, где и земледелец еле-еле ковыряет землю сохой, себя-то прокормить не всегда имея возможности. С такого, дави не дави, ничего не получишь. Одни недоимки, да вечный недород, да худая скотина, да щелястая избенка, да лихое и безнадежное: «Эх, была не была! Пропади все пропадом!»

Володя-то знал, что надобно делать, и крепко был убежден в этом, но в споры вступать не хотел. С начитанными и многодумными социал-демократами спорить бесполезно. Ты им про Фому, а они — про Ерему. Ты — про нравственные устои человеческой жизни, а они — про какие-то там законы общественного развития, про экономические отношения, про первоначальное накопление и прибавочную стоимость, в которых сам черт ногу сломит.

Поэтому Володя бурливую речь старика слушал вполслуха, чтобы только поддакнуть при паузе, а сам уже строил план, не подробный, разумеется, план, а так — первичный набросок, общую цель складывал в уме: как выбраться отсюда и вернуться в Россию. Слово «Сибирь», брошенное Стрехиным, как семя, набухло и проросло. В самом деле, Россия велика. В Сибири его, не будут ловить, а и там дела много. Революцию не обязательно надо начинать с Петербурга или с Нижнего Новгорода, можно ее начинать и в сибирской тайге, на широком Амуре, на славном море Байкале… Он не будет здесь сидеть годы и годы. При первой возможности надо вернуться назад, врезаться в инертную, вялую русскую жизнь, пробудить и вызвать к действию дремлющие в ней силы. И не ждать возвращения, а продолжить борьбу здесь.

— Григорий Афанасьевич, — спросил он, когда выдохшийся Стрехин умолк, — как легче всего овладеть иностранным языком?

— Будьте как ребенок! — отозвался тот. — Говорите и слушайте! Пользуйтесь всяким случаем, чтобы поговорить. И главное — не смущайтесь. Высмеивать будут — ну подумаешь!.. Пусть смеются.

— Да это мне наплевать! — сказал Володя.

Карпинский вернулся к полудню — усталый, с лоснящимся, опаленным солнцем лицом, веселый и голодный. «Быка могу слопать!» — объявил он. Но есть быка ему не пришлось. «Товарищ Ольга» за разговором не приготовила обед и даже не запаслась продуктами для него. «Еда — буржуазный предрассудок!» — заявила она и, взяв сумку, побежала к бакалейщику. Карпинский, наскоро пробежав письма, переданные Володей, отыскал в буфете какую-то корку и, хрустя ею, стал слушать Стрехина, пришедшего со смертельной обидой. Как он изложил, дело заключалось в том, что Максим Горький направил в дар куклинской библиотеке ящик новых книг. Но супруга писателя — артистка Андреева забыла адрес и по легкомыслию на посылке написала только «Женева, русской библиотеке». Конечно, книги попали в совсем другую библиотеку, обслуживающую не социал-демократов, а просто разную русскую публику, приезжающую в Женеву. И, конечно, та библиотека вцепилась в присланные книги и нипочем не хочет их отдавать, несмотря даже на то, что Куклин показывал им собственноручную записку Горького, переданную ему.

— Безобразие! — сразу вскипел Карпинский. — Ну о какой порядочности можно говорить с этими господами! Честное слово, руки чешутся морду набить! Ну ладно, я им устрою! Вот приедет Ольминский, мы их вдвоем возьмем за бока!

— Надо бы ковать, пока горячо, а то книжечки разойдутся по читателям и тю-тю…

— Да он завтра или послезавтра здесь будет!.. — Карпинский повернулся к Володе. — Тут в письме просят о вас позаботиться, помочь с жильем и прочее… Вы сами откуда будете, какой организации? Или вне?

Володя вкратце рассказал о себе, упомянул про самарский кружок.

Карпинский воскликнул:

— А, Проклов, знаю! Муж сердитый и храбрый, хотя топор!..

— Что значит «топор»? — нахмурился Володя.

— Топор, друже, — значит топор, и ничего сверх того! — весело отозвался Карпинский. — Хотя, конечно, в драке топор тоже оружие, однако по нынешним временам пулемет, например, предпочтительней… Ну да не серчайте уж! Я вашего Проклова встречал в Харькове и в глаза ему это же самое говаривал не раз, не думайте, что я за спиной хаю. Давайте лучше о вас подумаем… Добре, добре! Поживете с нами и понемногу в нашу марксистскую веру перейдете. Станете сначала марксималистом, — Карпинский рассмеялся своему каламбуру, — а потом и настоящим марксистом.

— Меня теории мало интересуют! — буркнул, все еще хмурясь, Володя.

— Мало ли, много, а от них никуда не уйдешь, раз голова на плечах. Не думать нельзя, а любая мысль уже есть теория. Какая? Вот вся разница! — снова заглядывая в письмо и куда-то торопясь, сказал Карпинский. — Ну что же, рад познакомиться… Буду думать, куда вас пристроить на предмет заработка. Поспрошаю кое-кого… С языком небось у вас швах?

— Языка — нет! — вздохнул Володя.

— Это — пустяк! — вмешался молча слушавший Стрехин. — Язык — дело наживное. Простому-то обиходу я его в неделю выучу. Ему же тут не на митингах выступать. Я его, пожалуй, у себя и помещу на рю Дезире. Вторая-то комнатенка у меня пустует… Ежели ему табачный дух не противен!..

— Я сам покуриваю, — улыбнулся Володя.

— Вот и превосходно! — обрадовался Карпинский. — Просто отлично все устроилось. Я уж думал, куда бы вас приткнуть? А про комнату у Григория Афанасьевича забыл совершенно! Вы его, кстати, и образуете, подкуете малость теоретически.

— Отчего не подковать, подкуем! — пообещал Стрехин. — Я-то уверен был, что он эсдек, а он чуть ли не анархист, оказывается… В мое время, бывало, мы большой разницы не делали. Кто с нами, тот и наш. Но теперь, конечно, границы соблюдаются. Ну, мы потолкуем еще! Так вы, товарищ Вячеслав, не забудьте про библиотеку. Обидно книги терять…

— Первым делом буду держать в памяти! Непременно!

Карпинский после их ухода достал из шкафчика пузырек с бесцветной, остро пахнущей жидкостью и ваткой осторожно смочил письмо, отчего между строк выступили, проявляясь частью резко, частью смутно и почти неразличимо, другие строки, написанные совсем другим почерком:

«Судя по всему, Дума проживет считанные дни. Как только будет одобрен бюджет, а следовательно, обеспечен заем, Дума будет неминуемо разогнана. Это общее мнение подтверждается заявлением Столыпина. Значит, надо ждать ударов реакции по рев. партиям. Меньшевики много пишут о «рабочем съезде». Ленин считает, что это — попытка поставить беспартийную организацию во главе партийного пролетарского движения, превратить партию из силы ведущей в ведомую. На съезде им будет дан бой, но предугадать, как повернется дело, сейчас нельзя. Спорить жестоко — не миновать. Вопрос нелегального партийного органа беков стоит очень остро. Если, как можно предвидеть, реакция усилится, старину «Пролетария» придется перенести в Женеву. Подумайте загодя о помещении, типографии, бумаге и пр. Бумага, имея в виду трудности доставки, нужна особенно тонкая. Есть ли такая у вас, откуда выписывать, по какой цене и пр. Нужны позарез хорошие публицисты, умеющие писать для людей не шибко грамотных. Есть ли таковые в вашей деревеньке? Не откажите поговорить с ними о возможности такого сотрудничества. Предупредите, что работа будет тяжелая — мы запряжем. Чтобы потом не жаловаться! Инок».

Карпинский спешил проявить и прочитать письмо. Только этим и объясняется, что его разговор с Левашовым получился коротким и как будто бы поверхностным. На самом деле он сразу догадался, что питерцы недаром направили сюда к нему этого юного максималиста, что этим они просят обратить на него сугубое внимание и по возможности настроить его на большевистский лад. Юноша по первому взгляду ему понравился, и он подумал, что оно, пожалуй, случалось к лучшему, раз он и без него сошелся со Стрехиным. Тот хотя и не был в партии по причине своего тяжкого нездоровья, но был в числе тех людей, на которых всегда партии можно было опереться, гораздо лучше многих других эмигрантов, вновь уже начавших сбираться в Женеве. Большинство из тех, что приехали последнее время, были люди расстроенные и растерянные. Ослепленные неудачами, утратившие ясность намерений, потерявшие цель. Каждый видел в революции лишь ту небольшую часть, которую только и можно было видеть в ближайшем своем окружении, слышал лишь то, что можно было слышать от ближайших людей. Их окружения составляли как бы непробиваемые стены, за которые они не могли или не смели заглянуть. Их ужасала инертность массы, не только не двинувшейся на штурм самодержавной твердыни, но откровенно прячущейся по углам, чтобы примкнуть затем к победившей стороне. Страшило обилие измен. Поражали грабежи и насилия. Воспитанные на классических писаниях историков, изображавших исторические процессы в виде стройных движений человеческих групп, они относились к происходящему как к чудовищному хаосу, разрушавшему все связи и отношения, не понимая того, что хаос непременно сопутствует всякой революции, всякому крупному историческому перевороту, приводящему в одновременное действие множество самых разных, порой противоположных, намерений и целей, освобождая их из-под гнета устойчивого политического режима. Из тех, кто это понимал, большинство продолжали оставаться в России. Прятались под чужими именами, бегали от обысков и арестов, раздавали листки, выступали на собраниях, большей частью тайных для полиции, учились понимать хаос и управлять им. Из таких в Женеве, по мысли Карпинского, были пока двое. Обоим возвращаться в Россию было невозможно. Адоратский был выслан из страны на три года; Семашко, руководивший в пятом году нижегородским восстанием, бежал в этом году из России и теперь жил здесь тоже изгнанником.

Обоих он счастливо застал дома, благо погода начала портиться, подул резкий холодный ветер, запахло снегом. С обоими тут же договорился, рассказав им о письме, а позже, когда он, сведя на мостовую велосипед, решил наведаться в типографию, где в прежние годы печатался «Пролетарий», у него в голове сложился отличный план относительно того, куда пристроить Левашова. Он придумал договориться с типографщиком Кузьмой Ляхоцким — упрямым, добродушным и вздорным человеком, невесть какими ветрами занесенным сюда с благодатной Украины, чтобы тот взял Левашова к себе в ученики. Во-первых, таким образом парня можно было бы пристроить к делу, и не просто к делу, но к делу партийному (в том, что Левашов станет на большевистскую линию, он не сомневался), а значит, можно было бы исхлопотать ему небольшое содержание из средств партии, вроде стипендии, что ли, а во-вторых, иго Кузьмы — единственного на всю Швейцарию русского наборщика — и в прошлые годы было довольно тяжким. Выпуск газет и брошюр часто запаздывал из-за его настроений и капризов. Можно было бы впоследствии выкупить его наборные кассы или приобрести новые шрифты и сделать в Женеве свою типографию, вроде той, что полвека назад Герцен основал в Лондоне…

Однако на этот раз удача его, видимо, забастовала. Едва он начал было вести с Кузьмой исподволь переговоры, как невесть откуда, будто из-под земли, явилась Кузьмиха. Вмешалась, завопила, закричала, суча кулаками, обвиняя и проклиная, насыпалась на своего супруга за то, что «зв’язався з шибеныкамы та розбышакамы, ото ж, сивый дурэнь!» — и весь так стройно задуманный план пошел под откос. Кузьма брать ученика наотрез отказался:

— Та-а, навищо мени цэ!.. Ни, нэ трэба. Як вы щось такэ напышетэ, так нэсить до мэнэ. Зробымо, якщо будуть у вас гроши. А ученыка нам нэ трэба. Цэ дурныци!

А широченная красноносая супруга его, вторя на высоких нотах, обвиняла Карпинского в коварстве, а мужа — в глупости и грозилась наперед запретить ему вообще иметь дело с политиками. Но Кузьма на это строго возразил:

— Ни, бабо, ни! Цэ дило комерчеськэ, колы в ных будуть гроши, просымо, будь ласка. Алэ ученыка брать — ну не пувон па донэ сюит а вотр деманд! Ну сом контр[7], — добавил он с усмешкой, которая должна была означать: вы хотите надуть меня, я вижу, но сам я не промах!

Не повезло и на обратном пути. Речка Арва, вздувшаяся от ливней, выпавших накануне в горных верховьях, разлилась и снесла деревянный мост. Пришлось колесить часа полтора в объезд по мокрым улицам под мелким, пронизывающим насквозь холодным дождем.

А дома ждали до каменной твердости заскорузлая, подгоревшая каша и Ольга, весело хохочущая над его героическими усилиями разгрызть ее. Он и сам, впрочем, не выдержал и расхохотался:

— Жаль, что никто не видит! Великолепная тема для политической карикатуры! Меньшевики угощают большевиков своей стряпней! Ха-ха-ха!

Ольге Равич эта тема не понравилась:

— На этот раз, Славка, тебе чувство юмора изменило! Вот уж не вижу ничего смешного… Ни капельки не смешно!

24

После проезда царского поезда через Свищево Цирхиладзев не уехал, как надеялся в глубине души Крылов, а получил приказ пребывать на месте, пока поезд его величества проследует обратно в Питер. Бог знает, каких еще неприятностей можно было ждать бедному Василию Михайловичу, не произойди за это время случай, совершенно из ряда вон выдающийся, рядом с которым все мелкие невзгоды померкли и рассыпались.

Накануне вербной недели на Свищево пригнали шесть вагонов племенного скота, принадлежавшего помещику Толю. Скот тут же выгрузили, а пустые вагоны и затесавшуюся между ними цистерну из-под бензина загнали в тупик в ожидании, пока пришлют за ними паровоз. Стрелочник Иван обнаружил, что на дне цистерны осталось немного бензина, и первым полез туда с ведерком, справедливо рассчитывая иметь доход на экономии керосина. Он первым же и обнаружил, что если добавить в керосин примерно на треть бензина, то никакого вреда от этого для станционных фонарей не происходит, пожалуй, даже горят поярче. Он и Василию Михайловичу занес бидончик. Но Цирхиладзев, изнывавший от отсутствия беспорядков, немедленно пресек это дело и приказал дежурному жандарму следить, чтобы никто к цистерне не подходил и казенным бензином не пользовался. Это, собственно, было даже не его дело. Но иные люди, получив власть, начинают применять ее и там, куда с ней соваться неудобно, как мальчик с перочинным ножиком: подарят ему карандаши точить, а он, глядишь, уже шкафы кромсает. Так и Цирхиладзев. Вместо того чтобы предупреждать проникновение злоумышленников и пропагандистов, со всем пылом и страстью начал караулить цистерну.

Однако слух о даровом «карасине» распространялся. Днем за ним лазить остерегались, а по ночам то и дело слышался оттуда тихий скрежет ковшика по дну цистерны. По ночам же Цирхиладзев был занят исключительно телеграфисткой, тут ему было уже не до этих скрипов и скрежетов.

И вот как-то теплой весенней ночью сладко спавший Василий Михайлович был разбужен отчаянным стуком в дверь.

«Что за леший! Уж не Олиференчиха ли Цирхиладзева приревновала?» — сострил недоумевающий Крылов. Накинув на белье пальто, сунув ноги в галоши, он вышел. Стучал жандарм.

— Тебе чего?

— Мне их благородие! — отчеканил вахмистр. — Приказано, чтобы будить в любое время!

Крылов сонно ткнул пальцем, показывая на квартиру телеграфистки, и прислушался. Откуда-то доносились протяжные, гулкие, как бы из колодца доносящиеся, вопли. Пока жандарм добивался свидания с Цирхиладзевым, дубася кулачищем в многострадальную дверь и взывая, Крылов успел разобрать, что вопли доносятся из цистерны. Какой-то охотник за «карасином», скорее всего пьяный, залез в цистерну, угорел там, не может вылезти и орет оттуда не своим голосом, взывая о помощи.

Цирхиладзев, услышав об этом от жандарма, зарычал восторженно:

— А-а! Я ему, мерзавцу, покажу, где раки зимуют! Эй, кто там?! Ка-а мне!

«Вот неприятность! Не дай бог, это Иван, сукин сын!» — подумал Крылов, оставшись стоять на крыльце.

— Фонарь мне! — донесся из темноты радостный и злой вопль.

Уже потом, сопоставляя события, Крылов так обрисовал себе картину. Цирхиладзев добежал до цистерны, внутри которой вопил отравленный парами бензина человек. Бросился наверх и скомандовал:

— Вылезай, мерзавец!

Тот, естественно, не вылез. Он бы давно, без понуждения, выбрался сам, если б мог. Тогда Цирхиладзев потребовал себе наверх зажженный фонарь и, недолго думая, сунул его в насыщенную бензином тьму.

Искореженную взрывом цистерну отбросило сажен на десять. Вагоны стали поперек рельсов. Во всех домах вылетели стекла, а в здании вокзала вышибло дверь. И дверью этой сильно шибануло беднягу Олиференко, который только что собирался выйти на крики и посмотреть, что там такое. С Крылова сорвало пальто, а сам он, оглушенный взрывом, был сброшен с крыльца в грязную лужу под окном и глубоко порезал руку осколком стекла от бутылки, которую сам же и разбил в минуту тоски отчаянной. Поднимаясь, он будто сквозь вату в ушах услышал из разбитого окна жалобный, истеричный вой телеграфистки; зажимая кровь, рявкнул, срывая голос до смешного писка:

— Заткнитесь, мадам! Извольте сию же минуту одеться и на телеграф!

Прибывшая на другой день после этого комиссия записала в заключении, что коллежский советник В. М. Крылов действовал быстро, разумно и организованно, что большего от него в этих трагических обстоятельствах требовать невозможно, винить же его в случившемся нельзя, поскольку прикомандированный к станции князь Цирхиладзев ему был не подчинен, а действовал на основании собственных решений. Кто-то, конечно, должен отвечать за то, что цистерна оказалась на полустанке, в месте для нее не предназначенном, но так как отвечать никому не хотелось, то в выводах комиссии об этом говорилось бегло и невнятно, как если бы эта злополучная цистерна сама собой выросла подобно деревцу.

Кто был несчастный в цистерне — выяснить за отсутствием праха тоже не удалось. Да особенно и не выясняли. К счастью, не Иван-стрелочник. Тот явился минут через двадцать после взрыва и с таким торжеством в пьяном взоре, как будто это он сам организовал — Цирхиладзев благодаря именно его наущению сунулся с фонарем в цистерну. Тело заброшенного в палисадник жандарма и останки Цирхиладзева — погон, левая рука с перстеньком и часть головы (стрелочник Иван принес и подсовывал еще какие-то сомнительные кости, но на одной из них была обнаружена собачья шерсть, и приношение отвергли) — были уложены в гробы и увезены в багажном вагоне для соответствующего погребения.

На полустанок прибыл новый жандармский офицер — любитель игры в винт. Пришлось приглашать партнеров — батюшку Ивана Беневолинского и управляющего здешним имением, отставного ротмистра Дубликатова — известного выпивоху. Пришлось втридорога закупать в вагонах-ресторанах соответствующий дорогой провиант. Ничего не поделаешь. Что бы там ни писала комиссия, а рыльце-то у Крылова было в пушку… Взрывоопасную цистерну по обнаружении следовало запереть на замок и опломбировать. А этого сделано не было? Не было! Вот то-то и оно!

Впрочем, окно заново остеклили, дверь навесили на новые петли, обломки убрали, разбитые вагоны увезли, память о Цирхиладзеве ушла куда-то в глубины. Только пьяный Иван орал что-то глупо-злорадное по вечерам да Олиференко зло косился на телеграфистку красным заплывшим глазом. И то недолго. На третье или четвертое утро после несчастья Крылов, зайдя в дежурку, застал их за тем, что телеграфистка тянулась через стол и обрывком ленты щекотала Олиференко за ухом, а тот, отвернувшись, жмурился и нагло улыбался довольный… У-у! Морда!

Так бы все и прошло, и быльем поросло, и забылось, перейдя в легенду, если б император Николай Второй не обладал, на беду Крылова (впрочем, на беду ли — это поздней выяснится), такой исключительной памятью на случайные мелочи.

Проезжая обратно, он вспомнил про жандармского офицера с преданным огненным глазом навыкате и справился о нем.

Услыша доклад о том, что тот геройски погиб при исполнении служебного долга на полустанке Свищево, Николай покачал головой и сказал строго:

— Вы хорошенько проверьте, пожалуйста, все обстоятельства этого печального события и проследите, будьте добры, чтобы виновные не ушли от наказания. — И добавил, пожимая плечами в полковничьих золотых погонах: — Странно! Почему-то несчастные случаи последнее время происходят именно с теми людьми, на которых мы могли бы рассчитывать!..

Поэтому вскоре после пасхи, как раз на радуницу, когда, по русскому православному обычаю, полагается поминать умерших, на Свищево нагрянула другая комиссия, во главе со статским советником Литвяго, которого, говорили железнодорожники, на Фонтанке специально держат на цепи и кормят сырым мясом!

Литвяго первым делом спросил:

— Пломба была?

Ах, не бы-ыло?.. Ну что же, это хорошо… Телеграммы посылали с просьбой убрать вагоны?.. Ну-у, голубчики! А по неисполнении сей просьбы в более высокие инстанции обращались? Нет? А был ли составлен акт об обнаружении не полностью выкачанного бензина? Тоже нет? Преступное небрежение к служебным обязанностям, халатность и упущения! А почему у фонаря на третьей стрелке треснувшее стекло? А почему такая безобразная, гнусная надпись на переезде? А отчего? А как?..

Словом, теперь уже тайный советник Петр Николаевич Думитрашко перед Крыловым поучительно пальцем не стучал, укоризны ему не выговаривал. Говорил с ним начальник дистанции по-приятельски, вздыхая и разводя руками. Выходило из его слов, что Крылову надо поскорее в отставку… И давай бог ноги! На пятом десятке лет без средств, без места, без надежды на место. И пенсия — тю-тю!

25

В 1907 году в Париже было две тысячи улиц. Если б растянуть их в длину, они далеко перешагнули бы границы Франции, достигая Вены или Мадрида. Тридцать с лишним красивейших в мире мостов и три десятка знаменитых площадей вплетались в эту большую мощеную дорогу, кружащую и петляющую у подножия высочайшего из сооружений Старого Света — ажурной стальной башни, всемирно признанного символа цивилизации, достигшей расцвета.

Четыре миллиона человек жило тогда в Париже. Они заполняли поезда метрополитена, катались в фиакрах, носились в шумных моторах, извергающих клубы синего дыма, изготовляли изящнейшие вещи, ткали прелестные полотна, шили изумительные платья, составляли волшебные духи, бродили по вернисажам, заполняли залы семидесяти пяти театров, губили себя в капищах разврата, читали газеты, сходили с ума, кончали с собой… Все было подсчитано в процентах и суммах.

Как на огромных весах уравновешивались здесь горе и радость, богатство и нищета, порок и достоинство. Апаши уравновешиваются ажанами в пелеринах и круглых шапочках. Проститутки — добропорядочными женами и безгрешными девственницами. Богатые бездельники — честными трудягами. Честолюбивых политиканов уравновешивают бездумные прожигатели жизни. Рантье и банкиров — бродяги, живущие под мостами. И неизвестно, кто из них счастливее под небом этого города, сияющего ночью как огромная электрическая звезда, по милости божьей упавшая на землю.

Из этих четырех миллионов почти половину миллиона составляли иностранцы, привлеченные благоуханием земного рая. Их присутствие тоже уравновешивалось. Мощные военные форты с грозными пушками окружали Париж. Горе тому безумцу, кто посягнет на мед этого человеческого улья, на бронированные соты банков, куда сыплются с тихим звоном соверены и доллары, червонцы и кроны, драхмы и гульдены, пезеты и лиры, марки, иены, рупии, таэли, боливары…

Все это Яша вытянул из словарей и справочников, которые бросился штудировать сразу же по приезде, складывая в уме грандиозные обзорные статьи, посвященные великому и прекрасному городу, которому многие пророчили будущность мировой столицы. Каждое утро он забегал на почтамт, совался в ажурное оконце с золотой надписью «Poste restante» и вежливый чиновник с прилизанным пробором посредине маленькой круглой головки ласково отвечал:

— Pas de lettres, monsieur…[8]

Он уже разочаровался ждать, махнул рукой, целую неделю не заходил, как однажды, пробегая мимо, зашел, безнадежно спросил и, к своему удивлению, получил большой твердый конверт с грифом самой влиятельной русской газеты.

В редакциях двух других газет секретари только посмеялись над Яшиным нелепым предложением и выбросили его письма в корзину, но в этой, по какой-то ошибке, оно попало на стол самому издателю — вздорному старику, способному принимать неожиданные решения, смотря по тому, злословили сотрудники, какая вожжа под хвост попадет.

На этот раз старец сердито сказал секретарю:

— Чего спрашиваться? Ну, чего спрашиваться? Ну, писал бы и присылал. Авось напечатали бы, если что толковое… Ответьте ему в этом духе! Пусть про Патэ пишет, фельетон, что ли, про студию. Напишите, чтобы зашел, посмотрел… Интересно будет — напечатаем! Карточку! Карточку, что ли, приложите редакционную. С карточкой ему легче будет…

Старец искренне считал себя покровителем молодых дарований, добытчиком талантов. Он и в самом деле помог когда-то нескольким артистам и художникам сделать первый шаг к восхождению. То же, что его газета с ястребиной жестокостью клевала, кусала, топтала, истребляла многих, нуждающихся в поддержке, он просто не замечал, вернее, это было для него в порядке вещей.

Живя в провинции, Яша этой газеты не читал, знал о ней понаслышке. Полистав в Публичной библиотеке несколько годовых подшивок ее, даже оторопел: таким разудалым и вместе с тем злобно-мрачным настроением повеяло с ее страниц. Над чем только не издевались, кого только не поносили! Больше всего доставалось евреям, татарам, полякам и другим инородцам. Не было номера, в котором их не пытались ущипнуть. Издевались над либералами, клеветали на демократов, поливали грязью представителей новых веяний литературы…

Яша приуныл, совершенно не понимая, каким путем он может сочетать себя с этим воем и улюлюканьем. Главное, конечно, суметь войти в журналистику, заявить себя в ней, а там можно будет и перейти в другой печатный орган.

С критикой идей Эккардта в эту газету, пожалуй, не стоило и соваться. Идеи напечатают, а критику выбросят. Саркастические репортажи со съезда антропософов могли бы им подойти. Газета придерживалась сугубо православной ориентации. Но будет ли это порядочным по отношению к Мандрову? Нет! Нет! На предательство он неспособен… Оставались либо сомнительно изящные «зарисовки» парижской жизни (что, собственно, «зарисовывать», он еще и сам не знал, но, поискав, можно найти), либо по предложению редакции пойти на синема-фабрику Патэ… Во французском языке Яша понимал едва ли одно слово из пяти, а сам спотыкался на каждом втором слове, на третьем же — вообще замолкал, краснея. Идти с таким багажом, даже имея при себе редакционную карточку «Нового времени», было совестно. Ни спросить, ни понять…

Яша все же решил наведаться в Венсенн, где его приняли, на удивление, радушно, даже приставили гида, бойко болтающего по-немецки. Когда же Яша, осмелясь, показал карточку и сообщил, что он собственный корреспондент, имеющий специальное поручение от редакции, служащие забегали вокруг него как перед коронованной особой. Он так и не узнал никогда, что было причиной такого ажиотажа, а причиной было то, что киноимперия Патэ как раз в это время приступила к завоеванию России. Именно поэтому сочувствующий намерениям Патэ старик Суворин и приказал упомянуть в письме молодому, но, быть может, даровитому нахалу о желательности получить статью на этом материале.

Яша никогда в жизни не видел киносъемку. Фабрика «Патэ» потрясла и поразила его своей необычностью, несхожестью со всем, что он видел до сих пор, и вместе с тем колоссальным размахом. Он плохо понимал то, что люди говорили и кричали друг другу, но виденное заставляло забыть это непонимание. Кроме того, рядом был гид, почти непрерывно щебечущий по-немецки, поясняющий и называющий все, что бросалось в глаза. Яша вдруг замер на месте, охваченный неожиданной мыслью. Ему вспомнилось, что дядя Виктор сгорел в кинотеатре во время пожара. Только благодаря этой гибели находится он здесь, в Париже. И вот теперь по заданию крупной газеты собирается писать статью про то, как делается кино. По спине его побежали мурашки. Он почувствовал перст судьбы.

Гид по-своему понял его превращение в соляной столп. Сделав благочестивую рожу, он прошелестел ему на ухо, что они присутствуют при съемке одного из эпизодов будущей картины о жизни, смерти и воскресении Иисуса Христа. Съемками руководит сам господин Зекка.

— Кто, кто? — переспросил Яша, доставая записную книжку.

— Господин Фердинанд Зекка. Вот вам пример, месье, как фирма «Патэ» выдвигает талантливых людей. Сын простого привратника из театра Амбигю, начал как эстрадный актер, пришел к нам на студию сниматься в качестве статиста, и вот теперь это самый выдающийся режиссер нашего времени…

Яша с любопытством огляделся. Съемки явно не ладились. Что-то не получалось с механикой, которая должна была сгибать деревья, изображая порыв ветра. Одна из пальм гнулась не так и не в ту сторону. Никто не мог понять, в чем дело.

Маленький усач с взъерошенными волосами, без пиджака, в крахмальной рубашке с помочами, кричал и возмущался больше других. Он то воздевал руки, сверкая драгоценными запонками, то кидался к веревкам, дергал и путал тяги, приводя в негодность уже всю систему, бессильно стонал, хватался за голову и отходил, изображая отчаяние, при виде которого, будь оно показано на сцене в подходящий момент, зрители непременно пустили бы слезу сочувствия.

Но здесь сочувствовать мог лишь один Яша, а он-то улавливал смысл едва четверти слов, сыпавшихся из маленького великого режиссера, но интонации и жесты того были так красноречивы, что воображение без труда дополняло непонятое.

— Уберите совсем эту проклятую пальму! Ко всем чертям ее, ломайте! Ло-майте же! — командовал режиссер, обращаясь к двум пожилым рабочим. — Не жалейте ее! Я прикажу вычесть стоимость у того, кто ее делал! — О, адские силы! Когда же, когда будет порядок? А где все? — оглянувшись, завопил он. — Куда все провалились, че-ерт! Где оператор? Где Иуда, Кайфа? Где первосвященники? Почему их нет на месте? Позвать!!! Немедленно! Где шекели? В мешке? Где мешок? Не-мед-ленно принести!!!

Яша слушал и дивился тому, как мало действует этот истошный вопль на окружающих. Никто не двинулся, не помчался, пока, наконец, Зекка не поймал за ухо какого-то мальчишку в синей форменной курточке:

— Кому, кому, кому приказано?!

Мальчик пискнул и побежал, а вокруг режиссера, с ненавистью глядящего, как рабочие со скрежетом выдирают пальму из деревянного гнезда, обрывают веревки и пачкают нарисованную на холстине дорогу, снова стали понемногу собираться люди, в том числе босые артисты в хитонах, с лицами, раскрашенными в жуткие, мертвенные цвета. Подошел священник с толстым бритым лицом, на котором блестели сильные стекла очков в золотой оправе. Зекка почтительно провел его к креслу, в которое тот опустился, подобрав белую тонкую рясу.

Все это занимало Яшу, будя в нем странное чувство, в котором смешивались ироническое любопытство и живой интерес к происходящему. Как ни мало помнил он Новый завет, он сразу понял, что актеры изображают перед аппаратом ту знаменитую сцену, когда раскаявшийся в своем предательстве Иуда прибегает в храм, где идет торжественное пасхальное богослужение, пытается вернуть первосвященнику проклятые деньги; не успев в этом, бросает их наземь и удаляется, чтобы покончить с собой. Хотя актеры не произносили вслух никаких слов, а лишь шевелили губами, делая вид, что умоляют, отвергают или проклинают, все было понятно из жестов, поз, движений. Игра артистов показалась Яше верхом мыслимого совершенства. В душе он согласился с консультантом-попом, беззвучно похлопавшим в пухлые ладошки в конце репетиции.

— Внимание! Снимаем! Све-ет! — завопил режиссер, подпрыгивая от возбуждения. — Приготовиться!..

Загудели яркие лампы, заливая светом декорацию. Исчезли раскрашенные холсты, фанерные щиты. Рельефно и ясно, как показалось Яше, видна стала фактура грубого тесаного камня. Темные пятна и полосы на заднике превратились в изображение страшного, низко нависшего над землей грозового неба. Ожили мертвенно-синие лица актеров и статистов.

— Ветер!!!

Мягко завыли вентиляторы. Заплескались, затрепетали широкие одежды и курчавые волосы париков и бород. Склонились пальмы. Тр-р-р-р-р! — вспыхнула за ними вольтова дуга, имитируя молнию.

— Хорошо! — крикнул Зекка, простирая руки. — Все готово. Начали! Пошли! Камера!!!

Нарушая медленное и торжественное шествие, босоногий Иуда подбежал к первосвященнику. Отчаянно жестикулируя, протянул ему мешок с деньгами. Первосвященник плавным и властным движением отстранил его. Брезгливо покачал головой и отвернулся. Иуда схватил его за край плаща. Тот вырвал одежду и оттолкнул просителя. Несколько священнослужителей из толпы статистов бросились на помощь, пинками и ударами отгоняя нарушителя торжественной церемонии. Толпа проследовала своим путем, оставив Иуду лежащим на ступенях.

Иуда поднялся, поднес к глазам кулаки, незаметно выжал на щеки воду из тампона, зарыдал, содрогаясь, и в отчаянии разодрал мешок, рассыпая по ступеням блестящие монеты. Поднял к небесам руки, простирая их, как бы моля о помощи. Тр-р-р-р! — осветила все вольтова дуга, превращая его на мгновение в силуэт. Затем, видимо услыша громовый ответ разгневанных небес, Иуда закачался, будто сломанный этим громом, и, с трудом переставляя ноги, зашагал прочь, раздирая одежды.

— Ниже, ниже сгибайся! Ползи-и, ползи-и! — кричал Зекка. — Еще молния!!!

И возбужденному Яше уже виделось продолжение только что отснятой сцены: к брошенным Иудиным деньгам подбираются нищие. Они жадно хватают проклятые сребреники, прячут в лохмотья, одолеваемые алчностью. Проклятье начинает действовать. Между ними возникает ссора. Одни хватают камни, другие — ножи… И вот они падают убитыми, а из костлявых, разжимающихся пальцев на каменные ступени падают монеты, оскверненные предательством… Так воображал себе Яша, совершенно забывший про землю горшечника, которую, согласно Евангелию от Матфея, первосвященники купили на эти деньги, предназначив ее на кладбище для бродяг…

Яша всегда был слаб в священном писании.

Ему даже захотелось подойти и предложить эту сценку… Вот кому только? Мордастому консультанту или прямо уса тому режиссеру? А вдруг тот раскроет объятия и воскликнет, радостно прижимая Яшу к груди: «Наконец! Вот вы-то нам и нужны, молодой человек! Вас-то мы и ждали все время! Идите к нам на работу, эй, кто там? Подать сюда кресло!»

Еще одна возможность прославиться! Но нет! Это даже для мечтания неправдоподобно… Поэтому, когда предупредительный гид вежливо спросил, не хочет ли месье пройти в другие павильоны и посмотреть съемки других лент, Яша без колебаний согласился.

Съемки тянулись скучно и медленно, хотя всюду люди бегали, суетились, как перед концом света, кричали друг на друга, повелевали и помыкали. Гид объяснил Яше, что студии Патэ выпускают ежедневно шесть новых фильмов, которые одновременно идут в пятидесяти кинозалах Парижа, разнообразя программу новыми и увлекательными зрелищами. Яша немедленно занес это в книжечку. Шесть картин в день! Подумать только! При таких темпах как же не суетиться, не прыгать, не орать благим матом?!

Из декораций снятая пленка бегом доставлялась в лаборатории, где материал проявляли и фиксировали, затем он поступал в специальный монтировочный зал, где искусные монтажницы по негативу определяли последовательность снятых кусков, чтобы потом под руководством и наблюдением заведующего монтажным отделом господина Тисье разрезать его, склеить, составить картину, вставляя где надо надписи. Отсюда материал снова возвращался в лабораторию, там с негатива печатали позитив, несли на просмотр к господину Шарлю Патэ или одному из его помощников, и картина начинала свой путь по городам, селеньям Франции и всего мира.

— Мы аккуратно следим за прибылью, которую приносит каждая картина, и делаем из этого выводы на дальнейшее. Поскольку одним из решающих факторов является новизна, мы не можем заранее диктовать, какие именно ленты, по каким сюжетам и как именно должны быть построены. Мы целиком полагаемся на фантазию и вкусы ведущих сотрудников. Однако учет прибыли позволяет нам делать выводы относительно самих сотрудников. Мы поощряем тех работников, чьи картины дают нам наибольшую прибыль, и устраняем тех, кто толкает нас к убыткам, — рассказывал администратор, ведя Яшу.

Яша не мог не согласиться, что это весьма разумный принцип.

— В искусстве иначе нельзя! — ворковал гид, прикрывая тонкими веками старческие глаза. — Ренуар есть Ренуар! И в удачах и неудачах он остается Ренуаром… Да и кто может судить, что есть удача, а что — неудача, месье!

И опять Яша соглашался, что это очень разумный подход к делу. Действительно: разве вся история оценок современниками выдающихся произведений искусства не есть цепь самых возмутительных ошибок? И кто они такие, эти так называемые знатоки, как не люди, показавшие себя самоуверенными ослами в глазах последующих поколений?

— Мы можем судить об искусстве, месье, лишь постольку, поскольку оно является товаром. И только товарная оценка допустима к нему! Товар стоит столько, сколько за него согласны платить люди, не так ли?

И опять Яша кивал и записывал. Он был вынужден признать своего Вергилия полностью правым! Разве искусством не торгуют? Не покупают его? И что значит слово «талант»? Денежная единица в давние времена. Как ныне франк или фунт стерлингов…

Узнав у встречного сотрудника, что сам господин Шарль Патэ только что проследовал в монтажную, гид несказанно обрадовался и заторопился, пообещав Яше немедленно представить его главе фирмы. Ах, какая удача шла сама Яше в руки! Он даже заволновался, затрепетал внутренне: да это ж судьба! Его величество рок!

— Месье, — робко сказал Яша, имея тонкую цель: проверить на опытном человеке наспех придумавшуюся в ателье сценку с нищими, подобравшими Иудины деньги (а вдруг понравится, и он сейчас же скажет Патэ: а вот, дескать, молодой человек предлагает и т. д.?), — а снимая ленты на сюжеты священного писания, вы тоже ведь рассчитываете на коммерческий успех?

Гид помолчал, подумал и ответил:

— Скажу вам откровенно, сударь, эти фильмы мы рассчитываем продать в епархиальные школы и католические семинарии. Какая-то часть несомненно пойдет в прокат. Но, сударь! — спохватился он. — Разумеется, главным образом в них нас привлекают непревзойденные сюжеты духовной чистоты и целомудрия, которые нам дает евангелие…

У входа в монтажную их ожидал сюжет тоже непревзойденный, но в своем роде. Из двери вдруг с визгом и смехом посыпали монтажницы. Они бежали шумной веселой гурьбой, как бегут в России из лесу девки, которым почудился то ли медведь, то ли леший, так и ждалось, что кто-нибудь взвизгнет: «Ай, батюшки!» Некоторые на бегу застегивали почему-то кофточки. У гида округлились глаза и покраснели уши. Из монтажной слышались вопли и какой-то неясный шум.

— Пожар? Что такое? Горит? — испуганно спросил гид одну из монтажниц, но та со смехом отмахнулась, убегая.

Гид не знал, что и говорить, а только разводил руками, пожимая при этом плечами и не решаясь входить. После короткой паузы из двери так же стремительно выскочил сам господин Тисье, а за ним, держа в одной руке цилиндр, а в другой сломанный зонтик, выбежал багровый от гнева патрон — Шарль Патэ. Яша узнал его по фотографии, выставленной в витрине у входа на фабрику. Он швырнул зонтик, как дротик, в спину бегущему заведующему монтаж ной и крикнул, задыхаясь:

— Скотина!!! Ты уволен, мерзавец! Свинья!

При виде постороннего человека, стоящего рядом с гидом, он досадливо поморщился. Чувствовалось, что ему хочется браниться, браниться, браниться!.. Но он сдержался, надел цилиндр, поправил галстук и подошел.

Пока гид сбивчиво объяснял ему, кто такой Яша, Патэ, очевидно страдая оттого, что все вышло так неловко, сумрачно глядел в сторону, но, переломив себя, деланно улыбнулся:

— У нас тоже свои проблемы, месье, как и у вас в России, — сказал он Яше, явно намекая на недавнюю революцию, как будто Яша был великим князем. — Трудно управлять большим количеством людей, не выходя из себя. Все в порядке, месье! Негодяй, злоупотребивший доверием. Кто может быть застрахован от этого? Не так ли? Вы понимаете?

— О, разумеется! — согласился Яша, зачем-то слегка кланяясь.

— Болезни роста, месье! Фирма растет, катастрофически не хватает людей, приходится идти на риск! Вот мы сейчас открываем московский филиал… И естественно, будем нуждаться в помощи и поддержке людей влиятельных. Если и вы нам окажете таковую, месье, то, поверьте, мы в долгу не окажемся!

Яша успокоительно кивал и помахивал рукой с зажатым карандашом: мол, все в порядке, не беспокойтесь…

— Я прошу вас, месье, я надеюсь, что вы прежде всего доведете до сведения людей, имеющих власть, что наша фирма будет ставить своей целью препятствовать распространению социалистических и анархических идей. Мы всегда на стороне порядка и закона! Мы снимаем и будем снимать картины, направленные против забастовщиков, бунтовщиков, нигилистов и коммунистов.

— О, яволь, яволь, натюрлих!..

Патэ приложил руку к цилиндру и отошел. Но, уходя, оглянулся. Черт бы побрал этих журналистов! И как они ухитряются оказываться на самых неподходящих местах, в самые несоответствующие моменты! Гид тоже был расстроен и скорбно помалкивал, жуя тонкими бледными губами. Яше было любопытно узнать, что там такое стряслось, но спросить не решался.

Ах, черт возьми! Плохо без языка! Можно было бы расспросить тех девушек хотя бы… А так — строй предположения! Шестое чувство подсказывало ему, что произошло нечто этакое, за что схватится любая газета. Чувствовал, что находится рядом с горячим материалом: стоит протянуть руки и схватить. Но как это сделать — он еще не умел… И всю обратную дорогу грыз себя за это.

Материала, собранного им за экскурсию, было до обидного мало. Можно, конечно, разбавить собранное личными рассуждениями, но о чем рассуждать, Яша тоже представлял довольно смутно. В надежде подцепить что-нибудь еще, он целую неделю проторчал на фабрике, уже без гида и объяснений. Ходил, смотрел, но все увиденное были варианты того же самого, что увидел в день первого своего посещения (без скандала в монтажной, разумеется). Поговорить, порасспрашивать он не решался, стесняясь показаться смешным…

Время шло, а писание его не двигалось. Он бегал в маленькие кинотеатрики, разбросанные по Монмартру, смотрел однообразные до одурения мелодрамы и комедии, грубые, как клоунады. Пробовал записывать впечатления, полученные от них, от лика старинного прекрасного города, но то, что выливалось из-под его пера, было всего лишь лепетом, жалким и восторженным, он сам чувствовал свою беспомощность.

Париж ошеломил и потряс его, мысленно готового к потрясению. Он встретился с ним в его лучшую пору, когда все в цвету, много музыки и улыбок, когда даже нищие музыканты кажутся переодетыми для карнавала, а сам воздух насыщен надеждой, надеждой, надеждой…

Разумеется, лучший способ научиться языку — это говорить на нем не переставая, но Яша стеснялся заговаривать с незнакомыми, а знакомства не налаживались по той же простой причине, мешающей людям легко и быстро понять друг друга. Сравнительно нетрудно было объясниться, когда случалось зайти в еврейскую или арабскую лавчонку, где французская речь продавца вдруг начинала звучать внятно и отчетливо, где без усилий понимали то, что он старательно выговаривал, но Яша преодолевал соблазн легкого разговора, боясь привыкнуть к нему, как привыкают тысячи людей, навсегда остающиеся иностранцами в стране, в которой живут…

Так он провел несколько недель, испытывая тягостную неловкость, вызываемую своей отчужденностью, как вдруг проблема его разрешилась неожиданным и, пожалуй, наилучшим образом изо всех мыслимых.

Весь день у него было тоскливое настроение, и он до вечера провалялся в номере недорогой, но весьма приличной, на его взгляд, гостиницы, читая со словарем растрепанный томик «Gargantua et Pantagruel»[9]. Он рассчитывал перевести оттуда лишь несколько страничек, но веселая чувственность старика Рабле захватила и увлекла так, что только к вечеру смог оторваться от книжки, почувствовав голод.

День был пасмурный, прояснело лишь к закату. За оставшиеся ему минуты солнце не успело нагреть каменные стены. От Сены тянуло мраком и сыростью. На улице Монмартр тротуары заполняла толпа праздных, нарядных людей. Проститутки улыбались прохожим, бросая ободряющие реплики. Под газовыми фонарями мальчишки размахивали вечерними газетами. Яша разменял франк, купив «Се суар», и решил, что просмотрит газету где-нибудь в тихой пивной. Как раз подошел омнибус. Он забрался на империал, заплатил пять сантимов кондуктору, бесцеремонно забрав сдачу, и отдался созерцанию ярко освещенных витрин, автомобилей и фиакров.

Закат почти угас, но белые перистые облака отбрасывали светлые блики на трубы и коньки крыш.

Яшу радовали новые впечатления и та свобода, какими он никогда еще не пользовался, но вместе с тем томило и мучило чувство глубокого недовольства собой, собственной неспособности достигнуть цели. Пролетело более двух недель; он, как ему казалось, стремительно шел вперед, а цель его была так же далека, как и прежде. Будто двигалась вместе с ним, отдаляясь. И редакционная карточка, которую он носил с собой, уже обтрепалась по углам и переломилась в кармане.

Подавленный своими невеселыми размышлениями, Яша и не заметил, как автобус принес его на вершину Монмартра, к круглым стенам собора Сакре-Кёр, таким белым, что они, казалось, фосфоресцируют во мраке. Отсюда был виден вдали вечерний экспресс, на всех парах стремившийся к Северному вокзалу. Тысячи новых счастливцев присоединятся сейчас к ликующей толпе, увидят Париж в его волшебном вечернем платье, искрами новых восторгов разлетятся по городу…

Яша неторопливо шел по улице, выискивая взглядом двери какого-нибудь недорогого кабачка. На другой стороне он разглядел освещенную тусклым газовым светом вывеску «Брюхо святого пьяницы», подумал, что в заведении, названном любимой поговоркой веселого короля Генриха IV, должны кормить вкусно и обильно, отметил у входа стоящие велосипеды, значит, народ сюда ходит небогатый, и свернул туда с веселым предвкушением великолепного ужина, который он сейчас закажет…

Но сзади на него обрушились вдруг быстрые цокающие каблучки, маленькая ручка просунулась под локоть, а хрипловатый голосок невнятно и торопливо проговорил что-то просяще и жалобно. Яша, не поняв почти ничего, но видя большие умоляющие глаза и хорошенькое личико, искаженное страхом, поспешил согласиться:

— Уи, уи… Силь ву пле, мадемуазель, силь ву пле!..

Однако почти в то же время их догнал тучный ажан в крылатке и грубо схватил девушку за руку. Она вскрикнула, а он, обнажая злые крупные зубы и задыхаясь от бега, проговорил:

— Ну, ну, красотка, без глупостей! Видел я, как ты подцепила этого господинчика. Пошла со мной! А вы ступайте, сударь, ступайте!

Именно так понял Яша пролаянные, отрывистые слова ажана, и ему ударил в голову гнев.

Он схватил ажана за руку, мертвой хваткой вцепившуюся в тонкое запястье девушки, и, досадуя на свое неуменье сказать по-французски (французские слова вдруг выпали из сознания), завопил на него по-немецки:

— Не смей касаться моей дамы! Это возмутительно! Я подам жалобу!

— Мерд! Мерд! — кричала девчонка, вырываясь.

Усы ажана встали дыбом, в глазах загорелась ненависть.

— Немец!!! — злобно проговорил он и, больно тыча Яшу в грудь своей палкой, заорал, тараща выпученные глаза: — Пошел, пошел прочь, немчура! Катись в свою Германию, каналья!!!

У Яши, как тогда в университете, в мозгу вспыхнуло багровое пламя, и он с маху огромным своим кулачищем заехал в ненавистную полицейскую харю, сочно хрупнувшую при ударе.

Ажан отлетел шага на два.

— А-а! — невнятно закричал он, закрывая одной рукой окровавленный рот, а другой шаря на поясе револьвер. — А-а, бош проклятый! Я покажу вам, мерзавцы!

Но те не стали ждать, что им покажут. Провопив восторженно: «Смерть коровам!» — девица схватила Яшу за руку, и они пустились во всю прыть, удирая в спасительную темноту, в благословенную парижскую ночь…

К счастью, за поворотом мерцал огонек ночного извозчика. Они вскочили в фиакр и через минуту были уже далеко.

Яша косился на девушку. В ночном изменчивом свете она выглядела красавицей. Гнев в нем рассеялся, в душе разливалось радостное сияние совершившегося приключения. И какого приключения!

— Вот уж не думала, что немец на такое способен! Они всегда такие послушные… — говорила девушка, смеясь и ласково разглядывая его. — А ты настоящий мужчина! Ты правда немец, миленький?

— Нет, я русский…

— О-о! — глаза ее расширились. — Рюс? Рюс?

Девушка прижала к себе его локоть, и Яша понял, что он наконец обрел в Париже родственную душу.

26

Стремительное и внезапное крушение господина Тисье вызвано было обстоятельствами, которые можно было понять бы и даже оправдать по-человечески, особенно если поглядеть на них с мужской точки зрения. Если человек из года в год, изо дня в день вынужден проводить свое рабочее время в обществе веселых и лукавых девушек, слушать их беззаботный щебет, разбирать их пустячные ссоры, видеть блестящие глаза и белозубые улыбки, то рано или поздно его деловой сосредоточенности будет «ля фин», а в голове явятся идеи нескромные… Даже — если это солидный отец семейства и ему за сорок, даже — если это один из столпов империи, преторианец!

Преторианцу в тот несчастный день пришла на ум идея объявить конкурс, разумеется закрытый и тайный, так сказать, внутренний, в монтажной, на самую красивую грудь. Он назначил себя главным арбитром и учредил приз — очаровательный зонтик, купленный им на свои карманные деньги. Монтажницы с веселым удовольствием и ничуть не смущаясь — ведь двадцатый век на земле! — выстроились в ряд, распахнули кофточки, расстегнули лифчики, и месье Тисье начал свой фатальный обход. Шарль Патэ, заставший эту сцену, онемел от ужаса, хотя не был ни аскетом, ни лицемером. И в прежние времена, когда он поторговывал лентами рискованной нравственности… Нет, разумеется, он и в прежние времена не стал бы поощрять подобные глупости на работе, но ограничился бы строгим выговором или, в крайнем случае, штрафом. Но теперь времена изменились. Надвигался кризис. Жить и действовать надлежало, повинуясь беспощадным законам кризиса. Крохотная газетная заметочка, начинающаяся ехидными словами: «Наш галльский петушок, столь пекущийся о нравственности…» — могла бы разрушить с немалым трудом установленную связь с католическими организациями, и, кто знает, не последовал бы за этим бойкот фильмов Патэ, объявленный с кафедр соборов? А этим был бы нанесен сокрушительный удар самому важному замыслу этого года — объединению проката и производства в одних руках компании Патэ. Это был уже удар кинжалом! И наносил его Тисье! Тисье! Цыпленок, которого, он тянул, возвышал… и — пожалуйста!

Вот почему Патэ потерял самообладание и, схватив злополучный приз, кинулся тузить им негодяя, вкладывая в удары всю свою злость против конкурентов, разбойничьи набеги которых лихорадили империю. Второй год шла невидимая беспощадная война. Едва Патэ начал планомерное завоевание епархиальных школ и семинарий (пятьсот копий!), как в те же пределы вторглась фирма «Гомон» с теми же лентами, поручив съемку их своему лучшему режиссеру Фейаду.

В отличие от Мэтра и Зекка, снимавших «Страсти Христовы» для Патэ, Фейад стал в своих кадрах копировать картины знаменитых живописцев, в точности повторяя не только их композиции, но и лица, одежды, позы. Снимал он медленнее, съемки обходились гораздо дороже, но и результат, по слухам, превосходил все, что было до сих пор сделано в этом направлении. Если тяготеющее к торжественному благочестию церковное начальство станет перед необходимостью выбора — Леон Гомон, того и гляди, одержит победу!..

Жестоким конкурентом обещала стать и другая фирма — «Фильм д’Ар»[10], за которой стояла банкирская контора братьев Лаффит. Она заявила, что будет выпускать фильмы «художественные», рассчитанные на людей с тонким эстетическим вкусом. А кто же не считает себя таковым в наше время?

Патэ первым выступил против мелких прокатчиков, скупив и построив новые кинозалы, отказался продавать ленты прокатным конторам, создал свою собственную прокатную организацию. Но не чревато ли будущее опасностью того, что ему придется затем свернуть производство и превратиться в прокатчика чужих картин?

Второй год специально нанятые им журналисты пишут статьи о том, что синема изживает себя: снимать больше нечего, фильмы могут повторять только старые сюжеты, синематографической промышленности грозит перепроизводство, вкладывать деньги в новые предприятия — все равно что сжигать их в камине, крах неминуем и близок… От многих ли конкурентов избавил его этот хитро задуманный ход — трудно сказать. Были ведь и другие статьи, где говорилось обратное… Всех газетчиков не подкупишь, их слишком много, черт побери!

Две недели Тисье, похудевший и побледневший, обивал пороги его кабинета. Патэ отказывался принять. А когда тот пытался робко заговорить на ходу, умоляюще заглядывая полными слез преданными, собачьими глазами, проходил мимо, не видя и не слыша. Но совсем-то уж выбросить из сердца не мог никак: старый, преданный сотрудник все-таки. Во-вторых, как говорилось, по-человечески понимал. Не мог не понять. Не камень.

И вот две недели спустя, входя утром в свой кабинет и увидя примелькавшуюся за эти дни унылую фигуру, Шарль Патэ сквозь зубы сказал:

— Зайдите ко мне!

Тисье, войдя, прослезился. Пришлось предложить негодяю воды. Тот выпил, постучав о стакан зубами, утерся, сел, говоря своим отчаянным видом: он понимает, что прежнее счастье, увы, ушло навсегда! Патэ сухо проинформировал его, что, хотя компания в услугах развратников не нуждается, он лично, помня о прошлом, готов дать Тисье возможность поправить его репутацию. Конечно, речь может идти только об одном из филиалов. Понимает ли это Тисье?

Тисье кивнул: да, разумеется, понимает.

— Речь идет о новом филиале, который мы открываем в Москве…

Секретарша уже шепнула о принятом вчера решении, но Тисье сделал вид, умница, что ничего не знает. Патэ продолжал:

— Руководство филиалом поручается вам… Возможно, придется направить кого-либо еще в помощь вам. Мы подумаем. Вам поручается также организовать и возглавить лабораторию.

— Но…

— Что?!

— Нет, ничего… Я признателен, господин Патэ!.. Я постараюсь!

— Мы даем вам шанс! — значительно произнес Патэ, поднимая палец.

— Я понимаю… Я, правда, не знаю русского языка…

— Никто не знает. Это пустяки! Выучите. Там, впрочем, все говорят по-французски. — Патэ взял со стола тоненькую папку. — Вот познакомьтесь: это отчеты, присланные из России. Прочтите внимательно и возвратитесь ко мне, мы еще побеседуем.

Пока Тисье в соседней комнате читал и перечитывал письма, стараясь представить себе свою будущую жизнь в далеком и загадочном городе, где закатилась некогда звезда великого корсиканца, другой великий корсиканец — режиссер Фердинанд Зекка, бывший на фабрике кем-то вроде художественного руководителя, доложил Патэ о том, что после произведенных им досъемок лента режиссера Мэтра «Страсти» с большим одобрением просмотрена кардиналом. В том, что копии ее будут куплены для епархиальных школ Франции, нет ни малейшего сомнения. Зекка сообщил также, что ленты Фейада являют собою серию «оживших картин», лишенных какой-либо сюжетной связи, и потому не могут идти ни в какое сравнение со «Страстями», где сюжет все же имеется.

— Фейад недавно напечатал статью, в которой утверждает, что сюжет для фильма не имеет никакого значения, — сказал Зекка, — он считает, что главное в синема — красивое изображение.

— И пусть утверждает! — обрадовался Патэ. — Пусть утверждает, а мы тем временем будем делать свое! — он встал и, расхаживая, продолжал: — Наш расчет — на рядового зрителя. Вот наш основной потребитель. Он идет в синема смеяться и плакать. А не любоваться! Нет-нет! — Он слегка задумался. — Впрочем, мы могли бы включить в программы и такие ленты? А? Можно попробовать, но не более двух-трех минут. Как мостик между комической и драматической лентами… Подумайте об этом.

Далее Зекка сказал, что молодой статист Макс Линдер, удачно снявшийся в ленте про молодого конькобежца, предлагает сделать серию фильмов про чудака, которого он так забавно изобразил. Он не то чтобы смешон, но забавен. Крохотного росточка, проворен, стр-рашно элегантен, симпатичен и обаятелен.

— Мы делаем такие серии с Андрэ Дидом, — недовольно возразил Патэ. — Они пользуются успехом, Дид популярен… Вряд ли стоит самим себе наступать на пятки?

— Дид капризничает последнее время… — проворчал Зекка.

— Вот если его капризы будут продолжаться, мы и вспомним про твоего Линдера! — решил Патэ. — А пока держи его про запас.

После Зекка прибежал встревоженный заведующий отделом печати. На днях полиция арестовала некоего Танненцафта, снимавшего порнографический фильм в одном из домов терпимости. Два или три десятка такого рода картин, в которых этот Танненцафт играл главную роль, были изъяты при обыске. Негативы по приказу префекта были утоплены в Сене, а позитивы переданы в суд. На следствии этот субъект показал, что практику съемки он приобрел, работая в компании Патэ. Вполне возможно, что ленты свои он проявлял и копировал в лаборатории фабрики в Венсенне, хотя никаких следов этого в документах лаборатории нет…

— Будем отрицать все! — решил Патэ. — Может быть, этот прохвост и работал у нас, не знаю, я не могу знать всех сотрудников. Участие нашей лаборатории в его темных делишках совершенно невозможно! Исключено! Если домыслы об этом появятся в газетах, мы обратимся в суд с иском на клевету! Мы исполнены решимости поступить именно так. Поговорите с журналистами!

— А если надо будет заплатить?

— Ну, если не будет другого выхода, то — обычно. В разумных пределах… Но не позволяйте им брать нас за глотку. Главное, отрицайте все! Даже если что и было, во что я не верю, понимаете? Не верю! Они ничего доказать не смогут!

Сами по себе ни глупая шалость Тисье, ни наглая, вымогательская попытка втянуть его в грязное дело серьезной опасности не представляли. Но, соединяясь вместе, они могли повлиять и на суд, и на общественное мнение. Патэ уже жалел, что мягко обошелся с Тисье. «Если же рука твоя или нога твоя соблазняют тебя, отсеки их и брось от себя…» А он поступил не по завету, а по душевной склонности!

От добродушия, с которым Шарль Патэ начал разговор с Тисье, не осталось и следа. Тисье терялся в догадках, отчего это патрон снова драконом на него смотрит? Пересиливая отвращение и стараясь говорить спокойно, Патэ сказал, что оборудование будет доставлено, как только Тисье подыщет и арендует подходящее помещение. Основные сотрудники будут направлены в Москву вместе с оборудованием. Прочих надо подобрать на месте. Следует обратить внимание на прокатные конторы, где имеются маленькие лаборатории для проявки надписей. Можно переманить оттуда. Лабораторию следует создавать с расчетом на крупное расширение производства в будущем. Возможно, что в ближайшее время русские начнут производство собственных фильмов. Было бы желательно, чтобы они пользовались услугами нашей лаборатории. Помимо дохода это позволит контролировать их попытки, вести наблюдение за тем, что у них делается. Лаборатория должна обладать достаточной пропускной способностью, чтобы необходимости создавать свои собственные лаборатории у русских не было бы.

— Я понял, патрон! — солидно сказал Тисье.

— Поняли? Все поняли? — с новой вспышкой нахлынувшей вдруг ярости закричал Шарль Патэ, надвигаясь на Тисье, втянувшего в плечи круглую ушастую голову. — А поняли, что если вы и там осмелитесь на свои безобразия, русские власти вас немедленно отправят в Сибирь! — И, хищно ощерясь, добавил: — А я и пальцем не пошевелю, чтобы спасти вас на этот раз!

27

Жил в Москве дьякон Федор. В его времена, то есть где-то в середине восемнадцатого столетия, духовенство фамилий не имело, звали их по именам и приходам, так и подписывались. Позднее вышел указ, однако, всем духовным писаться по фамилии какую кто изберет. Большинство избирало приходские свои прозвища. Так пошли Успенские, Благовещенские, Никольские, Богородицкие… Иные фамилий не приняли, ни к чему они были тогда. Служили себе, как служилось и прежде, под одним крестным именем. Не из протестантства, конечно, а просто — к чему лишняя суета?..

Так и дьякон Федор жил под одним собственным именем, им подписывался и ведом был среди московской братии. Однако у него было четверо сыновей. Всех их приспела пора отдавать в ученье, сиречь в бурсу. А там строжайше было приказано писать непременно по фамилиям. Вот Федор, не мудрствуя лукаво, и записал старшего сына Благонравовым, второго — Добронравовым, третьего — Тихонравовым, младшего — Смирнонравовым. Сыновья после семинарии по духовной линии не пошли. Двое поступили в университет, другие на военную службу пошли, по отменному выражению Пушкина, и стали рваться грудью в капитаны и в асессора поползли… А внуки же — кто по ученой линии пошел, иной в искусства кинулся, в ремесла, в торговлишку. Так и образовались четыре славные московские фамилии, из которых вышли известные профессора, адвокаты, артисты, военные, художники и даже крупная знаменитость — певец, причем не бас, как можно было бы предположить по предку-дьякону, а тенор — один из лучших Лоэнгринов провинции.

Из этого самого корня, в четвертом после дьякона поколении, вышел и Александр Алексеевич Благонравов — владелец известной кинопрокатной конторы, человек безукоризненной коммерческой репутации. В изящном, стройном Александре Алексеевиче ничего не оставалось уже от звероподобного предка, некогда могучим гласом своим заставлявшего содрогаться каменные сердца замоскворецких купцов и давно уже истлевшего и в земле, и в памяти людской. От деда Петра Федоровича, умершего генералом и сенатором, фамилии осталось дворянство с гербом и грамотой, от отца Алексея Петровича — собственный дом близ Триумфальных ворот. Один Александр Алексеевич ничего пока не прибавил своему роду. Впрочем, удачная женитьба тоже своего рода достижение, и немалое, по нынешним варварским временам…

Александр Алексеевич женился чрезвычайно удачно (еще в бытность командиром полусотни знаменитого казачьего полка) на девушке милой, скромной, образованной, безупречного поведения и с хорошим приданым. Вместе с деньгами, доставшимися по наследству, на руках у него образовалась порядочная сумма. Друзья-атаманцы советовали ее пустить во вселенский пропой, но Александр Алексеевич не послушался искусителей, вышел в отставку и занялся коммерцией — основал ту самую кинопрокатную контору в Москве, о которой шла речь выше. Контора состояла из двух человек — самого Благонравова и бухгалтера-счетовода Красильникова, тихого, аккуратного старичка. Они занимали две маленькие комнатки в обширном Саввинском подворье, в двух шагах от дома на Тверской. В остальных помещениях этого некогда знаменитого дома, арендованного Благонравовым, помещались склад, ателье, где молоденький, но шустрый кинооператор Сиверсон снимал русские надписи к кинокартинам, маленькая лаборатория, где они проявлялись, и небольшая, на пару столиков, монтажная комната, где надписи вклеивались вместо выбрасываемых итальянских текстов, и, наконец, хорошо меблированный просмотровый зал, в котором Благонравов показывал новые ленты директорам, распорядителям и хозяевам иллюзионов. Было, следовательно, нечто вроде небольшой фабрики, общим ходом которой управлял некий Бныкин — старательный, суетливый и шумный деятель. Но в действительности всеми делами управляли не горластый и петушистый Бныкин, не тишайший и вежливейший Александр Алексеевич, а супруга — Антонина Николаевна, незаметно превратившаяся из бледнолицей, тоненькой институтки в рослую, яркую даму с еще стройной, но уже сильно округлившейся фигурой, с живым свежим лицом, на котором выделялись пухлые свежие губы с заметными усиками по углам рта и круглые серые глаза, в глубине которых внимательному наблюдателю виделся тот пристальный ласковый блеск, который свойствен крупным и сильным хищникам. Александр Алексеевич ловил себя порою на том, что стал побаиваться жены, хотя причин для страха как будто бы и не было…

Вот и сейчас: мельком взглянул на жену, задумавшуюся в глубоком кожаном кресле, уронившую на пол свежую книжку журнала «Современный мир», и подавил в себе естественное при большой удаче желание радостно крякнуть и потереть руки. Вместо того стряхнул счеты, стал складывать и вычитать заново. Совершенно небывалый доход образовывался в этом году! Как же это в банке раньше, чем он сам подсчитал, все это угадали? Чем же иначе объяснить лестное, заманчивое предложение председателя коммерческого банка? Дать кредиты на расширение дела? И сроки представил выгодные, и процент умеренный. Нет, деньги все же пахнут! Пронюхали же они…

А может быть, решиться? Кинотеатриков открывается все больше и больше, не только по Москве, но и в провинции, в самой глухой уже действуют иллюзионы. Взять их всех на себя? Откупить права у Патэ, у Гомона? Немцы, пожалуй, не отдадут свои прокатные права, дорого запросят, да и где нам с немцами тягаться?.. Впрочем, и не надо немцев, без них хватит! Снять большой склад, дать хорошую рекламу, и, глядишь, прокатное дело разовьется, начнет приносить огромные барыши, не такие, как сейчас, когда лишней тысчонке радуешься. Миллионное дело может выйти из этого! «Акционерное общество «Благонравов и К°»! Как сказал председатель правления! «В наше время одно ваше русское имя может привлечь капиталы. Патриотизм — великая сила! Посмотрите на Сытина. Ведь с копеечных книжонок начал, а теперь миллионные дела ворочает! Переплюнул всех Вольфов и Марксов… Русское имя тут, думаете, ни при чем? Доверие, мой друг, доверие к русскому имени!»

Да-а, стать кинематографическим Сытиным заманчиво, оч-чень заманчиво! Можно было бы взять на себя представительство по продаже проекционных аппаратов и динамо-машинок к ним. Объявить льготы частным лицам, покупающим для домашнего употребления. Снизить цены ловкой рекламой. Вроде бы не очень выгодно, ан нет! Такая продажа будет стимулировать прокат. Ох, как фильмы пойдут! Но ведь люди нужны! Где взять людей? С одним собой да с пьяницей Бныкиным черта ли наработаешь?..

И Благонравов горько вздохнул.

Антонина Николаевна посмотрела на него.

— Какую гадость стали публиковать! — сказала она. — Читать противно… Но ведь успех, успех…

— Ты про Арцыбашева?

— Да… И все ведь выдумки, фантазии! Познакомили меня с этим Арцыбашевым! Плюгавенький, гнусавенький! Откуда ему все это знать про любовь? Его если женщины и любили, то разве из жалости!

— А любовь из жалости, знаешь ли, бывает сильнее всего прочего!

— Но он-то описывает все прочее… гадость! Но тебе надо прочесть, чтобы знать, о чем говорить при случае. Тебе особенно надо быть в курсе всей современной литературы! Ты должен уметь говорить обо всем. Ни в коем случае нельзя быть простачком при твоем положении…

Она подошла к нему сзади, облокотилась на стул, повела пальчиком по цифрам, выписанным в три стройные колонки.

— Погоди, погоди… Это что такое?

— «Граф Уголино»! — воскликнул он и не удержался, потер руки. — Ай да «Уголино»! Кто бы мог подумать!

— Значит, «Уголино» пользуется некоторым успехом?

— «Некоторым»… Скажешь тоже! Просто не ожидал! Вот и угадай, что понравится русской публике! А «Ромео и Джульетта» — напротив…

— Н-нет, «Ромео» тоже неплохо, я вижу…

— Но не сравнить же… А ведь и то классика, и это классика. И там средневековье, и тут средневековье… И здесь костюмы и лица, и там костюмы и лица. Здесь кровь и убийства и там… А цифры разные. Угадай, в чем причина!

— Лучше всего, судя по итогам, идут комедии…

— Ну, это-то неудивительно… Комедия всегда дает лучший доходец! Эх, как бы мне представительство «Патэ» оторвать! Да я бы с одним Глупышкиным…

— Глупости! — перебила она и села рядом на стул. — Все это мелочи, о которых не стоит и говорить! Сколько ни прокатывай чужие картины, главный доход пойдет от них не тебе, а ты будешь гроши считать!

— Однако! — возразил он.

— Да, да! Прокатная контора, конечно, дело надежное, и на крайний случай ее можно оставить, но не расширять ее ни в коем случае! Пока! А вместо этого, раз уж бог посылает доход, надо нам самим начать делать кинокартины!

Благонравов рассмеялся и развел руками:

— Тебе надо было выйти замуж за авантюриста, голубушка! Вот бы вы с ним лесу-то наломали!

— Погоди, погоди… ты вздохнул! Отчего ты вздохнул? Разве не оттого, что возможности прокатной конторы не позволяют нам развернуться как следует? Я именно так и поняла… Разве нет?

— Н-не совсем так… Но как ты замечаешь все! Я думал об ином! Думал о том, что нет людей, с которыми можно было бы взяться за расширение конторы. Кон-то-ры, понимаешь ли? Даже это не с кем начать! А ты уже говоришь о производстве картин, — он воздел руки к электрической лампочке, уютно светящей из-под розового абажура. — Ты что, не понимаешь, что в России сейчас все как на дрожжах пошло-поехало?! Всюду предприятия, компании, общества. И денег вволю: бери кредиты, расширяй дело! А людей для этого нет. Не возьмешь же любого праздношатающегося? Уж он расширит… И это общая беда, я тебе скажу. На фабриках то же самое: нехватка специалистов. Денег много, прибыль огромная, а пустить эти средства на увеличение производства нельзя. Мужика от сохи можно поставить к станку? Нельзя! Из-за границы приглашать — дорого. Вся прибыль уйдет на это. Вот так, матушка, куда ни кинь — всюду клин!

— Нет, меня просто возмущ-щает эта безответственная болтовня! — воскликнула она и хлопнула рукой по столу, должно быть, ушибла, сморщилась, помахала ею. — Ну, такой ты русский, такой русский, смотреть противно! Всё бы мы с ленцой да вразвалочку, всё нам испеки да подай на тарелочке! Можно прийти в отчаяние, слушая тебя! «Людей нет»! Ах, «Людей нет»! А сам прозевал человека… Помнишь, ты мне рассказывал, ехали вместе из Петербурга? С мушкетерскими усами?

— А! Как его? Крылов!

— Он то же самое говорил тебе, что и я, предлагая свои услуги. Упустил ты его? Упустил!

— Он, видишь ли, показался мне таким легкомысленным… Я как-то всерьез его не воспринял…

— Еще бы! Ты был занят мыслями об «Уголино» тогда! О доходе, который ты получишь, хотя доход этот такая мелочь по сравнению с тем, что мы могли бы получить, изготовляя свои картины! И были бы у нас по-настоящему большие деньги и настоящая, прочная известность! Как у Патэ, например…

— Эк хватила!

— А почему нет? Почему нет? Кто были Патэ? Простые буржуа, и не столь уж образованные. Моя институтская подруга вышла замуж за немца Тимана…

— Знаю, знаю его…

— Он заведует прокатным филиалом Патэ в Москве. Так он ей рассказывал, что Патэ были простые мясники, но вовремя поняли, куда надо вкладывать деньги. И смелости у них хватило на это, смелости! А ты, Саша, трус!

— Нет, Антоша, я не трус…

— Трус, Саша, трус! Другой бы на твоем месте, имея такую жену, которая сама готова день и ночь… да что толковать, упустил ты Крылова! А ведь он мог, я верю! Он мог сделать картину! Вот взял бы и нашел его!

— Да черт знает, где его искать-то теперь… Он, помнится, говорил, что на железных дорогах служит, но железных дорог много…

— Ну, не Крылов! Поискать других! Ведь есть же, наверное есть другие способные люди, надо их искать, узнавать… а ты сидишь и ждешь, что бог сам пошлет тебе… Он послал, ты прозевал, сам виноват. Теперь ищи! Есть французская пословица: бог помогает только тем, кто сам себе помогает… Или не французская, уже не помню…

28

Разговор этот, начавшийся на пустом месте, в пустоту и ушел, не оставя по себе неприятного осадка, как иные вечерние разговоры у них оставляли. Александр Алексеевич с цифрами в руках убедительно доказал, как эфемерна была бы их попытка пуститься сейчас в производство кинолент, не имея ни хорошего аппарата, ни надежной лаборатории, ни ателье, не говоря уже о специалистах. О предложении председателя банковского правления он благоразумно умолчал и мысленно похвалил себя за то, что и раньше не разболтал. Лет пять-шесть назад он непременно так бы и сделал, но супружеская жизнь приучила его к сдержанности: не все жене следует знать.

Но не прошло и недели, как разговор возобновился, причем с новой, еще большей энергией. Поводом послужила невиннейшая привычка Александра Алексеевича, пробегая взглядом за завтраком утреннюю газету, прочитывать вслух названия статей. Среди многого прочего он машинально произнес:

— «Фирма Патэ приступила в Москве к съемкам фильма из русской жизни»…

— Что, что? — вскинулась Антонина Николаевна. — Где, покажи-ка?..

Пришлось отдать ей «Московский листок» с коротенькой заметкой-информацией о том, что специальная съемочная группа фирмы Патэ приступила к съемкам киноленты «Донские казаки».

— Ну вот, пожалуйста! — воскликнула Антонина Николаевна, бросая газету прямо на чашки и булочки. — Это то, о чем я тебе давно уже твержу! А ты упустил, упустил из рук! Это же твоя тема, ты ее должен был снять… Как же ты неповоротлив, о господи!

Глаза ее мокро блестели, на щеках и на лбу горели красные пятна. Ее раздражение передалось обычно спокойному Александру Алексеевичу. Он нервно схватил газету, окунув угол в чай, притянул к себе, роняя капли по скатерти.

— Вот женщины! — воскликнул он. — Уж если что вобьет в голову, так уж хоть кол теши! Ну при чем здесь я, скажи на милость?

— При том, что это казаки! И ты мог бы это снять легче, и быстрее, и лучше. Ты сам был в казачьем войске, к тебе и отношение другое, и знаешь про все это лучше…

— Да что тут знать? И какое отношение? Отставной есаул… Подумаешь, большая шишка! Если хочешь знать, со мной и разговаривать не захотели бы! В жизни важно настоящее твое положение, а с бывшим кто станет считаться! Бывший генерал и то… Воображаю, как бы я предстал перед войсковым атаманом этаким фертиком: одолжите мне сотню казаков для съемки!

— Глупости ты говоришь!

— А Патэ может! И прийти, и попросить, и получить. За ним мировая известность! А за мной — что?!

— Но ведь ты сам нарочно держишь себя в этом состоянии… Если бы не жил вот так — осторожно, с оглядочкой, а поставил одну, две, три фильмы…

— Ха-ха-ха! — насмешливо проговорил он.

— В конце концов, у тебя в дело вложены мои деньги тоже, и я требую, чтобы ты мне их вернул! Хотя бы часть! Половину!.. Я сама начну это дело!

— Вот как?

— Да, сама! Я готова к этому! Отдай мои деньги и разыщи мне Крылова!..

Благонравов снял салфетку, бросил ее на стол и встал.

— Ну, сударыня, это разговор уже не шуточный, а я к нему не готов… И, честно говоря, не ожидал такого легкомысленного требования… Деньги же не лежат у меня, они все в работе! Конечно, если ты побежишь к адвокатишкам да в суд меня потащишь…

Антонина Николаевна отвернулась и зарыдала.

— Полно, полно уж!.. — пробормотал Александр Алексеевич, подходя к ней и целуя в голову, пахнущую сандаловым мылом. — Я же не со зла… Мне и самому иногда кажется, что ты права, но надо все крепко обдумать… Посоветоваться бы с кем-то… Фортуна, знаешь ли, — дама ветреная. Чуть что не по ней — хвост юлой, поминай как звали. Ну ладно, успокойся, я подумаю!

— Сколько ты будешь думать? — сквозь слезы спросила она.

— Ну, дай мне какое-то время, разумный срок…

— Ты вздыхаешь! Я знаю, ты думаешь, как бы отделаться от этого!

— Да ничего ты не знаешь, о господи! Сказал же: подумаю! Я же не сказал — нет, а тебе всего мало!..

С этим он и ушел, досадуя на свою бесхарактерность. Да, с мечтой о расширении прокатной конторы, о филиалах ее в других губерниях, о представительстве по продаже кинопроекторов надобно будет пока проститься. Дома не будет покоя, это ясно… А ведь казалось: вот оно, золотое дно! Черпай себе денежки!

Мысль эта томила и огорчала его настолько, что он, придя в контору, почувствовал полное нежелание работать. Снял телефонную трубку и позвонил в редакцию «Московского листка», где он постоянно давал объявления и потому пользовался некоторым расположением. Попросил заведующего узнать, где и когда производятся съемки «Донских казаков». Получив ответ, что сегодня снимают на ипподроме, куда уже с утра стеклось множество любителей поглазеть, Александр Алексеевич, недолго думая, тоже решил туда отправиться.

Антонина Николаевна после его ухода вытерла слезы и, придя к выводу, что ей все же удалось сдвинуть мужа с места, успокоилась совершенно и даже повеселела. Попудрилась, приоделась к выходу и, дав на ходу указания кухарке, что готовить к обеду, и няньке, как одевать и когда выводить на прогулку детей, отправилась в город. Она не знала хорошенько, куда пойдет, просто ее одолевало желание что-то сделать, с кем-то поговорить. Взяв извозчика, она поехала на Арбат к приятельнице, но у Никитских ворот передумала и приказала заворачивать налево. Красавец извозчик, привыкший к нравам московских барынек, не моргнув глазом исполнил повеление, и минут через пятнадцать, все еще в лихорадочном возбуждении, она сошла на Ордынке возле огромного уродливого дома недавней постройки. Там во дворе, в удобном каменном флигеле, проживал астролог и хиромант, пользовавшийся изрядной репутацией среди московской публики тех времен. Фома Кузьмич был человек образованный, кончил два университета, говорил на многих языках, дружил с самим Запрягаевым, тоже известнейшим оккультистом, практиковал, по слухам, белую магию — успешно лечил истерию и другие немощи, распространенные среди просвещенного класса.

Тесным коридором, уставленным какими-то ларями, кисло и остро пахнущими квашеной капустой, прислуга провела Антонину Николаевну в кабинет алхимика — мрачноватый, уставленный темной старинной мебелью, с круглым столом черного полированного дерева, книжными шкафами и открытым секретером с аккуратно разложенными бумагами. Фома Кузьмич вышел из боковой двери, кланяясь и приглашая за стол. Был он длиннолиц и кривозуб, долог ростом и худ до чрезвычайности. Рост и худобу подчеркивал длинным сюртуком и узкими брюками. Старался ступать бесшумно. Словом — маг.

Антонина Николаевна ощутила тревогу. Она села к столу, он сел против нее, положив локти на стол и сплетя бледные тонкие пальцы.

— Слушаю вас, сударыня.

Волнуясь, она достала из ридикюля сложенные конвертиком гороскопы — свой и мужа, те самые, которые Фома Кузьмич составил по ее просьбе два года назад, когда прежняя устойчивая жизнь русских людей заколебалась вдруг, угрожая катастрофами, а на московских улицах загрохотали пушечные и пулеметные выстрелы, развернула, подвинула ему:

— Я — Благонравова… может быть, помните? Обращалась к вам, и вы были так любезны рассчитать нашу с мужем судьбу… Одним словом, я теперь хотела бы знать, как и что у нас в ближайшее время…

— «Как и что» в каком смысле, сударыня? — спросил Фома Кузьмич, беря гороскопы. — Non gli astri muovono solamente per Roma[11], — важно добавил он.

— Я хотела бы знать: благоприятно ли сейчас моему мужу и мне, разумеется, для перемен…

— В каком смысле перемены вы имеете в виду?

— Ну, скажем, изменить род занятий, взяться за новое предприятие… Хорошее ли время для этого, сулит оно удачу или напротив?

Фома Кузьмич плавным движением надел очки и снова обратился к таинственным кругам, разделенным на двенадцать частей, по которым разбросаны были значки планет и символы зодиака.

— Итак, у вас… Юпитер в четвертом доме. Это дарует вам семейное счастье и благополучие…

Антонина Николаевна поспешно и утвердительно наклонила голову. Киселев осторожно ронял слова, будто камешки бросал в темную глубину, прислушиваясь к далеким стукам и пытаясь определить по ним, что там, во тьме.

— Он сейчас вышел из ретроспекции и приближается к «медиум коели» вашего супруга, что также благоприятно… Удачи в делах несомненны. Впрочем, положение Юпитера может означать как успех в делах, так и счастливое отцовство. Не так ли? Как это согласуется с его движением по вашему гороскопу? Ага, ага, вступает в пятый дом! Простите, нескромный вопрос… вы ждете ребенка, сударыня?

Антонина Николаевна вспыхнула:

— Нет, совершенно! То есть я не думала… пока нет!

— Впрочем, это может означать успехи в искусстве, музыке, поэзии… Может быть, также что-то романтическое…

— А-а… Скажите: это не может иметь отношения к кинематографу?

— Кинематограф? — Астролог посмотрел на нее поверх очков. — А, понимаю! Ведь ваш супруг, помнится мне, имеет дело с прокатом картин? Да-да!.. Тригон Юпитера, пребывающего в доме Луны, к радикальному положению Нептуна! Так-так! Сатурн в знаке Рыб. Его положение очень благоприятно и усиливается конъюнкцией с Венерой… Радикальное положение Венеры в Водолее…

— Значит, в июле? Знак Водолея, вы сказали?

Антонина Николаевна мучительно пыталась понять.

Фома Кузьмич устало объяснял:

— Знак Водолея, сударыня, это символ вашей судьбы. В обоих ваших гороскопах в нем сходятся лучи большинства планет. Этот знак мистически связан с планетой Уран, управляющей всем тем, что приходит в мир неожиданно, неся в себе новизну, которую невозможно предвидеть. Он как удар молнии, как вдохновение, как неожиданная блестящая мысль. Он движется медленно, и влияние его начинается задолго до того, как ему надо вступить в точный аспект. Он войдет в свой дом, в знак Водолея, только через пять лет, но влияние его уже заметно проявляется в бурях нашего времени. Он еще в Козероге, но Водолей уже слышит его трубный глас, готовится к встрече своего властелина: смущает умы, производит бунты, смятения, революции, конституции…

— А… Нептун, вы говорите, заведует синема?

— Нептун заведует, — Фома Кузьмич усмехнулся, — всем, что открыто в последнее время: телеграф, телефон, граммофон, электричество и конечно же синема! Он творец всех иллюзий! Проходя по дому Луны, которая сама по себе есть не что иное, как экран, отражающий чужой свет, он породил синема.

— И он нам… благоприятствует?

— Надо полагать, что да, — устало прикрывая глаза, говорил Фома Кузьмич, — принято считать, что звезды сами собой определяют судьбу, но это далеко не так. Наука, которой я имею честь служить, давно уже пришла к выводу, что сочетание планетных влияний формирует в людях желания и стремления, но осуществление их целиком и полностью зависит от свободной воли каждого индивидуума. Звезды предлагают, но не вынуждают. Многие рождаются под сочетанием планет, предвещающим победу, но победителем становится лишь тот, у кого хватит решимости осуществить мечты и стремления, порожденные звездами. Звезды советуют, но осуществляет эти советы — воля! Вы спрашиваете: благоприятствует ли вам сочетание планет и знаков? Я решительно говорю: да! Приведет ли это к успеху? Не знаю. Все зависит от вас. Дерзайте, сударыня, дерзайте!

— Спасибо, вы меня ободрили! Я теперь знаю, что надо делать! — восторженно воскликнула Антонина Николаевна. — Но… это благоприятствование. Оно навсегда? Надолго?

— Ничто не вечно, — возразил Фома Кузьмич. — Движение ведет к переменам. Используя благоприятный момент сегодня, вы смягчите удары враждебных влияний в будущем. Иногда влияние звезд вызывает в душе человека потоки враждебных ему стремлений и желаний. Тогда мы советуем нашему клиенту противостоять им, подавляя желания, идти против себя самого. Но у вас все наоборот…

— А у мужа? Посмотрите, пожалуйста, его гороскоп в этом смысле. Его стремления гармоничны или противоречат?

29

Зрителей на ипподроме было полно, будто в дни модных скачек. В толпе пестрили цилиндры, дамские шляпки, слышался смех, веселый и громкий говор. Новое для Москвы и России дело у многих вызывало любопытство.

Приглядываясь к съемкам, Александр Алексеевич все сильнее уверялся в том, что Крылов был прав, говоря, что все это пара пустяков. Ничем сложным, многотрудным, требующим хитрого ума, ловкости, знания, тут и не пахло. Главное в съемке заключалось, по-видимому, в ожидании света. Как только солнце выглядывало из-за туч, француз, стоящий на деревянном мостике, торопливо и отчаянно махал желтым платком, другой француз, стоящий позади большого черного ящика, укрепленного на треноге, начинал крутить ручку, казаки тем временем мчались по полю, на скаку вставая на седле, вспрыгивая, едва касаясь земли, и вскакивая снова в седло, делая вид, что подбирают что-то с земли, нагибаясь, переползали под брюхом лошади, словом, показывали ту лихую джигитовку, которая была непременным «гвоздем» всяких больших праздников и которую Благонравов много раз видел на службе. И все!..

Так они проделали несколько раз, соображаясь с солнцем и тучами. Потом казакам велено было отдохнуть, а несколько дюжих парней с великой осторожностью и важным сознанием огромной ответственности подняли аппарат вместе с треногой и перенесли его в другое место, где были уже заранее установлены барьеры для скачки с препятствиями. Француз, крутивший ручку, шел следом, что-то говорил, требовал, чем-то был недоволен, заставлял несколько раз переставлять с места на место, наконец, удовлетворился, успокоился, быстренько сжевал бутерброд, отряхнул руки, тут выглянуло солнышко, казакам дали команду, они проскакали, легко взяли барьеры, им велели вернуться на место, и снова стали ждать солнца…

«Ну, этак-то и нам бы по плечу!..» — сказал себе Александр Алексеевич и стал осторожно проталкиваться вперед, стараясь обойти чью-то широкую спину и курчавую голову, которая чертовски мешала ему смотреть, двигаясь то влево, то вправо, крутясь и поднимаясь. Обходя этого субъекта, он задел его локтем, тот гневно обернулся всем телом и тотчас расплылся в радостной улыбке.

— Ба-а! Кого я вижу!

Благонравов узнал своего старинного приятеля и дальнего родственника жены Виктора Аполлоновича Карагацци — известнейшего в Москве литератора и бабника, издававшего одно время журнал нового направления, но затем прогоревшего и теперь служащего в издательстве «Скорпион».

— Здравствуй, здравствуй, голубчик! Я тебя сразу-то не узнал, извини, — сказал Александр Алексеевич, пожимая ледяную, нервно вибрирующую руку красавца декадента, — говорят, это к нежданному богатству. Будем надеяться, что так оно и есть…

— Э, — вяло и насмешливо возразил Карагацци, — разве уж на Клязьме, где моя дача, откроют золотые россыпи!.. А твои как дела? Тысячу лет тебя не видел! Как там Тонечка?

— Слава богу, здорова, благодарствуй, дружочек… А твои?

— Ну, у меня… хм… тоже все слава богу!

— Везучие мы с тобой!

— Что толковать! — Карагацци сбоку, по-птичьи покосился на собеседника карим выпуклым глазом. — Но ты, полагаю, в отличие от нашего брата зеваки, не из любопытства пожаловал? Деньги куешь?

— Кую, кую понемножку… — Он кивнул в сторону съемщиков: — Невелико искусство, как ты считаешь?

— Балаган! — с отвращением сморщил пышный рот Карагацци. — Омерзительный балаган! Но за ним будущее! Все сожрет, всех растопчет, помяни мое слово, Александр Алексеевич, эта немая уродина скоро всем глотки заткнет! Вот только музыку себе приспособит, и все! Театр, поэзию, литературу — все раздавит… Да-а, змея эта лента, змея! — Он полушутливо-полуукоризненно добавил, обнимая Благонравова: — Вот чему ты служишь, брат мой, змию-соблазнителю в его современном облике!

— Не путай меня со своими девицами, Виктор, я не пуглив! — улыбаясь, ответил Благонравов.

— Нет, нет, змееподобие тут не случайно! Тут собла-азн, великий соблазн! Тут и жажда простолюдина к зрелищу, желание наслаждаться искусством, не утомляя себя мыслями, тут и легкость самого процесса творения. Тоже, не утомляя себя мыслями, крути ручку, подбирай денежки… Этот соблазн, конечно, завоюет мир! Но до чего противен будет этот мир с одноглазым ящиком на трех ногах, заменившим все прекрасное, умное, светлое, что создавалось веками культуры! Апокалипсическая эта штуковина, апокалипсическая… Бр-р!

— Но действительно, как все просто! Чертовски просто, если приглядеться… Погляди, они снимать сейчас будут. Все, закрутил, видишь? — почти не слушая его, говорил Благонравов.

— Да, вижу… И будут эти кони на экране скакать… Но ведь это жалкая тень, Александр! Жизнь улетит, останется тень, на эту тень будут глазеть. Мы вступаем в царство теней… Боги предупреждают нас, но они говорят на языке символов, а люди не понимают этот язык…

— Минуту снимали… Значит, весь кусок занял у них пятнадцать метров. Опять хотят снимать другой кусок, но с той же точки… Сколько же они могут в день снять таких кусков? Впрочем, солнце зашло… Это вам, конечно, не солнечная Франция!..

— Сначала тени действий, поступков, тени образов, затем мыслей, тени чувств, и все настоящее сгинет в тартарары…

— Полно, Виктор Аполлоныч, голубчик мой! Что уж ты этак-то рассердился? — засмеялся Благонравов.

Карагацци нахмурил густые брови.

— Ах, если бы ты, Александр Алексеевич, подобно мне, из года в год наблюдал за процессами, происходящими в искусстве, литературе и вообще в интеллектуальной жизни мира, ты бы тоже ужаснулся. Тучи пошлости захлестывают вселенную! Я бы сказал, дьявол нашел наконец-то оружие, которым он может победить. Для высоких мыслей высоких чувств, для поэзии, для искусства — пошлость смертельна! С ней бороться нельзя! А вот эта штука, — толстым конусовидным пальцем Карагацци презрительно показал на аппарат, вокруг которого толклись люди, поглядывающие на небо, — эта чертовщина восходит на пошлости как на дрожжах. Она расцветает от пошлости! Прости меня, ты человек дела, от этих мыслей далек, я понимаю, но мне приходит в голову образ: свинья в цветнике, настоящая свинья в цветнике!..

— Ты, однако, хватил через край, дружочек, — начал было Александр Алексеевич и удивленно осекся, видя, как странным образом изменилось выражение лица его собеседника: глаза замаслились, губы расплылись в приторной улыбке. Вместо извергающего пламя дракона перед ним стоял рождественский сахарный ангелочек. Он часто кланялся, как китайский болванчик, и, глядя куда-то через плечо Благонравова, умиленно повторял:

— Ах, и вы здесь! Вот радость нечаянная… Добрый день! Добрый день!

Благонравов невольно оглянулся и увидел за собой рослую красивую девушку с огромной золотистой косой и радостным румянцем, разливающимся по широкому русскому лицу. Карагацци, скинув шляпу, протиснулся к ней, ловко поцеловал ручку, обернулся к Благонравову, тоже поспешившему приподнять шляпу, и представил их друг другу невнятно, скороговоркой, из которой Благонравов разобрал только, что эта юная особа с ужасно заковыристым именем — Валенсия ди Валетта — талантливая поэтесса, приехавшая из провинции.

«Эге-ге, да у тебя, братец мой, губа не дура!» — одобрительно подумал Благонравов. Он знал, что Карагацци женат на дочери известного московского адвоката, имеет кучу толстых детей, но что же, как сказал Дельвиг Рылееву, мешает человеку, имеющему дома кухню, пообедать в ресторации? Девица была пригожа и смотрела на литератора таким сияющим и преданным взглядом, что оставалось только позавидовать его удаче и откланяться, предоставив ему ворковать со своей «дьяволеттой».

«Поразительный человек!» — думал о нем Благонравов, проталкиваясь через толпу поближе к барьеру, огораживающему поле. — И как его на все хватает! Вот дал бог силу! А так ведь и протратится по пустякам, просвистит жизнь!.. А, впрочем, это, наверное, приятно! Я бы, может быть, тоже свистел, если б умел! Но в юности не нажил такого уменья, теперь уже поздно, не тот свист будет!»

Прогнозы Карагацци о грядущей пошлости, о губительной власти кинематографа, олицетворяющего эту пошлость, нисколько его не задели. Он все больше убеждался, что супруга, как всегда, права, что ему очень стоит попробовать себя в новом, но при удаче невероятно прибыльном и выгодном, деле производства картин. Он понимал, что в этом деле большая доля успеха или неуспеха будет зависеть от творческих усилий тех способных и энергичных людей, которых он подберет, дав им инициативу и власть творить. Он подумал при этом, что со временем можно будет пригласить и Карагацци, поручив ему просматривать темы и фабулы, дабы избежать пошлости… Впрочем, это еще вопрос — как бы, истребляя пошлость, тот не потянул бы вместо нее скуку. Вот ведь журнальчик его провалился. Знатоки хвалили, но у публики не пошел!

А публика — царь и бог! Но тут уж ему самому карты в руки! Вкусы публики он за эти пять лет изучил, слава тебе господи, тут ему невозможно ошибиться! Самому придумать сюжет — это, конечно, трудно, понять и оценить сюжет с точки зрения художественной — тоже не по его части, но публика — это его забота.

Как человека коммерческого, его прежде всего интересовали проблемы расходов, связанных со съемками. То, что они в большинстве своем окупаются, в этом он не сомневался, но ему хотелось бы выудить у французов точные данные: во что обходится метр снятой пленки, какая доля расходов при этом падает на производственные нужды, каково соотношение стоимостей разных статей расходов, словом, все то, что начинающему производителю следует помнить, как «Отче наш». Порыскав глазами, Александр Алексеевич остановил свой взгляд на человеке, крутившем ручку и сердито на всех покрикивающем. Глубоко вздохнув и мысленно перекрестившись, он перешагнул через барьер и направился к аппарату легкой, изящной походкой, тоненький, модно одетый, сам до того похожий на француза, что городовой, оберегающий съемочное поле от ротозеев и жуликов, не осмелился его остановить.

30

Жозеф Мундвийе начал свою карьеру фотографом. В 1897 году при знаменитом пожаре Благотворительного базара погибло его ателье. Таскаясь по судам, Мундвийе возмещения убытков не добился, зато познакомился с Феликсом Месгишем — кинооператором Люмьера. Короткий дружеский разговор в бистро за рюмкой арманьяка решил его судьбу. Он стал помощником Месгиша, отправился с ним в его головокружительное путешествие в Россию, начавшееся ласковым приемом у молодого царя в его ливадийском дворце в Крыму, а закончившееся почти год спустя стремительной административной высылкой из российских пределов. Месгиша угораздило снять на пленку знаменитую танцовщицу в паре с подвыпившим гвардейским корнетом. Гнев великого князя Николая Николаевича при виде такого издевательства над русским военным мундиром не поддается описанию. На следующее утро, сидя в варшавском экспрессе, они с Месгишем поздравляли друг друга, считая, что лишь чудом избавились от Сибири и кандалов.

Дома их ждала весть, что Люмьер прекращает производство картин. Отныне он будет лишь делать и продавать аппараты. Операторы ему не нужны. Месгиш устроился к Огюсту Барону — изобретателю говорящего фильма, уже наполовину разоренного своим изобретением, но упорно не желавшему останавливаться на полпути. Мундвийе же предложил свои услуги Патэ. Рекомендации произвели сильное впечатление на месье Шарля Патэ, отлично понимавшего, что год работы с Месгишем, как для офицера год на войне, дает все основания для производства в следующий чин. Поэтому он сразу предложил Мундвийе самостоятельную работу, а тот ухватился за нее. С тех пор прошло почти десять лет. И профессиональное уменье и доходы его значительно возросли. Он мог бы теперь ежемесячно покупать себе фотоателье взамен сгоревшего, но, как сказал Марселен Альбер, председатель революционного винодельческого комитета, выступая на съезде в Норбонне: «О-ля-ля! К чему нам миллионы через сто лет?»

Перед отъездом в Москву Мундвийе со своим режиссером Мэтром и вторым оператором Топпи были приглашены к Шарлю Патэ и имели там длинную и обстоятельную беседу. Смысл ее сводился к тому, что компании «бр. Патэ» необходимо открыть в Москве отделение по производству картин. Россия только что пережила войну и революцию, газетные сообщения о событиях, происходивших в этой стране, вызвали интерес к ней. Патэ не сомневался, например, что казаки, сыгравшие такую важную роль в деле защиты монархии, привлекут массу зрителей. Ведь невозможно, чтобы люди, еженедельно в течение трех лет читавшие о казаках, не полюбопытствовали посмотреть, что эти казаки являют собой в действительности! Да и не только казаки. Каким огромным успехом пользовался в Европе фильм «Убийство великого князя Сергея», снятый в прошлом году. Этот успех был бы удвоен, если бы зрители знали, что фильм снят в России, играют в нем русские актеры, а действие происходит на русских улицах!

И вообще столько еще не тронутых сюжетов, связанных с русскими политическими событиями, столько драматических конфликтов, вытекающих из русских обычаев и предрассудков! А русская литература!..

Шарль Патэ мог бы говорить много больше. Он мог бы сказать, например, что положение, складывающееся в производстве синема-картин, вызывает у него сильную озабоченность. Ярмарочный балаган, на котором до сих пор строились расчеты и компании «Патэ», и других предприятий, конкурирующих с нею, перестает быть надежным средством дохода. Промышленный кризис ударил по кошельку посетителя балагана. Люди уже не могут на свои доходы обеспечить себя одновременно хлебом и зрелищем. Надо выбирать что-то одно. Либо хлеб, либо зрелище. А при этой ситуации выбор ясен без слов.

Кроме того, возникла еще одна грозная опасность, уже дающая себя знать во всем цивилизованном мире. В неисчерпаемой бочке, откуда компании черпали сюжеты для своих синема-лент, вдруг оказалось дно. За что ни возьмись, все было. Хуже, лучше, но было. Бедняги, именующие себя кинодраматургами, из творцов моды стали превращаться в торговцев перелицованного старья. Как будто иссякли драмы, темы, конфликты. Оказалось, что их не так уж много. Один итальянский теоретик подсчитал, что вообще человечество за всю свою многовековую историю создало лишь тридцать семь драматических ситуаций. Тридцать семь на сотни картин, выпекаемых ежегодно! За десять лет были ограблены, торопливо исковерканы, наспех и пошло перевраны вся литература, вся история, все анекдоты…

Шарль Патэ отлично сознавал, почему в свое время вышел из игры Люмьер. Никто, кроме стоящего на вершине, лучше не сознает, как трудно удержаться там, откуда все пути ведут вниз. Компания «Патэ» находилась на вершине вершин. Дело процветало. Империя взимала дань с вассальных территорий всех пяти континентов. Акционеры получали неслыханный дивиденд — сорок пять франков на сто. Прибыль почти сравнялась с основным капиталом. А Патэ испытывал тревогу. Будущее было неясно и чревато бедой. Синема медленно, но неудержимо валилось в кризис. Сын лионского мясника был еще молод, отважен, полон надежд, но был и прозорлив к тому же. Он понимал, что производство не остановится. Синема выйдет из кризиса. Но вопрос был в том, ценой чьих голов, побед и поражений? Чьи легионы вынесут из предстоящих битв знамена поверженных, чьи орды растопчут достижения великой империи, оказавшейся в тупике?

Словом, у Патэ были предпосылки для длительного и откровенного разговора с подчиненными, посылаемыми в одну из провинций его империи, но он почел за благо воздержаться от искренних излияний и сообщил лишь то, что было необходимо для их будущей работы.

Русские темы обещали богатую прибыль. Патэ рассчитывал, что в ближайшие пять — семь лет русские вряд ли раскачаются начать свою собственную синема-промышленность, «Гомон» тоже не решится на что-либо, кроме хроники; англичане скорее обратятся к традиционной Индии или Ближнему Востоку, а итальянцы и немцы не имеют свободных денег, чтобы вкладывать их в русские филиалы. Что же касается русских капиталов, Патэ не сомневался в умении привлечь их на свою сторону. Русский царь, судя по газетным сообщениям, нуждается во французском займе, и, конечно, его правительство вынуждено будет поддерживать деятельность французских фирм. Участие во французском предприятии будет, во всяком случае, гласно считаться делом патриотическим. Это обеспечивало монополию. Можно вводить легионы, поднимать над Москвой гордый имперский флаг с петухом.

Мундвийе сменил имя на всякий случай. Он назывался теперь Жорж Мейер. Береженого бог бережет! Тем более что он всего боялся: Сибири, полиции, русских, и ему всегда казалось, что когда те переговариваются между собой, они непременно замышляют что-то против него, сговариваются, как бы надуть или поиздеваться, делая равнодушным выражение круглых, курносых, загадочных лиц…

То, что Благонравов, подойдя, обратился на весьма пристойном французском языке, насторожило. Мундвийе вспомнил былые проказы, высылку, полицейские внушения и слегка испугался: как бы все снова не всплыло. Поэтому некоторое время он никак не мог понять, что именно хочет от него этот незнакомый, но подозрительный господин, а поняв наконец, подозвал болтавшегося неподалеку Тисье и объяснил ему, как понял сам, что вот этот русский господин возглавляет предприятие, которое будет, по-видимому, конкурировать с компанией «Патэ». Теперь же он хочет получить сведения о финансовом положении их фирмы…

— Ну, конкурировать — это сказано слишком резко! — засмеялся Благонравов. — Я долгое время занимался прокатом синема-лент, а теперь подумываю об их производстве. Только подумываю, месье. Вполне возможно, что я никогда и не осмелюсь осуществить эти намерения…

Тисье, которому невольно передалась нервная эманация Мейера, тоже заволновался, хотя у него еще не было здесь никаких причин беспокоиться за себя лично. Ему вдруг вспомнились хитрые методы, к которым прибегают во Франции налоговые агенты, и втемяшилось, что этот тоненький господин вполне может оказаться агентом фискального ведомства.

— Но, месье! — со всей любезностью, на которую был способен, воскликнул он. — Вы можете, например, приобрести съемочный аппарат «Патэ» и, практикуясь, снимать на нем видовые и бытовые ленты из русской жизни!.. Такие ленты, при условии, конечно, что они будут сняты с соблюдением необходимых технических правил, у вас с удовольствием приобретет за хорошую плату компания «Патэ».

Благонравов терпеливо возразил:

— У меня уже имеется съемочный аппарат «Урбан». Есть небольшая лаборатория. Я хозяин прокатной конторы, и в мои намерения совершенно не входит заниматься съемками любительских кинолент! Я думаю о маленькой киностудии с маленьким штатом, которая попыталась бы снять и выпустить затем на экран две-три киноленты на русские темы. Вы понимаете, месье, что такое мелкое предприятие не может представлять собой сколько-нибудь серьезного соперника для такого гиганта, как Патэ! Все, о чем я прошу вас, — это всего лишь исходные данные по расходам и доходам, чтобы я мог сообразовываться с ними…

И Благонравов коротко пояснил, какого рода данные имеет он в виду. Тисье замахал руками, протестуя:

— Но, месье! Такого рода сведения представляют собой коммерческую тайну фирмы!..

Благонравов покачал головой:

— Извините, месье, но я разбираюсь в том, что является и что не является коммерческой тайной. Сведения, которые мне нужны, носят общий характер и не могут считаться секретными…

— О, нет, нет, месье, не уговаривайте меня, это бесполезно!

— У нас есть ответственность перед фирмой! Мы не можем допускать посторонних к нашим секретам… — важно произнес Мейер.

Благонравов улыбался, пускал в ход проверенное свое обаяние, но французы стояли неколебимо, как Старая гвардия под Ватерлоо. Оставалось только вежливо извиниться за причиненное беспокойство, приподнять шляпу и откланяться. Так он и сделал, повернулся, чтобы уходить, но плотный, средних лет господин, подошедший во время спора, окликнул его:

— Александр Алексеевич!

Благонравов пригляделся к нему и узнал Тимана, возглавлявшего в Москве точно такую же прокатную контору, как и он сам, с той лишь разницей, что контора Благонравова была его собственностью, а контора Тимана, занимавшаяся прокатом французских и немецких картин, принадлежала известной венской компании, имеющей свои отделения по всей Европе. С Тиманом Благонравов был знаком шапочно — изредка встречались по делу.

— Здравствуйте, Павел Густавович!

— Добрый день! Рад вас видеть! — Тиман дружески взял Благонравова под руку, говоря с тем неправильным выговором, который характерен для немцев, выучивших русскую речь уже в зрелые годы: — Вы столько сил убеждения тратите на этих господ совершенно напрасно, мой любезный Александр Алексеевич! Это темные люди! Ничего они вам не скажут, да они, может быть, и не знают сами ничего. Режиссер Мэтр еще мог бы вам что-то сказать, это единственный среди них толковый и порядочный человек, но он сейчас занят… Впрочем, если угодно, я могу оказать вам эту услугу и все, что знаю, сообщить.

— Очень вам признателен, Павел Густавович, но вы-то здесь какими судьбами? Вы разве у Патэ?

— Да, так получилось. Патэ уже не продает свои ленты прокатным компаниям, но сам их повсеместно прокатывает. Они предложили мне здесь представительство, я согласился.

— Поздравляю…

— Да, это выгодное дело… Но мы для разговора, наверное, могли бы выбрать более подходящее место… Вы не думаете?

— А вот — ресторанчик! Куда уж лучше!

— Да, пожалуй…

Нежданное и действительно любезное вмешательство Пауля Тимана объяснялось очень просто. Служа в различных кинематографических компаниях, он внимательно, со всей немецкой обстоятельностью присматривался к делу, изучал его со всех возможных сторон, чтобы закрутить свое собственное дело. Подходящий момент, по его мнению, наступил, но денег у Тимана было еще недостаточно. Он подыскивал, с кем бы вступить в компанию. Благонравов, с его деловой репутацией, известной порядочностью и культурностью, с умением подать себя в выгодном свете, показался ему вполне подходящим партнером для общего предприятия.

Они поднялись в ресторан, обычно в дни бегов шумный и многолюдный, но нынче народу там было немного. Благонравов и Тиман выбрали столик слева у окна. Лакей-татарин в темно-зеленом фраке приветливо подал карточку.

— Коньячку, красного винца и насчет закуски что-нибудь пофантазируй, дружочек! — махнул рукой Благонравов. — А там поглядим.

Лакей поклонился и отбежал.

— Вам мои прожекты покажутся, наверное, смешными… — заговорил Благонравов. — Мне и самому смешно порою.

— О, нет! — перебил его Тиман и поднял над столом ладони. — Совершенно не кажутся, я вас уверяю. Дело это весьма и весьма выгодное, как я сам в этом убедился. Главные показатели у «Патэ» таковы: один метр снятой и законченной картины обходится компании в семнадцать франков. Средний тираж картины двести пятьдесят копий.

— А продаются они по три франка за метр! — воскликнул Благонравов. — Очень, знаете, интересно… — добавил он задумчиво.

Тиман поднял палец.

— Продавались, — поправил он многозначительно. — Следовательно, вам будет довольно легко получаемую прибыль высчитать.

— Да, конечно, я все понимаю!

— Общая сумма прибыли у них ежегодно превышает сумму основного капитала предприятия на сто — сто двадцать процентов. Вам не надо объяснять, что это значит…

— Да, Патэ есть Патэ! — вздохнул Благонравов. — Нам за ним не угнаться.

— Разумеется, так оно и есть, — поучительно сказал Тиман, — если мы с вами, допустим, беремся начинать производство картин; нам надо взять нуль от числа суммы доходов и приложить его к числу суммы расходов… Тогда получится верная картина.

— Ну, я примерно так и предполагал для начала… Но ведь всякое начало бывает убыточно. Таков закон. Давайте прикинем приблизительно, — сказал Благонравов, доставая карандаш и записную книжку.

Оба пустились в расчеты.

Лакей вежливо и осторожно выставил на столик заказанное, они даже не обратили на него внимания. Он помедлил и отошел незаметно.

— Вот теперь мне стало все более или менее понятно… — произнес наконец Благонравов, откидываясь на спинку стула. — Я вам очень благодарен, голубчик… А то мы разговариваем с женой, и оба — как в темном лесу!.. Заняться производством кинолент не столько моя мысль, сколько жена настаивает. Просто житья не дает! Когда женщина что-то захочет, сами понимаете…

— О, да-а, я это хорошо понимаю… — ответил Тиман и улыбнулся довольно кисло.

Он сам недавно женился на молодой русской женщине и имел опыт убедиться в том, какие это настойчивые и предприимчивые особы. «Ничего не выйдет с этим господином! — огорченно подумал он. — У него жена всем хочет заправлять. У меня тоже жена хочет заправлять! Это будет нехорошо! Две медведицы в одной берлоге жить не могут, как пословица говорит. Да и денег у него, наверное, мало, каждую копейку считал. Русский, если деньги есть, так считать не будет… Нет, это не серьезный партнер! Надо немца найти с деньгами. Хорошего русского немца с хорошими деньгами, и чтобы он их только давал, а в дело нос не совал…»

— Черт его знает, как быть… — сказал Благонравов, разливая в рюмки золотистый коньяк, отливающий зеленью. — У меня дома нянька, деревенская баба, дура, все поет детям глупейшую песенку. «Егорушка-коновал кошке лапки подковал…» Что-то вроде этой песенки и у меня сейчас на душе…

Тиман молчал, не в силах постигнуть смутный и таинственный ход мыслей собеседника.

— Подковал — это как лошадь — подковами? — наконец спросил он.

— В этом вся штука, — сказал Благонравов, — с одной стороны, подковать кошку хитрое дело, а с другой — за каким чертом ковать-то ее?..

Тиман снова ничего не понял, только хмыкнул, пожал плечами и поднял рюмку:

— Прозит!

— Мальцайт, Павел Густавович! Будьте здоровы!

Тиман за трапезой был скучен, отмалчивался. Благонравов же, выпив пару рюмок, пришел в возбужденно-радостное настроение. Он пустился вдруг оспаривать то, что час назад слышал от Карагацци.

— Понимаете, Павел Густавович, — говорил он, размахивая вилкой, — некоторые мои друзья обвиняют синема в пошлости, в мелкости, в примитивности… Но, во-вторых, пошлость присуща действительности, давайте уж признаемся. Почитайте современную литературу, все утопает в пошлости! И даже успех!.. У читателя, зрителя!.. Зависит сейчас от того, насколько пошлыми будут его мысли и образы! Да, да! От этого зависит успех, нечего закрывать глаза!

— Очень важно сразу иметь успех! — сказал Тиман.

— О том и речь, такое уж время наше! Но я, Павел Густавович, решительнейшим образом не согласен с тем, что пошлость присуща самой природе синема, или кино, как вы, немцы, говорите…

— Кино, кино, — сказал Тиман, кивая.

— Это неправильно, голубчик мой! Некоторая пошлинка, возможно, является лишь оружием, средством завоевания масс! Привлечь внимание зрителя, приучить его к себе — вот главная задача кино сейчас. Потом можно будет говорить об искусстве, о высокой морали, когда зритель породнится с кино. Закон всякого производства — прежде всего угадать спрос. Знаете, если все мерить на великие цели, да на высшие принципы, да на великие законы художества, то не проживешь на этом свете! Успех, успех любой ценой!

— Без этого — пропали деньги!

— Вот именно, голубчик! Чертов мост над пропастью! Я вот про что хотел бы узнать у вас, Павел Густавович, мой драгоценный, скажите, этот оператор Мейер… Вы его давно знаете?

— Да, довольно хорошо знаю. Не понимаю только, почему он Мейер здесь… Его настоящее имя Мундвийе.

— Вот как? Мундвийе. Он… опытный человек?

— Да, весьма опытный. Хотя, как говорят по-русски, звезды из неба не поймает, не уловит… так?

— Хм…

— В этой группе есть один умный человек, режиссер Мэтр… Это очень известный у Патэ режиссер. Мундвийе, конечно, снимает в фокусе, но это все, что он может.

— У меня есть оператор — молодой человек, но он снимал только русские надписи. Опыта других съемок у него нет, я побаиваюсь ему доверять… Пригласить Мундвийе возможно, как вы считаете?

— Отчего же невозможно? Он приехал сюда заработать.

— А если и Мэтра уж нанять на первую-то ленту?

— Да, можно и Мэтра… Почему нет?

— И во что обойдется, как вы считаете?

Тиман назвал приблизительную сумму. Благонравов даже крякнул от огорчения:

— Н-да-а, дорогонько, признаться! Надобно кого-то одного… оператора, видимо, брать… И скажите еще, раз уж вы так добры, удобнее будет обратиться к нему лично или сначала подойти к представителю фирмы?

— Зачем фирма? — возразил Тиман. — Надо обращаться к тому, кто заинтересован лично, а фирма не заинтересована. Тем более что вы имели уже сомнительное удовольствие видеть этого представителя… — добавил он с презрительной улыбкой, а сам подумал о том, что впечатление его верно. Больших денег у Благонравова нет. Есть, правда, большое желание, но желания и у самого Тимана много…

31

«Милый наш Яша, голубчик, не могу тебе описать, как мы расстроились, получа твое письмецо, которое ты послал из Парижа вместе с открыткой и пожеланиями. Спасибо тебе, Яшенька, но разве можно так легкомысленно поступать со своей, еще такой молодой, неокрепшей жизнью? Мы с дядей Сережей, прочтя о твоих решениях, заплакали даже. Что ты делаешь, как это только могло прийти тебе в голову? Ведь ты всегда был таким рассудительным мальчиком! Ты извещаешь нас, что решил сделаться журналистом, а для этого тебе надо посмотреть мир, чтобы понимать, как в нем люди живут. Но, милый Яша, ведь всем хорошо известно, что, не имеючи руки и помощи от людей сильных, в газете карьеру не сделаешь. Ну, чего ты добьешься? Будешь сломя голову бегать по городу, рыскать, где что случилось, как Фатаморгана в Самаре, помнишь его, бедного? Слюнявый, красноносый, оборванный, тьфу, да и только! А всем кричит, помнишь: «Я — представитель печати!» Ты тоже решил стать таким представителем? Или ты надеешься, что будешь фельетоны писать? Так разве без яду в душе напишешь? А у тебя? Откуда у тебя яд? Ты мальчик добрый, жалостливый, любящий, чтобы всегда всем было хорошо, разве ты сможешь кого-нибудь обидеть? Ты намекаешь, что будешь заниматься искусством, судить и критиковать его, так тебя поняли мы? Но ведь этому тоже и как еще учиться надо! Ведь для этого нужно стать головой выше всех прочих сотрудников, иначе они съедят тебя, сожрут без остатка. Жаль, что ты с нами предварительно не посоветовался, дядя Сережа порассказал бы, какие у них нравы, уж он-то их знает! Сколько денег переплатил им за рецензии, чтоб не ругали… Придет, бывало, мерзавец, положит на стол рецензийку и с апломбом: ежели не хотите, чтоб завтра было напечатано, извольте платить! Плачешь, но платишь, что поделаешь!..

Мы думаем, Яша, что ты поступил необдуманно, под влиянием момента, а может быть, вследствие дурной компании, в которую ты попал, хотя и пишешь, что познакомился с людьми, которые взаимопонимают с тобой. Умоляем тебя, не верь иностранцам! Своим-то верить нельзя, а уж чужим и подавно! Это люди лукавые, поверь мне! У нас их здесь множество крутится, все высматривают, нельзя ли где-нибудь хапнуть побольше! Из-за них и цены поднялись, в особенности на меха. Медвежья шкура выделанная, какую раньше можно было купить за 35—36 рублей, стоит теперь 120—125 рублей. Я в прошлом году купила лисью шубейку за 29 р., а уже за такую просят 65! А все иностранцы наделали, потому что скупают за любые деньги. У себя они все равно перепродадут дороже, и не пытайся с ними тягаться. Нам их не переторговать, известно! Дядя Сережа посмотрел, что я пишу, и говорит: дело совсем не так обстоит, как он нам пишет, а причина в какой-то женщине, которой он увлекся и которая погубит его наверняка! Яшенька, я сама женщина и, зная женщин, умоляю тебя, если это так, оглядись и подумай: стоит ли из-за какой-то грязной юбчонки губить свою молодость, расточать лучшие годы, кидать себя в омут, из какого не выбраться! Конечно, женщина может быть другом-хранителем, счастьем на всю жизнь, но она же может быть и величайшим несчастьем, помни это. Особенно склонна к последнему женщина, которая честной и добропорядочной жизни предпочитает жизнь вертихвостки-авантюристки, срывающей цветки удовольствия, живущей одним днем, питаясь кровью полюбившего ее мужчины. Ей лишь бы себя ублажить, о тебе она и думать не будет! А будет любить как платье, пока оно ново. А чуть что — на тряпки его, уж я-то знаю таких! Но ты должен помнить: никто другой не может обратить в тряпку человека, если он сам не сделает себя ею! Только сам человек может превратить себя в ничто. Оглядись, умоляем тебя! Вспомни, что тебе идет лишь двадцать второй год, не поздно любое дело начать заново. Дядя подсказывает: Цезарь в двадцать три года начал! А я добавляю: мужчине и в тридцать ничто не поздно. Но ведь чем раньше начнешь, тем большего достигнешь! Ну, посмотри Париж, повеселись, погуляй, мы понимаем. Но только не забывай, что тебе надо жить. Вернись домой, сядешь за книги или запишись вольнослушателем в университете, мне сказали, и у нас теперь можно. А потом сдашь экзамены экстерном, получишь аттестат. Теперь всюду столько возможностей для человека с образованием. Ну, я прощаюсь. Чего недосказала, ты сам догадаешься. Не в этом жизнь состоит…

А мне чуть руку не отрезали. В Хабаровске на прощанье я получила в подарок живого соболя в клетке. Он меня и укусил в запястье. Стало нарывать, пухнуть. Колотохин, военный врач у нас, сказал: надо резать. Но, слава богу, прошло.

Обнимаю, целую, благословляю тебя! Господь с тобой, Яша, ты нам заместо сына, помни это.

Любящая тебя тетя Люба. Христос воскрес, дорогой Яша!

Перечитал убедительное письмо, написанное твоей искренней тетей, и полностью подписываюсь под каждым мудрым и бесхитростным ее словом! Будь рассудителен и возвращайся скорее. Лучше прямо к нам, сюда. А здесь мы по-родственному обсудим, как нам быть дальше.

Твой верный дядя С. Рузанов».

32

Особу, с которой Яша так неожиданно достиг взаимопонимания, звали Колетт. Она перебивалась со дня на день случайными заработками то в шляпной, то в швейных мастерских, а свободное время проводила, главным образом, в компании молодых шалопаев, вообразивших себя художниками. Имя таким в Париже было — легион. Наезжая из провинции, они свирепо брались за постижение приемов и секретов ремесла, а постигнув, с отчаянием узнавали, что ремесло это не в состоянии не только обогатить, а даже прокормить. Но расстаться с ним уже не могли. Завистливые, голодные, огорченные, бренча случайными франками, они собирались в дешевых бистро, пили красное вино, курили крепкий табак, толкались, бранились, лгали и спорили, спорили без конца, строили безумные планы, как взорвать, разбить, растоптать ненавистное искусство ненавистных сытых людей.

В одно из таких бистро и притащила Коко, как ее звали здесь, своего нового друга. Встреченная радостными воплями, она протолкалась с ним к стойке, заказала два абсента, и он, ничего не евший с утра, выпил и ощутил веселое, легкое и радостное опьянение, каким хмелеют все влюбленные или воображающие себя таковыми…

Наутро, развернув газету, подсунутую под дверь, он с тихим ужасом прочел растянутое на две колонки сообщение о зверском избиении заслуженного и добросовестного полицейского неизвестным немецким шовинистом, успевшим, к сожалению, скрыться. Приметы его, тем не менее, зарегистрированы полицией, опытные сыщики идут по следу, а суду присяжных скоро будет предоставлена возможность заявить всему миру, что думают честные французы о безмерной наглости своих воинственных соседей. Под статейкой стояла подпись самого Деруледа!

Яша засвистел: дело серьезное! Растолкал сладко дрыхнувшую возле него Коко, объяснил ей, что произошло, та мгновенно все сообразила и, отерев ладонью заспанную мордашку, не задумываясь, назвала ему адреса нескольких пансионов, излюбленных художниками. Там брали недорого, кормили сносно и снисходительно смотрели на то, что девушка, зашедшая к постояльцу, забывает своевременно уйти. Чтобы уж совсем запутать следы, по которым идет полиция, Яша сменил костюм. В затхлой лавчонке, где торговали старой и перелицованной одеждой, он купил себе вытертые и пузырящиеся на коленях штаны из темно-зеленого вельвета, синюю фуфайку с широким воротом, лиловую бархатную куртку и красный вязаный шарф на шею. Так растворился в весеннем парижском воздухе воинственный немец, приехавший калечить честных французов, зато в Латинском квартале, сгустясь из того же воздуха, насыщенного запахом горячего кофе, появился еще один художник из неудачливых — пестро одетый белокурый гигант со смешным выговором. Коко тараторила не переставая, у Яши был тонкий слух. Ему еще не хватало слов, но уже недели через две он болтал как парижский гамен, речь которого наполовину состоит из веселых непристойностей, заменяющих ему все те слова, которые он не знает.

Вот теперь бы ему проехаться в Венсенн, на фабрику Патэ! Уж он бы ничего не упустил, все бы разузнал и разведал. Но ехать туда в новом одеянии стеснялся. Надеть же свою прежнюю одежду он считал опасным. Кто знает, может, и впрямь у тайных агентов Сюртэ хранятся наготове его описания по методу Бертильона? В той же книжонке, где содержалось подробное и восторженное описание методов гениального эксперта (давшего, тем не менее, маху в известном деле Дрейфуса), были и такие устрашающие описания режима во французских тюрьмах, что ой-ой — мороз пр коже! Лучше подальше от них!

Старался по вечерам не задерживаться в кабачках. Девчонке, неохотно отцеплявшейся от веселых компаний, шептал, что ему не терпится остаться наедине с ней. Она недоверчиво ухмылялась, но была польщена такой страстью. Днем он тоже избегал появляться на улицах. Совести же, беспощадно упрекающей в трусости, резонно возражал, что ему необходимо как можно скорее сочинить и отделать заказанную газетой статью… Ее во что бы то ни стало надо было создать и отослать побыстрее! В ящике его стола, по-видимому от прежнего постояльца, осталась пачка почтовой бумаги и коробка перьев; должно быть, бедняга все писал кому-то, просил ли денег, о любви ли умолял, сочинял ли стихи или невероятные прожекты — теперь уже не узнать никогда! Оставленное пришлось Яше как нельзя кстати. Он развел водой засохшие чернила в фарфоровой баночке из-под помады и стал думать, с чего бы начать.

Понимая, что без разбега не прыгнешь, Яша всякий раз начинал издали, но по неопытности забирал так далеко, что все силы уходили на разбег, на прыжок и не оставалось. Прыгнуть же ему очень хотелось, так прыгнуть ввысь и вдаль, чтобы все газетные кузнечики оглянулись разом на нового прыгуна! Яша не понимал еще, что могучую силу подъемную может дать только новая мысль. И в голову не приходило, что с мысли надо начинать. Казалось, что стоит написать красноречиво и много, как мысль сама собой явится и послушно уляжется куда надо. Сколько школьных и гимназических сочинений пишется в мире согласно этому заблуждению!

Впрочем, удалось ему, отметим одобрительно, найти оригинальный прием для разбега. Начал он с петуха, пробуждающего своим криком вязкую вековую дремоту русской деревенской и провинциальной жизни. От этого горлодера изящно перешел к петуху галльскому, чье изображение служит фирменной маркой компании «Патэ» и в этом качестве тоже является как бы провозвестником новейших времен человечества, эры сближения далеких земель, раскрытия обычаев и тайн чуждой жизни. Но дальше этого общего рассуждения шли туго. Казалось бы, если умеешь думать, трудно ли свои мысли изложить на бумаге? Ан нет! Не тут-то было! И слова, и фразы, которые в уме были так прекрасны, при перенесении на бумагу корежились, расплывались, лопались, портились, как водяные существа, вытащенные из их стихии. В уме гремело и сверкало, а на бумаге выходили примитив да заумь. Ни черти, ни девичьи профили, которые он, подражая Пушкину, рисовал на полях, ему не помогали. Изведя лист, он отбрасывал его, начинал на новом, и так повторялось много раз. Под столом, кроватью, стульями — всюду валялись исписанные листки, монотонно начинающиеся фразой о петухе:

«Крик этой голенастой, горластой, драчливой птицы с царственной короной гребня на голове и рыцарскими шпорами на горделиво выступающих ногах знаменует собою рассвет; слабеют тяжкие узы тьмы, осыпаются ночные страхи, удирает и прячется в лесные чащобы и болотные пучины нечистая сила…»

Неужели и всем писателям сочинительство достается такой ценой? Корпеть целый день над бумагой, выдумывать фразы, вязать узором слова? Перечисляя изобретения и открытия, меняющие суть политики страны, отношений между народами и самого человеческого обихода, он писал следующее:

«Синема кажется просто забавной игрой, новым видом развлечения, цирковым аттракционом, перенесенным на плоскую поверхность экрана, игрой света и тени, гаснущей вместе со светом. Но если Пушкин позволил себе сравнить изобретение книгопечатания с артиллерией, перевернувшей военное искусство и разрушившей устойчивые отношения средневековья, то изобретение синема представляется даже более крупным и значительным историческим событием… Немое — оно говорит громче и отчетливее всех других видов искусства и сразу на всех языках человечества. Оно пользуется речью скупо, сводя ее к простой передаче необходимого смысла, но как щедр, как богат и многообразен язык изображения, жеста, мимики, выражения глаз и губ! Синема не учит нас, не проповедует, не доказывает. Оно заставляет нас любить и ненавидеть. Делает нас добрыми, не убеждая и не спрашивая, хотим ли мы того…»

Но на этом и остановились рассуждения. Дальше не пошло, хотя и мерцала где-то в воображении смутная идея, что силы ожившей фотографии непременно окажут свое влияние на все устойчивые формы литературы, поэзии, музыки, перевернут и преобразят театр и цирк. Верное и глубокое для того времени рассуждение требовало доказательств и логических построений, а гоняться за ними ему было просто лень.

Он хотел купить какую-нибудь интересную книжку для упражнений в языке. Колетт, посмеиваясь, принесла ему пухлый томик, растрепанный, в засаленном переплете, сочинение какого-то шейха Нефзауи, не то мавра, не то араба. «Благоухающий сад» — так перевел он название, подумав, что это какие-нибудь цветистые восточные легенды, но, заглянув со скукой в середину книги и прочтя первые фразы спокойной, рассудительной прозы, ощутил что-то вроде нервного шока. Старый шейх рассуждал о наслаждениях плотской любви, о тех возможностях, которые таили в себе тела человеческие, с такой же эпической простотой, с какой поваренные книги рассказывают о приемах и секретах кулинарного ремесла. Он вдруг как бы заново открыл в ней себя. Пораженный открытием, долго не мог оторваться от простодушных рассуждений старого знатока любви, называющего все своим собственным именем, ничего не прячущего за иным образом, использующего слова согласно тому смыслу, который в них заключен.

Конечно, он тут же пожелал все испытать и проверить. Девушка хохотала, но позволяла ему развлекаться, как он хочет. А статья все откладывалась на будущее. Не было желания браться за нее, хотя он и усаживался каждый день с благочестивым намерением непременно завершить труд. Труд не завершался. Вместо него он часами корпел над ненужной и совершенно бесцельной работой: пытался стихами перевести на русский арабские газели, напечатанные в этой книжке во французском подстрочнике:

Все женщины — демоны, такими они рождены;

Нельзя им верить — это известно всем;

Любовь к мужчине у них лишь проявление каприза;

Чем больше он любит их, тем больше обречен страдать.

Стихи выходили ленивые и вялые, подобно его мыслям. Он вспоминал Сонечку и думал о том, сколько правды заключено в этих строчках! Женщина хочет забрать под свою власть душу мужчины, но душа нужна мне самому! Любовь — обольщение и обман. Дружба и развлечения без взаимных обязательств, как у него с Коко, — другое дело. Поцеловать и расстаться навеки, оставив лишь легкую грусть воспоминания, как тень и сон, как строки чужих, не задевших сердце стихов…

Создания, полные коварства и измены; я утверждаю,

Что любящий истинно — обречен на гибель, он пропащий!

Кто мне поверит, не станет терять годы, проверяя,

Насколько крепка женская любовь!

В щедром порыве вы можете отдать им

Все, что имеете, и самого себя включая,

Но все равно она скажет потом:

Богом клянусь, я ничего не получала от него!

А статья лежала неоконченная, и мечты о журналистской карьере не порождали в душе прежнего лихорадочного волнения…

В этом же пансиончике, в просторной и холодной мансарде, работали два молодых художника. Как и Яша, они целыми днями торчали дома, тоже работали, конечно, иначе, чем он. Яша был по природе привязчив и, зайдя раз, другой, стал захаживать каждый день, проводя часы в светлой, похожей на огромный шатер комнате, пропитанной запахом скипидара и турецкого табака. Художники были из «диких», то есть работали сами по себе, не принадлежа ни к каким группам, школам и обществам.

Маленький овернец Макю — типичный колобок из русской сказки, заросший непроходимо-густой, черной, южной щетиной, и худощавый, оливково-смуглый испанский еврей по фамилии Кан, напоминавший узким высоколобым лицом кого-то из апостолов Эль Греко.

Макю работал непрерывно, как древоточец, добывая монету. У него была острая, быстрая рука и нескромное воображение эпикурейца, не выходящего, впрочем, за пределы буржуазной благопристойности. Он мог бы иллюстрировать Боккаччо, но не Библию. Быстро, легко, изобретательно он рисовал для какой-то торговой фирмы сотнями поздравительные открытки. Некоторые, понравившиеся ему, он потом переводил на медь и продавал гравюрки издателям. Заработок у него был небольшой, но регулярный. Кан часами сидел у мольберта, свеся длинные руки. Жил он кое-как на мизерную не то пенсию, не то стипендию, посылаемую родственниками из Гренады. Деньги приходили непостоянно и уходили, главным образом, на раздачу долгов, которые тот выплачивал с щепетильной аккуратностью потомка сорока поколений ростовщиков и ювелиров. Он постоянно сидел без гроша, но упорно и настойчиво осаждал своими странными картинами респектабельные жюри парижских вернисажей и выставок, неизбежно получая ледяные и вежливые отказы.

Кан большей частью работал молча, но когда у него что-то не выходило, становился вдруг говорлив, причем говорил он на самые неожиданные темы, не имеющие отношения к тому, о чем говорят другие.

— Дрейфуса надо было расстрелять! — вдруг говорил он, хотя о несчастном офицере, ставшем жертвой судебной ошибки лет десять тому назад и реабилитированном в прошлом году, и разговора перед тем не было. — Или гильотинировать! Это было бы только справедливо!

Макю с усмешечкой вздыхал, а Яша ошарашенно спрашивал:

— Ты считаешь, что он был виноват?!

— Виноват! — резал Кан. — Не в том, конечно, в чем его обвиняют! Он милитарист! Вот за это и надо было его казнить. Надо быть сумасшедшим, чтобы докатиться, до такого! Нет, судьба все же справедлива! Она его за это наказала… Но мало, мало… — сварливо повторял он, морща губы и нос, и, отброся кисти, брался за мастихин.

Что-то не получалось у него. В единоборстве с каким-то тускло-желтым пятном он терпел поражение. Обойдя художника сзади, Яша посмотрел на полотно, стараясь понять, что значит это странное нагромождение перепутанных, изломанных образов, как бы отразившихся в разбитом зеркале, причем каждый обломок этого зеркала отражал что-то свое, несвязное, казалось, с другим: глаза, губы, колеса, руки, оконные рамы, часть дерева, изображенного почему-то корнями вверх, огромная, лимонного цвета скрипка, рассеченная пополам, усатая голова какого-то насекомого… или не насекомого?

Что все это значило? Хотелось спросить, но Яша не решался: художник мог и обидеться. Он молча смотрел и спрашивал себя мысленно: а не сумасшествие ли тратить жизнь на писание таких картин, которых никто не хочет ни купить, ни принять, ни понять?

— Мы — природные актеры, у нас в крови лицедейство, — насмешливо бурчал Кан, — в любой пьесе, на любой сцене — лишь бы играть, а не смотреть! В чем-то я понимаю Дрейфуса. Увлекся шитьем мундира, перьями, эполетами, Возможностью декламировать патриотические монологи, ну и кинулся играть милитариста! А пьеска-то плохая, и роль никуда не годится, а он, глупец, так и не понял, за что его освистали!.. Отец на меня сердится, тоже считает, что я играю не ту роль… А я и сам не знаю… Мне иногда вправду кажется, что я не живу, а играю, что это не жизнь моя, а роль, в которую я влез в середине действия, не зная ни конца, ни начала ее, ни содержания пьесы…

А мне сегодня что-то очень хочется помолодеть, поглупеть, сыграть дурака! Но эту роль без денег сыграть нельзя, мой кредит исчерпан! Друг мой, не одолжите ли луидор своему старому должнику?

— Я могу больше!..

— Нет, ни в коем случае… Больше не надо!

Взял деньги, надел набекрень шляпу и ушел, сказав на прощанье:

— Жаль, что не расстреляли! Какая блистательная была бы роль!..

Когда шаги его стихли на лестнице, Яша сказал Макю:

— Странные вещи он говорит, не понять — шутит или всерьез.

— Да, на него порой находит, — согласился Макю, ловко и быстро работая, — но он очень талантлив!

— Очень?

— О да! Ты мне можешь не поверить, но я убежден, убежден совершенно, что ему ничего бы не стоило добиться успеха, зарабатывать большие деньги, стать модным и знаменитым… Надо было бы сделать только одно усилие!..

— Так почему же он его не делает? Ты извини, я просто хочу понять, в чем дело…

Макю уклончиво пожал плечами:

— Это объяснять нелегко. Я-то его понимаю, малыш… И многие художники поймут легко, но передать это понимание другому человеку почти невозможно. Если ты сам не был влюблен, не страдал из-за любви, как тебе объяснить, что такое любовь? Род безумия, правда? Вот такая любовь пришла к нашему другу. Это как бы любовь к чему-то, что еще не определилось, не рождено, а померещилось в безумном сне или великом прозрении, понимай как знаешь! Искра божьей мысли попала ему в душу и жжет ее. И он ничего уже, кроме этого жжения, не чувствует… Понял ли ты мое смутное объяснение?

— Кажется, понимаю, в чем тут суть…

— Когда такая искра от наковальни Юпитера попадает в душу, малыш, это, конечно, великое, редкое счастье, но оно почти всегда оборачивается для человека бедой. Избавь нас от этого милость господня! Но только благодаря этим искрам и может развиваться искусство! Кто-то их ловит, не дает погаснуть, потом они разгораются в большой огонь, и мастеровые вроде меня начинают возле него греть руки, приспосабливать для своих дел… Но чтобы огонь разгорелся, кто-то должен сгореть сам!

— А ты не пробовал сам гореть?

— Нет, малыш! — мотал головой Макю. — Две незамужние сестры! И ферма! И старики на ней еле-еле сводят концы с концами! Это все делает человека огнеупорным! Да я и не приближаюсь особенно к кузнице Юпитера. Пусть он кует себе свое, а я буду кропать свое! В жизни, малыш, есть место для всех и для всего! Жизнь огромна… И я совсем не завидую тем, кто бьется о скалы вместе с прибоем океана или выпрыгивает из воды в воздух… прямо к птицам… Нет, если тебе стало тесно или нехорошо, всегда ведь можно уйти в глубину… А там покой и простор!

Яша унес от него смутное сознание того, что услышал сегодня нечто поистине важное, хотя в точности еще не мог понять, в чем оно заключается.

Коко сегодня сразу заснула, а он лежал и курил, думая о том, что наговорил ему за работой ловкий маленький овернец, рисующий смешных фавнов в цилиндрах и пиджачках, занятых беззаботной охотой за нимфами в кружевных панталончиках, выглядывающих из-под разлетевшихся юбок. А ему этой охотой даже не было нужды развлекаться. Его нимфа сопела рядом, прижимаясь к плечу и норовя во сне положить на него горячее колено. И время, и деньги летели одинаково быстро. Денег ушло уже много, он не жалел о них, но то, что получал взамен, было ничуть не больше того, что он имел бы в бытность свою в Новочеркасске. Он уже жалел о своих ушедших волнениях. Прогнать Коко, заняться чем-то другим, послушать хотя бы лекции в Сорбонне? Что это даст? Да и как прогнать? За что обижать девчонку, доверчиво прижавшуюся к тебе? Соврать, что тебе пора вернуться в Россию? Но ведь себе-то не соврешь… «Своего, а не чужого бойся нареканья…» — вспомнилась реплика из какой-то русской пьесы. И разве он когда-нибудь говорил Коко, что их связь навеки? Что-то говорил, кажется, но в такие минуты, когда говорят что угодно. Да она и не принимала это всерьез! Нет, надо, надо ему расстаться с ней, взяться основательно за себя, начать строить задуманное! Как бы все же поступить так, чтобы ее не обидеть?..

Он услышал тихий стук в дверь, вскочил, прикрываясь рубашкой, подошел, отворил. Макю зашептал:

— Мне очень жаль, малыш, но Кан выпил лишнего и колобродит там в бистро за углом. Его надо вытащить, пока ничего не случилось…

— Конечно, я сейчас, только оденусь…

— А что может случиться? — спросил Яша, когда они сбегали вниз мимо сонной консьержки, недовольно выглянувшей из своей комнатки.

— Его один раз так избили, что пришлось целый месяц проваляться в больнице. Ты же знаешь, что он может сказать! А это не всем нравится. Да и полиция…

— Время, месье, время! Пора уходить… я не хочу неприятностей, месье! Убирайтесь! Выматывайтесь… Мы закрываем!

Кан сопротивлялся, протестовал, отбивался, дружелюбно хохоча, обнимал хозяина, упрекая его за то, что тот нарочно перевел стрелку часов, но хозяин с барменом при помощи трезвых друзей вытолкали его из кабака в пустоту ночных улиц, освещенных редкими фонарями. Не было видно ни прохожих, ни фиакров. Макю и Яша потянули было Кана домой, но он вырвался от них и размашисто зашагал в темноту, крича, что знает бар, который открыт всю ночь.

Друзья поплелись следом, петляя по переулкам и стараясь не терять из виду пьяного художника, который то и дело пытался выкинуть что-нибудь, по его мнению, чрезвычайно забавное — то выломать решетку на каком-то подвале, то сорвать водосточную трубу на углу спящего дома. Они действительно набрели на кафе, предназначавшееся для ночных рабочих. Кан заказал выпивку на троих. От дешевого красного вина у Яши приятно закружилась голова. Он захмелел тем легким, радостным опьянением, причина которому не вино, а ночь, и весна, и молодость.

Каким-то неожиданным образом они выбрались на Елисейские поля. Яше представлялось, что они идут в другом направлении. Кан остановился, улыбаясь, и закричал пронзительным голосом не то по-испански, не то по-еврейски, высоко воздевая к небу длинные тонкие руки. Опасаясь, что на крик явится полиция и их друга заберут в тюрьму за нарушение общественного порядка, приятели подхватили его и потащили, уверяя, что идут к «Максиму». Кан охотно пошел, но вдруг остановился, оттолкнул их и воскликнул:

— Перестаньте болтать чепуху! Кто вас туда пустит без фраков! Пойдем лучше на рынок! Вперед, кто меня любит! За мной!

Луна, запутавшаяся в кружеве белых прозрачных облаков, падала куда-то за крыши, а с другой стороны по этим белым кружевам тихонько крался рассвет. Фонари как бы померкли слегка, тускло озаряя улицы, совсем застывшие перед утром. Лишь методично поскрипывала где-то вдали ручная тележка зеленщика или молочника, совсем как сверчок за стеной: скр-рль, скр-рль…

Кан остановился перед ювелирной витриной, в которой при слегка ослабленном свете ярко сияли разноцветные яхонты, изумруды и бриллианты.

— Залюбовался подделкой? — спросил Яша, так как всегда считал, что в окнах ювелирных лавок выставляются непременно лишь поддельные драгоценности.

Но Кан покачал головой:

— Это настоящие!

— Да полно тебе!..

Кан отступил немного, задрав голову, посмотрел на витрину.

— Магазин братьев Оник… Конечно, настоящие! Запомните хорошо: у братьев Оник вы можете покупать камни совершенно спокойно! Оник подделками не занимается! Если только вы покупаете камни как украшения, чтобы надежно поместить капитал…

— А зачем же их покупать еще?

— Ну, некоторые покупают камни для талисманов… На Востоке считают, что камни существуют в трех состояниях. Камни есть живые, спящие и мертвые! Для талисманов годятся лишь живые камни. Впрочем, некоторые умеют будить спящие камни… Мертвые бесполезны! Эти годятся лишь на украшения, на продажу… Они имеют ту же цену, но лишены смысла! Нынче это уже никто не различает! Ни мой отец, ни братья мои, не говоря уже обо мне, не умеют их различить. Дед умел. И даже пытался меня научить. Но не пошло… Ничего у меня не пошло!.. — с глубокой скорбью добавил он. Видимо, хмель вызвал в нем острую жалость к своей несчастной судьбе. — И может быть, вся моя жизнь вот так уйдет в никуда, в ничто…

Его качнуло, и он оперся рукой о стекло витрины.

— Но если это настоящие, значит, их тут… значит, они стоят…

— Миллион! — сказал Кан. — Ты хочешь посмотреть на миллион? Вот он — перед тобой! Сосчитай: эти два сапфира стоят не меньше ста тысяч… Этот рубин…

— И они так… за стеклом?

— Да!

— Какое-нибудь особенное, непробиваемое стекло?

— Нет!..

— А как же? Ведь любой прохожий может взять камень и…

Но Кан решительно замахал перед его носом длинным узловатым пальцем:

— Там есть приспособление! Я все это знаю!.. Чуть что — там все раскроется, камни вниз, по рукаву, в тайник. Некоторые еще сажают змей, ядовитых пауков, но это все для рекламы. Главное, там есть тайник! Кто имеет богатство, тот, наверное, умеет его сберечь! Не только же воры думают о богатых! Богатые о ворах тоже думают. К тому же они умнее! Не забывай! Ну что, сомневаешься? Хочешь проверить?!

— Довольно, довольно, малыши, хватит вам! — забеспокоился, трезвея, Макю. — Вон коровы идут! Идем!

К ним действительно неторопливо приближались два ажана в пелеринах. Один был низкорослый, толстый. Яша невольно содрогнулся, хотя и сомнительно было, что это именно тот ажан, лица их были еще неразличимы, и тоже сказал:

— Идем, идем!

Противное состояние — чувствовать себя виноватым, помнить, что в любую минуту тебя могут схватить, осудить, отправить на каторгу в заокеанскую страшную Гвинею, где люди сходят с ума от ужасов жестокого обращения. Кан сказал правду, подумал Яша: чем больше благополучие, тем сильнее и страшнее оно охраняется. Видя, что они уходят, ажаны остановились в отдалении и молча глядели им вслед.

Камни настроили Кана на сентиментальные воспоминания. Он рассказывал про то, как дедушка пытался вдолбить в его непутевую голову древнюю мудрость ювелиров:

— …Топал ногами, кричал: «Глупец! Не понимаешь камня! Как же ты сумеешь понимать людей?» Он и людей разделял на живых, спящих и мертвых…

Макю и Яша невольно рассмеялись.

— Не смейтесь! Он имел в виду тех людей, который живут, а на самом деле мертвы! Да, да! Такие есть, и дедушка видел их. Он показывал на кого-то и говорил мне: посмотри, вон, вон живой мертвец. Замечай, замечай, учись распознавать! Дух давно покинул его, он — только плоть! Их надо уметь видеть, потому что они очень опасны!.. Мертвые камни в худшем случае бесполезны, мертвые люди несут беду живым…

Сколько в мире представлений о мире! Каких только бредней не наслушаешься! Хмельное возбуждение не мешало думать, напротив, мысли вспыхивали и разлетались, но оставались при этом привязанными к нему, ему ничего не стоило вернуть любую из них, стоило только дернуть за ниточку памяти. Казалось удивительным, что можно одновременно думать и слушать.

«Так вот что такое творчество! — восторженно подумал он. — Я не знал, не понимал, как это происходит. Изумительно! Я все постигаю, все!»

— А искусством командуют мертвецы, — рычал Кан, размахивая тонкими, гибкими, как плети, руками, — помнящие только то, что было в те времена, когда они еще были живы, но ничего другого понимать не хотят! Живое искусство недоступно им! Они хватаются за то, что умерло вместе с ними! Гальванизация! Вечная попытка воскресить мертвое! Но воскресить может лишь тот, кто сам воскреснет! А мертвые руки, мертвое дыхание несут только смерть! Проклятие — знать, видеть это, и ничего не мочь! О, гэвел гэволим! Гэвел гэволим! Бог евреев! Неужели ты и меня когда-нибудь сделаешь мертвым на земле!..

Он хватал себя за растрепанные волосы, торчащие из-под шляпы, и пародировал поклоны благочестивых евреев в синагоге. Потом начинал трагикомически хохотать и кривляться, приплясывая. Полутрезвому Яше жутковато было видеть это безумие. Художник на глазах терял рассудок. Бесновался, кричал, что у него жажда, требовал вина, вина-а!..

Они зашли в ночное кабаре, где три старые танцовщицы ловко изображали радость жизни и молодость, потом в какой-то полутемный бар, переделанный из длинного узкого коридора. Макю тоже наклюкался. Его развезло: отпусти его руку, он и покатится колобком.

Сравнительно трезвый Яша привез их домой уже утром. Жалюзи опущены не были, и солнце заливало веселым светом его пустую комнату с неприбранной постелью. Колетт не стала его дожидаться. Всегда старалась уйти пораньше. Поутру у нее начиналась своя какая-то жизнь, не похожая на ночную. Он спрашивал о ней, но она отвечала уклончиво: не все ли ему равно?..

Несмотря на бессонную ночь, спать не хотелось. Ум ликовал, и мысли по-прежнему восторженно роились в воображении. Яша сел за стол и заново, начисто, почти не заглядывая в предыдущие записи, единым махом накатал так трудно дававшуюся ему статью. Впечатления от фабрики Патэ ушли в ней куда-то на второй план, их заслонили и оттеснили новые мысли, которые он считал теперь самыми важными своими открытиями.

«Деньги превращают синема в ремесло. Благоговейный трепет, с которым произносятся слова «сто процентов прибыли», убивают стремление к творческому поиску, вызывают бешеное желание подражательства. Полюбуйтесь на Андрэ Дида. Он глуп, невероятно глуп! Недаром же в русском прокате его окрестили Глупышкиным. Глуп настолько, что вызывает чувство неловкости у людей мыслящих. Но он ПОПУЛЯРЕН! Дураку нравится смотреть на дурака глупее его! Итак — да здравствуют дураки! Дорогу глупости! Нет сомнения, что скоро и глупость приестся. Приелись же фокусы, надоели чудеса вроде полетов на Луну и встреч с его величеством Сатаной. И вот уже никто не делает таких картин, засыхает и гибнет интереснейшая отрасль «живой фотографии» — комбинированная. Сгинет и глупость комической ленты, не раскрыв возможностей, заложенных в этой теме.

Алчность губит новорожденное искусство. Жадные пиявки банкирских контор сосут его кровь, отнимая жизнь. Оно может погибнуть, не достигнув зрелости. Его могут спасти только люди, искренно полюбившие его. Возлюбившие не ради денег, не ради славы, но за прекрасную душу, в нем заложенную. Я говорю не о потребительской любви к зрелищу, помогающему убивать время. Такой любви и теперь хватает ему вполне! Синема нужна любовь творческая, любовь бескорыстная и светлая, любовь, которая превратит его в олицетворение светлой человеческой мысли, объединяющей разноязыкую и разноверующую толпу народов, стремящихся равно к добру и правде…

Найдутся ли в компании «Патэ» люди, способные дать синема эту необходимую ему любовь, — сказать пока нельзя.

Поживем — увидим!»

Перечитав статью, он тщеславно порадовался тому, как убедительно и красноречиво все получилось. Жаль, что прочитать некому. На французском языке, да еще в его спотыкающемся переводе, это, конечно, будет не то!

Он снес статью на почту, запечатал в пакет и отправил в адрес редакции «Нового времени». Он и понятия не имел, что «тема Патэ», такая нужная два месяца тому назад, теперь уже изжевана и обмусолена всеми русскими газетами, надоела, навязла в зубах, что удел его творения — корзина под столом одного из сотрудников, ревниво следящих за тем, чтобы конкурентов вокруг было поменьше. В газете тоже любят денежки…

Отправив пакет, с чувством огромного облегчения, Яша свалился и заснул. А так как Колетт вечером не пришла, он проснулся только следующим утром, свежим и обновленным. Хотелось шутить, смеяться самому, смешить других. Зашел к художникам, но они оба сидели за работой, сосредоточенные, молчаливые. Макю негромко насвистывал что-то, а Кан сердито хмурился и пофыркивал в ответ на попытки Яши заговорить. Смешивал краски, делал мазок, смотрел, откинувшись, снова смешивал… Ночной сумасшедшей откровенности и близости, родившейся во хмелю, больше не было.

33

В Петербурге Василий Михайлович Крылов жил на Аптекарском острове, у певички Ксении Карповны Сысолятиной, или, по сцене («ном де гер», как она называла), Чаровой. Был ее, как говорится, сожителем. Чарова была взбалмошная бабенка лет сорока, некрасивая, с характером, сильно истерзанным неудачами. Вокруг нее все время кормились какие-то гитаристы и сочинители. Она надеялась, что они возьмут да и сочинят ей песню, такую, чтобы прогремела на всю Россию. Но такая песня все не создавалась никак. Чарова злилась, швыряла вещи, срывала дурное настроение на Василии Михайловиче, которого иронически называла «любовничком».

«Любовничек! Марш отсюда, ко мне сейчас музыканты придут! Не путайся под ногами!»

Василий Михайлович послушно брал под мышку «Биржевые ведомости» или «Ниву», шел в Ботанический сад, усаживался среди кущ и возносился мечтами и духом. Вот только садовник иногда портил настроение, высовывая из цветника утлый зад с двумя безобразными заплатами. Василий Михайлович закрывался газетой или, оскорбленный в своем эстетическом чувстве, шел в пальмовую оранжерею, к золотым рыбкам в бассейне. Бросал им крошки и мечтал о возмездии начальству: на гильотину их всех, милостивые государи! На гильотину-с!

Но какие там гильотины на Руси? Откуда, батюшка?

Однажды в начале июня, когда в газетах на первом месте печатались сообщения о предполагающемся разгоне Государственной Думы, сопровождавшиеся в одних — ликованием, в других — сдержанной гражданской печалью, в третьих — возмущением, ибо в те времена газеты еще осмеливались возмущаться, на скамеечку к Василию Михайловичу подсел немолодой офицер в полковничьих погонах и тоже с газеткой в руках, свернутой, видимо, прочитанной, — «Русский инвалид».

— Не хотите ли поменяться? — предложил Василий Михайлович свою «Биржевку», тоже прочитанную.

— Извольте, — сказал полковник, отдавая газету, но от «Биржевки» отказался, махнув рукой: — Э, что там!

— Да, весточки невеселые… — пробормотал Василий Михайлович.

— Мало сказать — невеселые!

Полковник довольно долго молчал, но, видимо терзаемый мыслями, заговорил все же:

— Знаете, я где-то в глубине души признаю, что эта Дума — неработоспособна. Много болтовни, шума, скандалы, до неприличия доходящие… Но тем не менее для умного правительства это единственный способ понять: что есть Россия ныне! Я спрашиваю себя: как же без нее сие понимать будут? Из чиновничьих донесений? Чиновник в своих донесениях имеет в виду прежде всего собственную пользу. Ведь и на войне этой несчастной нашей, непонятой и недооцененной по причине поражения, многое имеет причиной именно неправильные донесения штабных. Страха иудейска ради уменьшали потери, сообщали командованию то, что ему приятно было читать, а не то, что было на самом деле. Из этого создавалась ложная картина. Она вынуждала к неверным решениям, а за ними стояла кровь! И поражение!.. Вот этак-с!

— А вы, я вижу, на войне побывали и в делах участвовали? — спросил Василий Михайлович, показывая взглядом на Георгиевский крест.

— Был, к несчастью.

— Ранены? Оттого — к несчастью?

— Нет-с. Ранен не был. Бог миловал. А оттого, сударь, что нас теперь и за людей не считают!

— Как — не считают? Помилуйте!

— Вы говорите «Помилуйте»… Заблуждаетесь, милостивый государь! Я тоже так думал. Хоть, и не ранен, в атаки хаживал, солдат водил и вины перед родиной за собой не чувствую. Более того, на участке, мне доверенном, не раз одерживал победу, что самим противником признано! Награжден-с! Я, видите ли, был профессор Военной академии, преподавал тактику. На фронт пошел охотником. Имея целью обрести необходимый опыт. Обрел. Возвращаюсь. Место мое, естественно, занято. Я не в претензии. Без малого три года в строю! Хорошо! Используйте меня в другом месте! Мой опыт, знания!.. Э, говорят, что там знания! Это, говорят, в заслугу вам не считается.

— Как не считается? — поразился Василий Михайлович. — Не может быть!

— Вот вы говорите «не может быть», а оно так! Ах, говорят, вы там воевали? Так у нас тоже здесь война была! Вы понимаете, что имеется в виду?

— Да, понимаю…

Полковник вздохнул.

— Вот так!.. Знаю, что мог бы принести немалую пользу, но бессилен! Прошу полк, батальон, наконец, — нет вакансий, говорят… И вот, ходя без дела, раздумывая, невольно приходишь к выводу, что поражение, которое наносит стране наше военное министерство, во много крат опаснее, чем то, которое нанесли японцы.

— А в той, другой войне, в нашей внутренней, не участвовали?

— Слава богу, нет! Хоть этим не унижен, и на том спасибо!

— Да-а… — сказал Василий Михайлович. — Я вот вас слушаю и тоже, как в зеркале, вижу свою судьбу. Тоже вот не лыком шит будто бы… Был начальником дистанции на железной дороге. И на станциях… гм… Шестого класса по чину! Тоже опыт, слава тебе господи! И принесло на мою голову жандарма… Дурака! Олуха царя небесного. И — несчастный случай!.. Взорвался сам по себе, негодяй!

— Экспроприация или покушение?

— Да не-ет же! Совершенно наиглупейший случай! В цистерну, где оставалось бензина немного, полез с огнем проверять!

— Действительно олух!

— И вот увы! Курренте калямо[12] пошел вон! Хотел было к Думе апеллировать, но вот!..

— Да, с Думой много надежд рухнуло… А знаете, милостивый государь, извините, я не имею чести знать вашего имени-отчества…

— Василий Михайлович Крылов.

Полковник коротко поклонился:

— Полковник Дранков. Видите ли, Василий Михайлович, мне говорили достойные доверия люди, что из выпуска молодых офицеров этого года не пожелал вступить в Семеновский полк, — ну, вы знаете, привилегированная часть, в ней служба считалась всегда почетной, — так вот — ни единый! Некоторым настойчиво предлагали — отказались! Один даже заявил, говорят: не хочу служить с палачами! Ну, его, по всей вероятности, разжалуют в солдаты, но — тем не менее! Ведь когда все одно к одному, все одно к одному…

— Да… Это удивительно справедливо!

— Квоускве тандем![13] Вот в чем вопрос!

— Простите, полковник, — сказал Василий Михайлович, озаренный неожиданной идеей. — А известный фотограф при Государственной Думе Дранков А. О. вам не родственник?

— Нет, — сказал полковник. — Я тоже не раз встречал эту подпись под фотографиями и даже справлялся, но нет, оказывается, никакого отношения… Вот мы с вами и побеседовали, Василий Михайлович! Отвели душеньку…

— Странно все же… — сказал Василий Михайлович. — Казалось бы, принято говорить: человек — царь природы, венец творения, а мы чувствуем себя на земле какими-то жалкими просителями…

— А что поделаешь, Василий Михайлович? — сказал полковник, пожимая плечами. — Ну-с, позвольте, однако, откланяться… Весьма приятно было побеседовать…

— А газетку-то?

— Пользуйтесь! — усмехнулся полковник, вставая. — Говорят, государь эту газету армейскую очень любит. Вот, говорит, единственная газета, где никогда ничего неприятного не напишут, приятно читать. Ну-с, счастливо вам!

— До свидания, полковник…

Мысль о Дранкове требовала обстоятельного обдумывания. «Под лежачий камень вода не течет» и «Куй железо, пока горячо» — придумано для удачников. Человеку, попавшему в полосу невезения, следует действовать осмотрительно. А ну как ляпнешься еще больнее!

Прежде всего Василий Михайлович, вернувшись к Чаровой и застав ее в очередной ипохондрии, уединился в маленькой угловой комнатке и, разыскав черновик своего вдохновенного творения, перечитал его. Затем он отправился в Публичную библиотеку, выписал монографию Костомарова «Стенька Разин», нашел там, что ближайших сподвижников атамана звали Васька Ус и Федька Шелудяк, вернулся домой и аккуратно переписал свое творение четким разборчивым почерком, рассчитывая завтра же утром предложить Дранкову. Переписав, заколебался. Вспомнил Благонравова, его добрые глаза, милую улыбку, как дружески легко, в миг единый сложились отношения, как поняли они друг друга с полуслова. Эх, а ведь от добра добра не ищут! С ходу, вдохновенно написал веселое покаянное письмо, стал искать адрес и — тпру! Карточка затерялась.

Где же она, черт бы меня подрал?!

Стал рыться в вещичках, разбрасывая и перетряхивая. Ну как сквозь землю! Наваждение какое-то!

За этим и застала его Чарова, вернувшаяся с концерта бледная, злая и с мигренью. Василий Михайлович попробовал было ее попоить валерьянкой, она пробурчала что-то непонятное, стакан отстранила и стала ходить, пиная ногой его чемодан.

— Кася, что ты так?

— Иди к черту!

Плюхнулась в старенькое плюшевое креслице, раздавила папироску о засохшую землю в цветочном горшке, буркнула:

— Хоть бы полить догадался! Слушай, любовничек! Долго ты будешь маячить вот так, передо мной? Долго я на твою рожу усатую, толстую буду любоваться?!

— Помилуй, — обиделся Крылов. — Я же не знал!.. Ты до сих пор мне ни слова не говорила, я полагал… И жду, пока мне переведут деньги. Там же вещи мои должны продать. Я распорядился, ты знаешь… Но раз я тебе так… — вскипел он, даже слезы выступили на глазах. — Да иди ты к черту! Я сам уйду! Сейчас соберусь и уйду! К дьяволу вас всех, вместе взятых!

Он принялся бросать пожитки в чемоданы и саквояж, все более оскорбляясь ее словами.

— Слушай, я тебя не гоню среди ночи! — сказала она, театрально хватаясь за лоб. — Я просто устала, мне надоело, осточертело, опротивело, что все, все, все пьют мою кровь! Кончите вы пить мою кровь, наконец? — истерически завизжала она. — Вот возьму сейчас и отравлюсь, утоплюсь, повешусь от-вас!

Крылов молча сопел, укладываясь.

— Я сказала, я не гоню тебя, дурак!

— Хватит! Ты меня оскорбила!

— Ах, ах! Гордый принц! Ты гораздо больше меня оскорбил!

— Чем?

— Всем! Всем! Ты меня оскорбляешь ежедневно, ежечасно, ежеминутно! Ты ведешь себя, как будто бы Аполлон Бельведерский, снизошедший, видите ли, до какой-то вшивой сучонки! Не снисходите до меня, ради бога!

— Кася, ты-ы!..

— Довольно, довольно! Ты все понял! Собираешься? Ну и собирайся! Катись колбаской по Малой Спасской! Свинья! Дурак!..

Закончилось это тем же, чем заканчивались и другие их ссоры: тумаками, потом поцелуями, потом постелью и сном.

И удивленным вопросом поутру.

— Ты куда это собрался, любовничек?

— Видишь ли, Кася, полагаю, лучше мне все же перебраться в номера. Мне это будет как-то спокойнее, то есть я хотел сказать, это будет достойнее, понимаешь?

— Обиделся?

— Нет. Просто понял, что ты права…

— А-ах… — зевнула она и махнула рукой. — Ну иди!

Извозчик, которого Крылов попросил отвезти его с поклажей в какие-нибудь номера подешевле, но приличные, долго размышлял, прикидывая, куда бы. Потом предложил:

— Нешто в «Константинополь»? Там, бывает, чиновники останавливаются.

— Валяй! Сколько сдерешь?

— Сдеру-то? Да надоть полтинничек!

— Еще чего! Четвертак!

— Обижаете… Мене чем за сорок не повезу…

— Ну тридцать пять!.. Гони!..

— Н-но!

И сразу стало легко на душе. Будто выбрался из лесу на дорогу. Пусть незнакомую, но хоть влево, хоть вправо ступай — куда-то доберешься.

Карточку Благонравова Василий Михайлович так и не отыскал — провалилась! Потому решил свернуть куда поближе к Дранкову. Объявление об открытии им предприятия по производству «живой фотографии» он уже видел в газетах.

34

В тряской пролетке на пути к даче Столыпина Василий Михайлович не переставал удивляться превратностям судьбы. Еще на прошлой неделе в душе царила глухая безнадежность, в уме рождались якобинские замыслы, слагались наглые противоправительственные речи, а ныне, подставляя лицо горячему пыльному ветру, с радостным волнением думает о том, что через несколько минут удостоится видеть перед собой всемогущего диктатора, вождя Белой рати, некоронованного повелителя империи, всемирно признаваемого первым ее лицом. Охраняемого, проклинаемого, ненавидимого, обожаемого.

Ночью вчера, рассказывая Чаровой (совсем порвать с нею сил недостало) о своей удаче, он не удержался, прихвастнул малость в свою пользу. На самом деле не Дранков сразу же за него схватился, а сам он ловким и приятельским обращением мягко взял Дранкова за глотку, наговорил ему с три короба, двухчасовое свое пребывание на фабрике Патэ изобразил в виде двухмесячного каждодневного торчания на съемках, представил дело таким образом, что он едва ли не единственный в России специалист по производству кинолент.

Дранков тоже предполагал, что начинать дело надо с коренной русской темы, с какой-нибудь исторической параллели нынешней смутной и мятежной эпохе. Но Стенька Разин ему как-то не пришел в голову. По близости своей к власть имущим он больше подумывал о параллели Столыпину, остановясь на злополучном «Борисе Годунове», где, как известно, царь, своей волей пришедший на царство, сталкивался с призраком наследственной царской власти. Ум проницательный мог уловить в этом некую аллегорию, ум грубый и неотесанный удовлетворял бы свою жажду сказки в русском стиле, ум либеральный видел бы протест против злодеяний… Но, с другой стороны, «Стенька Разин», поэтически озаглавленный Крыловым «Понизовая вольница», имел в этом смысле куда больше шансов на успех… «Самая поэтическая фигура русской истории», как называл его Пушкин!

Сразу же по прочтении Дранков решил купить этот сценариус. Прикинув на глазок, что в нем будет строчек двести, он предложил Крылову за него пятьдесят рублей.

— Плачу вам, как, слышал, в «Ниве» платят Потапенко. По двадцать пять копеек за строчку! — хвастанул он. — Пишите расписочку, а я ваше сочинение спрячу в стол до поры!..

— Воля ваша-с, Александр Осипович… — развел руками предовольный Крылов: пятьдесят рублей как на дороге нашел! — Гонорар в денежном отношении меня вполне удовлетворяет. Однако я ведь рассчитывал на кое-что иное…

Луч солнца, прорвавшийся сквозь облака, ослепительно засиял, отразясь в начищенной латунной вывеске, приставленной пока что к стене у двери:

«ПЕРВАЯ РОССИЙСКАЯ ФАБРИКА

ЖИВОЙ ФОТОГРАФИИ.

Т-ВО А. О. ДРАНКОВА».

Крылов звонко чихнул.

— Будьте здоровы!..

— Спасибо, Александр Осипович… Итак, я, собственно, не ради денег пришел. Конечно, деньги лишними тоже не бывают. Деньги есть деньги, но-о… Сценариус мой — лишь визитная карточка в данном случае. Пришел же я затем, чтобы предложить вам себя. Глубочайше убежден, Александр Осипыч, что я вам крайне необходим!

— Гм… — Дранков с любопытством поглядел на него: ус лихой, вид драчливый, взгляд отважный; пьет, наверное, собака. — А что, собственно, вы имели в виду, предлагая столь приятным образом свое сотрудничество?

— Да все, что угодно! Помните, как у Пушкина сказано: я — русский человек, стало быть, ко всякому делу гожусь.

«Где же это сказано у Пушкина? — подумал Дранков. — Не помню что-то. Надо будет поглядеть…»

— Когда я вам сказал «до поры», господин Крылов, то имел в виду время довольно неопределенное… — все приглядываясь к собеседнику, мямлил Дранков. — От постановки игровых лент я покамест намерен воздержаться. Этой весной попробовал было снять «Бориса Годунова» — обжегся… И, убедясь, что это не столь простая затея, временно хочу наверстать убытки за счет лент хроникального характера. Так что не знаю, как и воспользоваться вашей любезностью…

— А что случилось с «Годуновым»? — спросил Крылов, морща лоб и думая, как ему действовать дальше. Он твердо решил навязать себя Дранкову, так легко раздающему полусотенные.

— Да что! Снял Самозванца и боярские сцены, снял царский выход с артистом Адашевским, знаете его?

— Как же! Превосходнейший артист!

— Вот, превосходнейший! Не понравилось ему сниматься, отказался наотрез! А уже снят на выходах! Вот и стоп машина: ни туда ни сюда. Киноленту надо снимать быстро! Сняли бы быстро: в два-три дня, он бы не успел и закапризничать. А мы затянули! Вот и лежат ленты: без хвоста, без головы. «Борис Годунов», а Бориса-то и нет!

— Много? — деловито спросил Крылов. — Снято много ли?

— Аршин пятьсот, целый ролик будет… Истрачены деньги зря! Нет, пока не научимся снимать быстро…

— Позвольте, Александр Осипыч, — перебил Крылов, — а отчего же, помилуйте, вы не хотите продать эту ленту прокатным конторам?

— «Бориса Годунова» без Бориса? Кто же купит?

— Отчего же непременно «Борис»? Назовите ленту «Сценами из боярских времен» и предлагайте с богом. Господи! При нашем-то голоде на русскую тему! С руками оторвут! Будут себе крутить! Интересно же! А для сюжета какого-нибудь Глупышкина включат в программу. Что вам этот Борис так уж дался?

— Да… это мысль! — протянул Дранков, сразу же охватив все выгоды этого предложения. — Господин Крылов, я ваш должник!

— Э! Пара пустяков! — махнул рукой Крылов, вставая со стула: невыносимо слепила глаза вывеска. — Будем вместе работать — сочтемся, думаю. Не обидите!..

— Да ну, судя по всему, вас обидеть — себе дороже обойдется! — сказал Дранков, тоже вставая и подходя к нему. — За «Бориса» спасибо! Новое заглавие, новые надписи — это мы все сделаем!

— Пара пустяков!

— Да! Главное — идея, а уж сделать как-нибудь сделаем! Хочу с вами уже как с будущим сотрудником — этот вопрос мы, я думаю, решим положительно — поделиться еще одной своей идеей!

— Я весь внимание, как говорят немцы…

— Знаете, Василий Михайлович, — снизошел наконец Дранков до имени-отчества и даже ласково взял под толстый локоток, — я ведь тоже все это время мучительно размышлял, как мне покрыть дефицит, образовавшийся в связи с «Борисом», но не совсем в том направлении… Может быть, и к лучшему… Во-первых, это дало мне повод понять вас, что весьма ценно, а во-вторых, вот такая идея: снять хроникальную ленту о Петре Аркадьевиче Столыпине, о его, так сказать, частной жизни. Столыпин как великий государственный деятель известен всем. Я хочу показать России и миру Столыпина как отца и мужа, как простого русского человека, живущего такой же простой жизнью, как и все русские люди. Столыпина, гуляющего в саду, разговаривающего с садовником или конюхом, за чайным столом, в окружении близких, друзей эт цетера! Что вы на это скажете?

— Да что сказать? Это, конечно, интересно и трогательно… Ленту, я полагаю, можно было бы продать и за границей, не говоря уж про наши конторы… Но, должно быть, зверски трудно будет договориться! Ведь после того покушения в прошлом году…

— Я уже говорил с секретарем Петра Аркадьевича, — возразил Дранков. — Он так изволил сказать: сама по себе идея превосходная! Столыпин предпринимает гигантские усилия по оздоровлению русской жизни. Им задуманы грандиозные реформы. Разумеется, все то, что может в какой-то степени способствовать росту общественного доверия к нему, будет воспринято им как неоценимая поддержка тому делу, которому он служит…

«Те-те-те! А тебе после этого карт-бланш от правительства во всех твоих предприятиях! — быстренько сообразил Крылов. — Ловко придумано, молодчина!»

— Понимаю…

— Он попросил, разумеется, изложить на бумаге все эти соображения, чтобы показать их Петру Аркадьевичу. Я набросал черновичок, но, знаете, ум хорошо, а два лучше, посмотрите, а?

— Извольте, рад быть полезным! — ответил Василий Михайлович, на лету, как воробей муху, хватая жужжащую удачу.

У ворот новой дачи Столыпина (старая была взорвана террористами в прошлом году) пролетки задержала охрана. Они были предупреждены о приезде пяти человек на двух пролетках и о том, что при них будет аппаратура, но, видимо желая лишний раз доказать свое рвение, минут двадцать продержали, не впуская. Затем все же отворили ворота, разрешили въезжать.

Секретарь, с которым Василий Михайлович уже дважды встречался, оговаривая все подробности касательно приезда и съемки, показал стол в саду, за которым Столыпин будет пить чай, и сообщил, что официальных лиц не будет, а к обеду приглашены только брат с супругой и близкий родственник Сазонов, известный деятель партии умеренно правых; потом они вместе с Василием Михайловичем и Дранковым прошлись по аллеям красивого парка, осмотрели розы и парники с дыньками, за которыми председатель совета министров будет лично ухаживать, позируя перед аппаратом. Условились, по солнцу глядя, что розами Столыпин будет заниматься сразу после завтрака, а дынями займется во второй половине дня. В обоих случаях он будет без сюртука, в жилетке и фартуке. Гулять по аллее будет перед обедом, держась справа от собеседника, чтобы лицо его все время было выгодно освещено. В конце прогулки к нему подбежит собака. Он ее погладит и приласкает.

Секретарь все это записал в книжечку. Дранков со своим братом Леонидом Осиповичем, помогавшим ему при съемке, отправился наставлять аппарат на дверь, из которой Столыпин выйдет к завтраку, а Василию Михайловичу секретарь предложил зайти с ним к буфетчику и выпить лимонаду со льдом. День обещал быть знойным.

Еще с первой встречи секретарь стал выражать откровенную симпатию Василию Михайловичу, как, впрочем, и многие из тех людей, с которыми ему приходилось встречаться на своем веку. Ведь и Цирхиладзев поначалу дружески улыбался, а злобиться начал, только когда проиграл тысячи полторы… С секретарем же возникла еще и какая-то странная интимность, которой Василий Михайлович уж никак ждать не мог от тертого петербургского молодца, вращающегося в высших государственных сферах. О государе он упоминал хотя почтительным тоном, но с чуть заметным прищуром глаз, с каким в былые времена обращались к Василию Михайловичу дамы, к нему расположенные. О положении в стране судил весьма вольно, в продолжении смут и волнений обвинял засилие бюрократически-полицейского аппарата, с которым, по его словам, Петр Аркадьевич ведет непрерывную, истощавшую силы борьбу, а общественность, не понимающая Петра Аркадьевича, поддерживает его дело не всегда…

После прекрасного лимонада, за сигарами в беседке, секретарь объяснил, что суть реформ, вводимых ныне, заключается в том, чтобы, сведя до минимума подавляющее влияние бюрократии, пробудить к деятельности дремлющие общественные силы, превратить крестьянство из класса землепользователей в класс землевладельцев, дать возможность держателям капиталов ускорить оборачиваемость денег, повысив тем самым золотой курс рубля, дать свободу инициативе, направив ее внимание на восток и север, с тем, чтобы эта инициатива непрерывно опиралась на растущие резервы рабочей силы, образующейся за счет вытесняемой из деревни бедноты, малоспособной к интенсивному ведению хозяйства…

— Вот как в Америке, например! — говорил секретарь, затягиваясь душистым дымком. — Но мы, русские, тяжеловаты на подъем! Средние классы стремятся на государственную службу, предпочитая жалованье иным доходам. А штаты везде раздуты, всюду формализм, путаница. Еще господин Щедрин писал: «В России одни чиновники, всюду чиновники, все чиновники!» А воз и поныне там!

Конечно, Василий Михайлович сразу догадался, что за откровенностью кроется тонкий расчет на то, что все услышанное будет им пересказываться и распространяться, расчет на его дружелюбный и компанейский характер. Но кто же что делает без расчета в наше расчетливое время? Если чужой расчет тебе лично вреда не приносит, а одно лишь удовольствие, на что тут сетовать?

— Вся беда в том, что народ русский наш невероятно консервативен! — с достоинством согласился Василий Михайлович.

— Ну конечно же!

— Взять хотя бы кинематограф… Европа уже десять лет занимается этим промыслом. Какого совершенства достигла, какие деньги наживают! А мы только-только начинаем… Поверите, я мозоли на языке натер, уговаривая наших скопидомов: займитесь! Вот оно, золото, лежит на виду! Не хотят рисковать!

— Государь, скажу вам по секрету, неодобрительно относится к кинематографу!.. Он даже так выразился однажды, что если, мол, в России вводить кинематограф, то надо прежде удвоить полицию. В каждом зало сажать городового…

— Го-су-да-арь? Да что вы говорите?

— Так мне сказывали, не знаю, правда ли… От Петра Аркадьевича я никогда ничего подобного не слышал. Скорее, напротив, он недавно сказал, что кинематограф может принести очень большую пользу русскому обществу… Но, простите, Василий Михайлович, как ни приятна мне ваша компания…

Столыпин к съемке отнесся по-деловому. Раз уж согласился позировать перед аппаратом, то счел, видимо, долгом посвятить этому делу и время, и внимание. При одном из проходов его в аппарате запуталась пленка. Дранков, смущенно лепеча, извинился и попросил пройти еще раз. Столыпин, ни слова не говоря, вернулся и прошел снова. И всякий раз после этого спрашивал: не надо ли повторить, умилив этим Дранкова до слез.

— Подумать только: он меня спрашивает, не надо ли вам повторить? — говорил Дранков брату и Василию Михайловичу. — При таком высоком положении и такая простота в обращении! «Не надо ли повторить?»!

За обедом Столыпин много шутил, рассказывал смешное про закулисные интриги кадетов в Думе. А Дранков, установя аппарат, время от времени крутил ручку, снимал. Василий Михайлович морщился: ах, не то снимает, не тогда…

— Они решили себя переименовать. И теперь будут называться «Партией народной свободы», — посмеиваясь, говорил Столыпин. — Я знаю положительно, что они наверху у себя так решили. Что этим хотят сказать — непонятно… Их, видимо, слово «кадет» смущает.

— От этого слова им уже не избавиться, как бы они себя ни называли… — сказал Сазонов.

Брат Столыпина Алексей Аркадьевич обратился к нему с вопросом:

— Прости, пожалуйста, Петр, незадолго до роспуска Думы стали вдруг циркулировать слухи, что ты будто собираешься сформировать кадетский кабинет… Я понимаю, что это чепуха…

— Совершеннейшая!

— Но кто же распускал эти слухи?

— Да сами же они распускали! Милюков пришел к Коковцеву на прием и, хотя никто его об этом не спрашивал, положил ему на стол список: вот, мол, мы предлагаем в качестве министров нового правительства. Коковцев из любопытства согласился мне показать. Вот и все! А они уже на следующий день в кулуарах черт знает что наговорили.

— Наглецы!.. — сказал Алексей Аркадьевич.

— А как они себя охраняют, эти господа! — посмеиваясь, продолжал Столыпин. — Мы как-то послали курьера с письмом к Милюкову. Приходит тот — милейший, смирнейший человек, я его знаю, — на квартиру Милюкова: батюшки!

— Снимайте же! — шепнул Василий Михайлович Дранкову.

— В передней встречают его люди, вооруженные револьверами, курьер с перепугу взывает: «Господин Милюков! Господин Милюков! Я к вам с миром!» Ха-ха-ха!

— Ха-ха-ха! — рассмеялись за столом.

Вскоре после обеда на дачу неожиданно приехал товарищ министра внутренних дел Макаров. Секретарь был неприятно удивлен: об этом приезде заранее условлено не было. Столыпин тоже удивился, но не столь очевидно. Попросил ненадолго отложить съемку и прошел с Макаровым в парк.

Отсутствие затянулось. Дранков нервничал. И обед длился дольше, чем предполагалось, и расчет по солнцу оказался неверен. Тень уже подбиралась к парничкам с дынями. Дранков обратился к секретарю, но тот, сделав строгие глаза, возразил: как можно? Государственное дело, господа! Не могу-с! Вот разве вы, Василий Михайлович, попробуете!

— Удобно ли?

— Отчего же нет? Вы — человек, как прежде говаривали, партикулярный, вам все удобно…

Василий Михайлович направился в парк не без удовольствия. Его снедало любопытство: о чем толкует Столыпин со своим ближайшим помощником?

— Так что передайте им, чтобы исполнение приговоров ни в коем случае не откладывали! Промедление в этом вопросе создает ощущение слабости правительства. А этого допускать ни в коем случае нельзя. Мы для того и ввели полевые суды, чтобы они действовали без промедления. Нельзя ли как-нибудь повлиять на Рыльке, чтобы он не дрожал? Он медлит и тянет, а у публики складывается впечатление, что мы колеблемся… — говорил Столыпин, стоя спиной к подошедшему Крылову.

— Петр Аркадьевич… — сказал Макаров.

Столыпин обернулся.

— А! — сказал он. — Я вас задерживаю, господа?

Крылов ждал этого вопроса.

— Ни в коем случае, ваше высокопревосходительство! — почтительно сказал он. — Мы только хотели бы попросить, ежели вы, подобно Иисусу Навину, можете остановить солнце, то для этого сейчас самое время!

Столыпин усмехнулся:

— А так как я не Иисус Навин и солнце остановить не в моих силах, я должен идти?.. Не так ли?

Крылов почтительно поклонился.

Они быстро пошли по мягко похрустывающему гравию дорожки, обсаженной цветущей таволгой. Василий Михайлович шел сзади, навострив ушки.

— Я так и передам Рыльке: ваше мнение — никакого смягчения не будет!

— Смягчения не будет, а ожидание и колебания недопустимы! Мы исполнены решимости противостоять революции! И общество должно понимать это. А Рыльке хочет быть, подобно червонцу, любезен всем! Если он столь уж мягкосерд, зачем пошел в окружные военные прокуроры? Я поговорю о нем с государем непременно! Вам не кажется, что он просто-напросто кадет?

— Во всяком случае явно кадетского толка, Петр Аркадьевич!

— Кадет, кадет! А Поливанов не мог бы на него повлиять в смысле твердости? Скажите от меня Поливанову: пусть поговорит с ним серьезно! Преступники должны трепетать при слове «военно-полевой суд»! А ежели мы будем одной рукой подписывать приговор, а другой помилование, хороши мы будем! Нет, Рыльке — кадет! Это их тактика! И вашим, и нашим! Я скажу государю. Непременно!

Дранков был в восхищении от храбрости своего нового сотрудника. Улучая моменты, разводил руками и закатывал кверху глаза, показывая, как он потрясен.

«А-а! Оценил! — самодовольно думал Василий Михайлович, покручивая усы. — Погоди! Ты у меня еще не то запоешь!..»

Столыпин, подвязав фартук, терпеливо выдирал сорняки и рыхлил палочкой землю в парниках, пока тень не закрыла это место.

Возвращались на закате усталые и счастливые. Бледная луна уже взошла над лесом, а солнце все еще плыло над горизонтом. В заливе плескали веслами лодки, слышались то смех, то пение под гитару, из открытых дверей придорожных кабаков вырывались пьяные вопли сквозь громкую музыку. Столица погрузилась в мир волшебных белых ночей, зовущих к любви и хмелю, к доступности недоступного, к восхитительным падениям и ненужным победам…

Остановя пролетки, зашли в американский бар с цинковой стойкой пропустить рюмочку за удачный денек и в результате наклюкались, сидя на высоких стульях, обнимаясь и объясняясь друг другу в любви. Когда вышли, солнце уже зашло. На половине неба разливалась заря, а луна золотилась, как ломтик лимона на дне бокала.

— Черт возьми! — кричал пьяный Дранков. — Черт меня побери, если я не стану русским Патэ! Вот увидите! Василий Михайлович! Ты сомневаешься, что я это сделаю?

— Ничего я не сомневаюсь! — орал в ответ Крылов — Я тебе помогу! Пара пустяков! Патэ! Па-аду-ма-ешь!

Он задремал в пролетке, храпя во всю ивановскую. Разбудил его холодок. Он отер мокрые губы, вздохнул, надувая щеки, и в прояснившемся сознании, уже свободном от хмеля, вспомнился разговор Столыпина, подслушанный в парке. Это ведь именно в такие предутренние часы свершается… Кого-то ведут или влекут пустым мощеным двором, заталкивают в карету с решетками, везут куда-то, где угрюмый палач, дыша водкой и луком, наденет поверх осужденного черный мешок…

— Вот сейчас, именно сию минуту, вот сейчас… — повторил себе Крылов, пытаясь почувствовать то жуткое, леденящее душу, что должно происходить сейчас где-то. Но чувство приходило самое заурядное: горько и неприятно было во рту, хотелось пить, слегка пошумливало в ушах…

Чего спьяну не померещится…

35

Еще в прошлом столетии технологи установили, что алюминиевые сплавы с успехом могут заменять другие металлы, но лишь с начала XX века, когда найден был дешевый и быстрый способ добычи алюминия из бокситов с помощью электричества, спрос на этот легкий, ковкий, не поддающийся коррозии на открытом воздухе металл возрос до высшей степени. Самые крупные залежи бокситов оказались во Франции, самое дешевое электричество, почти даровое, ввиду многочисленных горных речек, получалось в Швейцарии, а самый большой спрос на алюминий шел из Германии, где из него делали даже дистанционные трубки артиллерийских снарядов. Так на немецкие деньги, вблизи французских каналов, по которым доставка бокситов обходилась в гроши, на швейцарских реках стали стремительно строиться электростанции. То, что крупнейшим потребителем алюминия оказывался немецкий генеральный штаб, не смущало французских горнопромышленников. Швейцарцам же на это и подавно было наплевать.

На строительство одной из таких электростанций и устроился работать Володя Заврагин. Электростанция строилась на французской территории, но, можно сказать, в двух шагах от Женевы. Компания, строившая гидроэлектростанцию, протянула оттуда рельсовый путь, и аккуратный женевский трамвайчик подвозил к стройке несколько сот швейцарских жителей, ищущих заработка. Работа была поденная, сдельная, кому что достанется. Сегодня Володя рыл землю, завтра вбивал сваи, а на следующий день таскал мешки с цементом, пропыливаясь им насквозь. Платили хорошо, можно было и не ездить каждодневно, но Володя понимал, что гидроэлектростанции строятся не каждый год, а эмигрантская жизнь длинная, бог весть когда она кончится. Пока можно, надо подрабатывать. Работы все меньше, а людей все больше, как сказал в трамвае случайный спутник — пожилой костлявый рабочий с тяжелыми, сильными руками, лежащими на коленях, как два рычага, — некогда мощная человеческая машина, увы, устаревшая в эпоху развивающейся техники.

Именно таким представлял себе Володя бессмертного Ника Лудда, идущего во главе рабочей толпы с молотом на плече — сокрушать проклятые станки, разбивать окаянные машины, отнимающие работу у честных людей.

Еще в пятом классе гимназии, услышав на уроке про движение луддистов в Англии, он как-то сразу, не раздумывая и не сомневаясь, проникся к ним сочувствием. Ни на мгновение не колеблясь, он понял: рабочие правы! Жаль только, что вместе с машинами они не переломали жирные шеи фабрикантов и приказчиков!.. Машины победили людей. Они пожирали человеческую жизнь, ломали, калечили, уродовали ее, лишали ее первоначального смысла, который, по его мнению, заключался в дружеской простоте и взаимопомощи, в неторопливом труде, дающем возможность жить каждому человеку без нужды и унижения. Машины, как утверждали некоторые писатели, несли с собой изобилие, но зачем человеку изобилие? Роскошь и комфорт не нужны, более того, они вредны, потому что они делают человека слабым, капризным, ничтожным существом, рабом вещей и привычек. Погоня за удовольствиями пожирает его время. Внешнее богатство ведет к духовному обнищанию, к убожеству, к пустоте…

«И еще говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в царствие божие!» — поучительно цитировал на уроках протоиерей Доброхотов, грозя кому-то невидимому жирным розовым пальцем. Стриженый пятиклассник с торчащими ушами, глядевший на него исподлобья, мысленно соглашался, что это так, но протоиерей, вероятно, изумился бы, если б случайно узнал, что понимает его ученик под евангельским царствием.

Все ереси, философские бредни так или иначе оставили свой след в уме подростка, жадно читающего все, объявленное запретным. Потому что только в этом — он знал без малейшего колебания и сомнения — содержится правда, ибо правда всегда была гонима, а ложь процветала под покровительством властей. Сама власть всегда была основана на лжи. Так продолжалось до позапрошлого года, когда он сказал себе: читать довольно, чтение так же расслабляет ум, как комфорт тело. Оно мешает думать самому. И так как все, что он решал для себя, оборачивалось делом, он с тех пор действительно читал лишь по нужде, без чего обойтись было нельзя, а все праздное время отдавал собственным размышлениям, думая главным образом о том, как изменить к лучшему жизнь на земле, как вернуть людей к правде и справедливости, и о том, что он сам может сделать для этого, пожертвовав, если надо, своей жизнью. Жить в мире лжи, предательства и всеобщего страха перед будущим ему совсем не хотелось. И уж совсем отвратительной была мысль о возможности жить в обстановке сравнительного комфорта и буржуазного благополучия, что для многих его современников, напротив, казалось синонимом счастья.

Даже здесь, на стройке, работы на всех желающих недоставало, и хотя мускулистого Володю предпочитали при отборе на работу другим, слабым или старым, случалось, что и он порой оставался за веревкой. Тогда в ожидании вечерней смены он не возвращался в Женеву, где ему, в сущности, делать было нечего, а покупал в лавочке хлеба и колбасы, уходил подальше в горы, где речка бурлила во всей своей первозданной красоте, а берега не были изуродованы и изгажены строительными работами. Там он бродил или спал, накрывшись газетой от солнца, или сидел над гремящим потоком и думал, думал…

Находясь в России, он мало думал о будущем, к которому должны привести усилия тех борцов, в рядах которых он себя почитал. Оно было отдалено и закрыто могущественной стеной самодержавия, прочно державшейся, несмотря на все волнения и бунты последних двух лет. Это будущее было ему желанно, но виделось смутно, рисовалось лишь в самых общих чертах, как некое царство правды — прежде всего правды! Правды и справедливости, которых в этой жизни было так мало, что дышать было нечем. Он рвался к нему, как задыхающийся рвется к воздуху, не очень-то задумываясь над тем, что этот воздух собой представляет. Но теперь, оказавшись в сравнительной безопасности и вынужденный, как он с досадой себе говорил, сидеть сложа руки, он все чаще обращался к этому самому царству свободы, истины и разума, пытался нарисовать себе живую картину этого светлого будущего, но воображение вместо того создавало некие идиллии, в которых патриархальный деревенский быт древней Руси смешивался с фантастическими и скучными утопиями «Библиотеки для чтения», которую он в свое время отринул в числе других бесполезных занятий…

Идеал, к которому он стремился, оказывался в воображении пресен. Справедливость, за которую не надо бороться, была лишена привлекательности. За что же и с чем надо было бороться в мире будущего? Какое-то время, думал он, придется подавлять сопротивление прошлого, семена зла и неправды еще долго будут восходить, скрываться, таиться, пытаться вновь и вновь овладеть миром, но затем?.. Представим на минутку, что с ними кончено. Что дальше? Жизнь без борьбы? Прозябание без страстей? Куда ж тогда вообще идет человечество и зачем?

Он сознавал, что заходит в тупик, потому что пытается постичь то, что, по-видимому, непостижимо по самой природе своей. Человечество не может удержать в памяти более двух-трех тысяч лет и не может далеко заглянуть в будущее. Повсюду, где можно видеть, идет непрерывная, жестокая, непрекращающаяся борьба. Битва жизни, в которой бывают передышки, но ни конца ни начала не видать…

«Биться до конца и не забивать голову, что да как будет потом! — сказал себе он, закрываясь газетой от крупных капель нежданно налетевшего дождика. — Об этом заботиться тем, кто будет потом! Что они будут считать справедливым, против чего будут бороться, про то решать им, не тебе! Тебе — биться за то, что ты теперь считаешь справедливым и правильным, и биться там, где стоишь!»

Капли дождя по газете стучали как камушки, когда он бежал укрыться под криволапым деревцем, густо покрытым мелкими розовыми цветочками, отчего все деревце казалось окутанным сияющей дымкой.

В этот день, накануне Первого мая (семнадцатого апреля по старому стилю), в далеком Петербурге, в Таврическом дворце, дебаты в Государственной Думе закончились великолепной дракой. Депутата Максютова так гвозданули, что в кровь разбили ему многоумную либеральную голову. Русские газеты об этом писать не смели, зато поместили фотографию: врачи оказывают депутату первую помощь. Имеющий голову да поймет, в чем тут дело. Обыватели хихикали: ай-ай, как не совестно! А Столыпин, давно точивший зубы на эту Думу, мотал это все на ус и стороной просил передать затеявшему этот скандал Пуришкевичу, что правительство ему благодарно до чрезвычайности…

Володя же в этот день работы на стройке не получил, вернулся на пристань и там коротал время.

Вечером ожидали прибытия барж. Срочная разгрузка, большая плата, как сказал ему высоченный лохматый серб, тоже анархист в изгнании, приговоренный на родине к двум расстрелам и к повешенью. Он уже третий год околачивался здесь, в Женеве, всегда угадывал, где лучше подработать, и вокруг него, как вокруг вожака, сама собой сбивалась разноязычная, но лихая и умелая ватажка.

Разгрузка Володе нравилась. В Самаре на пристани он часто присоединялся к крючникам, ища среди них единомышленников, и быстро усвоил их нехитрые, но ловкие приемы, которые, в свою очередь, тут, в Швейцарии, оказались в новинку, но пришлись по душе люмпенам…

Дождик постучал по газете, видно, недаром. Часам к пяти дня ветер переменился. С гор понесло низкие темные тучи. Засверкало, загромыхало. И, как это часто бывает весной, погода переменилась враз — с тепла на пронзительный холод. По палубам подходивших барж дробно стучала ледяная крупа. Беда хозяевам, а рабочим — раздолье! «Поглядим теперь, кто у кого будет пить кровь!» — весело сказал серб, хлопая огромными стынущими ладонями. И был прав! Сразу же объявили, что за работу платят вдвое, к ночи стали платить втрое, а к утру вчетверо против обычного.

Настала та золотая ночь, которую неделями ждет портовая ватажка во всех гаванях мира. Но и убивались на этом деле до полусмерти. До последнего выдержали немногие: кроме серба, три брата-итальянца — люди огромной силищи, могучего сложения француз-глухонемой и Володя, не уступивший басурманам.

Вернулся он в девятом часу, когда уже полностью рассеялся ночной кошмар и над городом разливалось такое сияющее солнце, какое бывает только в Швейцарии в ее лазурные, теплые дни. И вот поди ж ты: все тело томилось усталостью, а сна нет. Хоть возвращайся снова! Володя знал это обманчивое состояние: до постели, до подушки, а там природа свое возьмет!..

Но до подушки надо еще добраться!

В комнате Стрехина слышался говор — чей-то молодой звонкий смех, кашель и «бу-бу-бу» старика. Володя тихонько снял башмаки у порога, вошел, стараясь не скрипеть дверью. Пусть их себе говорят, смеются, спорят, а он будет спать. Он этот сон заслужил! Но, стаскивая сырую, тесноватую в рукавах тужурку, нечаянно задел шаткий столик, на котором лежала книжка Каутского. Стрехин вырвал у него обещание, что он будет ежедневно читать из нее хоть по нескольку страниц. Столик грохнулся, обветшалая от многих рук книжка разъехалась веером по полу. Володя бросился собирать ее поскорее. За стенкой наступила тишина, потом послышались тяжелые шаги Стрехина.

— А-а! — воскликнул он, заглядывая. Глаза его блестели. На лице блуждало лукавое выражение. — А-а! — повторил он. — Вот где вы! А ну-ка пожалуйте сюда!

— Ох, Григорий Афанасьевич, я…

— Нечего, сударь, прятаться! Извольте пожаловать, раз говорят! И не вздыхайте! Не вздыхайте, нечего, раз я вам говорю.

Володя снял волглое, надел сухое и прошел в соседнюю комнату. Перед столиком, заваленным лексиконами и рукописями, на венском стуле сидела, заложив ногу на ногу, молодая женщина в джерси и высоких шнурованных ботинках.

— Ну вот и преотлично! — говорил Стрехин, сдерживая кашель. — Это вот и есть самый товарищ Андрей! Гуляка он у нас, знаете, шастает где-то по ночам, шастает! — Стрехин тяжко, гулко закашлялся и замахал молодым людям: не обращайте, мол, на меня внимания, знакомьтесь, знакомьтесь!

Женщина протянула руку и улыбнулась, открывая широко расставленные зубы. Из-за них лицо ее с первого взгляда показалось ему отталкивающе некрасивым. Вот только глаза — большие, светло-серые, почти белесые в ореоле густых темных ресниц, глядевшие внимательно и настороженно, привлекли внимание и вызвали смутное беспокойство.

— Здравствуйте, товарищ Андрей! — сказала она хрипловатым, но приятным голосом.

— Здравствуйте…

— Таня меня звать.

— Очень приятно…

— Слушайте! Как вам не совестно!

Володя с недоумением поднял брови.

— Ну честное слово! Что за глупость! Вы в самом деле анархист-коммунист? Ну неужели вы не понимаете, что все это плюсквамперфект — давным-давным-давно прошедшее! Вся эта чепуха уже никем из нормальных людей всерьез не принимается!

— А кто нормален-то? — огрызнулся он.

— А вот мы хотя бы — эсдеки! — с вызовом сказала она. — За нами массы-то идут, за нами! А не за вами!

«Ишь ты, петушок в юбке!» — насмешливо подумал он и возразил:

— А за царем-то еще больше идет!

— Дай срок!

— И мы говорим: дай срок! — возразил Володя. — И охранка говорит: дай срок, всех перевешаем! А вешают, между прочим, нас, а не вас!

— Погоди, погоди малость! — перебил его отдышавшийся Стрехин. — Дай, братец, угнаться за тобой! Ты знаешь ли, с кем говоришь?

— Где им знать? Они же народ самовлюбленный: мы, ах мы! Герои, жертвы!.. — насмешливо сказала Таня.

— Это, мой дружище, Таня Макарьева, та самая севастопольская знаменитая Юшка, которая всему свету известна!

— Что всему свету — это ничего бы, а вот то, что жандармам известна от кончиков волос до кончиков ногтей, это куда хуже! — сказала Юшка несколько кокетливым тоном.

Володя слышал про Юшку, кто про нее не слыхал! Про ее знаменитые побеги из крепости, из-под конвоя, однажды даже из жандармского управления, из-под самого носа охраны, слышал и про то, что севастопольский палач адмирал Чухнин клялся, если схватит, повесить ее тут же на месте, без суда и следствия. Клялся-то клялся, да не схватил же! Вот она на свободе, в Швейцарии, веселая, как девчонка. Его удивила несколько ее молодость, но, приглядясь, увидел он под глазами и на тонкой шее, на которую мылил веревку бешеный адмирал, следы прожитых лет. Ей было уже за тридцать! И странное дело: и торчащие зубы, и небрежно слепленное личико ее, так и не сумевшее будто бы обрести взрослую определенность, оставшееся полудетским, потеряли свою первоначальную непривлекательность, а лицо ее не то чтобы похорошело в его глазах, но стало вдруг симпатичным некрасивым лицом…

— Вот какие у нас тут Василисы Прекрасные водятся! — говорил Стрехин, часто дыша и отирая платком лоб. — Закатилась ко мне и требует: пошли в горы да пошли в горы!

— Да ведь погода-то какая после грозы! Вы посмотрите!

Но Стрехин покачал головой:

— Мне, милушка, и погода не в подъем. Так разломило, раскололо… Ночью, во время грозы, думал — подохну, право слово! Нет, куда мне в горы, до бульвара-то не добреду. Лягу, полежу, оклемаюсь маленько… А вот вы его, его берите за шиворот!.. Берите и тащите!

— Пошли? — спросила она.

— Ох, я ведь тоже ночь не спал…

— Берите и тащите! — сказал Стрехин. — Вы не глядите, что он анархист! Он паренек обоюдный!

— Так кто же за обоюдность, если не анархисты? — весело возразил Володя.

— Знаете что? Вы на альпийских лугах выспитесь! — сказала Юшка решительно. — Там сейчас так хорошо! Тишина, солнышко!.. Вы будете спать, а я цветов нарву, Григорию Афанасьевичу принесем!

На краю города они отдали крошечному, как гномик, сапожнику свою обувь. Гномик помял ее, погнул и, сочтя прочной, вбил в подметки по нескольку шипов. Десяток шипов на запас он завернул в тряпочку и отдал им, взяв за все сущие пустяки. Володя на первом же каменном склоне понял, как мало взяли с него. Они бы просто пропали тут без шипов. Мелкая густая травка, прикрывающая склоны, полировала подметки.

Горы оказались ближе, чем казалось. Он первый раз по-настоящему был в горах и дивился той легкости, с которой одолевал склоны, казавшиеся издали неприступными. Маршрут, выбранный Юшкой, был, впрочем, не из трудных. Несколько раз приходилось идти по узкому карнизу над довольно глубокими расщелинами, но карниз был достаточно широк, а неровности отвесной скалы, к которой прижимались идущие, позволяли держаться за них крепко.

Одолев перевал, они стали спускаться по удивительно красивому откосу, сплошь заросшему кустами цветущего рододендрона. За раскинувшейся внизу долиной начинался новый подъем — торжественная и суровая горная гряда, частью поросшая лесом, частью сложенная из нагих скал. Облака проползали по ней, оставляя в расщелинах белые клочья. Володе вдруг вспомнилась буря, которую давно, почти младенцем, пережил он на Волге. Грозный размах ее навсегда запечатлелся в памяти. Ветер зачерпнул воду из Волги и расплескал ее по земле на многие версты, речные барки летели, как корабли-самолеты в сказках; перегоняя их, летели со скрежетом сорванные жестяные крыши, заборы будки, сарайчики…

Нянька, успевшая с ним укрыться в какой-то яме, верезжала жалобно:

— Конец света! Конец света! Ой, матушки!

Володе пришла в голову мысль о том, что все эти застывшие скалы и обрывы, весь торжественный покой этот, в сущности, тоже буря, только происходящая в другом, более медленном времени, мгновение которого длится, может быть, миллионы лет. И две человеческие букашки совсем не беспокоятся о том, что ползут по гребню этого урагана…

«Черт меня побери! — мысленно выбранился он. — Какая дрянь лезет в голову! Это от безделья, будь оно проклято! И чего меня потащило? Тоже нашел занятие!»

Спускаясь, они вышли на тропу и пошли по ней, следуя за неведомыми людьми, проходившими здесь куда-то. Идти стало проще, и они уже не обменивались случайными репликами, а разговорились наконец. Заврагин рассказал Юшке про свой побег из тюрьмы, про дорогу сюда.

Юшка, гоня носком ботинка камушек, засмеялась.

— Узнаю родимую Русь!.. — сказала она сквозь смех. — Это удивительно: какая всюду беспечность! Меня, знаешь, товарищ Андрей, что поражает? Почему так мало, так редко наши бегут! В сущности, ведь удрать всегда можно! Не из тюрьмы, так с этапа, из-под конвоя… Солдат жалко, их в арестантские роты ссылают за побег… Но если вдуматься — что их жалеть, дураков?

Заврагину и в голову не приходило жалеть конвойных. Он фыркнул. Юшка стала рассказывать про конвойного, из-под носа которого она удрала. Это был ее первый побег. Парня судили военным судом, приговорили на каторгу, а он там сделался революционером.

— В прошлом году в Севастополе смотрю: один дружинник на меня Что-то уж вольно поглядывает, даже подмигивает. А я, знаешь ли, не люблю фамильярности такого рода, рассердилась. А он еще пальцем меня в бок тычет: больно! Не узнаешь, спрашивает? Вроде и впрямь вижу — рожа знакомая, но где?.. Когда?.. Ничего не пойму. Ну, он рассказал, напомнил… Эсером стал! — с сожалением добавила она.

— Какая разница! — лениво возразил Заврагин.

— Ну-у, разница-то огромная! Ты еще маленький, душенька, поэтому тебе не понять… А я — тертый калач! Что ты смеешься? Недоумок ты романтический!

Володя удивился на «недоумка», но внутреннее чутье подсказало ему, что обижаться, пожалуй, глупо.

— Я тому смеюсь, что все хотят друг друга учить, а это и правда смешно! — сказал он. — У меня такое чувство, будто в наше время родилось слишком много учителей по призванию… ну, а школ-то маловато, не хватает мест…

— А учить хочется?

— Ну да! Еще как! Вот и учат, поучают друг друга: как надо жить, что читать, за кем следовать?

— А твой идеал — батюшка вольный ветер?

— Чем ветер плох?

— В голове чем плох?

— А хотя бы и в голове? Голова — это парус, а ветер — воля.

Во взгляде, который она бросила на него при этих словах, он уловил нежность, невольно смутился и почувствовал, что краснеет.

Она заметила это, опустила глаза, отвела в сторону.

Шли молча. Потом сказала:

— Знаешь, среди нашего брата революционера попадаются люди недалекие и глупенькие… и всякие! Но среди всех этих заблудших душ есть одна, что ли, группа или категория людей, которых не любить невозможно. Это — романтики!

Он не ответил, они снова долго шли молча, потом она сказала:

— А может быть, без романтизма, без романтики и революции бы не было!.. Я, знаешь ли, сама романтична до ужаса, хотя товарищи иногда упрекают в рационалистичности… У меня это как-то соединяется, и потому везет всегда, что я хорошо все наперед рассчитаю, а потом — раз! И сделано!

Это хвастовство делало ее похожей на девчонку. Левашов вдруг перестал ощущать разницу лет, которая с самого начала затрудняла ему разговор, заставляя держаться настороже.

— Ты в какой фракции? С большевиками? — спросил он, сам не замечая, как естественно перешел на «ты».

Вопрос был сложный. Юшка не сразу на него ответила:

— А чего ты спросил? Ты знаешь ли разницу?

Он пожал плечами.

— Я лично никакой разницы не вижу, но для вас это, говорят, существенно…

Тропа круто свернула вдоль долины, и они, оставив ее, стали снова карабкаться по довольно крутому склону, цепляясь за ветки кустов, выросших в расщелинах голых скал и потому обладавших свирепым и агрессивным норовом. Какая-то колючка, зацепясь, располосовала ему пиджак. Он заметил это, только когда они сделали первый привал на пути к гребню, расположась в тени высокой скалы, мокрой от сбегающих капель воды. Эти капли, казалось, непрерывно проступали сквозь невидимые поры и скатывались вниз в маленький водоем у подножия. Из водоема сочилась тоненькая струйка, почти невидимая, если б не красный налет ее ложа.

— Так вот он, знаменитый плачущий камень! — воскликнула она и провела рукой по скале. Ладонь стала мокрой. — Я о нем столько слышала, а первый раз вижу… Отчего это, откуда в камне вода, как ты думаешь? — спросила она, присаживаясь на гладкий, длинный, как горб прячущегося под землей чудовища, камень.

— Не знаю…

— И я не знаю. А наверное, есть объяснение?

Он усмехнулся:

— Всему есть объяснение! Я ведь уже говорил тебе, слишком много развелось любителей объяснять! И все-то знают, все-то им известно!..

— Да как же не объяснять, миленький? — возразила она также с усмешкой. — Без объяснений не получается!

— А с объяснением получается? — весело спросил он и сел рядом с нею.

— Ну… — протянула она, поведя плечами. — Когда удается объяснить, тогда все как по нотам идет, но — вот не всегда удается!

Он подумал немного и сказал:

— В объяснении, какое оно ни будь, всегда есть обман. Всегда кажется, что объясняющий знает много больше, чем говорит, а на деле он, конечно, не знает и не видит.

— Слепые ведут слепых, ты хочешь сказать?

— Нет, я говорю именно то, что хочу сказать. Мне тоже с детства все объясняли. Куда ни кинься, всюду учителя, — он коротко засмеялся. — Но вот меня еще на уроке закона божия одна мысль резанула: в Евангелии, что ли, сказано — «Ученик не может быть выше учителя!» А ведь каждый учитель — чей-то ученик, правда! И тот, у кого его учитель учился, сам тоже, в свою очередь, учен кем-то другим? Вот и выходит, что человечество обрекается на вечную деградацию, поскольку ученик всегда немножко меньше знает, чем учитель!

— Ну-у, если ссылаться на закон божий!..

— Нет, я на саму мысль ссылаюсь. Мысль-то правильна: ученик не может знать лучше учителя! А это значит, чтобы идти вперед, люди не должны тянуться за чужими объяснениями, а идти своим путем, ответы искать в своей, не в чужой голове!

— Кто же спорит? Все мы за это! Чужие объяснения не помогут, пока они через твою голову не пройдут! — Она постучала пальчиком по его высокому лбу, рассеченному строгой морщиной.

Он покачал головой:

— Я не о том. Объяснения ведут к усложнению. Чем больше объясняешь, тем больше появляется того, что надо объяснить. И так бесконечно! И простые, изначальные вещи перестаешь видеть. А смысл жизни в вещах простых, таких, которые ни в каких объяснениях не нуждаются. В сущности, каждый ведь человек понимает, что справедливо, а что — нет. Понимает, где правда, а где неправда!.. Да чего там! Дети это понимают! Но вот начались, пошли объяснения, объяснения… И все запутано! Правда есть уже неправда, справедливость — несправедливость… Их начинают уже выяснять чуть ли не математическим способом! А что их выяснять, когда они очевидны! Вы говорите: давайте возьмем власть в свои руки и исправим ее… А можно ли исправить то, что в основе своей несправедливо? Ведь власть, какая бы она ни была, она всегда несправедлива! А несправедливость исправлять нечего! Ее надо уничтожить, и все!

— И как ты себе представляешь это будущее царство всеобщей справедливости: без коллектива, без руководства, без суда, хотя бы товарищеского? — насмешливо спросила Юшка. — Кто палку взял, тот и капрал!

— Не люблю с вами спорить! — поморщился Володя. — Постоянно передергиваете, с подковыркой… А все очень просто, если подумать. Будут и коллективы, и руководители, но они будут возникать по необходимости, а не будут чем-то постоянным. Вот, скажем, надо что-то сделать: допустим, построить большой дом. Разумеется, на время стройки сойдется коллектив, а тот, кто более опытен в строительстве домов, будет на время стройки вождем этого коллектива, хотя его никто не будет назначать или выбирать. Это должно быть само собой! Естественный путь — он самый верный! Власть будет принадлежать уменью и знанью! Причем, никаких законов не должно быть! А раз нет законов, значит, нет и судей! Человек будет волен поступать, как ему вздумается!

— Ну, а если злодей?

— Да просто убить его, вот и все! Убивают же бешеных собак! Убить злодея естественно, поймите это! А хватать его, вязать, сажать в кутузку, тащить на суд, говорить вокруг него всякие грозные и жалкие слова, а потом все же убить или заточить в темницу, это одно и то же — противоестественно! Ненормально! Вот заметь: почему осужденному злодею народ всегда сочувствует? Да потому, что знает, что с ним поступлено несправедливо!.. Впрочем, и не будет злодеев при анархии. Злодеев сейчас много, потому что мир дышит злобой и неправдой! Но каким же злодеям можно сравняться с государством? Нет такого зла, которое государство не совершало бы постоянно! Нет, не надо нам власти, не надо нам власти, пусть даже праведной! Да и не может она, раз она власть, быть праведной!

— Хоть ты и не выше Кропоткина поднялся в своих рассуждениях, — возразила она, — но твой идеал не так уж плох. Жить по справедливости, жить свободно, — кто может против этого возразить? Призрак коммунизма давно бродит по миру. Как прийти к нему?

— Сто лет революции! — воскликнул он.

— Как это? — не поняла она. — Если целых сто лет, то это уже не революция, а эволюция. И почему сто? А не тысяча?

— Хватит и ста! Беспрерывная столетняя революция! Восстания, мятежи, бунты, непрерывная война с властью, война не за льготы и привилегии, не за крохи, а за все! Война — насмерть!

— И с нами — насмерть? — спросила она.

— И с вами, когда вы предадите революцию…

— Ну и ну!.. — Она засмеялась. — А вдруг да мы вас одолеем?

— Ну что ж! На то борьба! Одолеете, значит — рано пришли! Другие придут вовремя… Но пока направления наших дел совпадают, надо вместе идти, я так считаю… И честно тебе скажу: не понимаю, почему именно сейчас начались такие межпартийные свары, счеты, то, се… Сейчас бы именно вместе всем надо держаться, как на пожаре: потом счеты сводить!..

— Как-то ты все наоборот понимаешь! — воскликнула Юшка, смеясь и любуясь им. — По-твоему, разногласия должны в конце проявляться, а они, наоборот, — всегда вначале! Относительно конечных целей мы легко, в общем, можем согласиться, идеалы-то у нас у всех общие, а вот в том, куда сейчас идти, как сейчас, сию минуту действовать, — тут-то мы и расходимся…

— На радость реакции!

— Ну-у, не знаю, миленький, так ли уж это. Будущее — что лабиринт! Выбрал не ту дорогу, и пожалуйте — в тупике! В политике, в серьезной политике, разумеется, не в игре, самое главное — куда делать следующий шаг! Вот здесь мы разделяемся! А конечные цели… О них спору нету! — Она повернула лицо к солнцу, зажмурилась.

— Ближняя цель, первый шаг, это — свержение самодержавия?

Она с закрытыми глазами отозвалась:

— Нет, это — далеко! Ближняя — это как быть сегодня! — Она снова повернулась к нему. От солнца, должно быть, зрачки ее исчезли в светло-серых кругах радужных оболочек, глаза казались слепыми.

— А как быть сегодня?

— Вопрос! — серьезно сказала она. — Самый-самый вопрос вопросов! Я все эти годы была с большевиками, а теперь вот все больше задумываюсь, что Мартов, наверное, прав! Ленин, пожалуй, ошибается… Я со многими говорила, много видала, знаю: был момент, когда он был прав, а теперь — нет. Нет, нет, нет! — повторила она, будто убеждая себя. — Мартов лучше понимает обстановку!

Володя хмыкнул и пожал плечами. Для него это было — лес, темный, дремучий.

— Сейчас обстановка такая, что действительно можно что-то сделать, вырвать для рабочих! Если в результате всего рабочие получат реальные преимущества, они поймут цену борьбы, осознают пользу борьбы! Нельзя сейчас ставить вопрос так остро: или все, или ничего!.. А Ленин именно так ставит вопрос… А горячность, упрямство… Это многих от него оттолкнет… После драки, знаешь, кулаками не машут…

— А почему после драки? — возразил Левашов. — Драка-то еще и не начиналась!

Она опять рассмеялась:

— Это твоя драка не начиналась, маленький ты мой! — сказала она и взъерошила ему волосы. Он невольно отпрянул. — Все кончено, дружочек! — продолжала она с грустью. — Народ осматривается сейчас: чего нет, что есть, что достигнуто, потеряно… Надоть погодить — говорят. Погодим, будет амнистия, другая, отменят смертные казни, вернемся, начнем свои разговоры разговаривать уже в открытую, как в Германии, как тут, в Швейцарии… Что ты, славненький, морщишься? Нам бы хоть из дикости вырваться, из азиатчины этой выбраться, из самодержавия! Нельзя одной жизнью прожить всю историю человечества! От рабства до полной свободы!.. Каждое поколение имеет свою долю. Наше — вспашет, а боронить и сеять будут другие. А когда взойдет, когда созреет… Ты не согласен?

— Нет… Почему же? — ответил он, преграждая былинкой дорогу медлительному жуку. — Только пашете вы худо — вот беда в чем. Перепахивать придется за вами…

— Ну, это как сказать… — возразила она и поглядела на источник под скалой. — А вот кру́жки-то мы не взяли! Эх, мы!

— А ты так! — предложил он и, склонясь, стал пить, хватая губами воду, обжигающую холодом зубы.

Она тоже склонилась, положа руку ему на плечо, и стала пить рядом с ним, шумно прихлебывая.

Часть вторая

ПАРА ПУСТЯКОВ

Егорушка-коновал

Кошке лапки подковал…

1

Заврагин не знал женщин. Влюблен никогда не был, а сойтись с продажной или просто очень доступной женщиной не приходило в голову. Да и приди такая мысль, с отвращением отринул бы ее, сочтя чудовищной. Половое неведение не тяготило его, как тяготит оно многих юношей его возраста, главным образом потому, что вот уже три года он жил в состоянии непрерывного волнения. Риск заполнял все его существо. С риском засыпал, просыпался, с риском шел по улице, встречался с людьми, ел, пил, ездил, ходил, и этот риск не оставлял в его душе места для волнений иного рода.

Безопасность навалилась на него в Швейцарии, как снежная лавина на незадачливого путника. Он жил, спорил, думал, работал и ощущал в то же время, как все его мысли и движения сковывает холодное и вязкое отвращение к жизни. Как будто вместе с риском ушло и то, что делает жизнь интересной. Ушло волнение; заполняя пустоту, вползало отчаяние, а бороться с отчаянием он еще не умел. И даже не догадывался, что борьба с отчаянием — самая трудная борьба, которая заповедана сынам человеческим.

Теперь он снова испытал волнение, но это волнение смущало его. Ему было одновременно и радостно и мучительно стыдно. Стыдно было потому, что очень уж хорошо. Вот если бы сейчас, вернувшись, сесть на поезд и ехать в Россию — к бомбам и револьверам, к тайным сходам, к побегам, к угрюмому тому кирпичному сараю с железной дверью, — унося с собой это новое, было бы не стыдно! Было бы хорошо и прекрасно, честно и свято! А здесь, в сытой, благополучной Швейцарии, в сонном царстве молочных рек и кисельных берегов, ужасно стыдно было радоваться.

Промозглым рассветом два года назад Володя, еще гимназист последнего класса, перевозил скрывающегося от полицейских ищеек Проклова через Волгу в степные туманы, и тот, помнится, сказал ему, задумчиво касаясь рукой воды:

— В сущности, паренек, жизнь есть длинное умирание. Родившись, начинаем тут же помаленечку умирать… Одни умирают быстрее, другие медленнее. А какая, собственно, разница?

Мысль эту Володя тогда с удивлением и восторгом принял и с той поры все мерил под нее. Жизнь раскрывалась ему увлекательной и яркой игрой со смертью. Одолеть смерть, обмануть смерть, ускользнуть от нее и снова подойти к ней, дразня и вызывая на состязание, — такой была настоящая жизнь. Но теперь Володя думал, что в рассуждениях Проклова, пожалуй, было и еще нечто. Жизнь вполне могла обернуться томительным ожиданием, хождением по скучной, длинной, однообразной дороге.

За каким чертом понесло его в Швейцарию?

Ах, надо было остаться, остаться! Бежать куда-нибудь в заволжскую глушь, в леса, на разбойничьи тропы, громить полицейские участки, разбивать кассы, денежные вагоны, отбивать арестантов на этапах…

А теперь вот — отвратительно спокойное, гладкое синее небо!

Закрыл глаза, чтобы не видеть. Он лежал на спине, в мягкой густой траве, покрывающей плоскую вершину. Они столько раз поднимались и спускались по склонам, что, непривычный к горам, он совершенно потерял ориентировку. Куда они забрели?..

Женева должна быть где-то там, левее солнца, уже падающего вниз, к закату… Но так ли оно? Сколько верст отшагали они по тропам и скалам?

Тело властно требовало сна. Прислушиваясь, как заунывно напевает Юшка, собирающая цветы поодаль, он вдруг стремительно задремал, и его понесло, потянуло и бросило в глубокий сон.

Он проснулся от ощущения, будто что-то ползает по лицу. Вздрогнул, открыл глаза. Юшка лежала на траве рядом с ним и осторожно тоненьким сухим стебельком вела по лицу его, как бы прорисовывая черты его заново.

— Прости, пожалуйста, — пробормотал он, приходя в себя. — Я будто в пропасть свалился, не почувствовал, как заснул… Давно я?..

— Нет, но пора, — ответила она, продолжая обводить былинкой линии лица, перейдя от носа к губам.

— Что ты щекочешь?

— Я тебя рисую, — объяснила она. — Я в детстве очень любила рисовать. Мечтала даже, что буду живописцем… Портреты буду писать!.. Интересное у тебя лицо. В отдельных своих чертах — такое ординарное, а в том, как все расположено, — такая оригинальность… Чуточку бы пошире скулы, покруглее щеки, поуже глаза и — заурядная русская ряшка… Но архитектор все расставил чуточку иначе, и получилось опаснейшее для революционера лицо!

— Мне говорили уже…

— Ты бы хоть какую-нибудь дурацкую привычку выработал: губы развешивать, что ли, или щеки надувать… А то в любой толпе сразу же обращаешь внимание на себя. А уж у шпика глаз пристрелямши… Нет, право же… Возьми хоть меня в пример: накинула платок, очи долу, пристроилась за каким-нибудь мастеровым мелким шажком… Ну кто на меня обратит внимание? Женка и женка рабочая. Городовой и головы не повернет… Мелкость, незаметность надо в себе вырабатывать…

Он сел. Она продолжала лежать, откинувшись на спину.

— Но ты же за легальщину… — возразил он.

— Черт его знает, как обернется… Пока, как видишь, сидим не в родном дому, а в чужом терему.

— Ты не замужем?

— Нет, миленький! — она даже рассмеялась. — Муж и живопись остались в детских мечтаниях! В моем возрасте: либо — либо! Компромисс невозможен! Я — свободная женщина! Женщине особенно трудно принять идею свободы, но я приняла и — счастлива! Это честно. Я никогда не лицемерю и никогда не лгу ни себе, ни другим! — Она заложила руки под голову и вздохнула глубоко и медленно, как бы желая унять волнение, охватившее ее на этих словах.

Они молчали некоторое время. Потом она засмеялась и спросила, как бы шутя:

— Тебе не хочется поцеловать свободную женщину?

Все, происходившее потом, смылось, растворилось в памяти. Запомнился только ее прерывистый шепот: «Да не волнуйся ты так!» Запомнились расширившиеся, совсем посветлевшие, какие-то перламутровые глаза. И тихий радостный смех…

Солнце уже почти зашло, когда они по крутому склону, чуть не обрываясь, спустились вниз, где Юшка, еще в то время, когда собирала цветы, приметила синее, совершенно круглое озерко и маленькую гостиницу, притулившуюся на берегу.

И озерко, и гостиница, и живущие при ней на дань, собираемую с туристов, старичок и старушка, ласково встретившие явившихся из сумерек долгожданных путников, вышли будто из волшебной сказки, словно бы ожила картинка в книге с твердым, тисненным золотом переплетом…

Назвались супругами. Так и были доверчиво записаны в толстую книгу с толстыми глянцевыми листами, красиво расчерченными разноцветными линиями на графы. С них не спросили никаких документов и даже не потребовали деньги наперед. Здесь доверяли на слово.

Хозяева, не впервые принимающие молодых людей, совершающих брачное путешествие в горах, поместили их в комнате наверху, обращенной окном на восток, чтобы влюбленные могли любоваться зрелищем солнечного восхода, расцвечивающего огнями ледяные вершины, чтобы воспоминание об этом чуде спасало их в те трудные минуты жизни, когда они рука об руку будут спускаться с вершины любви в спасательную долину старости, продираясь сквозь тернии жизни. Приблизительно в таких пышных словах напутствовала их добрая старушка, возвращая аккуратно заштопанный пиджак и забирая их башмаки, чтобы ее муж вбил в подошвы несколько новых шипов взамен совершенно стершихся…

Юшка была нежна, покорна, ласкова. Руки, ласкавшие его под тяжелым пуховым одеялом, казалось, излучали тепло. Теплом было насыщено ее тонкое худощавое тело. Лишь на рассвете, когда они сидели у распахнутого во всю ширь стены окна и следили, как меркнет тоненький серп луны, растворясь в море разноцветных огней, они немного озябли.

Заворачиваясь в одеяло, захваченное с постели, она прижималась к нему. А он чувствовал, как его тепло передается ей.

А в Женеве в это самое время, страстно ожидая того же солнца, лучи которого уже слабо просвечивали сквозь ледяные вершины, скончался библиотекарь Куклин. Измученный кашлем, больной, испуганный Стрехин старческими пальцами все пытался прикрыть застывшие веки…

Субпрефект, к которому товарищи пришли оформлять разрешение на похороны, в звучных фразах выразил свое глубокое сочувствие русской эмигрантской колонии, немедленно подписал все необходимые документы, потом, поколебавшись, по секрету сообщил, что русское правительство обратилось к правительству республики с требованием выдать проживающего в Швейцарии русского подданного Андрея Евграфовича (с большим трудом он выговорил это отчество) Левашова, виновного в грабежах и других уголовных преступлениях и подлежащего ответственности за это. Министерство внутренних дел Швейцарии дало указание полиции арестовать Левашова и содержать в тюрьме до представления русским правительством убедительных доказательств его виновности. Он, субпрефект, глубоко сочувствует русским революционерам и презирает царское правительство. Но все, что он может сделать в данных обстоятельствах, это — немедленно вернуть господину Левашову его заграничный паспорт с условием, что тот в течение ближайших двенадцати часов покинет границы кантона. Субпрефект советовал также избежать формальностей при переходе границы. В том, что швейцарские пограничники не будут чинить препятствий, он не сомневается, но как бы не было осложнений с французами. Франция переживает сейчас очередной mois de miel[14] своего альянса с Россией. Это может создать трудности для господина Левашова. Субпрефект советовал выехать из страны нелегально, на пригородном поезде, в котором возвращаются из Женевы французы, приезжающие на работу. Если господин Левашов будет ехать без вещей, его никто не задержит. А там, во Франции, он может оформить себе транзитную визу и перебраться в Австро-Венгрию или Бельгию…

— К австрийцам я не поеду! Там тоже заберут да и выдадут без разговоров! — возразил Володя, когда ему передали этот совет. — Лучше в Англию! Я слышал, там не очень-то хватают нашего брата…

— Да, в Англии есть закон, по которому арестованный понапрасну может требовать судом возмещения убытков, — сказал Карпинский, изучавший юриспруденцию. — Там на требования о выдаче без достаточных доказательств чихали! Но дорого там жить — ой-о! Самая дорогая страна на свете! Но если все же решитесь, мы с вами туда передадим кое что. Посылочку маленькую. Не откажетесь?

— Да, конечно, не откажусь…

Он твердо принял решение по приезде в Англию немедленно устроиться на какой-нибудь пароходишко, делающий рейсы в колонии, выбраться с ним на Тихий океан, а там всеми правдами и неправдами добираться до Владивостока! Подробных планов, как именно он это сделает, не было. Просто будет ловить каждый случай, приближающий его к цели. Никогда он не видел ни океана, ни даже моря. Никогда не бывал в Сибири, а оба эти пространства еще с детских, гимназических лет манили его.

Не сказать ли Юшке? Колебался, но все же решил не говорить ничего. Кем-то было сказано, а им когда-то услышано: «Одна голова не бедна, а хоть и бедна, так одна!»

— Я даже рада, что мы с тобой расстаемся! — сказала Юшка. — Уж больно мне хорошо с тобой было, я как-то обабилась вдруг… Ну, а теперь все станет на свои места…

— Да, судьба знает, что делает! — улыбнулся он. — Я тебе напишу откуда-нибудь?

— Пиши, конечно, пиши, миленький!.. Как бы, что бы у нас ни складывалось, а вспоминать тебя мне всегда будет радостно…

Ранним утром Карпинский, Стрехин и еще несколько человек пришли его провожать. «Во избежание непредвиденных препятствий», — сказал Карпинский, подмигивая. Сели с ним вместе в вагончик, и пока трамвайчик не пересек границу, чувствовалось напряжение. Срок, данный префектом, истек, полиция могла и зацапать беглеца…

Говорили главным образом о Куклине, похороны которого были назначены на два часа дня; к этому времени провожавшие рассчитывали вернуться; о библиотеке, которая по завещанию переходила большевикам, вспоминали все доброе, связанное с этим больным, добрым парнем, и чувствовалось по этим разговорам, что без него женевская эмигрантская жизнь будет еще скуднее. Да, только смерть определяет истинное место человека среди людей! Бывает: живет человек и кажется всем необычайно важным, значительным, никак, думается, без него невозможно! А помер — и забыт. Будто не было. Куклина же при жизни замечали мало, главным образом — в связи с книгами, а помнить, судя по всему, будут долго…

Когда трамвайчик остановился на конечной станции, уже на французской земле, Левашов стал прощаться. Думал, не поцеловать ли Юшку? Но постеснялся при других. Только пожали руки и улыбнулись. Хотелось еще что-нибудь сказать, но что скажешь на людях? Все уже сказано. Скорее в путь, в новую жизнь!

Карпинский, взяв под руку, отвел в сторонку.

— Давеча я спрашивал вас — не возьметесь ли передать оказию нашим товарищам в Лондоне…

— Я сказал — передам!

— Мы считаем, что вам доверять можно.

— Да уж не подведу.

— Верим. Вот это та самая оказия, о которой речь, — продолжал Карпинский, доставая из портфеля довольно толстый и тугой сверток. — Чтобы была полная ясность, это — деньги.

— Деньги так деньги. Мне все равно. Не украду.

— Тут маловато, скажите, мы знаем сами, но это все, что удалось наскрести…

— Ладно, передам. Я расписку возьму и пришлю вам письмом, чтобы вы не беспокоились. А то деньги все-таки… Кого там спросить, к кому обратиться, скажете?

— Как же, как же, непременно скажу…

2

Ленин побеждал.

Побеждала линия, которую он начал отстаивать еще четыре года назад, на Втором съезде, продолжал отстаивать потом, в дни раскола и поражений, когда Плеханов ехидно и дружески советовал ему «уехать от позора куда-нибудь подальше, в Америку, например», которую он неуклонно вел через все сомнения и жесткие споры, теряя друзей и наживая врагов, потому что считал эту линию единственно правильной, единственной, которая может привести рабочий класс к победе, а партию — к власти. Это была жесткая, бескомпромиссная линия, смертная схватка, исходом которой могут быть лишь победа или гибель.

И вот теперь все видели, что на съезде эта линия одерживает победу, потому что незадолго до этого победила организационная линия, которую Ленин настойчиво проводил весь этот год. Ему удалось убедить партийные организации в том, что съезд — не совещание руководителей, поэтому на съезде должны быть представлены не «комитетчики», а представители самых широких партийных масс, главным образом рабочие, активные социал-демократы, члены местных партийных организаций. Съезд должен представлять всю Россию, всю ее широко разветвленную партийную сеть. Главным образом, низы партии, а не только ее верхушку. Ему удалось преодолеть скрытое и порой явное сопротивление этой верхушки. Теперь он с удовлетворением отмечал, как много рабочих, действительно рабочих, а не выбранных рабочими из числа интеллигентных пропагандистов «представителей», находится среди делегатов съезда. Партия выходила из младенческой традиции пропагандистских кружков, она превращалась в политическую силу, и эта сила признавала его как своего лидера.

Кудлатый парень, обратившийся к нему, был рабочий, делегат съезда от меньшевиков. Он смущался говорить при всех, поэтому Ленин замедлил шаг, отставая от своей группы, и слушал, как сбивчиво, волнуясь, обратившийся излагает свои сомнения. Ясно было, парень, хотя честно и хочет все понять, в политике разбирается слабо. С одной стороны, удивительно встретить на съезде такого наивного представителя, но с другой стороны, если меньшевики в рабочей среде вынуждены опираться на таких вот незрелых политиков… гм, гм… Среди большевистских делегатов-рабочих таких не встретишь. Среди интеллигентов есть путаники, и преизрядные. Архипутаники! С ними еще придется повозиться! Но среди рабочих — ни единого!

— В чем же истинная-то причина? — спрашивал парень. — Вот приеду, ребята спросят: в чем дело, почему собачились? Рабочие ведь народ простой, надо им попросту объяснить самую суть…

— Суть разногласий в том, что ваши друзья хотят заседать в парламенте, а мы считаем, что рабочий класс должен готовиться к новым боям, — пожимая плечами, сказал Ленин. — Вот истинная причина! Проще некуда объяснить.

— Так разве одно с другим не вяжется?

— А подумайте сами, — отозвался Ленин. — Мы говорим: вся партия — от думской фракции до боевых дружин — должна ставить перед собой одну цель — борьба за дело пролетариата! Борьба с царем, борьба с помещиками, борьба с капиталистами и буржуазией! Возникает вопрос: можно ли вступать во временный союз с либеральной буржуазией? Отвечаем: можно! Только тогда, когда буржуазия выступает как революционная сила! Когда сражается на баррикадах! Но как только она перестает быть революционной, начинает искать способ вступить в соглашение с самодержавием, как теперь, никакой союз с нею никакими тактическими соображениями не оправдан! Вот о чем речь! Помните, кто-то приводил слова Бебеля: можно, мол, вступать в союз хоть с чертовой бабушкой, если это полезно для дела. Позвольте спросить: для какого дела? Ежели ради победы пролетариата — не только можно, но даже необходимо! Ради же победы буржуазии, укрепления ее господства — преступление! Ну, представьте себе, что мы поддались на уловку буржуазии и помогли ей укрепить ее положение, буржуазия с нашей подмогой добилась власти! Что потом? Чем этот великолепный союз закончится? Укрепившая свои позиции буржуазия будет помогать нам бороться против буржуазии?

— Однако чего-то можно ведь добиться, пока мы… совместно?

— Чего конкретно? Свободы? Какой свободы? Свобода в буржуазном обществе — это фикция! Без денег в обществе денежных отношений свобода есть звук пустой! У кого капитал, у того и свобода! Буржуазия борется и будет всегда бороться только за то, чтобы сохранить у себя награбленное и облегчить способ грабить дальше. А мы боремся и всегда будем бороться за то, чтобы отнять награбленное и вернуть трудящимся. Какие тут могут быть соглашения, батенька мой? Либеральная буржуазия в настоящий момент вынуждена искать помощи у социал-демократов, но это не значит, что социал-демократы должны с радостной готовностью бежать ей на подмогу! Гм, гм!.. Вот вам пример, в Первой Думе ваши друзья голосовали вместе с кадетами, 27 февраля ваши дурачки отправились с ними на чаепитие, отдали во Второй Думе свои голоса кадетскому кандидату в председатели. Что же в результате? Когда социал-демократы выступили со своими предложениями, кадеты дружно проголосовали против. Они на этот раз голосовали вместе с черносотенцами! Какой уж тут союз, батенька? Пользу от такого союза получает только буржуазия! Плеханов говорит: дай срок, мы поведем за собой буржуазию! Она-де будет служить нашим целям! Намерение архипрекрасное — спору нет. Но на деле-то получается наоборот! Буржуазия тянет за собой социал-демократов, обещая за это им в будущем кое-какие подачки. Да разве мы боремся за подачки? Разве это — цель, за которую бьется пролетариат? Мы говорим: в Думе, в легальных организациях, в подполье и на баррикадах надо бороться за нашу цель — свержение самодержавия и капитализма! Бороться и против царя, и против буржуазии! Всякая уступка в этом вопросе — есть измена! Более опасная, чем прямая измена! Вот почему мы против соглашательства!

Говоря это, Ленин всматривался в собеседника, проверяя: доходит ли? Завтра будет бой, будет драчка именно по этим вопросам, по коренным вопросам партийной политики. От того, дойдут ли эти мысли, как поймут их простые рабочие, составляющие большинство, зависело решение: как и чем будет жить партия.

Он нетерпеливо спросил рабочего:

— Поняли, из-за чего собачимся?

— Кажется, понял… — ответил тот медленно. — Подсади меня повыше забраться, а там я тебя вытяну. Буржуазия, взяв власть, с нами властью делиться не будет, — он усмехнулся. — И помогать нам бороться с буржуазией она не станет — это как пить дать…

— Да, это — как пить дать! — повторил Ленин.

— Пока бревно вдоль плывет, оно течению не мешает, а развернись поперек — перегородит: стой… А нам дальше плыть!

— Правильно, правильно поняли! Вот так и объясните рабочим, пославшим вас. Спор не простой. По существу спор!

— Понял, понял, спасибо…

Ленин оглянулся на Заврагина. Лицо открытое, молодое, взгляд прямой, заинтересованный. Но незнакомый. Он его раньше не видел.

— Откуда, товарищ? Из какой делегации?

Ленин подумал было, что это один из тех делегатов, которые, опоздали к началу съезда из-за разного рода препятствий, и уже надеялся узнать что-либо про Дубровинского, тоже к открытию съезда не приехавшего и которого бюро фракции большевиков ждало с таким нетерпением, но Заврагин разрушил эту надежду, сообщив, что он приехал из Женевы с деньгами.

— Деньги — это великолепно! — сказал Ленин. — Деньги люто нужны! Позарез необходимы. Сколько?

Заврагин сказал сколько. Ленин покачал головой:

— Мало.

Тот объяснил, почему мало. Сказал про аресты, упомянул мимоходом, почему и сам должен был удирать из благословенной Швейцарии.

Ленин пожал плечами.

— Буржуазная республика такова есть! Иного ждать не приходится. Спасибо хотя бы на том, что они строго соблюдают законы, произвола, как у нас, не допускают! С хорошим адвокатом вызволить наших товарищей ничего бы не стоило, но хорошие адвокаты дороги! Опять все в деньги упирается… Где брать деньги, вопрос? Гм, гм…

Хмуря брови, Ленин говорил быстро, как бы раздумывая вслух. Володя сверху хорошо разглядел его лицо — дерзкое, с острыми карими глазами, с рыжеватой щеточкой коротко подстриженных усов над твердым ртом, гладко выбритый крутой подбородок… Карпинский не так его описывал. Да, впрочем, и по описанию Юшки представлялся другим человек этот — много старше, солиднее. Идущий рядом с ним в распахнутом пальто, в заломленном на затылок котелке лидер большевиков был молод, судя по виду — горяч, но глаза будто видели все насквозь: в них светились понимание и ум, приходящие с долгим жизненным опытом.

— Не подскажу, где брать деньги, не знаю… — вздохнул Володя.

— И я не знаю! — Ленин усмехнулся. — А знать бы следовало. Так ведь, товарищ? Ну да ладно… Как-нибудь выкрутимся, не впервые…

Деньги были больным местом. Делегаты большевиков, съехавшиеся на съезд, кое-как наскребли на дорогу туда. Гостиницу и столовую съезд делегатам оплачивал, а вот возвращаться назад, в Россию, было ну совершенно не на что. И хочешь не хочешь, а думать об этом не миновать было, хотя и не до того. С швейцарской присылкой чуточку полегче становилось, но все одно — нужды не избыть, нет, не избыть. Надобно искать другие пути. К английским товарищам интернационалистам обратиться? Это бы можно, да ведь те сами сидят без гроша, считают фартинги… Эх, эх!

Ленин не удивился тому, что женевцы передали оказию с парнем, стоящим вне партии, даже анархистом, кажется? Почему бы не с ним, если парень надежный и честный? Не тот ли это бомбист, за которого хлопотал Степанов, добывая заграничный паспорт? Но расспрашивать уже не было времени. У входа в столовую Ленин поручил Володю заботам одного хорошего сибирского товарища, делегированного боевыми дружинами, попросил связать его с казначеем, а сам пошел в глубину зала, к столику, из-за которого Горький призывно махал ручищей.

Вопрос боевых дружин еще дебатировался. Меньшевики стояли за роспуск боевых отрядов, за прекращение партизанской борьбы, но съезд своего слова еще не сказал, а если съезд решит, что войну с царем продолжать надо с оружием в руках, такие парни, как этот женевец, пригодятся. Анархистская закваска не страшна. В молодости многие прошли через увлечение анархизмом. Это — от жажды самоутверждения, от ненависти к несвободе и одновременно от непонимания того, что свобода — есть познанная необходимость!

Впрочем, мысль о Заврагине была лишь одной из множества других, занимавших Ленина в этот час, причем не самой важной. Гораздо важнее были те вопросы, с которыми к нему обратился делегат меньшевиков. Рассказывая Горькому и Богданову о разговоре с ним, Ленин удивленно покачал головой:

— Просто удивительно: как такой зеленый политик попал на съезд! — Засмеялся и добавил: — Кажется, все понял теперь… — Посмотрел на Богданова: — Надо бы коротко и ясно, с прицелом на таких вот, не шибко просвещенных в вопросах политики, рабочих изложить коренную суть наших споров. А то ведь не понимают, чего собачимся! — Он усмехнулся. — Взялись бы, а?

— А мы только этим и занимаемся, что объясняем, объясняем… — отозвался Богданов недовольным тоном.

Ленин насмешливо прищурился:

— Нам бы все про «умное»? Просто мы не умеем? Ладно, попросим Инока! У него это здорово получается, убедительно… Ничего не слышно о нем, кстати? Что это он не едет? Беспокоюсь я о нем!

После вечернего заседания Ленин снова подумал было, что надо спросить у Ильяна, говорил ли тот с женевским посланцем, и что паренек, по его мнению, собой представляет? Но до начала заседания спросить не успел. Его захватил Мартов и, нервничая, по своему обыкновению, стал сыпать торопливыми острыми фразами о том, что-де думская фракция недовольна резкой критикой по их адресу; если она будет продолжаться, опасность раскола опять назреет!.. О том же тихонечко шептал Плеханов за столом президиума. Ленин и сам чувствовал, что атмосфера накаляется, но и Мартову и Плеханову твердо ответил, что целиком согласен с теми, кто резко осуждает поведение депутатов Думы от социал-демократической партии как уклончивое и соглашательское, особенно при голосовании за резолюции, предложенные кадетами, вместо того чтобы предлагать и отстаивать свои резолюции.

— Но мы же всегда окажемся в меньшинстве! — всплескивая руками, восклицал Мартов.

— Ну и что? — глядя ему в глаза, резко возражал Ленин. — Проваленная, но своя резолюция лучше принятой, но чужой! А кроме того, большинство в этой подлой Думе ничего не доказывает! Проваленная резолюция будет вербовать нам сторонников в массах! В этом смысл нашего участия в Думе! Эту Думу все равно скоро разгонят, она ничего не решала и решить не может! Когда еще соберут следующую, да и что следующая может решить? А мы тем временем потеряли столько возможностей показать массам через думскую трибуну, за что мы боремся, что просто досада берет, вспомнишь!

Все же пообещал, что в своей речи скажет о том, что за ошибки не следует взыскивать слишком строго. Ошибки во всяком новом деле неизбежны. У кого их не бывает? Ругать думскую фракцию следует не за отдельные промахи, а за шатания, которые и служат причиной этих промахов, становясь линией поведения.

Именно с этого он и начал свою речь, пункты которой наметил еще вчера ночью, строго уложив ее в пределы регламента. Он хорошо чувствовал время и не позволял себе, подобно другим ораторам, забывать о нем, выходя на трибуну, всегда успевал сказать то, что надо было сказать. Возвращаясь на председательское место, заметил, что рабочий, подходивший к нему в перерыв, аплодирует вместе с большевиками — один среди своей компании, усмехнулся и подумал, что парню наверняка будет что рассказать по возвращении. Вот тогда же он еще раз подумал, что надо будет, непременно надо будет расспросить Ильяна о женевце. Однако во время первого короткого перерыва к нему подошли уральцы, написавшие протест по поводу речи Дана на предыдущем заседании, прося присоединиться к ним и включить зачтение этого протеста в порядок дня. А по окончании заседания на него навалился Алексинский. Пришлось уговаривать и это капризное дитятко…

Алексинский вызывал в нем глубокую антипатию, которую он всеми силами души старался в себе подавить и все-таки не мог подавить до конца. Ощущая это как вину перед товарищем, Ленин старался быть всегда предельно внимательным к этому человеку. Терпеливо выслушивал его бредни. Возражал мягко и дружелюбно, сдерживая гнев, приходивший порой. Характер у Алексинского и всегда был неприятный, а после того как его выбрали депутатом Второй Государственной Думы от рабочей курии Петербурга, он стал просто невыносимым.

После двух-трех удачных речей в Думе о нем заговорили. Фотографии его, с надутыми губами и прической бобриком, стали появляться в газетах. Всероссийская известность хлынула в него, как водород в детский резиновый шарик. Он стал «раздуваться», не понимая того, что это делает его смешным.

То, что Ленин в своей речи ни слова не сказал о нем, Алексинский воспринял как личную обиду. По его мнению, критикуя думскую фракцию, Ленин должен, обязан был непременно противопоставить другим депутатам его, Алексинского. Он этого ждал! Он глубоко потрясен происшедшим. И хотя понимает, что речь шла о принципиальных вопросах, но все же! Вот ведь Церетели Ленин упомянул, пусть даже в критическом плане, но упомянул, подтвердив тем самым его ведущее положение среди меньшевистских депутатов Думы, а разве он, Алексинский, не занимает такое же ведущее положение среди депутатов-большевиков?

Пришлось терпеливо вдалбливать в эту дубовую голову и без того ясные истины, разъяснять ему, в каком кризисном состоянии находится партия, как сложно вести ее по краю пропасти, когда любой неосторожный шаг может привести ее к новому, ненужному и опасному для нее в данный момент расколу. Речь ведь не о том, кто больше прав или не прав — Алексинский или Церетели. А о том, чтобы выработать единую партийную платформу по отношению к Думе. Платформу, которой надо придерживаться и в дальнейшем, даже если эту Думу разгонят в ближайшее время. При упоминании о разгоне Алексинский взвился:

— Если Столыпин разгонит Думу, мы должны бойкотировать выборы!

Ну еще бы! Или в Думе — Алексинский, или уже никого не посылать! Ленину стало совсем противно, но он продолжал терпеливо растолковывать, что Дума через участие в ее работе дает возможность партии объяснить широким массам ее политику, что этим она даже выгоднее, чем легальная пресса, поскольку думские отчеты печатаются во всех газетах, а по речи депутатов-большевиков народ будет иметь вполне объективное представление о целях и задачах этой партии.

Но Алексинский упрямо стоял на своем: или он в Думе, или никого не надо!

Битых два часа на него потратил, черт бы его побрал!

А времени не хватало, катастрофически не хватало! Все эти дни Ленин почти не спал. Даже далеко за полночь, в постели, в темноте продолжал думать, мысленно оценивая происходящее.

Революционное движение резко пошло на убыль. Это факт. Крестьянство кое-где бунтует, но в массе — выжидает. Факт! Либеральная буржуазия окончательно предала революцию. Тоже непреложный факт. Фактам надо глядеть в лицо! То, что кадетское большинство в Думе отказалось голосовать за резолюцию черносотенцев, осуждающую революционный террор, — ничего не значит! Буржуазия — за индивидуальный террор. Она надеется этим запугать царя и вынудить его пойти на сделку с нею: дать Думе возможность сформировать кадетское правительство, ответственное перед Думой. Когда они убедятся, что из этого ничего не выйдет, — смирятся. Революцию сейчас могут удержать и поднять только рабочие, опираясь на недовольство крестьянских бедняцких масс, которым столыпинская аграрная реформа ничего не дает. Землю могут купить лишь мироеды. Беднякам землю купить не на что! Бедняки пойдут за рабочими, если мы будем этого добиваться, а не играть непонятными словами вроде этой чертовой «муниципализации земли».

Если б удалось сейчас добиться единства в партии!

Мартова Ленин выделял из числа противников. Ему нравился этот сильный, яркий, убежденный в своей правоте вождь меньшевиков. Яркий, талантливый человек. В борьбе с большевиками не гнушается плутовства, но — каждый борется как умеет! В начале их отношений казалось — они станут друзьями. Но не стали. Не дала политическая вражда. Враги, как и друзья, бывают разными. Мартов был враг — любимый.

Но Ленин никогда не давал воли своей приязни. Никогда не позволял ей становиться сколько-нибудь определяю щей силой в этой борьбе. А когда случалось ударить Мартова, он бил его, как бьют самого лютого недруга. Уже давно, много лет назад, вместе с уверенностью в своей правоте пришла к нему и убежденность в том, что служить делу этой правоты можно лишь, отрешась от любых личных чувств и пристрастий.

Сколько дружб было уже разрушено в этой битве, сколько еще потерь предстояло!

Лишь очень немногие понимали, что борьба, которую ведут большевики, направлена не против отдельных пороков современного общества, а против главного порока, против самой сути этого общества, против того, на чем держатся все современные отношения, что, по мнению большинства людей, так же старо, как мир, и так же присуще человечеству, как разум, воля и труд, — против денег. Не против чрезмерного накопления денег в отдельных руках, а против принципа денежных отношений, против той материальной движущей силы, которой обладают деньги.

Деньги возвысились над трудом. Символ обрел реальное могущество. Труд стал служить своей тени — деньгам, превратясь из властелина в раба. Накопление денег из порока немногих скупцов превратилось в профессию для сотен тысяч людей. Единица расчета обрела реальную власть и реальное могущество. Ей служили государства, армия, полиция, банки, конторы, церкви, школы. Слепой стихийный дух, пожирающий труд, лишенный разума и направляемый только безумной волей, окутывал землю непроницаемой мглой, тончайшим ядом отравлял сердца и умы, бессмысленно расточал богатства недр, развращал и растаптывал души людей.

Борьба с этим чудовищем была именно тем и трудна, что это была битва с тенью. Бороться с самой тенью, как призывали анархисты, было бессмысленно. Деньги — тень труда! Они существовали вместе с ним и были неотделимы от него. Бороться надо было с реальными силами, которые служат этой тени. Бороться не затем, чтобы подавить одну группу этих сил для господства другой, как стремились в большинстве своем политические партии, а для того, чтобы овладеть этими силами, вывести их из-под слепого, стихийного господства, подчинить их разумной, направляющей воле, освободить труд от страха перед собственной тенью, рассеять призраки и вернуть труду его реальную власть над миром.

Был только один путь для этого, считал Ленин, — разрушить привычную диктатуру денег, заменить ее диктатурой труда, диктатурой пролетариата. Всякая другая борьба вела лишь к тому, чтобы изменить форму слепого денежного господства, не меняя самой сути. То, что русский пролетариат не был многочислен, Ленина не смущало. Рабочих и теперь было в десятки раз больше, чем помещиков, фабрикантов, чиновников, а столыпинская реформа должна была ежегодно ввергать в нищету сотни тысяч крестьян. Армия пролетариата росла с каждым днем. Задача состояла в том, чтобы организовать, сплотить и направить ее на борьбу.

Ленин знал, что Плеханов и Мартов понимают это, но понимают иначе, не веря в пролетариат, считая, что и во всем мире, и особенно в России, он еще не созрел для сознательной борьбы и потому не может вести революцию к окончательной победе, а разве лишь к некоему промежуточному положению.

Ошибка же их (Ленин не сомневался, что это чудовищная ошибка) получалась из-за того, что они подходили к пролетариату с той же меркой, как и к интеллигенции, не желая понять, что сознание пролетариата развивается совсем в другой плоскости; его готовность к революционной борьбе зависит не от количества прочитанных книг, а от его отношения к труду.

Ленин сознавал, что власть денег, как и всякая реальная власть, опирается не только на свою все подавляющую силу, но и на то обаяние, которое оно несет в мир, создавая все новые формы развлечений, наслаждений, радостей, волнуя и увлекая умы. Все надежды и возможности в мире так или иначе связаны с нею питающими и нервными узами. Идеи, привычки, побуждения — все в современном мире зависело от денег. Люди, наиболее подготовленные для осознания необходимости борьбы с властью денег, были и наиболее привязанными к ней в силу своей привязанности к тому, что они называли цивилизацией, то есть к тому потоку удобств и наслаждений, которые деньги могли дать им сейчас или в будущем.

Еще при первой встрече в Германии Горький рассказывал ему, как удивительно метко сказал однажды Лев Толстой про интеллигенцию: «Пахарю надо вспахать поле, а они бегут рядом, хватаются за поручни и умоляют: ради бога, не помните плугом эти хорошенькие цветочки… Неужели вам их не жаль?»

Жаль, конечно, еще как жаль! Но поле-то вспахать надо?

Уже время было заставить себя спать, а мысли не уходили. Через пару дней предстояло делать доклад об отношении к буржуазным партиям, он снова и снова прикинул: все ли продумано? Придется коснуться теоретических вопросов. Будет ли понято рабочими? Но без теории не обойтись! Необходимо! Здесь у нас много, ох как много путаницы!

Давеча за обедом, обдумывая предстоящее выступление, он обратил внимание, как Богданов, склонясь к Горькому, что-то увлеченно рассказывал, видимо, про свой «эмпириомонизм». Опять у него философский запой, наверно, опять руки чешутся писать, наворачивая одну премудрую чушь на другую. А Горькой так же увлеченно внимает, милый человечина… Но ему-то это, может быть, и полезно послушать. Художнику все впрок! А вот если Богданов действительно «запил» да еще станет с похмелья поднимать свои теории как знамя большевистской идеологии… А Плеханов непременно вцепится в его ошибки, воспользуется ими, чтобы, громя их, ударить по большевикам. И ударит со всей своей силой! Но как же, как удержать Богданова от философии? Ведь полезный же человек, нужен сейчас газете как редактор позарез! А не понимает диалектики! Нет, не понимает! Не в состоянии понять, что Плеханов, со всей своей подлой тактикой, со всеми своими уловками, остается марксистом! Пусть так, как ему в запале крикнул Тышко: «Не стоите вы на марксизме, а сидите, даже лежите на нем!» Но все же он — марксист! И ничто его с этой позиции не собьет! А Богданов уже свернул от марксизма и, сам того не ведая, бредет черт знает куда, в махизм какой-то! Вот именно: в махизм!

Но как удержать человека от заблуждений?

Ленин зажег свет и посмотрел на часы.

С облегчением увидел, что еще только половина второго, что есть время поспать немного. Но сон не шел к нему. Чтобы отвлечься, он снова взял женевские письма, которые просмотрел наспех, убедись, что срочного, требующего немедленной реакции в них ничего не было. Карпинский писал, что умер Куклин, что среди бумаг его найдено завещание, которым он всю свою библиотеку и русский революционный архив передает партии. Душеприказчиком назначен он — Карпинский. Сообщал также, что для перевода редакций «Пролетария» в Женеву все готово. Искал он и подходящую типографию, но пока что ничего другого нет, кроме прежней. Придется опять идти в кабалу к Кузьме Ляхоцкому. Ленин усмехнулся, вспомня яростную Кузьмиху, с которой уже не раз ему приходилось иметь дело. Ну, это мы погодим, мы еще попробуем удержать газету в России. Торопится Инок, торопится! Мы еще побарахтаемся!

Развернул письмо Стрехина, переданное вместе с другими. Оно было обширно, по-старчески многословно и содержало в себе подробные планы, каким образом надо объединить все революционные движения России под общим руководством социал-демократии. План был прекрасен и утопичен во всех своих пунктах. Ничего из того, что Стрехин предлагал, в России сделать было нельзя. Чувствовалось, что за этим письмом стоял искренний и прекраснодушный человек, который от всего сердца хотел помочь, но совершенно не представлял себе, как надо помогать! Сколько их, таких вот прекраснодушных мечтателей, кружится вокруг революционного костра. Пользы делу от них, конечно, немного, но…

Ленину вспомнилось, как жестоко обидел Стрехина Плеханов в смутные дни раскола 1903 года. Сам же Плеханов со смехом рассказывал об этом потом:

— Он разлетелся ко мне, расспрашивает и все повторяет: «Я как буриданов осел…» А я говорю: «Почему, собственно, буриданов?»

Ленина всегда удивляла в Плеханове эта его способность так просто, походя, ни за что ни про что обидеть человека. В полемике, в политической драке — другое дело! Тут — даже необходимо! Борьба! А вот просто оттолкнуть за ненадобностью, обидеть походя, — было непонятно и чуждо. «Барин!» — говорит про Плеханова Горький. «Что бы вы мне ни говорили про него, Владимир Ильич, какой бы ни был он глубокий теоретик, а я вижу: «Барин!» В том-то и диалектика, чтобы видеть не одно что-то, а все вместе, в едином комплексе, в едином клубке противоречий, в безостановочном и непрерывном процессе! Если эта революция все же сойдет на нет, то следующая революция будет уже не похожа на эту. Все пойдет по-другому. А если не победит и вторая, третья будет не похожа на обе. Панта реи[15]…

В конце письма Стрехин умолял ни в коем случае не отказываться от участия в рабочем съезде, буде такой состоится.

Коли все же состоится — поедем! Куда же денешься? Поедем, чтобы драться и отстаивать свою линию! К черту на рога за этим поедем!..

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

«Ц. К. или Ц. О.?»

Такую записочку без объяснения Мартов передал ему на следующее утро в президиуме. Но Ленину и не надо было объяснять, что бы это значило. Президиум начинал формировать будущие руководящие органы партии, и Мартов любезно запрашивал, в котором из них: в Центральном Комитете или в Центральном органе, то есть газете, предпочитает он работать. Ленин, не задумываясь, написал: «Ц. О.» — и отослал записку обратно. Мартов глянул, поморщился и передал бумажку Плеханову.

Георгий Валентинович задумался, покусывая ус. Причины выбрать именно это, несомненно, были, и серьезные.

Центральный Комитет складывался на съезде в таком составе, что Ленин и не стремился входить в состав его. Голоса в нем разделятся пополам, с некоторым перевесом в сторону меньшевиков. (Центр по большинству принципиальных вопросов склоняется то в одну, то в другую сторону, но тяготеет к «мекам».) Следовательно, работа сведется к бесконечным дискуссиям и принятиям половинчатых, «компромиссных» решений. Наверху поэтому будет вязкий застой — толчение воды в ступе. Серьезного влияния на революционные массы  э т о т  ЦК оказывать не будет. Массами будет руководить газета. Именно боевая пролетарская газета станет в нынешних условиях вождем и наставником партии пролетариата. Именно она будет направлять и указывать путь рабочему классу.

Ленин, не задумываясь, выбрал газету.

Мартов и Плеханов совершенно отчетливо поняли, почему он так поступил.

Но без Ленина ЦК терял половину авторитета в партии. А дать Ленину кроме ведущего положения в Ц. О. еще и решающий голос в Центральном Комитете значило безоговорочно признать руководящее положение большевиков. На это они пойти не могли. Поэтому, помедлив, Плеханов к размашистому ленинскому «Ц. О.» приписал своим четким, разборчивым почерком: «и кандидат в члены ЦК». И вернул записочку Мартову.

Мартов прочел и радостно закивал, соглашаясь. Совещательный голос делает Ленина причастным ко всем решениям ЦК, а решать все же будет не он…

3

В пересчете на английские деньги у Володи было теперь в кармане около двадцати фунтов стерлингов. Этого должно было хватить надолго. Ильян посоветовал устроиться в Ист-Энде, где бедняки сдают комнаты беднякам и можно снять угол с койкой за шиллинг-полтора в неделю, обедать же в съестной лавке за несколько пенсов.

В этом гигантском людском муравейнике каждому была предоставлена возможность жить по средствам.

Проходя по Уайтчепелю, Володя увидел длинную очередь одетых в отрепья людей с котелками и пустыми консервными банками. Молодые люди в форме Армии спасения бдительно следили за тем, чтобы получившие порцию бесплатного супа шли бы затем прямо в церковь. Так что суп получался как бы не совсем даром. Последнее противоречило бы мировому порядку. За все следовало платить. Деньгами, вещами, работой, слушаньем проповедей…

Узкие, грязные улицы, кое-где даже с канавами открытой канализации, распространявшей зловоние, заполняла толпа плохо одетых, низкорослых, изможденных людей. Оборванные дети рылись в мусорных ящиках, у других ящиков стояли сгорбленные женские фигуры или старики. На грязных подстилках прямо на тротуаре был разложен всякий хлам, выставленный на продажу, как и в Москве на Сухаревке. Так же, как и в Москве, оборванные покупательницы рылись в грязном тряпье и торговались из-за грошей. Возле пивнушек разыгрывались пьяные ссоры. Девушки с лицами столь же поношенными, как и их одежды, окликали Володю, предлагая тот единственный товар, которым они располагали для продажи, по-видимому считая его матросом, сошедшим на берег в поисках недорогих удовольствий. Толпы нищих ребятишек, узнав иностранца, вязались к нему, наперебой выпрашивая монету.

«Хиг стреет», — по-своему прочитал Володя на углу длинной улицы, сразу напомнившей ему Варшаву, где он провел несколько дней. Здесь сплошь тянулись еврейские лавчонки, а большинство толпы составляли бородатые евреи в низких широких шляпах и длиннополых одеждах. Володя рискнул заговорить с ними по-немецки, с трудом вспоминал слова. Его сразу же окружили, отвечая на идиш, который он не мог понять, с досадой угадывая лишь отдельные слова, похожие на немецкие.

Этот бестолковый и суетливый разговор продолжался несколько минут. Худой высокий еврей в круглых очках, все время присматривавшийся к пиджаку и башмакам Володи, спросил вдруг, перебивая:

— Рэши? Рюсс! Руссен?

— Уи! Я! Я! Русс! Русский! — обрадовался тот.

Тогда спросивший взял его за рукав, показал жестом, чтобы тот шел за ним. Пришли в портняжную мастерскую, где на столах несколько человек, поджав под себя ноги, перелицовывали старую одежду, а босой курчавый мальчик ловко орудовал утюгом, отглаживая готовый пиджак. Причем утюг он держал не в руке, а, к удивлению Володи, действовал как полотер, вдев узкую ступню в специальную петлю. От пиджака поднимался пар, удушливо пахнущий потом. Володя подумал, что провожатый ошибся, сочтя, что он хочет продать свою одежду либо обменять ее на другую, и хотел было снова начать объясняться, как тот, обратись к мальчику, действующему утюгом, поддержал репутацию евреев, считающихся умнейшими из глупцов в этом глупом мире.

— Э, здравствуйте себе, земляк! — воскликнул мальчик, улыбаясь во весь свой широкий рот. — Как вы здесь себе поживаете?

С помощью курчавого мальчугана, родившегося в деревне под Витебском и занесенного судьбой в трущобы лондонского Ист-Энда, Володя снял койку в маленькой, но чистой конурке на Майлэндроут, договорившись платить полкроны в неделю. Хозяйка, еще не старая ирландка, потребовала плату вперед.

— Я сказал ей, что ты матрос, что тебе надо подождать хорошего места на пароходе, — шепнул мальчуган.

Володя дал ему шиллинг, приведя его этим в восторг и вызвав улыбку облегчения на лице квартирной хозяйки. Ее, по-видимому, беспокоил вопрос: есть ли деньги у постояльца и надолго ли хватит их?

Канадец-кочегар, снимавший вторую койку, говорил по-французски, причем так отчетливо, что Володя почти сразу же стал понимать его. Он приятельски отнесся к Володе, рассказал, что ему уже пятый десяток, что он — член профсоюза. На море с пятнадцати лет. Рыбачил, был стюардом, матросом, а теперь вот дослужился до кочегара, зарабатывает семь фунтов в месяц. Семьи у него нет, да и к чему матросу обзаводиться семьей?

— Работаешь у топки как в аду, а сходишь на берег — попадаешь в другой ад — семейный!.. Жена будет тянуть с тебя деньги, а что она даст взамен? Что она может дать, если работает, скажем, прачкой по двенадцать часов? Посмотришь на это счастье у товарищей… Ну нет, говоришь себе, нет! Уж лучше швырнуть свои денежки на выпивку и на девок. Девки по крайней мере знают, что надо мужчине, которого изо дня в день поджаривают в кочегарке…

Трудно ли устроиться на пароход?

Зависит от обстоятельств!.. Трудно, если тебе под пятьдесят, если у тебя нездоровый вид, если ты попал в черный список и замешан в каком-нибудь деле, не нравящемся хозяевам, если твоя рожа не приглянулась капитану… Мало ли?.. Но молодому, здоровому человеку, особенно такому, который согласен работать много, а получать мало, устроиться легко. Разумеется, профсоюзы следят за тем, чтобы на работу брали прежде всего зарегистрированных членов, имеющих билеты, платящих взносы, но многие судовладельцы предпочитают не иметь дел с профсоюзами.

Законы обязывают их считаться с мнением профсоюзов, но закон всегда можно обойти.

Молодежь теснит стариков, ест стариков, хватает за глотку, отнимает все, чего они добились! Черт бы вас побрал, дружище! Вы это поймете, когда состаритесь сами!

Нет, за себя ему беспокоиться нечего. Он еще достаточно силен, да и кроме того — отличные рекомендации. Но не хотелось бы наниматься на английский пароход. У-у, эти пройдохи-англичане! Не-ет! Он предпочитает американские суда. Правда, на американских куда тяжелее, но зато плата и харчи много лучше, чем на английских. Английские шкипера экономят на каждом пенни, травят экипаж вонючей солониной, а ведь недовольство пищей в открытом море… Ого, брат, это по морским законам считается мятежом… Если даже не будет достаточных оснований, чтобы привлечь матроса к суду, капитан всегда найдет средства, чтобы расправиться с ним… Анархисты, социалисты? О, это не для него! Нет, дружище! Это самый верный способ попасть в черный список. Смутьянов заносят туда в первую очередь, а это значит, что тебя после этого не возьмут на самую грязную калошу! Нет, парень, рассчитывать можно только на себя. Человек выбирается на свет в одиночку, в одиночку человек подыхает, в одиночку он должен и скрипеть на свете, надеясь лишь на себя да на бога.

Примерно так рассуждал этот бывалый мореход, а если и не так немного он говорил, то, во всяком случае, Заврагин так его понял. Мысль наняться матросом теперь уже превратилась в решение. Не ошибиться бы только в выборе парохода! Иные корабли, по словам кочегара, годами болтались в Атлантике — между Европой и Африкой, между Средиземным и Караибским морями. Именно на эти суда стремились наняться бывалые моряки. По океанским же задворкам, огибая далекие континенты, шастали главным образом старые калоши, подбирающие остатки после судов-аристократов, совершающих регулярные рейсы. Машины у них были дрянь, команды — сброд, а капитаны — звери. И никогда нельзя было быть уверенным в том, что капитан не ведет свое судно в последний раз, рассчитывая посадить его на рифы ради проклятой страховой премии…

В портовых кабачках, угощая пивом нового знакомого, Левашов прислушивался к тому своеобразному жаргону, на котором говорит, общаясь друг с другом, разноплеменная морская братия, присматривался к ней. Кочегар недолго был его водителем.

— Алло, шкипер! Вам не нужен матрос?

— Хороший матрос никогда не лишний!.. Если рекомендации в порядке…

— О’кей, сэр! Я бегу за сундучком…

— О’кей…

И кочегар навсегда исчез.

Впрочем, навсегда ли?

Расставшись с кочегаром, Заврагин вдруг остро почувствовал одиночество и даже перестал понимать окружающее. Хотя кочегар и редко вдавался в подробные объяснения, слово, им брошенное невзначай, как бы освещало темноту. Теперь без этих спасительных слов все казалось погруженным во мрак: корабли, матросы, рейсы, загадочные шкипера, вербовщики, предлагающие выпивку, от которой он неизменно отказывался, догадываясь, что тут что-то не так… Иначе зачем бы мордастому, лоснящемуся типу дружески хлопать его по плечу, покупать для него джин?..

Давно уже ему хотелось повидать Кропоткина, хотя он и чувствовал внутреннюю неловкость при мысли о том, что он придет к великому человеку отнимать его время единственно ради своего эгоистического желания поглядеть, услышать… Если бы у него были сомнения или возникли бы какие-то новые мысли… А прийти так, здорово живешь, представиться… И что? Стрехин рассказывал ему со смехом, как докучают Плеханову русские паломники от марксизма: «Придут, знаете, и сидят моргают. Ну в точности как старухи богомолки к старцу какому-нибудь на поклон! Посидят, посидят, потом бух в ноги и пошла довольная: «Удостоилась, батюшки, удостоилась!» Ха-ха-ха! Нет у нас, голубчик, к сожалению, нет у интеллигенции уважения к чужому времени! Хотя бы по делу! А то ведь сидит и думает: что бы такое умное сказать? А скажет глупость… И ведь прорываются, как дочки ни оберегают, прорываются к нему… Потом жалуются: высокомерен, мол! Вполне понимаю: будешь высокомерным… Занят человек, напряженно думает, а к нему лезут с визитками! Нет, я Плеханова не осуждаю ни за резкость, ни за холодность! Наши доведут! Ей-богу!»

В один из теплых ясных дней Володя все же не выдержал и поехал в Брайтон, где жил Кропоткин, рассчитывая хотя бы издали, не навязываясь с знакомством и разговорами, его повидать. Выходит же он из дому, погулять хотя бы…

По странному совпадению, которые постоянно случаются, рождая поводы для всякого рода суеверий, Володя подошел к дому Кропоткина как раз в ту минуту, когда из него только что вышел Проклов. Эта неожиданная встреча в далекой Англии двух людей, расставшихся год назад на волжском пустынном берегу и никак не ожидавших такой встречи, поразила и ошарашила обоих.

Проклова она даже насторожила. Два месяца назад ему передали, что Володя Заврагин был арестован в Тосне. И Проклов подумал, что перед ним — провокатор, может быть специально посланный для его, Проклова, уловления.

— Здравствуйте, товарищ Проклов! — сказал «провокатор».

— Здорово, здорово! — медленно проговорил Проклов. — Тебя каким, брат, ветром сюда занесло, в Англию?

— Бежал, — ответил тот. — Бежал из тюрьмы, бежал из Питера, бежал из России, бежал из Женевы…

— Что-то долго бежишь, куманек!

— Теперь уже не бегу.

— Да-а, прибежал… Добежал! — Проклов посмотрел на него и усмехнулся. — Ты к Петру Алексеевичу? Не угадал ты, куманек, болен он. Лежит. Не примет.

— А… Ну ничего, ладно…

— Да что поделаешь! — Проклов пристально глядел на собеседника: в Париж бы его, Бурцеву показать, тот бы сразу определил, провокатор или нет. Безопаснее все же считать провокатором? Или поговорить сначала?

— Зайдем в скверик, присядем… — предложил Проклов. — Как это тебе повезло так? Поделись, брат Володя, опытом. Может, пригодится…

Рассказ Володи не развеял подозрения. Особенно сомнительным Проклову казалось то, что рассказывает он без запинки, свободно и как будто даже заученно. И еще смущало то, что, говоря с ним, Володя держится без прежней стеснительности, как равный с равным. Как муж, не как мальчик, которого он знал и помнил, считая погибшим.

Проклов спросил:

— Что же ты делать намерен?

Володя, со своей стороны, тоже внимательно приглядывался к Проклову, проверяя прежнее свое впечатление о нем. Ни в фигуре, ни в круглой шляпе его, ни в черном пасторском сюртуке — ничего не оставалось от прежнего героического облика бесстрашного воина, спрыгнувшего с лодки и ушедшего в осенний туман…

Но как ни резко противоречило нынешнее его ощущение прежним впечатлениям, оставленным в его душе прошлыми встречами, эти прошлые впечатления были еще настолько сильны, что Володя невольно испытывал стыд и мысленно обвинял себя за то, что чувство его изменилось. Он даже делал усилие вернуть себе прежнее восторженно-почтительное отношение.

Проклов выслушал его, не перебивая. Решение Володи идти в море, если только оно не было маскировкой, никак не вязалось с образом провокатора.

— Ну, что же сказать… Неплохая задумка у тебя, неплохая… — похвалил он. — Сибирь — страна заманчивая. Наши все бегут больше оттуда, а вот осесть там где-нибудь на приисках, сойтись там с народишком, а народишко там наш, бунтарский, он, можно сказать, готов, совсем, брат, готов… И ловить тебя там особо не станут… Тоже неплохо!.. Благословляю, Володя! Благословляю! — заключил он, глядя парню в глаза. — Как у тебя с организацией-то? А то ты, помнится, все в одиночках ходил, как щенок бегал: то там понюхал, то тут… — усмехнулся он. — Вошел в организацию?

— Нет, товарищ Проклов. Я сам по себе. Такие тоже нужны революции, я думаю. Где надо помочь, там и буду действовать!

Проклов неодобрительно покачал головой:

— Мальчишество это, брат! Убежденья убежденьями, а чтобы чего-то достигнуть, надо принадлежать к определенной партии и служить ее воле. Чтобы участвовать в битве, надо принадлежать к какой-то когорте такого-то легиона…

— Пойду с тем, кто на баррикады идет! — улыбнулся Володя, невольно вспомнив быструю, слегка картавую речь большевистского лидера.

Проклов махнул безнадежно рукой:

— Э, брат, совсем ты еще младенец в политике!

Володя некоторое время сидел молча. Проклов неторопливо раскуривал тонкую длинную сигару, тоже помалкивал.

— А знаете, товарищ Проклов…

— Нет, не знаю. Что?

— Да вот насчет будущего… В обществе, построенном на коммунистических отношениях, политике и политикам нет места!

Проклов возразил:

— Ну, это детское у тебя представление! Политика изменится, но она будет. Не похожая на нынешнюю, но будет! Общество без политики существовать не может. Даже перелетные птицы, прежде чем отправляться в путь, вожака выбирают. Видел, как они осенью сбиваются в стаи? Какой у них галдеж стоит! Что это — не политика, скажешь? Политика! Без политики общество обречено на застой и вымирание, как тело без головы… Жизнь, брат Володя, не имеет конечных целей! Так что всякая цель — чепуха! Смысл жизни в борьбе, которая не имеет конца и начала, но, как время, идет, переходя из одного порядка в другой. Из ночи в утро, из утра в день, изо дня снова в ночь, и так далее… Станешь постарше, научишься сопоставлять, ты это ясно увидишь сам!.. Но хватит отвлеченных разговоров, пожалуй Ты, значит, хочешь матросом? А по-английски мерекаешь?

— Вот в том и беда: плохо у меня с языком. Да я подучусь, это не страшно. «Иес, сэр!» — сумею сказать, но — выбрать пароход правильно, контракт и прочее. Вы знаете, чего я опасаюсь: попадешь на судно, которое будет ходить по Западному побережью. Есть, говорят, и такие. Попадешь — и не выберешься.

— Значит, помочь тебе надо?

— Если можете…

— Придется помочь, что поделаешь!.. Ладно, денька три у меня есть в запасе. Давай походим, Володя, вместе, посмотрим, что нам предложит судьба-индейка. Поехали в Дувр!

— Прямо сейчас?

— А чего терять время? — отозвался Проклов с оттенком насмешки в голосе.

Подозрение в том, что Володя Заврагин — полицейский провокатор, еще не покинуло его. «Это хорошая будет проверочка, — сказал он себе. — Если будет выкручиваться, отказываться — икру метать, одним словом, то — увы! — продался паренек! И как ни жаль, а надо будет его как-то обезвреживать…»

— Ну, едем?

— Я — всегда готов!..

4

— Ничего не помню! Болит голова… Напилась где-то до чертиков! — солгала Сонечка и от смущения зарылась лицом в подушки.

Кузина звонко шлепнула ее по крепкому девичьему заду:

— Все же вставай, пьянчуга! Завтрак на столе. Покушай!, приди в себя и давай исповедоваться! Умеешь грешить, умей и каяться! Без покаяния нет прощения!.. Слышишь?

Сонечка одним глазком поглядела на нее. Она давно все вспомнила, как только проснулась, вспомнила с такой унизительной ясностью, что впору бы и не просыпаться вообще. Она вернулась в четвертом часу утра, бледная, с размазанными по щекам следами губной помады, удивив и напугав своим видом двоюродную сестру Ирину Александровну Гофф, у которой она остановилась в Москве, подчиняясь настойчивому приглашению.

Ирина была женщина еще молодая, современных взглядов, состоятельная и самостоятельная до чрезвычайности. Десять лет назад она фиктивно вышла замуж, отсудила наследство у опекунов, уехала за границу, окончила два факультета, работала ассистенткой у знаменитого швейцарского врача и психолога Огюста Фореля, в прошлом году вернулась в Москву, сняла на Арбате роскошную квартиру и открыла собственную врачебную практику — лечила и консультировала богатых истеричек, страдающих всевозможными нервно-половыми расстройствами. Книга Фореля «Половой вопрос», только что вышедшая в русском переводе, немало способствовала ее популярности.

Сонечку она приняла с родственным радушием, обласкала, наговорила кучу прекрасных слов о ее красоте, надарила всяких прелестных безделушек, сводила к портнихам и парикмахерам, смешно и подробно рассказывала ей про свою заграничную жизнь, поклонников и любовников, про ужасы и нелепости, на которые она насмотрелась, работая у Фореля, про своих московских пациентов, изливавших ей душу от девяти утра до полудня и от двух часов дня до пяти часов вечера в просторном, прекрасно обставленном кабинете, находившемся этажом ниже квартиры.

У Сонечки голова шла кругом от навалившейся на нее новизны.

В Москву она рванулась по собственному вдохновению. На второй неделе поста, находясь уже в имении своего сердитого отца, получила написанное на бланке издательства «Скорпион» письмецо с просьбой прислать для сборника «Скрижали» несколько своих новых, нигде прежде не опубликованных стихов. Таких была уйма. Собрала все свои листочки и тетрадочки, окончательно разбранилась с отцом-деспотом и коварной мачехой, купила билет в третий класс и первого апреля, в обманный день, предстала перед Карагацци, восхитившемся ею со всей присущей этому большому младенцу пылкостью.

И вот теперь кузина, обхватив тонкие сухие колени, сидела на ее постели, курила папироску, выпуская дым колечками, приставала с расспросами, на которые ой как не хотелось отвечать!

Сонечка тихо стонала, притворяясь, что у нее болит голова.

Но голова и память ее были, увы, ясны…

Карагацци, с которым она познакомилась в «Скорпионе», мертвой хваткой вцепился в нее, не отставал, возил и водил по Москве, угощал, ухаживал и глядел, глядел нежно и преданно. Ей нравилось его крупное, породистое лицо, восторженность и уменье вести интересный разговор; восхищенный взгляд его был ей приятен, а то, что она слышала о нем, еще больше возбуждало интерес и волнение.

Мандров был ему приятелем. Катаясь с Сонечкой на масленой, он, видимо в утешение себе, без конца рассказывал о несчастной семейной жизни Виктора Карагацци с нелюбимой, противной, не понимающей его тонкую душу женой. Он — эстет, тонко чувствующий поэзию и красоту, — принужден делить кров и ложе с этой женщиной, пребывать в мире низменных побуждений, терпеть насмешки и издевательства со стороны ее родственников — торгашей, считающих его после краха с журналом жалким и ничтожным неудачником.

С самых малых лет, сколько она себя помнила, Сонечку переполняло желание чувствовать жалость и покровительствовать кому-нибудь. Она все время искала, кого обогреть, кого оградить от беды своей помощью. Она и Яшей увлеклась в Новочеркасске оттого, что он показался ей незащищенным, несчастненьким студентом, нуждающимся в заботе и опеке, и будь он таким на самом деле, она бы, наверное, без памяти полюбила бы его… Но, выросший совсем в иной среде, он этого ничего не понимал. И наоборот, искал возможность выразить свою силу и независимость.

Чем больше старался он показать ей мужественность, тем менее нравился, тем равнодушнее становилась она к нему.

Совсем по-другому вел себя Карагацци. Сказать, что он был расчетливым любовником, было бы неправильно. Но как одаренный музыкант интуитивно чувствует лад инструмента, так и он подсознательно улавливал лад женской души и следовал ему безо всякого лукавого замысла, а просто потому, что таким создала его природа. Он пел панихиды по своей безвозвратно загубленной жизни, и Сонечка растворялась в волнах горячего сочувствия к нему…

Помню, как свечи нам на руки капали…

Вел к аналою нас похоти бес.

Черти смеялись, а ангелы плакали,

Видя венчание наше с небес…

Так, насколько помнится, начала она было со всей пылкостью сочинять поэму, негласно ему посвященную, но ни отделать эти строчки, ни сочинять другие времени уже не было.

Прошлой ночью, по совету извозчика-лихача, они закатились в огромный загородный ресторан в Покровское-Стрешнево. Это было одно из тех темных заведений, которые последнее время вырастали в пригородах Москвы как грибы. Удобный притон для богатых. Храм разврата и наслаждения. У Карагацци зарделись щеки, как только он разглядел это заведение.

«Милый! Милый!» — радостно оценила Сонечка его смущение и первой смело прошла в кабинет, предложенный метрдотелем.

Кабинет от зала отделяли шторы багрового, сатанинского цвета. У стены стоял бархатный, потертый диван с мягкими, плоскими, как лепешки, подушками… Низенький столик, сервированный на двоих. С потолка свисал шнур с кистью — вызывать лакея. Из соседних кабинетов сквозь тяжелые бархатные занавески слышались голоса, смех, взвизги. И все это обволакивала медленная, чувственная восточная музыка. В зале играли зурначи.

Стульев не было. Сели на диван, вызвали официанта. Карагацци выбрал по карточке вино, заказал ужин.

— Я, право, не знал, что здесь так… — начал было Карагацци, стеснительно поеживаясь.

— А что? Мило… — беззаботно ответила она, не давая договорить.

Он помолчал и снова заговорил, крутя в пальцах бокал с вином:

— Вы не можете представить себе, до чего я взволнован этой нашей встречей с вами… вашей добротой ко мне…

— Почему же не представляю?

Он не ответил. Помолчав, заговорил снова:

— Я испытываю сейчас такое странное чувство… Не знаю, как объяснить… Вот я однажды видел во сне: ко мне в окно вдруг прилетела жар-птица… Я понимаю, что это счастье. И его надо схватить, поймать… И в то же время боюсь двинуться: испугаю — и она улетит. Вот это ощущение сна у меня сейчас наяву. — Он улыбнулся, глядя на нее сияющими глазами. — Вы меня понимаете?

— Да! — сказала она, быстро кивнув несколько раз. — И у меня то же. Я тоже… не хочу, чтобы она улетела.

Он взял ее руку, поднес к губам.

— Не улетишь?

— Не-е… — она похолодела от страха.

Господи, что сейчас будет! Вина, вина! Надо скорее выпить! Напиться и — будь что будет!

Сонечка подняла бокал:

— За то, чтобы жар-птица не улетела!

Потом она снова пила, пила за ужином, пила за разговором, хмелела, а страх все не уходил. «Пусть что будет, пусть что будет!» — повторяла она себе и капризно подвигала бокал:

— Налейте! Видите, у меня пусто! Сухо!..

Сколько же она выпила? Откинувшись, она прилегла на подушки, а он, склонясь к ней, стал целовать ее губы, глаза, шею. Мягкие усы приятно щекотали кожу…

И вдруг откуда-то изнутри мягкой волной поднялась спазма. Охваченная приступом непоборимой тошноты, она бросилась прочь, вскочив, но добежала только до портьеры…

Потом лежала, нюхала нашатырный спирт, жадно пила холодную зельтерскую воду, запивая противную горечь…

Вот тебе и жар-птица!

Ужасно, немыслимо стыдно было об этом вспоминать, а уж рассказывать совсем никакой мочи!

— Ничего не помню, голова болит! Напилась до чертиков! — только и нашла она что ответить кузине.

— Вот что, дружок, вставай-ка! Покушай, и все пройдет! Завтрак на столе!

«Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не понимаю: пути орла в небе, пути змеи на скале, пути корабля в море и пути мужчины к девице», — таковы слова Агура сына Иакеева, вдохновенные изречения, которые сказал этот человек Ифиилу, Ифиилу и Укалу…»

На рассвете, разбуженная шумом Сонечкиного хмельного возвращения, Ирина спросила ее осторожно, но прямо:

— С тобой что-то произошло?

— Ничего, к сожалению… — ответила та, проходя к себе. У двери обернулась, развела руками и повторила со смешным отчаянием: — Увы! Ничего!

Ирина расхохоталась.

Но теперь сомнения вновь появились. Хотя Ирина и не контролировала поведения провинциальной кузины своей («Веди себя, как тебе вздумается! Слава богу, не маленькая, за тобой смотреть!»), кое-какие проекты в отношении ее будущего уже начали плестись… «Ах, мне бы да твою мордашечку, да стать, да молодость бы твою, уж такого бы я наделала!.. А ты ведь все впустую протратишь, профукаешь, кобыленка хоперская!» — думала она, щуря маленькие насмешливые глаза и наблюдая за тем, как кузина уписывает с яичницей уже вторую сдобную булочку.

— Ой-ой! Щечки-то у тебя как яблочки наливные стали! — сказала она, отодвигая тарелку с остатками грейпфрута и беря папиросы. — Мне кажется, ты раздобрела за последнее время слишком уж, сама не замечаешь этого?

— Замечаю! — Сонечка вздохнула. — Уже все платья чуточку тесноваты. Я просто в отчаянии! Хоть бы средство какое-нибудь найти… Ты не знаешь, что надо делать, чтобы сохранить фигуру?

— Что? — Кузина щелкнула зажигалочкой, прикурила, затянулась, выпустила струйкой дымок. — Жрать надо меньше!

— Да! Я объедаюсь как поросенок! — вздохнула Сонечка и выбрала с вазы пирожное с шапкой розового крема. — Но с другой стороны, знаешь ли, жить — и во всем себе отказывать… Это такое мучение!

— Мучение адское, понимаю! — усмехнулась Ирина Александровна. — Но все же, если у тебя нет сил отказаться от обильного ужина, откажись от завтрака. Выпей, как я, — видишь? — чашечку кофе без сахара, грейпфрут, и довольно, мать моя! Хватит! А ты пирожные лопаешь!

— Это мое любимое, понимаешь? — краснея, оправдывалась Сонечка.

— Ну, раз любимое, тогда люби и толстей! Любовь не шутка, конечно…

— Ах, ну не смейся, пожалуйста… — Сонечка отодвинула тарелку. — Не буду больше, раз ты издеваешься…

— И не надо, не надо, лапочка!

— Хорошо, хорошо, не буду… — проговорила Сонечка. — С тобой ведь нельзя откровенно, ты всегда высмеиваешь… А я хотела поделиться одним размышлением.

— Делись.

Сонечка помолчала.

— Ну что?

— Знаешь, мне так надоело, осточертело быть глупой, ничего не понимающей…

— И ты хочешь поумнеть? Намерение похвальное для тех, кто умеет это осуществить… Каким же способом?

— А хватит мне в девицах ходить!

— И сразу — ума палата! Хо-хо-хо! — весело расхохоталась Ирина. — Замуж, что ли, решила?

— Нет. Просто так.

— Понимаю… Но простота, говорят, хуже воровства… Погоди, не прыгай! Я понимаю разницу. Он женат?

— Да.

Соня отвела взгляд.

— Подлец… — равнодушно констатировала Ирина.

— Не смей! Не надо! Ты не знаешь!

— Это я-то не знаю? Я, дружочек, восемь лет полощусь в помоях человеческих… Мне не знать? Однако! Он разводится? Вы вступаете в так называемый гражданский брак?

— Нет.

— Отчего бы?

— Ты не понимаешь… Есть обстоятельства…

— Где понять! От обстоятельств, милая, бегут в Америку. Там просто! Не предлагал он тебе бежать в Америку?

— Не издевайся! Тебе смешно, а мне… — Сонечка заморгала, готовясь разреветься. — Если бы ты видела, какая я была вчера…

Ирина отмахнулась:

— Видела, видела…

— Нет, это я уже пришла в себя, а до этого… Со мной все что угодно можно было делать, а он даже и…

— Дружочек! — засмеялась Ирина и похлопала по лицу пальцами, отгоняя морщинки. — Я-то подумала, грешным делом, что ты для того и наклюкалась, чтобы спастись от чрезмерной настойчивости…

Соня покачала головой:

— Я не знала… Мне просто стало страшно…

— И ты задала стрекача. Так и считай впредь: пьяная женщина теряет привлекательность!

— Ой! — воскликнула Соня. — Довольно! Поговорим о другом…

— Поговорим, — согласилась Ирина и затушила папироску. — Мне, собственно, надо с тобой потолковать об одном очень серьезном деле… Ты в состоянии?

— Да…

— Я все думаю о тебе, о твоей судьбе, и вот через моих пациентов добралась до одного весьма богатого женишка. Недавно получил очень большое наследство. С шестью, а то и с семью нулями! Молодой, неиспорченный. Чему-то где-то учился, так что лоботряс он вполне интеллигентный. Молод и еще глуповат, сколько я могу судить. Его идеал — тургеневская девушка. Так он, во всяком случае, изливал душу одной ехидной особе. Тургеневских девиц, как ты понимаешь, на святой Руси полно. Вокруг него уже закружились бесы разны… Но мы с тобой можем их всех разогнать одним дуновением. Потому что из всех растургеневских девиц ты самая наитургеневская, сколько могу судить.

— Нет! — сказала Соня.

— Ты еще пьяная! Опомнись!

— Я не хочу!

— Да познакомься, посмотри, что тебе стоит?

— Ты же сама говоришь о нем с презрением! Я почувствовала в твоей интонации, как ты его презираешь!

— Я могу презирать единицу, но нули, за нею стоящие, презирать невозможно. Разве я сказала: выходи замуж, ах, какой мужчина! Я говорю: ах, какие деньги, хватай их скорее! Деньги — это больше любого мужчины! Деньги — это власть и свобода! Такая свобода, о которой ты сейчас думать не смеешь! Девчонка ты, глупая, смешная девчонка! Действительно тургеневская! Анахронизм какой-то!

Она остро глянула в полные слез Сонечкины протестующие глаза, смягчилась, улыбнулась и потрепала ее по дрожащей щеке.

— Ну ладно, полно, не огорчайся…

Девушка заплакала, закрываясь рукой.

Ирина стала утешать, успокаивать, накапала валерьяны, заставила выпить, поцеловала в лоб, как ребенка.

— Дорогая, пойми меня правильно. Я тебя худу не учу! Но надо же реально смотреть на вещи! Ты красива, статна. Высокая прическа, жемчуга на черном бархатном платье… Талантлива! Ты можешь стать очень яркой звездой на нашем небосводе московском! Но без денег невозможно даже пристойно одеться, не то чтобы создать салон! Я думаю, что тебе следует выйти замуж. Да! Да! Да! Не по любви, конечно, упаси боже! Да и кого любить-то? Любить-то некого, дружочек, приглядись! За что любить? Нет, выйти, чтобы выйти! Ты слушай, не возражай! Его считают в одиннадцать миллионов! А я предполагаю — гораздо больше! Уверяю, я тебя с ним окручу в два счета! Потом ты можешь делать все, что тебе вздумается. Заводить любовника, ездить за границу, меценатствовать, развлекаться. Но, разумеется, право первой ночи принадлежит моему протеже. Это для него, дурака, имеет значение. Обман может осложнить отношения. Вот почему я немножко заволновалась, когда ты вчера вернулась от своего Каракузы или как его там…

Сонечка ахнула:

— Как ты узнала?

— Дружочек! Я же в центре всех московских сплетен! Как мне не знать? Но серьезно! Это не так уж страшно, как это кажется. Все равно продавать душу дьяволу, никуда не денешься! А уж продавать, так не мелкому бесу, а Мефистофелю! Этот хоть цену даст настоящую! Журнал собственный можешь издавать! Каракузу — редактором! Прелесть!

Горничная Капитолина — хорошенькая, кокетливая, с наглыми глазами — вошла в столовую с букетом чудесных роз.

— А вот цветочки прислали барышне!..

Сонечка замерла: «Любит, любит, любит!..»

В цветах была безымянная карточка с золотым обрезом и золотыми же целующимися голубками в углу. Мелким, бисерным почерком косо по ней была сделана высокопарная надпись: «Дождь идет для того, чтобы небо могло прикоснуться к тебе!»

Ирина молча улыбалась, наблюдая, как Сонечка суетится, ставя цветы в воду, краснея и хлопая восторженными глазищами; руку с папироской держала на отлете, острым локотком опираясь на стол, думала…

— А скажи мне, пожалуйста… — вдруг спросила она, — он хотя бы свои деньги имеет?

— М-м-м…

— Ага… Я так и поняла. Пять рублей выбросить на розы способен любой… Но тебе ведь нужна независимость? А независимость — это в первую очередь деньги!

— Но деньги… — протянула было Сонечка.

Ирина Александровна перебила ее властно и четко:

— Именно деньги! Деньги дают независимость. Деньги — это свобода, это — право распоряжаться собой, своим временем, своими поступками! Безрассудство обрекать себя на безденежье…

— Но если у нас духовная близость! — защищалась Соня.

— Духовная ли? Ты разберись внимательно…

Сонечка покраснела.

Ирина продолжала насмешливо и поучающе:

— Духовная близость — это, знаешь ли, когда утопающий жаждет вдохнуть воздуха! А у тебя это просто желание понюхать… Ну чем уж он так тебе близок необходимо? Умен, обходителен, ласков? Это все социальные свойства, а не психические! Отчего в песне купчиха с разбойничком путается? За что она его полюбила? За силу, что ли? За плоть чрезмерную? Не-ет, дружочек! Плоть — это для анекдотиков. Песню не сложат из-за этого… За удаль, за дерзость, за отвагу. Вот это и есть душа! А образование, привычки к изящным словам и поступкам — это интеллект. Вроде платья. Есть деньги — купила, носи! Вот если б у него хватило решимости банк ограбить и удрать вместе с тобой в Америку! Это я понимаю: сильная, смелая душа! С таким бы я тоже, может быть, рискнула! Но таких нам с тобой не встретить!

Соня тоже вдруг успокоилась. Как и в спорах ее с отцом, у нее родилась уверенность, что она будет стоять на своем и отстоит, что бы ей там ни говорили.

— Знаю, ты права. Наверное права. Я даже уверена в этом, — торопливо сказала она. — Но я не могу так. Просто не могу, вот и все! Ты советуешь прислушаться к голосу разума. Но у меня нет свободы. Дело не в том, что он мне нужен, а в том, что я ему нужна! Потому я несвободна!

— Жаль! — вздохнула Ирина Александровна. — Ну да спрос на вороту не виснет! Может, еще передумаешь!.. Сколько ты получишь за книжку в своем «Скорпионе»?

— Кажется, сто рублей…

— «Кажется»! — Она засмеялась.

5

Денежные дела Карагацци складывались следующим образом. После ликвидации дел по изданию злополучной «Гекаты» (той самой, с узеньким серебристым серпом и страшными рожами, лезущими из темно-синего мрака) у него осталось двадцать пять тысяч, которые он, поддавшись собственному отчаянию и отчаянному семейному нажиму, вложил в пятипроцентные консоли Волжско-Камского банка, одним из акционеров которого был распроклятый шурин его Анатолий Васильевич. Таким образом, ни продать эти бумаги, ни заложить без ведома семьи он был не в состоянии. К деньгам жены он тоже прикоснуться не мог. Поляков платил ему двести пятьдесят рублей в месяц. Большая часть жалованья уходила на содержание семьи. У тестя Василия Игнатьевича были огромные деньги, но не пойдешь же просить у тестя денег на любовницу!

Карагацци был убежден, что несчастен в семейной жизни, как думает любой муж, живущий с давно нелюбимой и к тому же ревнивой супругой. Из глупенькой, румяной пансионерки она на его глазах превратилась в еще более глупую, раздражительную толстушку, оскорбляющую своим видом и поведением его тонкий эстетический вкус. Он стеснялся ее багрового лица, ее глупых речей в гостях, ее постоянной беременности, которую сам же поощрял, так как она давала ему свободу для интрижек, которыми он хоть как-то скрашивал свое горестное житье. Об интрижках жена узнавала, конечно, хватала детей, бежала с ними топиться. Он догонял, винился, умолял, ползал в ногах. Круг замыкался, все повторялось сызнова… Конченый человек! Встретясь с Сонечкой, он в первый раз за все время понял, что безрадостной и безнадежной жизни этой может быть положен конец. Конечно, не развод! Василий Игнатьевич со своими связями и средствами мгновенно бы его укоротил, решись он на это. Мысль, пришедшая в голову, заключалась в том, чтобы, не оставляя семьи, создать себе своего рода поэтический приют, убежище от безмерной пошлости своего бытия, а попросту говоря, следуя примеру одного из библейских патриархов, наряду с постылой женой взять себе жену любимую. Взять не так, как он брал себе до сих пор женщин в молниеносные утешницы, а так, чтобы она вошла в его жизнь королевой. Чтобы само сближение их осталось в памяти как момент красивый и торжественный. Осыпать ее, так сказать, лепестками роз и ввести в чертог по цветам. Непременно в чертог! Хотя бы в уютную, теплую квартирку из трех комнат, нанятую за восемьсот рублей в год. Где-нибудь в переулке на Сретенке… Итого: восемьсот плюс две тысячи содержание плюс двести рублей на лепестки и цветы… Три тысячи нужны позарез! Три тысячи сразу! Иначе не обернешься! Крылышки Купидона беспомощно свисали в отчаянии…

Можно было бы попросить Полякова поручиться за него перед каким-нибудь банком. Выплачивать четыре, даже пять процентов ежегодно было не столь уже обременительно. Но увеличивать свою зависимость от хозяина «Скорпиона» не хотелось… Да и к тому же Поляков бывал иногда у Василия Игнатьевича на журфиксах. Мог сболтнуть спьяну, а за этим последовало бы расследование и т. д. Поэтому Карагацци, разменяв последний червонец в цветочном магазине на Арбате, с этой самою просьбой отправился к Благонравову.

Благонравовых он застал в самом крайнем волнении. Антонина Николаевна расхаживала по комнате с папиросой. Дым стелился за ней, как за броненосцем, идущим в морскую атаку. Александр Алексеевич сидел в кресле, зажав щеки ладонями. Между пальцами его тоже торчала папироска, но потухшая. При входе Карагацци он встал, протянул руку, взял со стола спички, прикурил.

Карагацци догадался, что приход его огорчителен для Антонины Николаевны, зато сам Благонравов не скрывал явного облегчения этой нежданной передышкой. Уж больно крепко насела на него супруга, требуя немедленных решений, а он к ним был не готов. Спорное дело (Карагацци о нем, естественно, ничего не знал) обрушилось на Александра Алексеевича совершенно нежданно. Супруга его утром уехала по своим дамским делам, совершенно спокойная, а вернулась час назад едва не в истерике. На Тверской дорогу ей преградила демонстрация протестующих против разгона Государственной Думы и нового избирательного закона рабочих. Боясь неизбежной стычки демонстрантов с полицией, Антонина Николаевна приказала кучеру ехать в объезд по Тверским-Ямским и там, при выезде на Большую Грузинскую, совершенно случайно наткнулась взглядом на легкое стеклянное сооружение, вознесшееся среди маленьких домишек. Она подъехала и спросила, что это. Ей ответили, что это кинофабрика «Глория». Какой-то купец начал было строить оранжерею, рассчитывая выращивать в ней дорогие экзотические то ли цветы, то ли фрукты, но разорился и продал недостроенное здание кинофирме, которую предприимчивый Тиман основал в компании со своим соотечественником, богатейшим табачным фабрикантом Рейнгардтом. Фирма собиралась уже этим летом начать съемки художественных фильмов. Не успела Антонина Николаевна проглотить эту ядовитую пилюлю, как тут же ей поднесли другую. Из коляски, подъехавшей к фабрике, выскочила супруга Тимана, подруга Антонины Николаевны по институту. Женщины расцеловались, и счастливая Элиза, каждым словом уязвляя подругу, сообщила, что супруг, доверяя ее вкусу и образованию, поручил ей выбор сюжетов для будущих фильмов, а также подбор режиссеров, актеров, костюмов — словом, самую важную часть руководства делом. Он сохраняет за собой только общее коммерческое руководство, что касается Рейнгардта, то он только вносит определенный денежный пай. Так что практически студией управляет она, Элиза!

Антонина Николаевна вернулась домой раздавленная и униженная и тут же истребовала от мужа, чтобы он немедленно принял решение! Он попытался возразить, что, мол, надо бы прежде найти темы, придумать сюжеты, подыскать специалиста-оператора. Она тут же засыпала его десятками собственных замыслов. Он только разводил руками: откуда что берется? Что же касается оператора, то она уже договорилась с Вильямом Сиверсоном, снимавшим надписи в их прокатной конторе, а если Александр Алексеевич ему не доверяет, то можно пригласить на временную работу одного из операторов Патэ, благо они еще здесь, хотя съемки «Донских казаков» закончены!

На каждый довод мужа она, не задумываясь, приводила десяток контрдоводов и в конце концов загнала бедного Александра Алексеевича в угол. Вот почему он поднялся навстречу гостью с видимым облегчением. От решения никуда все равно не скроешься, но пусть будет хоть маленькая передышка.

Он предложил чаю, но Карагацци отказался. Впрочем, время было уже скорее обеденное. И Антонина Николаевна тут же ушла на кухню распорядиться зажарить еще несколько котлет для гостя, а мужчины прошли в кабинет Александра Алексеевича, где за стеклами солидных шкафов поблескивали золотым тиснением темные кожаные переплеты солидных, выдержавших проверку временем, книг.

Карагацци, пожалуй, и сам себе не мог бы объяснить причину, почему изо всех своих многочисленных друзей-приятелей он выбрал именно Благонравова для дела столь деликатного, Благонравова, с которым они и рюмки-то с глазу на глаз не выпили за откровенной беседой, хотя нет, выпивали, но это когда еще было! Все это промелькнуло в уме Карагацци, когда он собирался с духом начать разговор о своей просьбе, и, не зная, как подступиться к ней, медлил, вздыхая. (Нельзя же так сразу с ножом к горлу: дай денег!)

Благонравов почувствовал, что гостю неловко начинать разговор.

Более оживленно, чем обычно, он спросил:

— Голубчик мой, как тебе известие о разгоне и этой Думы? Вот ведь варварская мы страна, а?

— А я этому даже обрадовался! — ответил тот и вынул из кармана сигару. — Нельзя, ну нельзя же так унижать государственную власть, как они делали! Уже в конце концов все стало превращаться в балаган! Нет, я в кадетах разочаровался совершенно! Эти свары, скандалы бесконечные…

— Скандалил-то главным образом Пуришкевич!

— Его же на это вызывали! Провоцировали! Нет, я Пуришкевича не защищаю! Избави боже! Но кто давал ему основания скандалить? А это «Выборгское воззвание»! Как можно? Вот мы с тобой коренные русские люди, мы верим в русский народ, в его великое будущее, мы хотим ему блага, а нашей стране — величия!.. Это живет в нашей крови, это выше всех политических, социальных и прочих веяний. И вдруг мы видим, что выразителями этих истинно русских, истинно патриотических чувств наших оказываются крайне правые! Пуришкевич хулиган и задира, но меня волнует то, что он утверждает! А Милюков и Родичев… Свобода! Кто же против свободы? Но я знаю, что ежели дать свободу всем, то наши православные начнут резать друг дружку! На каждой улице будет свой Стенька Разин! Только позволь!

— Гм…

— Ты не согласен?

— Я? Да как тебе сказать… Чуточку бы свободы не мешало…

— И я, и я так думал! Я в своем журнале печатал дерзкие вещи! Меня же и закрыли поэтому!

— Твой журнал разве закрыли? — удивился Благонравов.

— Да так прижали, что вынужден был прекратить печатать… — пробормотал Карагацци, отводя глаза. — Ну и публика, конечно, не поддержала… Но это только подтверждает мою мысль, что не созрели мы еще для демократии. Пойди я на поводу публики, я бы, конечно, благоденствовал, но какой ценой! Еще Пушкин сказал черни: «Подите прочь! Какое дело поэту мирному до вас!» А чернь не изменилась. Она та же, что и при Пушкине. И когда разные политические шуты, кривляясь, возбуждают в черни самые гадкие, темные чувства, я не могу этому сочувствовать, прости меня! Я думаю: куда мы придем? Что с нами станет через десять — пятнадцать лет?

— Ну, я-то по роду занятий принужден считаться с мнением публики. Кормлюсь ее подаянием. Не угожу — пропал!.. — сказал Благонравов.

— Ну да, ну да! — быстро согласился Карагацци. — Да кинематограф, собственно, еще и нельзя искусством назвать! Это так — цирк, балаган, развлечение для ярмарочной толпы! Какое тут искусство может быть? Какие принципы? Зрелище для бедных.

— Позволь возразить: но ведь и оно может нести в толпу добрые чувства, проповедовать истину…

— Может, может, может! — возбуждаясь, закричал Карагацци. — Ах ты, господи! А лубок, икона? Разве они не несут? Но это не искусство! Поднимайте, возвышайте балаган, лубок, синема! Поднимайте их к искусству, но не снижайте искусство до их уровня! Вот о чем речь! Поднимайте русскую чернь до уровня государственности, но не снижайте российскую государственность до уровня русской кабацкой черни!

Оба они говорили оживленно и вместе с тем настороженно, отлично понимая, что разговор этот лишь прелюдия к тому главному разговору, который сейчас должен состояться, ради которого и пожаловал к Благонравову неожиданный гость. Карагацци искоса жалобно поглядывал на Благонравова, как бы упрашивая его мысленно: «Ради бога, но продолжай эту бессмысленную болтовню, дай мне остановиться, не это сейчас меня мучает, я не за этим к тебе пришел!»

«Да зачем же ты, собственно, пожаловал, братец мой?» — спрашивал ответно взгляд Благонравова. Он смутно подозревал, что тот пришел не иначе как денег просить. И все же надеялся, что не денег. Уж очень не хотелось отказывать. Но если будет просить на какой-нибудь новый журнал, как же не отказать? Ведь опять прогорит в два счета. Не коммерческий же человек!

Наступило молчание. Оба ощутили от него некоторую неловкость.

Карагацци вздохнул:

— Александр Алексеевич!..

Он не собирался объяснять, на что ему деньги потребны. Думал сказать только, что вот, дескать, три тысячи необходимы позарез! К родственникам обращаться не могу. Прошу тебя: поручись за меня перед банком. И, вероятно, за этим воспоследовал бы вежливый и любезный, но решительный отказ.

Но вышло все иначе. Едва он начал рассказывать Благонравову о цели своего визита, как его вдруг прорвало, понесло, без всякого понуждения со стороны взял человек да и выплеснулся со всей окровенностью, с волнением, с беготней между шкафами, с хватаньем себя за голову, с горькими и радостными слезами. И этой своей откровенностью он Благонравова задел за живое. Тот взволновался, не зная, кем считать его — дураком или героем, жертвой или счастливчиком. Ведь какой мерой мерить — так и эдак подходит.

Но вместе с тем в этих отчаянных колебаниях, в этой беготне, в этом стремлении удержаться между двух стульев Благонравов уловил нечто, ему до боли в сердце знакомое. Он, как в зеркале, увидел свое собственное смятение и, поняв это, твердо сказал себе: баста! Надо решать. Надо решать окончательно! И решил!..

— Послушай, Виктор Аполлонович, — сказал он, наливая воды разволновавшемуся Карагацци. — Но как же ты дальше-то думаешь? Ну, профукаешь ты свои семь или сколько там тысяч… А дальше-то как?

— Ах, дальше, дальше! Об этом еще будет время подумать!

— Время, оно… Время летит, знаешь! Не успеваешь оглядываться! Ну, если уж тебя эта твоя поэтесса так схватила за душу… Я понимаю, тут никуда не денешься!.. Но, может быть, лучше прямо и решительно порвать с женой, а с нею вступить, так сказать, в гражданский брак? Это сейчас в обществе принято… Сжечь, так сказать, корабли!

— Сжечь корабли?

— Да. Сжечь корабли!

Карагацци снова заметался.

— Ах, если б я мог сжечь корабли! Если б у меня только хватило на это сил! Но я чувствую, что не смогу это сделать!.. Ты меня выручишь, Александр Алексеевич?

— Да выручу, конечно, выручу…

6

— Pas des lettres, monsieur[16]…

Яша в сердцах плюнул мысленно. (Не плевать же в самом деле на блестящий натертый паркет Главного почтамта Парижа?) Редакция упорно молчала, не высылая не только гонорара, но даже коротенького отзыва на статью. Хотя бы из вежливости ответили, мерзавцы этакие! А если б он сидел без гроша? Если б в этом заключалась последняя надежда его? Он так живо вообразил себя стоящим на столе и привязывающим веревку к потолочному заржавленному крюку, что стало невольно жутко и жалко себя до чертиков.

«Пустяки! Все к лучшему! Не хотят, ну и не надо! Жаль, что пропала рукопись, а впрочем, черт с ней! Можно написать заново! Первый блин комом — это всегда так бывает, таков закон! Можно еще попробовать. Только надо будет взять пошире: обзор театральной жизни Парижа или вернисажи Парижа! Или про авиаторов что-нибудь? Перелет через Ла-Манш — это такое событие мирового значения! И живые впечатления будут очень ценны для любой газеты! А этому подлому «Новому времени» — шиш я пошлю! Пусть облизываются!» — утешал себя Яша на пути к остановке автобуса.

Утешения эти оказывались для него настолько убедительны, что, стоя на остановке автобуса, он улыбался, покачивался, заложив руки в карманы, в такт грустного военного марша, доносившегося откуда-то издали. Автобус задерживался. Вместе с Яшей его поджидал какой-то господин в цилиндре и в модных штиблетах с пуговками. Он покачивался на высоких каблуках и, топорща верхнюю губу, с наслаждением принюхивался к своим пушистым усам. Вид у него был совершенно беззаботный и счастливый. Это райское существо с бутоньеркой на лацкане сюртука непроизвольно копировало, слыша ту же мелодию, все Яшины движения, выражало то же самое довольство собой и ленивую уверенность, что жизнь и дальше будет нести его на стрежне благополучия. Яша как бы увидел обоих со стороны и так остро почувствовал комический смысл совпадения, что не удержался от смеха. Ему пришла в голову дерзостная мысль о том, что мог бы сам сочинять и снимать комические фильмы. Он уже видел великолепное начало: фат с бутоньеркой и тростью и оборванец, бессознательно копирующий его движения. Оба не замечают друг друга. Подъезжает автомобиль. Фат важно садится на роскошное сиденье. Оборванец незаметно пристраивается, прицепясь на заднем выступе. Фат важно закуривает сигару, оборванец достает из кармана подобранный на дороге окурок…

Он так замечтался, даже забыл взять билет, войдя в автобус. Кондуктор довольно бесцеремонно напомнил ему об этом, несколько охладив его пыл. Моложавая, ярко подкрашенная дама кокетливо обратилась к нему с каким-то вопросом. Он ответил невпопад, она разочарованно отвернулась. И это снова родило в его уме рой новых и смешных ассоциаций.

Однако по мере того, как он ехал, стал пытаться представить себе по порядку: как и с чего начнет свой путь. Начнет, конечно, с Патэ. Поедет снова на фабрику и там обратится… К кому следует обратиться? К самому Патэ?.. А почему бы и нет? Конечно, если уж обращаться, так именно к самому! А с чем обратиться? Как начать? Это, впрочем, пустяки! Там видно будет! Надо сначала придумать несколько подходящих тем…

Но как ни слепил его восторженный свет надежды, Яша не мог не чувствовать, что завоевать Патэ будет трудно, очень трудно! Как пришли к нему, чем завоевали его другие — он понятия не имел. Но разве будущее всегда рисуется определенно и четко? «Коль будем жить, так свергнем королей!»

Моросил дождь, когда он, выскочив из автобуса, пустился по косо падающему тротуару, торопясь к художникам: поделиться своим, неожиданно пришедшим соображением… Но художников дома не было. Ключ висел на крючке возле двери. К себе в комнату идти не хотелось. От плоской постели, пыльных муслиновых занавесок, обоев в лоснящихся пятнах и вытертого матерчатого коврика несло таким убожеством, что с души воротило. Яша взял ключ и вошел в мастерскую, решив подождать друзей там.

В сумрачной от заливавшего окна дождя комнате было тихо и непривычно чисто. Художники, видимо, с неделю не брались за кисти, не мусорили, не плевали, не обивали мастихинами сургуч с бутылочных головок… Картины на подрамниках теснились на полу, обращенные лицом к стене.

Яша долго разглядывал их, обернув к свету. Резкие, неприятные сочетания красок, странные линии, плоскости, взятые сразу с нескольких точек зрения, искаженные пропорции лица и фигур. Оживающий ли орнамент, каменеющая ли жизнь, теряющая пластичность и мягкость форм, уходящая в жесткость кристаллов? — ломал себе голову Яша, вспоминая слова Кана, пытался заставить себя полюбить его мысль, овеществленную в неприятных формах, в тревожных и неприятных цветах. Но не любилось ему. Он даже ужасался от самой мысли, что такое может когда-нибудь ему полюбиться. Как же можно всерьез верить в то, что подобное издевательство над здравым смыслом когда-нибудь сможет соперничать с тем величавым и прекрасным искусством, к которому тысячи людей со всего света едут на поклонение, как к святыне? Неужто Кан думает, что и к такого рода картинам люди поедут на поклонение, будут жаждать увидеть, потому что им без этого и жизнь не в жизнь?!

А вот в другом уже стиле: тусклые, коричневые, как ряса доминиканского монаха, маленькие, в размер журнала, картинки с вечной «фактурой» — грязной мешковиной на ящике, подгнившими яблоками, старческими руками с синими узлами вен, переливающими из одной бутылки в другую остатки вина, грудой обгорелого табака из окурков на грязной и разорванной репродукции «Спящей Венеры». И многое в том же роде — непременно грязное, циничное, отвратительное, — вроде вот оно: стенки старого писсуара с кафельным желобом, покрытым потеками старой мочи, и свежей струей стекающей, поблескивая.

Зачем это? Кому надо? Яша ставил картины на место, отвернув их от света, еще более недоумевающий и озадаченный, чем прежде.

Озорство? Протест?..

Да, конечно, есть в этом и то, и другое. И дерзкий вызов общественной благопристойности, и попытка самоутвердиться…

Но только ли это? За всякими проделками шута скрывается нечто — мудрость, недоступная глупцам, тайна, открытая всем, но понятная лишь немногим. Наблюдая кривлянья шута, глупцы лишь хохочут над чужой глупостью, но умные обогащают мудрость открытием новых истин. Не скрывается ли за этими полотнами та тайна, которая понятна только тем, у кого хватает терпения, внимания, проницательности на то, чтобы увидеть запутанный путь чужой мысли? Недаром ведь в русском языке слова «путаница» и «путь» происходят от одного корня. Распутай меня — обретешь путь. Но сколько путей на свете, и все они так запутаны!

Яша подумал, что если бы эту мысль подсказать Сонечке, она бы спряла, пожалуй, из нее глубокомысленное стихотворение, может быть, сонет или рондо… Ему захотелось увидеть ее, но он тут же подавил это неосуществимое желание. Довольно женщин! Довольно увлечений! Пора браться за ум, пора делать себя!

Колетт покинула его, сменив на молодого художника, с которым вместе уехала в Нормандию — позировать среди скал и пены прибоя. Он гнал от себя досаду, говоря себе, что расстаться с нею все равно было бы необходимо, и хорошо сознавая, что если б девушка всерьез к нему привязалась, ему это сделать было бы тяжко. Человеку с мягким сердцем, даже ради великих планов, нелегко перешагнуть через чужое страдание.

Он поставил полотна на место и подошел к окну.

Что делать, если на улице моросит дождь, а на душе тоска не тоска, но какое-то неясное смятение? Яша постоял, помедлил, оглядывая бесчисленные зонтики на тротуаре, и, сам взяв зонтик, отправился в Пти-Пале в надежде, что художники, может быть, там толкутся, убивают время.

Весенняя выставка доживала последние дни. В залах вернисажей было пусто. Под некоторыми картинами висели таблички «Продано», другие покорно ожидали закрытия, чтобы отправиться в лавки, где ими будут торговать по дешевке, либо на чердаки, где они будут покрываться пылью.

В бесславное забвение! В «Ихавод», как сказал бы предок Израэля Кана, живший две или три тысячи лет назад.

Обегая залы и не находя в них ни Макю, ни Кана, Яша невольно вполголоса выбранился по-русски. Какой-то средних лет приличный господин в сюртуке живо обернулся на этот возглас. Темный прищуренный глаз блеснул веселой искоркой:

— Россиянин?

Яша остановился. Представился.

— Эмигрант? Или путешествуете?

Коротко пояснил. Незнакомец представился в свою очередь. Он оказался профессором Московского университета Виктором Васильевичем Щукиным. У Яши крутилось в голове это имя. Его поминал профессор Богалея на лекциях в связи с какими-то раскопками или открытиями из древней истории, но с какими именно — так и не мог вспомнить. Щукин сказал, что он в Париже недавно, заехал, направляясь в Сирию, куда его пригласили коллеги-археологи ведущие раскопки, а на выставку забежал по поручению и просьбе своего родственника, известного московского собирателя современной живописи Сергея Ивановича Щукина, — присмотреть, а если приглянется, то и купить что-нибудь.

— Не знаю, отчего Сергей Иванович вообразил меня таким уж знатоком нового искусства… — пожимая плечами, сказал он. — Я уж и возражал, и пытался доказывать, что дело обстоит совершенно иначе, но безуспешно. Сергей Иванович говорит: я твоему вкусу доверяю… А доверие, Яков Александрович, — страшное дело! Доверие — хочешь того или не хочешь, а приходится оправдывать! Вот и мучаюсь! — с комическим выражением признался он, беря Яшу под руку. — Хотя совершенно это мне ни к чему, ах ни к чему!.. Вы-то случайно не знаток?

Яша, смеясь, признался, что он не знаток.

— Жаль! — сказал Щукин. — А то я, глядишь, и славы бы себе добавил за ваш счет… Ну да все равно, сделайте одолжение — взгляните на то, что я приглядел…

Выбранная Щукиным картинка Яше показалась с первого взгляда наброском. Он много раз проходил мимо нее, не задерживая взгляда, и лишь теперь пригляделся внимательнее.

Небольшая, размерами метр на аршин приблизительно, она передавала вид на Аустерлицкий мост осенним промозглым утром. Свинцовая Сена. Противоположный берег размыт, размыты и другие дали. Под мостом неясные тени людей.

Бродяги, должно быть. Жгут газеты, греются. Все схвачено будто бы торопливо, неопределенно, даже нереально. Как будто призраки выступают из белесой мглы, и лишь одна она, эта мгла, — была реальна. Это не был портрет города, это был образ тумана, повисшего над городом, и вместе с тем нечто еще, иное, образ того, что включает в себя и туманы, и мглу, и облака, и небо, образ той первоосновы, из которой формируется определенность. Так бывает в миг пробуждения, когда сон и явь еще едины и нераздельны в своей сущности. И как это он проходил мимо, не замечая этого?

Яша почувствовал досаду на себя. Конечно, художник был примитивен, груб: картина напоминала небрежный набросок, сделанный легкой кистью, на ходу, случайно, и тут же брошенный за ненужностью. Но, вглядевшись, он отчетливо увидел, что это нарочно, так было задумано, и художник знал, что делает. Похожее на набросок полотно рождало глубокое и сильное волнение.

Яша с недоумением увидел, что Виктор Васильевич сует ему почему-то открытку. Взглянул: пейзаж с мостиком, с облаками, коровками, пастухом, опирающимся на посох.

Что-то очень знакомое. Сентиментальная немецкая живопись минувшего века…

Вопросительно посмотрел на Щукина. Тот с усмешкой над собой пояснил:

— Я, видите ли, как человек научного склада ума, во всем ищу прежде всего порядок и метод. Интуиции не доверяю. Интуиция — дело случайное и слишком зависимое от субъективных показателей. А метод я выбрал такой. Ношу с собой эту вот открыточку. Превосходная репродукция с картины известного мастера. Ландшафтик. Выписан старательно и во всех подробностях… Симпатичный, красивый… И вот я заметил, что рядом с ним некоторые картины смотрятся вполне спокойно, а другие обретают как бы особую выразительность… Присмотритесь, сравните и скажите, что вы думаете…

Яша повиновался.

— Не знаю, что вы ждете от меня, Виктор Васильевич, — сказал он, возвращая открытку, — но мне этот ландшафтик кажется совсем неинтересным. Я бы для сравнения что-то другое подобрал…

Щукин засмеялся. Открытку спрятал в карман.

— Вот и мне так кажется! — сказал он. — Придется покупать!

Он подозвал администратора, справился о цене. Тот заглянул в каталог, поразмыслил и назначил двести франков. Щукин тут же уплатил. Когда администратор увидел фамилию «Щукин», он чуть не взвыл, догадавшись, что дал маху, но квитанция уже была выписана.

Солнце стерло с города следы дождя. Небо над всем Парижем густо и ярко синело, жаркое солнце светило вовсю.

— А вот это чисто по-русски! — засмеялся Щукин, выслушав Яшин рассказ о том, как тот попал сюда. — Русский православный мужик, заведись у него лишние денежки, поедет в Иерусалим, а барин, конечно, в Париж…

— Какой же я барин?! — запротестовал Яша.

— Ну, интеллигент — тот же барин. Народ не очень-то склонен разбираться во всех наших тонкостях. Шляпа, галстук, — Щукин шумно потянул воздух широким носом, — одеколоном надушен, как же не барин? Все признаки налицо… Да-а, Париж — это своего рода Мекка для образованных россиян! Пушкин недаром всю жизнь рвался сюда, не пустили, подлецы!.. Итак, познание мира вы решили начать с Парижа, а журналистскую службу — с генеральских чинов?..

Яша, почувствовав иронию, пустился в объяснения.

— Намерение похвальное. Что и говорить! — возразил Щукин, внимательно слушая Яшу. — Но нельзя же стремиться сразу ко всему множеству звезд… Однако, если позволите, я прежде всего укажу на очевидные слабости, заметные в рассуждениях ваших. Париж, конечно, давно стал звездой заветной для многих людей на земле. Он перешагнул свое национальное значение, является достоянием всемирным, всечеловеческим. Он есть то, что церковники называют Вавилон… Но именно в силу этого обстоятельства и стал он людям известен настолько, что писать о нем одновременно и легко, и немыслимо трудно. Трудно поведать человечеству что-либо неизвестное о Париже. Вот мы с вами миновали Лувр, прогулялись по Новому мосту, любуемся сейчас памятником веселому королю Генриху IV. Да был ли на нашем пути хоть один камень, не известный всем и каждому из описаний, рисунков, фотографий?.. Не только увидеть, но просто сказать что-то новое о Париже почти невозможно!

Справедливая эта мысль и самому Яше не раз приходила в голову, но он старался не удерживать ее, и она исчезала. Но теперь предстала во всей своей холодной ясности. Он понял, что избавиться от нее невозможно.

— Повторять сказанное другими, изрекать общеизвестные истины — привилегия людей, завоевавших положение в обществе, — продолжал Щукин. — Они могут себе это позволить. С их мнением считаются. Молодому человеку, только начинающему пробивать путь к общественному признанию, лишь намеревающемуся завоевать его, начинать с повторения того, что было ранее сказано другими, никак нельзя! Тут видит и кривой, на ком кафтан чужой, а чужая одежа — не надёжа, как в народе у нас говорят… Нет, уж вы не перебивайте, у меня времени мало, — Щукин щелкнул крышкой больших старинных часов. — Я ведь здесь по делам. Собираюсь осенью опять ехать в Сирию, раскапывать старые города, так надобно мне тут заручиться поддержкой. Без поддержки — беда! Разорят бакшишники!.. Так вот, Яков Александрович, милейший мой, искать надобно неведомое, открывать неизвестное. А оно хоть и не прячется, да увидеть его — задача из тяжелейших. И для ее решения прежде всего следует выработать метод. А оному следовать неукоснительно! Вы, разумеется, возразите мне, что мой-де подход чисто научный, что в литературе, а тем паче в искусстве, и из хаоса иные удачники извлекали, мол, драгоценные перлы. Но это, уверяю вас, игра случая! Хаос отступает только перед организованным разумом! Метод и сосредоточение мысли на одной цели! Без метода пропадете! Рассыплетесь на кусочки и по кусочку себя растеряете! Чтобы найти, надо знать, как искать, где искать, а главное — что ищешь!

Не давая оправдываться, Щукин напористо стал расспрашивать Яшу о его времяпрепровождении в Париже, сердито отчитал за то, что он прозевал лекции знаменитого немецкого философа, как-то по-новому раскрывшего миру учение Канта. Тот, оказывается, нарочно был для этого приглашен в Сорбонну и более месяца читал лекции при огромном стечении публики. Сам Щукин очень жалел, что не успел к началу этого изумительного цикла. Ему, впрочем, обещают достать литографированные стенограммы. Он непременно позаботится организовать хороший перевод и издание их на русском языке.

— Вот что значит метод! Ну что может быть болей известно, чем философия Канта? А вот человек, пользуясь методом, совершенно по-новому раскрывает ее значение! Нет, я вас уверяю: только с помощью метода можно чего-то достигнуть! — говорил Щукин, стаскивая с руки тесную перчатку.

Простились у решетки старинного особняка с полуразрушившимися геральдическими зверями на барельефах у тяжелых ворот. Щукин сердечно тряс руку и настойчиво несколько раз повторил приглашение заходить к нему в отель «Риц». По утрам он свободен и будет счастлив и прочее…

Яша, конечно, назавтра же прибежал к нему. Так благодаря Парижу у него появилось знакомство и сложились короткие отношения с незаурядным и очень образованным человеком, что было бы совершенно невероятно в России. Слишком уж далека там дистанция от заслуженного профессора до недоучившегося студента. Но тем и хороша чужбина, что легко сближает соотечественников.

Щукин был известен среди историков своими исследованиями древнеславянских городов и торговых путей из до-варяжского поднепровья в страны Тюркского каганата. Позднее, увлекшись теориями знаменитого Монтелиуса, он углубился в поиски останков бронзового века, сделал несколько замечательных открытий в области крито-микенской культуры, и теперь, как охотничий пес, сосредоточенно и упрямо шел по следу этой эпохи, ведущему в затерянные города Малой Азии. При этом он оставался человеком современным, живо интересующимся всем, что происходит сегодня. Глубокое проникновение в древние миры придавало, впрочем, этому интересу какую-то особенную глубину и широту. У него был как бы свой, особый масштаб для этих событий.

В те дни все французские газеты пестрели сообщениями о разгоне царем (некоторые прямо писали: «Столыпиным»!) Второй Государственной Думы в России. «Русский парламент распущен! Депутатам от левых партий грозит ссылка в каторжные работы!» — телеграфировали собственные корреспонденты из Санкт-Петербурга.

— Что бы это значило, Виктор Васильевич?

— Всякое правительство, добиваясь своих целей, хочет идти путем наименьшего сопротивления. Столыпин в этом смысле не отличается от других. Ему нужно устойчивое правое большинство, а кадеты в этом смысле не вполне благонадежны… Пустое! Никакого значения не имеет для России эта перемена. Как было, так и будет… Столыпин пытается ускорить процесс обнищания крестьянства и таким образом создать резервы дешевой рабочей силы для промышленности, которая в ней очень нуждается. Процесс, в общем, необходимый и неизбежный. Это все понимают. Суть разногласий сводится к тому, кому получить больше выгоды при этом деле, а кому — меньше. Каждая партия защищает интересы своей группы. Все пошло само собой, как камни с гор покатились. Фабрика хочет съесть мужика. Мужик, тот, напротив, не хочет, чтобы его ели. Столыпин говорит: кто не хочет быть съеденным, выходи из общины, селись на хуторе, превращайся в фермера. А такое превращение всякому ли под силу? Когда происходит такой вот разлом коренных отношений в стране, какое значение имеет Дума? Кто будет занимать центр в Думе? Октябристы или кадеты? Не черт ли с ними, Яков Александрович? Для народа русского это все едино! Покатились камни, как я сказал уже… Дай только бог, чтоб не лавиною! Вот уж лавину никакому Столыпину не удержать!

На перекрестке, близ лицея Людовика Святого, куда они подошли, разговаривая, Щукин, увлекая Яшу, заставил свернуть на Вожирар, как если бы они направлялись к нему в пансион. Яша слегка взволновался этой возможности и загадал, что, если они дойдут до Монпарнаса, он непременно предложит зайти к нему, а там, чем черт не шутит, вдруг Щукину приглянется что-нибудь из сумасшедших картин Кана! Мысль очень обрадовала, хотя неизвестно, как отнесется художник к появлению возможного покупателя? Он стал рассказывать Щукину про своих приятелей, но тот перебил:

— Поговорим лучше о вас, Яков Александрович. Подумали, как распорядиться отпущенным вам временем?

— Пардон?

— Те пятьдесят, ну шестьдесят даже лет, которые отведены вам природой для того, чтобы попытаться что-то сделать? — ответил Щукин и поглядел на него серьезным, прищуренным глазом. — Развеять их попусту, расточить вы, сколько я мог понять, не намерены?

— Нет, не намерен, — согласился Яша. — Очень даже не намерен!

— Пора! — сказал Щукин. — Я не личную вашу судьбу имею в виду. Человек вы русский. И жизнью, и мыслями — всем обязаны русской народной судьбе. И, ей же богу, пора вам подумать о том, что вы в этой судьбе будете делать, о своем месте в ней. История наша невелика — десяток веков. По сравнению с тем, что мне копать приходится, — меньше, чем детство, младенчество! Однако и в этом младенчестве, говорю вам с уверенностью, как человек в истории сведущий, уже проявились черты великого народа! Я не славянофил, человек непредубежденный. Говорю не из партийных соображений, а от души! Кажется мне, ох кажется, что в наши дни русская молодежь, увлекаясь идеей всемирности, всечеловечности, что само по себе прекрасно и русской душе свойственно, теряет, однако, свою, русскую, изначальную суть. А это — потеря опасная! Может бедой обернуться! Вы мне возразите, — продолжал Щукин, говоря, по своей профессорской привычке, свободно и легко, будто читал лекцию, — что, напротив, мол, русское в моду всюду вошло, художники лапти пишут, терема строят… Это все пустое занятие! Русское начало не в лаптях, не в теремах! Оно — в особенном духовном качестве. Я лично считаю, что это качество восприятия. Мы все готовы принять и сделать своим. И татар, и цыган, и черкесов, и всех! Всё мы принимаем в свою душу как родное, свое, наше! А ведущая сила русской души — воля! Единственная в мире страна, которая расширилась не путем завоеваний, не путем организованной колонизации, а только лишь единственным стремлением к воле! Ведь как русская-то земля расширилась? Невмоготу мужику на боярина работать: обдирает как липку, воли не дает — могила! Мужик ночью сивку-бурку запряжет, детишек, как котят, покидает в телегу, топор за кушак и сто верст на восток! Строит там домишко, живет вольно, благоденствует, люди вокруг мирные, добрые: мордва, черемисы, чуваши, роднится с ними. Живут вместе, работают, в гости ходят, друг у дружки учатся… Хвать — приехали стрельцы, воевода, дьяки… Опять боярин! Опять кабала! Мужик ночью с семейством — сивку-бурку под дугу, внуков в телегу, сыновей с топорами вперед и еще сто верст на восток! Так с одним топором да сивкой-буркой, в лапотках да в армяках до Калифорнии и доперли! Были, конечно, и свои потери на этом… Мужик бежал в дебри, а не в город, становился первопроходцем, а не ремесленником, как здесь, на западе. Отсюда — техническая отсталость… Ремесло не перерастало в фабричное производство, оставалось на уровне подсобных работ… Жажда воли, жажда воли!

Он увлекся собственными рассуждениями и, казалось, совершенно забыл, с чего начался этот разговор. Яша, уже собиравшийся было рассказать о своих мечтаниях, связанных с синема-лентами, так и не решился об этом поведать. Он попытался поддержать беседу, вставив реплику о монгольском иге, которое еще больше задержало промышленный прогресс Руси, но Щукин заговорил о другом.

— Когда глядишь на историю как бы издали и видишь ее сразу, всю целиком, видишь, как она формирует могущественные эпохи, или, лучше скажем, цивилизации, и те движущие силы, которые ведут к возвышениям и падениям, тогда невольно понимаешь и то, что русский народ не случайное явление, что он имеет великую будущность! Мы еще только в начале. Еще все впереди! По-видимому, предстоит пройти много тяжкого, но это все не зря, это — ради великого будущего! Вот, Яков Александрович, о чем следует помнить молодому и неглупому русскому человеку, вступающему в бытие. Не забывать, что он — русский!

— Знаете ли, Виктор Васильевич, мне один немец в Швейцарии совсем противоположное говорил… — И Яша уже беззлобно, посмеиваясь, начал было рассказывать Щукину о том, что утверждал Эккардт.

— Ну да, да!.. — сказал Щукин, нетерпеливо перебивая. — У немцев сейчас много всяких идей такого рода… Это, собственно, пошло от английского писателя Бульвера-Литтона: Атлантида, подземные царства, всемирная энергия, магия мыслей, чисел… Попытка приспособить оккультные предания к современной науке. Ну и, конечно, при всем этом яростная немецкая убежденность в собственном всемирном превосходстве! Вот за это-то немцев нигде и не любят! А ведь народ, в сущности, симпатичный!.. И многое из того, на чем основано чувство этого превосходства, оно свойственно им. Но самоуверенность — ужас что такое! — Щукин засмеялся и остановился на перекрестке. — Вот и Монпарнас! — воскликнул он. — Показывайте теперь, куда нам идти… Меня очень заинтересовали ваши соседи-художники… Из денег Сергея Ивановича у меня осталось еще пятьсот с чем-то франков. Давайте истратим их на доброе дело! А? Разве что уж — ни в какие ворота!.. — добавил он и засмеялся, закидывая голову. — Даже и доброе дело должно иметь свои пределы…

Яша был так удивлен совпадением с тем, о чем он сам втайне подумывал, что не сразу нашелся что сказать, а когда подыскал нужные слова, Щукин их высказать не дал, говоря сам:

— Причастность к народу! Вот что главное! Если это есть, остальное приложится… Можно даже разбойничать, но если ты причастен к своему народу, помнишь это, простится тебе этот грех в народной памяти. Уйдешь, как говорится, в песню из жизни…

Кан был так потрясен явлением покупателя, что Яша даже немного испугался. Художник смертельно побледнел, отчего оливковое его лицо стало совершенно зеленым, потом он побагровел и покрылся испариной. Его, конечно, взволновало имя Щукина, знаменитое среди художников. Виктор Васильевич, впрочем, тут же поспешил объяснить, что он не тот известный Щукин, хотя действует и по его поручению… Кан на эти объяснения ничего не ответил. Сухо поклонился, стал надменно расставлять вдоль стены свои картины. Макю, стоя позади Яши с трубкой в зубах, крепко тиснул его локоть, наверное выражая признательность. Щукин закурил папироску. Морщась от дыма, разглядывал полотна, переходя от одного к другому, возвращаясь и похмыкивая про себя.

К Яше он не обращался за советом, понимая, должно быть, что тому неловко вмешиваться на глазах художника, стоящего с окаменелым взглядом, с напряженно засунутыми в карманы руками…

— Ну… вот это, пожалуй, я беру… — сказал Щукин, простояв довольно долго перед изображением голой женщины, стирающей что-то, должно быть единственное платье свое, в тазике, стоящем на табурете посреди замызганной голой комнаты. Стены комнаты были асимметричны, как будто вот-вот развалятся или свернутся в гармошку, асимметрично было и лицо женщины, и ее фигура — блеклая, синяя, с неестественно длинной шеей, уродливо поднятым, остро торчащим плечом…

Кан быстро и почти враждебно ответил:

— Это набросок, это я еще не сделал как должно…

Щукин пыхнул дымком и отозвался:

— Беру набросок. Если дорожиться не будете! Сколько возьмете?

Кан выпрямился. По лицу его пошли пятна. Ответил сухо, высокомерно, почти презрительно:

— Холст, подрамник и краски обошлись мне в пятнадцать франков! А работа, как я сказал, не окончена!

Щукин слегка нахмурился, поискал взглядом, куда бы кинуть окурок, увидел на подоконнике пепельницу, отошел туда.

— Шутки шутками, — он это сказал по-русски, обращаясь к Яше, — а характерец у вашего дружка — ой-ё-ёй! Прямо Сахар Медович! — И по-французски — Кану, вежливо улыбаясь: — Я, месье, уполномочен истратить не более пятисот франков. Мало ли, много ли, но это мои пределы! Если согласны, то давайте, как говорят по-русски, ударим по рукам… э… Как перевести «по рукам»? — обратился он по-русски к Яше.

Тот не совсем точно и не совсем к месту ввернул непристойную поговорку. Все невольно рассмеялись, и напряжение растаяло…

Провожая Щукина, Яша спросил: нравится ли ему та манера, в которой работает художник. Щукин вздохнул и покачал головой:

— Нет, не нравится. Очень не нравится, Яков Александрович! Я люблю совсем другое направление. Но как быть? За этим — будущее. Можно его не любить, отвергать, но оно неизбежно! Многое из того, что нам не нравится, против чего протестует душа, к сожалению, неизбежно. И мудрость, Яков Александрович, на мой взгляд, состоит в том, чтобы, сохраняя свои убеждения, безропотно принимать неизбежное!

— Но почему неизбежное?

Щукин пожал плечами и покачал головой.

— Не знаю. Откуда мне знать?

Они долго ехали молча, будто прислушиваясь к уличному шуму.

Щукин заговорил снова:

— Ежели все же надумаете попутешествовать и заедете в Египет, то в Луксоре, в Карнакском храме, обратите свой пытливый взор на так называемую «Еврейскую стену». Знаменита она — известно вам почему. Ее, согласно Библии, строили евреи по повелению фараона, отрабатывая право на исход из Египта. Считается, что это было три с половиной — четыре тысячи лет назад… Замечательна же она в том отношении, что по сравнению с Карнакским храмом являет собой строение убогое, жалкое, почти беспомощное. От сравнения, знаете ли, дрожь по коже подирает! Стоит величественный храм! Огромное, прекрасное сооружение, образ могущественной цивилизации, переживающей расцвет культуры, науки, техники. Да, да! Изумительной техники! Так теперь не умеют! Там есть зал колонн. Каждая колонна — как храм! И ведь вырублено из целого куска! Это — чудо! И рядом с ним жалкая глинобитная стена. Ну вроде тех стен, которые нынче делают в азиатских селениях. Смотришь и ясно понимаешь, что уже в библейские, то есть в почти мифические, времена Египет переживал глубокий упадок. Стена выдает! Показывает, что к тому времени уже разучились строить! Тю-тю!.. Жили, подбирая запасы великого прошлого, не умея созидать и творить. Ну почему, почему, скажите мне, не пошел в новую высь Египет, ведя за собой народы? Почему он вдруг застыл, пал и погрузился в пески на тысячи лет? Уснул? Умер? Исчез? А Вавилон? А Ур Халдейский, куда я собираюсь и вас соблазнял поехать? Почему могучий народный дух вдруг покидает народ? В чем цель возникновения и исчезновения этого духа? Где причины этого? Я все время об этом думаю, Яков Александрович! Хочу написать книженцию, да материала маловато поднакопилось. В книге нельзя спрашивать: почему? В книге надо определенно говорить: потому-то, мол, и потому-то…

Проводив Щукина, Яша, сам не ведая для чего, свернул на Елисейские поля, опомнился лишь перед Триумфальной аркой, спрашивая себя: зачем же его, собственно, занесло сюда?

Низкое вечернее солнце светило сквозь арку, разбрасывая в насыщенном пылью воздухе золотые лучи. Сутуловатый Щукин со своим высоким воротничком и шелковым галстуком ничем не напоминал древнего апостола, да и разговор с ним не имел никакого сходства с обрядом помазания, и тем не менее Яша чувствовал, что с ним произошло подобное тому, что, по словам Штейнера, испытывали экзальтированные юноши в давние века, когда они принимали посвящение, — в нем возникло восторженное чувство… Как будто спичка была поднесена к незримому фитильку в душе.

7

Провинция волновалась. Над далекими усадьбами метались огненные языки. И юг, и запад, и Сибирь, и Урал еще бродили революционной закваской. Но здесь, в столице, спокойствие уже восстановилось. Как и любой другой многолюдный город, Санкт-Петербург был погружен в атмосферу надежд и желаний полутора миллионов его жителей, напуганных призраком грозной неизвестности, два с лишним года над ними маячившим. Теперь обыватели опомнились и кинулись в поиски удовольствий и развлечений, торопясь наверстать упущенное.

Возможностей и зарабатывать деньги и тратить их стало куда больше. Кабаки манили русским хмельным разгулом. Театры, открывающиеся после полуночи, будоражили чувства утонченным развратом. В модных магазинах полки ломились от заграничных, наиновейше изготовленных товаров. На смену толстозадым ветхозаветным «ванечкам» приходили моторы с бритыми шоферами, одетыми в скрипучую кожу. Над линиями конки растягивали провода, обещая к успенью пустить трамвай. Электричество теснило к окраинам газовое и керосиновое освещение. Биржа трепетала от бешеной спекуляции бумагами. Целые состояния рождались прямо тут же из воздуха.

Хваткому и предприимчивому человеку жить стало много вольготнее. Деньги закружились быстрее, и, по закону центробежной силы, тяжесть золотого содержания рубля, упавшая за два года до 40 копеек за франк, стала потихонечку возрастать, вновь тяготея к доконституционным 37,5 копейки за франк. Словом, бойкому человеку жить да жить! Ну, а ежели не бойкий, не хваткий, не предприимчивый, не удачливый — кого же винить, помилуйте? Не других же! Бегай проворнее, не переваливайся утицей! Волка ноги кормят! Что же касаемо нищих и пролетариев разных, так они же сами виноваты в своем убожестве. Вались на бок, раз на ногах стоять не умеешь, учит нонешняя философия.

В новой постановке «Царя Федора Иоанновича» артист, игравший Бориса Годунова, вышел на сцену в гриме Столыпина. Публика поначалу онемела, а потом разразилась бурной овацией. Ждали скандала и запрещения спектакля. Запретить спектакль не отважились, но грим все же пришлось изменить. Однако намек сделал свое. На спектакли публика шла валом. Адашевскому бешено хлопали и до хрипоты орали «браво».

На докладе в Царском Селе Столыпин не забыл пожаловаться царю на генерала Рыльке, медлящего и колеблющегося всякий раз, когда речь идет о казни революционеров.

— Рыльке, вероятно, боится, что его может постигнуть судьба его предшественника, — сказал Столыпин, — и потому старается задобрить террористов. Он всякий раз тянет, как бы ожидая и надеясь, что приговор будет смягчен, а это выглядит слабостью!

— Я думаю, дело в том, что генерал Рыльке инородец, — задумчиво ответил царь. — Инородец не может иметь теплых чувств к России. Отвлеченное понятие гуманности ему дороже судьбы русской державы! На этом посту я всегда хотел бы видеть истинно русского человека. Но где взять такого? Я согласен с вами, что смягчения неуместны. Надо внушить Рыльке мысль, что закон должен действовать механически: захвачен на месте преступления, двадцать четыре часа — суд, двадцать четыре часа — казнь. Иногда ссылаются на то, что недостает времени для собирания доказательства, но в этих случаях лучше действовать не по форме, а по духу установлений. Закон во всяком случае должен быть исполнен, только тогда он окажет свое действие…

Столыпин знал, что Николай Второй, как и отец его, считал, что все бедствия страны происходят не от дурных законов, мешающих ее развитию, а от неисполнения существующих законов и правил либо от пренебрежения их установками. Царь не раз уже говорил ему эту фразу: «Закон должен действовать механически». Он совершенно не мог понять ту истину, что исполнение закона людьми зависит прежде всего от того, насколько сами исполнители будут убеждены в мудрости и целесообразности этого закона. Если в отношении военно-полевых судов мнения царя и председателя совета министров сходились, то в отношении к другим законам они согласны не были. Столыпин был убежден в необходимости законодательных реформ, царь же был убежден, что реформы должны сводиться к подтверждению и строжайшему исполнению существующих законов. И если можно будет вернуться к законоположениям прежнего времени, надо непременно вернуться: старое всегда лучше нового!

Говоря, что закон должен действовать механически, царь имел в виду именно эту свою убежденность, считая, что надежды на дальнейшие законодательные реформы и порождают революционное брожение. Столыпин часто думал про себя, что ненависть к реформам и страсть к механическому исполнению раз и навсегда утвержденных правил — самая стойкая наследственная черта у всех потомков императора Павла. Их воля всегда шла наперекор движению общественных и производительных сил страны. Законодательные учреждения России были поэтому всегда слабы, а исполнительная власть превратилась в чудовищную бюрократическую машину, препятствующую всякому развитию.

Столыпин не был сторонником демократизма. Он ставил своей целью укрепить права собственности, передав, насколько это удастся, законодательные функции и частично исполнительную власть в руки тех людей, которых он считал представителями здоровых и перспективных сил России, — крупным землевладельцам, держателям крупных капиталов и промышленникам, ограничив соответственно сдерживающее влияние бюрократического аппарата, устранив из него лишние учреждения, сохранив лишь те, которые необходимы для развития частной инициативы. Этим же, по мнению Столыпина, мог быть нанесен смертельный удар и революционному движению России, поскольку левые партии лишились бы финансовой поддержки капиталистов, недовольных нынешним положением, и вынуждены были бы свернуть свою деятельность за неимением средств.

В современном мире правят деньги, считал Столыпин. Деньги и только деньги имеют реальную силу и реальную власть. Любой закон может быть обойден и любое правило изменено с помощью денег. Но в этом случае деньги уходят из делового обращения, не обогащают государство, а лишь развращают чиновников, становясь взяткой. Такую утечку денег из производящей сферы в потребительскую следовало прекратить, обеспечив капиталистам, по возможности, свободу действий, которая уничтожала бы необходимость давать взятки и возможность вымогать эти взятки, а деньги, идущие ныне на подкуп должностных лиц, либо отторгать в казну, либо оставлять в деловом обращении. Сделать все это без решительных реформ было невозможно.

Но прежде чем приступить к такого рода реформам, необходимо истребить революционеров. Уничтожить фанатиков и запугать тех малодушных, кто мог бы примкнуть к революционному движению по простому сочувствию. Если повесить топор так, чтобы он рубил голову всякому, кто же будет совать под него голову? В этом царь был абсолютно прав, считал Столыпин. Смерть была единственным, чего в нынешнее наглое и развращенное время еще боялись люди. Только страхом смерти и можно было удерживать их в повиновении. Все остальное на них уже не действовало: ни ссылка в глухую тундру, ни тюрьма, ни божье, ни царское, ни даже родительское проклятье уже не пугали ожесточенное поколение, жаждущее мятежей и восстаний…

— Вот ведь на железной дороге, мне доносят, удивительные беспорядки! — говорил царь, куря у окна, открытого в сад, — Правилами предусмотрено аккуратное движение, а на деле поезда идут с опозданием. Отчего? Оттого что правила не исполняются, а виновных в этом не наказывают. Говорят, что поезд стоит иногда оттого, что кондуктор чай пьет в буфете… Надо добиться аккуратного исполнения всех существующих правил. Как можно судить о законе, насколько он действен, если этот закон не исполняется? Я вас не задерживаю, Петр Аркадьевич? Вы ведь не торопитесь?..

— Я всецело в вашем распоряжений, ваше величество.

— Но у вас еще есть ко мне дела? Относительно Рыльке я подумаю, кем его можно заменить, если он и в дальнейшем будет проявлять слабость. Что еще неотложного?

— Среди неотложных и малоприятных вопросов, ваше величество, самый существенный относительно казачьих донских полков. Тульский губернатор доносит об отказах казаков выступить на помощь гражданским властям.

— Это очень неприятно!

— Да, ваше величество. Однако мое мнение, что к казакам суровых мер применять все же не следует во избежание недовольства. Я полагал бы, что казачьи полки следует немедленно отвести из мест крестьянского возбуждения и заменить драгунами, а казаков перевести на финляндскую границу. Если придется вводить туда войска для усмирения, то лучше казаков, полагаю.

— Согласен.

Столыпин сделал паузу и продолжал:

— Полагаю также, ваше величество, что при открытии новой Государственной Думы правительству следовало бы выступить с какой-нибудь программой…

— Да, это было бы неплохо…

— Однако всякая программа нуждается в деньгах. Денег же нет. Казна пуста, ваше величество…

— Да, я знаю… Мне говорил Коковцев… Но что делать? Бог даст, как-нибудь обойдемся… — с неохотой отвечал царь. — Расходы, связанные с японской войной, все поглощают. Что же, Петр Аркадьевич, видимо, нам окончательно придется, уйти из Маньчжурии?

— Да, придется, ваше величество, — твердо сказал Столыпин. — Конвенция с Японией подписана. Надобно ее выполнять!

— Кое-кто считает, что нам вообще надо уйти с Дальнего Востока, — задумчиво сказал царь. — Владивосток продать японцам и тем навсегда, окончательно примириться с ними… Это компенсировало бы и расходы, связанные с войной, и принесло бы необходимые средства…

Столыпин насупился.

— Мнение этих господ напоминает мне, ваше величество, анекдот про человека, который отрезал себе ногу, желал экономить на обуви. И в результате все же остался в убытке, поскольку обувь продается парами…

Царь усмехнулся:

— Вы шутите…

— Отнюдь, ваше величество! Реальная обстановка показывает, что хотя Япония и заинтересована в Китае, в этой аморфной массе, ее интересы на этом и останавливаются. Граф Ито уверяет нашего посла, что Япония ни в какой степени не заинтересована в территориях к северу от Китая. Если мы очистим Дальний Восток, то ничего уже не выиграем. Потеряем там еще один порт, и только.

Царь покачал головой:

— Хорош порт, к которому у нас нет даже дороги порядочной!

— Дорогу можно построить, ваше величество. Если не теперь, то через пять, десять лет, когда у нас установятся отношения с Японией…

Царь махнул рукой:

— Пустынная, никому не нужная земля! Что в ней проку? А ведь там надо держать флот! И не маленький! Мне адмирал Диков вчера объявил, что на расходы по восстановлению флота немедленно нужны два миллиарда! Как говорится, вынь да положь! Так я, право, не знал, как к этому отнестись: уж не шутит ли он…

— Адмирал Диков, по своему обыкновению, витает в облаках, ваше величество! — сухо сказал Столыпин. — Однако расходы по флоту будут достаточно тяжелыми в ближайшие десять лет. С этим ничего не поделаешь! Чтобы восстановить наши морские силы, надобно построить по меньшей мере двенадцать линейных броненосцев и броненосных крейсеров, семь обычных крейсеров и не менее двадцати миноносцев. А начать бы следовало, я полагаю, с реконструкции портовых сооружений…

— Да, знаю… Но послушайте…

— Я слушаю, ваше величество!

— План очистить Дальний Восток не так уж глуп, мне думается. Вы ведь согласны, что нам нужен постоянный мир на Востоке?

— Согласен, ваше величество, — наклонил голову Столыпин.

— Мы сейчас держим там двадцать пять боевых кораблей и восемь подводных лодок, а также войска, которые обходятся очень дорого. Если же оставить Владивосток и очистить Приморскую область, мы совершенно успокоим японцев и можем сосредоточить освободившийся флот и войска против турок, объявив им войну. Мне положительно утверждали, что Турция слаба и не устоит против нас в настоящий момент. А ведь маленькая победоносная война для России в настоящее время крайне необходима! Не так ли? Взяв Константинополь и проливы, мы бы осуществили давние русские надежды и вышли бы в Средиземное море.

Столыпин пожал плечами.

— Я согласен, ваше величество, что маленький победоносный поход был бы полезен России в настоящее время. Однако война, о которой говорит ваше величество, может оказаться ни победоносной, ни маленькой.

Царь поднял брови:

— Объясните.

— Я уже докладывал вашему величеству, что во время усмирения беспорядков войска показали такое неумение владеть оружием, которое требует принятия самых срочных мер по преобразованию воинской подготовки. Ранее чем через три года мы не будем готовы к войне.

— Николай Николаевич дает мне слово, что в неделю мы дойдем до Константинополя!.. — тихо возразил царь. — Но продолжайте, пожалуйста!..

Столыпин продолжал терпеливо, но настойчиво, осторожно подбирая слова, объяснить царю всю гибельность такого плана.

План этот был хорошо известен Столыпину и, по его убеждению, исходил от германского правительства, вернее, из той его части, которая опиралась на военные круги и разделяла далеко идущие замыслы графа Хельмута Мольтке, не того великого Мольтке, чьи труды чтились и добросовестно изучались во всех военных академиях мира, а его племянника, с прошлого года возглавляющего немецкий генеральный штаб, самую совершенную и, по его горделивому обещанию, самую действенную машину для управления современной войной.

Донесения шпионов и дипломатов, а также многочисленные слухи, частью просачивающиеся в печать, частью передаваемые конфиденциально, говорили о том, что к войне Германия готовится всерьез. Будущая война планируется ее генеральным штабом как тотальная, то есть как война всех сил одной нации против всех сил другой. Именно к такой войне начала Германия бурно готовиться с первых же лет нового столетия, стремясь в промышленности превзойти все, что было достигнуто другими странами, силой и железной организованностью армии компенсировать слабость полуопереточной армии своего австро-венгерского союзника, а политику строя с таким расчетом, чтобы внести разложение в другую устойчивую европейскую коалицию — франко-англо-русский союз.

Промышленность требовала нефти, нефти, нефти — во все возрастающих объемах. Германии позарез нужен был выход в Персидский залив, нужна была дорога к нефтеносным землям Ближнего Востока, а заодно и в Индию, богатствами которой немцы, по их убеждению, сумели бы распорядиться куда лучше, чем англичане. Такая дорога могла быть проложена только через Россию. О такой дороге (с немецкой администрацией, разумеется, вроде русской КВЖД на Дальнем Востоке) правительство Вильгельма II давно уже пыталось начать переговоры, но русское правительство столь же упрямо отказывалось даже обсуждать такую возможность. Оставалось либо сломить это упрямство скорой и победоносной войной (Мольтке, согласно донесениям, уж планировал такую войну — на два фронта — в развитие идей фельдмаршала Шлиффена), либо, спровоцировав русско-турецкий конфликт и угрожая вмешаться в него на стороне своего союзника — Турции, заставить Россию оплатить нейтралитет Германии разрывом конвенции с Францией и разрешением на строительство немецкой дороги Берлин — Батум — Багдад и т. д. и т. п.

Выход Германии через Россию в Индийский океан и одновременно усиление Японии на Тихом океане создали бы совершенно новую политическую обстановку в мире и по-иному расставили бы военно-политические шахматы — так, как это надо было бы нынче Германии.

Царь молча выслушал мнение Столыпина по этому поводу и, недовольно пожав плечами, сказал:

— Ну, вот вы тоже… Все почему-то считают, что я нахожусь под влиянием Вильгельма. А это совсем не так… Я ему цену отлично знаю. И только хочу, чтобы вы всегда помнили, что главная опасность наша — внутренняя. Теперь, когда мы потеряли Корею и Маньчжурию, Дальний Восток утратил для нас всякое значение, думается. Вы надеетесь на переселенцев, но… — Царь покачал головой. — Я в это не верю! И новая земельная реформа навряд ли приведет к успеху…

— Ваше величество, — серьезно сказал Столыпин, — я полагаю, что у революции нет большего врага, нежели ваш покорный слуга. Оставим в стороне реформу. Я принял на себя мои нелегкие обязанности с единственной целью — подавить революцию. И буду исполнять свой долг, пока буду знать, что ваше доверие ко мне сохраняется неизменно. Но ежели ваше величество решит очистить Дальний Восток, я немедленно подам в отставку за бесполезностью. Извините меня за прямоту, ваше величество. Падение Порт-Артура поколебало трон. Потеря Владивостока неизбежно приведет к сокрушению самодержавия!

Это прозвучало резко.

Наступило молчание.

— Разве вы уверены в этом, Петр Аркадьевич? — спросил царь после паузы, слегка пожимая плечами.

— Более чем уверен, ваше величество! Господь вручил вам Россию в пределах, ныне существующих. Предоставьте его воле сохранить или не сохранить эти пределы!

Царь отвернулся и стал смотреть в окно. Столыпин, помолчав несколько секунд, снова заговорил, стараясь смягчить свой властный тон. Маленький человек в шелковой малиновой косоворотке с густой бородой утюгом и ясными светлыми глазами, стоявший перед ним, вызывал в нем одновременно и жалость, и досаду. Молчаливый, воспитанный, выдержанный, он все тридцать девять лет своей жизни настойчиво противился любым добрым советам, шел наперекор здравому смыслу. Отец нашел ему порядочную любовницу, он выбрал другую: мелкую, тщеславную, жадную дрянь! Министры пытались найти ему невесту, достойную стать царицей великой державы, он сам себе отыскал долговязую глупую немку, на полголовы выше себя, захудалую принцессу из захудалого княжества… Как бы доказывая правоту своих выборов, был одной старательным любовником, другой — верным супругом… Государственные вопросы нагоняли на него скуку. Только житейские мелочи вызывали живой интерес. Развлекали придворные интриги, веселили попойки. Он самой природой предназначался к роли конституционного монарха — ритуальной фигуры на троне. Если бы не упрямое желание быть тем, чем быть ему не дано! Если бы не слепая воля — во что бы то ни стало считать себя самодержцем, стоять на своем вопреки всем доводам разума!

Тихое, но непоколебимое сопротивление Николая Второго всему разумному вызывало в Столыпине раздражение и тоску. При всей своей уступчивости, мягкости и воспитанности, царь ни на секунду не забывал сам и не давал забыть другим, что они правят его именем, и только до тех пор, пока он соглашается на это. В любую минуту любому министру, даже ему, Столыпину, он мог сказать, ласково глядя прозрачными голубыми глазами: «Мне очень жаль, но я с некоторого времени утратил к вам доверие…»

И все!

Ленту «Александра Невского» через плечо — и в Государственный совет, в «Стародевичий монастырь», как прозвал остроумный Витте это бесполезное учреждение. Столыпин все время чувствовал себя как наездник, которому лошадь вот-вот, оглянувшись, скажет: «Довольно, слезай, голубчик!»

Сообщив, что заем от французов получить, видимо, удастся и дефицит этого года будет не так заметен, Столыпин пожаловался царю на несговорчивость министра финансов Коковцова, с которым ему приходится вести упорную борьбу из-за многочисленных мелочей. В них увязает всякий раз обсуждение бюджета России.

— Подводы, портянки, сапоги для солдат… И все это он тащит на совет министров, часами обсуждает!.. Не знаю, как быть с Владимиром Николаевичем.

Но царь о Коковцеве говорить не пожелал.

— Кстати, о сапогах! — сказал он. — У меня был Дубровин. Он просил подряды на сапоги для армии передать «Союзу русского народа». Как вы считаете? Ведь можно хотя бы это сделать для них?

Столыпин, сдерживая раздражение, пожал плечами:

— Вопрос решает, ваше величество, следующее: хорошие ли сапоги они делают?..

— Их надо бы все-таки поддержать! — мягко попросил царь. — Это ведь вопрос политический: я знаю, вы не любите Дубровина, но мы ведь, в сущности, только на них можем опираться. Я прошу вас в этом вопросе просьбу его поддержать, Петр Аркадьевич! Столыпин сухо ответил:

— Слушаю, ваше величество!..

Остальную часть доклада царь выслушал рассеянно. Согласился с мнением Столыпина, что разрешать кадетам проводить партийный съезд в России не следует, дабы не создавать впечатления перед выборами, будто правительство им сочувствует. Спросил: каковы, по мнению Столыпина, шансы у правых в новой Думе. Столыпин ответил, что рассчитывает приблизительно на 250 мест, но, по-видимому, будет больше, и в свою очередь осторожно спросил:

— Вы, очевидно, рассчитываете в дальнейшем опираться на крайне правых, имея умеренный кабинет, ваше величество?

— Нет, я хорошо узнал цену крайне правым, — живо возразил царь. — Мне больше нравятся умеренно правые. Я еще не вполне понимаю октябристов, опасаюсь недоразумений с ними. Я созвал Думу для совета, а не для того, чтобы мне навязывали решения. Правительство Думе неподотчетно и от нее независимо. Этого принципа следует держаться неизменно. Хорошо бы как-то подготовить к этому общественное мнение. Вы согласны?

Столыпин согласился и сказал, что непременно подготовит правительственную декларацию в этом духе. Они поговорили еще о нескольких раскрытых заговорах и о предстоящем суде над бывшими членами Государственной думы, участвовавшими в заговорах против правительства. Решили, что суд должен быть закрытым, дабы не давать подсудимым шансов использовать его в пропагандных целях, что судьи и присяжные должны быть подобраны из надежных людей, а в печать следует передать лишь хорошо продуманное резюме.

И в заключение оба развеселились, шутя над приехавшим с визитом в Россию начальником французского генерального штаба. Генерал Брен был крохотный человечек с седенькой острой бородкой, похожий на хитрого гнома. В мягкой шляпе, в длинном сюртуке, он особенно забавно выглядел при обходе почетного караула, состоящего из гренадеров, самому низкому из которых он был едва по грудь.

Генерал Брен был уполномочен французским правительством подписать секретную военную конвенцию о совместных действиях Франции и России в случае нападения Германии на одну из сторон. Такова была цена займа, которого вот уже второй раз они добивались от Франции. Больше денег взять было негде. А чтобы заем не сорвался, решено было подразнить французов. Сразу же после подписания конвенции царь встретится с императором Вильгельмом, и встреча эта будет происходить в самой дружеской обстановке…

8

Отнюдь не затем, чтобы увидеться с братом, приехал Проклов в Москву. И само решение встретиться пришло ему в голову совершенно нежданно, на Николаевском вокзале в Петербурге. Он прямо оттуда и телеграфировал, прося встретить. Так, по расчету Проклова, было лучше, чем сразу же связываться с конспиративной организацией, где могли оказаться провокаторы.

Партию Проклова преследовали неудачи.

Химическая аппаратура, закупленная им в Англии и предназначавшаяся для производства взрывчатых веществ, полностью попала в руки полиции. Жандармы и полиция накрыли ротозеев во время работы. Фотографии лабораторного оборудования появились назавтра во всех газетах. Сам Проклов к этому провалу, слава богу, отношения не имел.

17 июля охранкой была разгромлена питерская боевая организация, готовившая покушение на военного министра Редигера и его помощника Поливанова. К этой организации Проклов тоже, по счастью, не имел никакого касательства. И уж совсем был далек от двух других неудач этого лета — попытки устроить крушение воинского эшелона с солдатами Волынского лейб-гвардии полка и попытки экспроприации почтового вагона на Николаевской дороге. Обе эти акции не только сорвались, но произвели жалкое, постыдное впечатление, вроде школярского озорства.

На заседании Центрального Комитета в Гельсингфорсе об этом говорилось резко и горестно. Впечатление в самом деле складывалось неблагоприятное. Надо было поправить дело: показать русскому и европейскому обществу, на что способна партия самых крайних революционеров России. Для этого и было дано Проклову ответственнейшее поручение: подготовить и совершить убийство московского генерал-губернатора генерал-лейтенанта Гершельмана, того самого, кого левые депутаты либеральной Второй Думы, ныне в бозе почившей, придравшись к нарушению некоторых юридических формальностей, а на самом доле за зверские расправы над рабочими, упорно и тщетно требовали предать суду. Суда, разумеется, никакого не было. Напротив, Гершельмана, по слухам, прочили теперь на должность военного министра.

Проклов сознавал всю трудность этого поручения. К осени 1907 года положение становилось все тяжелее, люди все ненадежнее, а дело требовало сугубой, сверхчеловеческой осторожности. Поэтому Проклов и решил на некоторое время остановиться у брата и, прежде чем открываться организации, присмотреться со стороны к ее деятелям, проверить знакомства, связи, а также подготовить тайник с фальшивыми документами и деньгами на случай неожиданного побега. Всю эту технику подпольной работы Проклов хорошо знал и любил. В партии его считали хотя недалекого ума, но надежнейшим и умелым работником, хорошим исполнителем тайных, трудных дел. Сам же он полагал себя серьезным и крупным политиком, а свое неизбрание в руководящие органы объяснял интригами личных недругов, занимавших в партии важные должности…

Брат был на семь лет старше его, что делало невозможным их близость в детские годы и окончательно развеяло в юности, когда старший брат, кончивший университет, отправился изучать трансцендентальную философию, которой серьезно увлекался, а младший с последнего курса духовной семинарии отправился в ссылку, где и сделался Прокловым. Семья их распалась незадолго до этого. Мать и обе сестры умерли в эпидемию летом 92-го года. Батька запил, потерял приход, был выведен за штат, неожиданно постригся в монастырь, там и помер под именем Иринея лет пять тому назад. Братья изредка переписывались открытками, но не встречались уже лет четырнадцать.

— А отчего ты заговорил вдруг про гостиницу? — спросил Фома Кузьмич, наливая брату чая.

— Да я надолго в Москву… — ответил Проклов, с удовольствием принюхиваясь к свежему запаху антоновских яблок.

Супруга Фомы Кузьмича, хозяйственная немка с нежным цветом лица и крупным орлиным носом, перебирала их на кухне по одному и аккуратно прятала в ящики на зиму, перекладывая чистой соломой.

— Ну и что ж? — возразил брат. — Оставайся сколько надо. Спать будешь вон там на диване. Постелем сверху перину…

— Не знаю, как у меня дальше сложится. Я, может, и не в гостиницу, а… — Проклов понизил голос. — Видишь ли, я приехал нелегально, под другим именем… И не хотел бы у тебя прописываться.

— А-а! — шепотом же сказал Фома Кузьмич. — Но, позволь… Разве ж вам не было амнистии?

Проклов усмехнулся:

— Какая там амнистия! Ты за кого меня принимаешь, куманек? Я ведь из тех Муравьевых, которых вешают!

— А! — снова сказал Фома Кузьмич и побледнел. — Но зачем тебе это?

— Что «это»?

— Зачем рисковать? Оставался бы за границей…

— Скучно там, брат!

— Ну уж!

— Ей-богу! А в общем-то, я по делу. По своему делу. Ты понимаешь, надеюсь. Ну, коли Эмма Карловна спросит, ты ей скажи, что, мол, хлопоты насчет коммерческого предприятия. Немцы коммерцию уважают… Она как у тебя, обрусела или немецкого обычая придерживается? Заплатить ей за постой? За хлеб-соль и прочее?

— Пожалуй, заплати. Ей будет приятно. Она хорошая женщина, добрая, милая. Но таков обычай у них, она так воспитана.

— Понимаю! Сколько дать? Рублей десять хватит?

— Да, довольно будет! Возьми у меня, если у тебя не очень хорошо с деньгами. А ей отдашь. Ей ведь не деньги важны. Важна сама форма.

— Форма у немцев — первое дело… Денег не надо, деньги есть. Заплачу… Ах, как хорошо яблочками пахнет! Прелесть! Помнишь, как дома бывало?

— Что яблоки! — хвастливо заявил Фома Кузьмич. — Зайди попозже, к зиме! Чем только пахнуть не будет! Все плоды земли! Мы только в булочной свежий хлеб покупаем да в живорыбной лавке к празднику… А так — все запасено, заготовлено — в погребе, на леднике, в кладовых. Осаду можно выдержать!

— Да, молодец она у тебя, молодец… А ты, значит, службу оставил?

— Давно! Как только понял, что на жалованье прожить невозможно. И Эмма говорит: ты же увлекался, говорит, астрологией, изучал ее. Зачем же это знание будет оставаться без дела? Люди хотят знать будущее, за это готовы платить. Почему они должны идти к кому-то другому, если ты умеешь предсказывать?

— Резонно! Без дела у немцев ничего валяться не должно!

— Я подумал, подумал… Написал было одну книжонку, философскую, издал ее… Но это же гроши! На это не проживешь! Я и сейчас пописываю немного, но — для души! Для жизни нужен заработок постоянный и прочный.

— И ты его обрел.

— Да! Теперь у меня прочный доход двадцать — двадцать пять рублей в день. Можно и жить, и откладывать на черный день…

— Вот оно как? Если откровенно, если положа руку на сердце, — шарлатан?

— Нет, не шарлатан! — серьезно покачал головой Фома Кузьмич. — Как всякий честный человек, могу ошибаться. Но я искренне верю в истинность астрологии и стараюсь объяснить чужую судьбу, исходя из вечных непреложных законов этой науки. Я не мошенник, Илья! — с пафосом объявил он.

— Жаль!

Фома Кузьмич невольно рассмеялся:

— Странный довод…

— Нет, правда! Я бы предпочел тебя видеть шарлатаном, надувающим дураков и откровенно хохочущим над ними, нежели таким, извини меня, чудаком.

— Потому что ты считаешь — я сам нахожусь в числе дураков? — спросил Фома Кузьмич.

— Не может же разумный человек верить в эту чушь!

— Разумный человек ограничен пределами своего разума, пределами знания, ему доступного… — возразил Фома Кузьмич, пожимая плечами. — Знание ограничено пределами опыта, а опыт ограничен пределами возможностей человеческих. Возьми, например, радий! Сто лет назад над тобой бы смеялись, если б ты о нем заикнулся. Или икс-лучи, например… Нет, Илья, мне разумный человек не указ! Даже вставая на его точку зрения, я могу сказать только: ежели предрассудок существует шесть тысяч лет и им занимались, тратя годы, такие умы, как Ньютон, Кеплер, Пифагор, Птолемей, то это не может быть чепухой! А потом, как сказал Ньютон Галлею, ты ведь не изучал астрологию, а я изучал!.. Так как же тебе со мной спорить?

— Неужели ты еще и в бога веришь? — спросил Проклов.

Фома Кузьмич поморщился:

— Разумеется, в личного бога я не верю!.. Но… Бог как некая сила, как комплекс идей и закономерностей, как некая центральная… ну, власть, что ли, хотя и не проявляющаяся в определенной форме…

— Короче, ты отвергаешь бога-самодержца, но признаешь бога-конституцию? — засмеялся Проклов. — Трактовочка не новая, весьма близкая буржуазному идеалу! А я считаю: признавать так уж признавать, а не признавать так уж вовсе! Или дедушка на облаке, или — пустота! Я — за полную волю от всех цепей!

— Там какой-то господин тебя спрашивал… — сказала жена, кивая на дверь, ведущую в кабинет.

— Я, я, их комме![17] — ответил Фома Кузьмич, надевая узкий черный сюртук, в котором принимал обычно клиентов, и приглаживая черные, слегка седеющие пышные волосы на висках. — К тому же, Илья, ведь никто определенно не знает. Как нет доказательств существования бога, так нет и доказательств обратного. Атеизм есть вера в отсутствие бога. Но вера, заметь!

Фома Кузьмич вышел. Проклов некоторое время настороженно прислушивался к тому, что говорят за дверями: не агент ли охранки, выследивший на вокзале, вынюхивает его здесь? Но по взволнованной интонации пришедшего, понял, что это не то. Допил остывший чай, взял с подоконника книжку и стал листать ее от нечего делать, ища картинки. Книжка была новенькая, еще не разрезанная, изданная в Вязьме. Называлась «Свет Египта». На обложке был нарисован человек, обвиваемый змеем, по шкуре которого узором тянулись иероглифы Зодиака. Редкие рисунки в тексте были схематичны, изображая либо восточную свастику, либо шестиконечную еврейскую звезду, составленную из двух треугольников, называемую тут «Звездой Соломона». Объяснения смысла этих символов были написаны тем тяжеловесным, трудным для понимания языком, каким и пишется большинство мистических сочинений, как будто цель их сочинителей состоит именно в том, чтобы затруднить понимание написанного. Множество эпитетов, загадочных слов и оборотов, многозначительные намеки, настойчивые повторения элементарных истин…

Энергичному, жаждущему деятельности человеку постигать смысл этой дребедени было сверх всяких сил!

Отбросив книгу, Проклов стал думать о том, что он предпримет в первую очередь, когда окончательно уверится в том, что слежки за ним нет. Он знал один двор возле Брянского вокзала, куда легко было пройти незамеченным. Там он устроит свой тайник. Было условлено, что после акции Проклов переберется в провинцию и осядет там на некоторое время.

Московской боевой организации, как любой группе, не им самим подобранной и сформированной, он не доверял. Разумеется, зная адреса и явки, было нетрудно установить, кто, собственно, входит в организацию, познакомиться, затем сблизиться с одним из ее рядовых членов, через него войти в группу и, пользуясь преимуществом неофита, хорошенько разглядеть все то, что бывает обычно скрыто от руководства.

Это, правда, требовало времени, но Проклов не думал спешить. Убийство Гершельмана было таким делом, на которое не жаль потратить два и даже три месяца, лишь бы оно удалось наверняка. Если бы удалось приурочить его к началу работы Третьей Государственной Думы, это нанесло бы самодержавию долго не заживающую рану…

Всякое политическое убийство, если только оно не делается при скрытом пособничестве властей, невероятно трудно осуществить. Всегда может встать на пути непредвиденное препятствие, которое полностью перечеркнет расчеты и планы. Какой-нибудь дворник, городовой, подвыпивший патриот-прохожий, а то и просто младенец на руках глупой бабы, замешкавшийся между исполнителем и его целью. А внезапная болезнь исполнителя? А страх? Слабость? А идиотская жалость к намеченной жертве, как у той питерской дуры по кличке «Белая Лилия», которая накануне акта взяла вдруг да и сама отравилась газом, оставив разоблачительную записку, заканчивающуюся словами: «Белая Лилия умирает, а министр пусть живет!»

Сопляки! Недоноски!

Проклов с невольным огорчением вспомнил Заврагина. Вот на кого еще можно было бы положиться, но его нет под рукой, он далеко, бороздит моря где-то. Проклов раздраженно поднялся и стал ходить по маленькой комнатке из угла в угол, стискивая руки за спиной. Он должен все продумать! Случайности быть не должно! В крайнем случае он пожертвует собой! Да! Надо пожертвовать!

В любом случае Гершельман должен умереть!

9

Северной макушкой своей Земля отворачивалась от Солнца, и все полушарие, на котором родилась и выросла великая цивилизация фабрик, небоскребов, железных дорог, аэропланов и пушек, вскормленная и питаемая растущим могуществом денег, медленно, но неуклонно погружалось в пору холодных дождей, ветров, листопадов, метелей и стуж. Зверье в лесах обрастало пушистым мехом, люди тоже рядились в меха, доставали из сундуков теплые шубы и валенки, пускали в ход тряпки и ветошь, подкладывали сено в просторные лаптишки, переводили ягнят и телят из сараев в смрадную духоту изб. Над трубами домов с утра и до поздней ночи клубились дымки.

На сибирских реках давно прекратилась навигация. Остановились волжские и днепровские пароходы. Вмерзли в лед баржи. Разбрелась с пристаней голытьба. Одни по деревням, другие по лесам и дорогам — разбойничать, сбившись за лето в шайки единомышленников. В каторжном бараке вода в питьевой кадке замерзала к утру. Острожники разбивали лед ковшиком и жадно пили, отгоняя губами плавающие льдинки.

Царь Николай Второй выехал на охоту по первой пороше. Зверовщики гнали мимо него дичь, а он стрелял, радуясь своей меткости. Штуцер, подаренный ему императором Вильгельмом во время последней встречи, был и в самом деле ружьем исключительных достоинств. Вильгельм настойчиво лез в дружбу, стараясь во всем угодить. Стремление это было неизменным и непрерывным все годы. Во время недавней войны он даже предложил русские войска снять с западной границы и отправить их на восток. «Я один буду охранять общую границу», — высокопарно писал он ему. Войска Николай оставил: западный край бунтовал. Но пушки решился снять. Отправил в Маньчжурию. Они там достались японцам…

За дружбу с Вильгельмом ратовала жена. За нее же ратовал и Распутин. Да и сам царь в глубине души склонялся к тому, что эта дружба была ему полезней, чем альянс, но деньги — царь царей и бог богов современного мира! Обстоятельства, более могущественные, чем воля императоров, разводили пути России и Германии.

На недавней встрече в Свинемюнде Вильгельм пожаловал Николаю звание адмирала германского флота. В ответ Вильгельм был объявлен адмиралом русского флота. Эта идиллия завершилась возмутительным конфузом: на царской яхте «Штандарт» сломались машины, и германская эскадра вынуждена была целый день рыскать по морю, разыскивая своего августейшего гостя и новоиспеченного адмирала…

«На бедного Макарку все шишки валятся!» — посмеивались читатели газет, вспоминая, как много конфузов такого рода случилось с государем за минувшие тринадцать лет его царствования. Комментировать и обсуждать эту Unannehmlichkeit[18] и русским и немецким газетам было воспрещено. Но что же тут комментировать? Комментарии, как говорится, излишни! Сам факт достаточно красноречив.

Лукавые газетчики сумели придать этой встрече еще один обидный и весьма понятный для русского уха оттенок, хотя придраться к этому было совершенно невозможно. Например, так было написано: «По своему историческому значению встречу императоров в Свинемюнде можно сравнить лишь с недавней такой же встречей в Скверновицах». Сочетание этих двух названий, поставленных рядом, потешало русских людей. «От Скверновиц — к Свинемюнде» — озаглавила одна проклятая газетенка свой наивно-ядовитый обзор. За три окаянных года русская печать совершенно отбилась от рук!

Посылая пулю за пулей в ни в чем не повинных оленей и косуль, царь мысленно представлял на их месте ненавистных революционеров и радовался, видя, как они падают и бьются на снегу.

За ужином в охотничьем домике он пил чай с молоком и просматривал бумаги, привезенные ему специальным курьером. В одном доносилось о волнении в пересыльной тюрьме Охрана вынуждена была открыть пальбу, убиты четырнадцать арестантов. Николай написал на ней: «Молодцы! Не растерялись! Передать охране царское спасибо!» Другая бумага была от военного министра Редигера. Касалась она того, где разместить заказы на новые пушки. В осторожной ноте французского правительства высказывалось мнение, что, если заказ будет передан заводам Шнейдер-Крезо, это будет рассматриваться общественностью Франции как дружественный акт и сильно поможет размещению русского займа. Со своей стороны, генерал Редигер утверждал, что пушки Круппа превосходят по качеству шнейдеровские. Поэтому заказ все же следует передать Круппу, а Франции объяснить в том смысле, что они, мол, должны быть заинтересованы в усилении боевой мощи своего военного союзника… На этой бумаге царь, соглашаясь с военным министром, написал: «Не по милу хорош, а по хорошу мил!..»

В Таврическом дворце тем временем собралась на очередное свое заседание новоиспеченная Третья Дума, которой газеты прочили существование долгое и безоблачное. «Получилась Дума православная, великорусская, дворянская, помещичья, образованная, степенная по возрасту — и все это в такой степени, какую трудно было ожидать», — похвально писалось в них. Половину мест занимали чиновники. Центр перешел к октябристам. Вместе с монархистами и правыми последние составляли безусловное твердое большинство. Председателем Думы избран был Хомяков — сын известнейшего славянофила, крестник Николая Васильевича Гоголя. Благонамеренные идиоты видели в этом некое счастливое предзнаменование для Руси. Какое именно, сказать не могли, но, тем не менее, поднимали палец с торжественным и многозначительным видом. Василий Михайлович Крылов, сидевший на хорах с гостевым билетом в кармане (Дранков устроил через свои связи), охотно соглашался с теми, кто говорил: «Это символично!» Символ, несомненно, был. Вот только в чем его значение? Как разгадать тайный смысл того, что над Думой витает незримо тень великого сатирика?..

Чуть ли не в первый же день разгорелся скандал. Царь послал приветствие новоизбранной Думе. Дума, естественно, пожелала ответить торжественным адресом. На адресе и споткнулась. Правые требовали включить в адрес слово «самодержцу». Кадеты «самодержца» отвергали и со своей стороны предлагали упомянуть «конституцию», поскольку конституция теперь есть. Какая-никакая, а есть! Стало быть, и упомянуть ее непременно следует! Монархисты один за другим рычали с трибуны, что конституции на Руси святой отродясь не было, нет и быть не может, а есть лишь одна самодержавная царская волюшка во веки веков! Стороны упорно стояли на своем. Время шло, а согласия не наступало.

Возникла даже угроза, что адрес не будет принят единогласно, а за этим маячила и другая угроза: как бы и этой Думе не выпало «секир-башка», как шепнул Василию Михайловичу его сосед — развеселый репортер захудалой газетки «Русское чтение», которому все было трын-трава…

Положение спас Плевако. Выступая за полночь, он сказал, что хотя конституция в России и есть, она настолько не похожа на другие европейские конституции, настолько своеобычна, такое это чисто русское, национальное явление, что иноземное имя никак ему не подходит, а русского слова пока нет. Не придумал его народ. Давайте не будем, сказал он, навязывать чуждое имя этому русскому православному младенцу. Подождем, пока русские люди окрестят его своим именем!

Как многократно бывало в судах, где он произносил свои цицерониады, зал взревел от восторга. Кадеты бросились жать ему руку, правые полезли с поцелуями и объятиями. И в половине первого ночи единогласно проголосовано было за адрес без «конституции», но и без «самодержца».

Уже на улице, покинув дворец, Василий Михайлович обнаружил, что в толчее надел чужие калоши, и обе на одну ногу. Но плюнул, возвращаться не стал. Домой шел пешком, Жил он теперь близ Фонтанки, в Шербаковом переулке, возле бань. Снимал крохотную квартирку в две комнатки с прихожей. Столовался в кухмистерских. К лихим усам отпустил мушкетерскую эспаньолку. Как ни старался он, ничего дельного у него с Дранковым не получалось. Дранков был человек ненадежный, сумбурный, взбалмошный. И потому торжество, испытывавшееся Василием Михайловичем поначалу, постепенно преображалось в глухое недовольство собой.

«Ах, не то, не то! Что-то все не так! — думал он, закрывая лицо от ветра, секущего мелкой ледяной крупой. — Уходит жизнь, на глазах проходит впустую, без смысла и содержания! Эх, эх!..»

На другой стороне полушария, где даже время считают на деньги, бушевал в эти дни неистовый финансовый тайфун. Лопались банки, и рушились состояния. Неудержимо падали курсы бумаг. Биржа была охвачена паникой. Президент Рузвельт тщетно взывал к благоразумию и спокойствию, уверял, что страна находится в цветущем состоянии, что нет оснований бояться за будущее. А миллионы вкладчиков осаждали банки, выли, трясли двери, бросали камни, требуя деньги обратно. Ни Новый, ни Старый Свет не знали еще такого чудовищного краха. Обезумевшие банкроты бросались в реку Гудзон или доставляли дополнительные заработки неграм, уборщикам улиц, выпрыгивая из окон небоскребов. Некоторые, не оплачивая счетов, травились газом или стрелялись в отелях, и гостиничные тресты терпели убытки, а медицинские колледжи получали бесплатный материал для упражнений будущим хирургам.

Экономисты предполагали причину этого в несовершенстве кредитной системы, в бешеных спекуляциях трестов, в махинациях Рокфеллера, Моргана, Вандербилда и других воротил, пытающихся прибрать к рукам американскую демократию.

Фома же Кузьмич, сидя у себя на Ордынке, усматривал эту причину в зловещем противостоянии Урана и Нептуна при одновременной пакостной квадратуре Сатурна к ним обоим…

Проклов жил, скрываясь, на конспиративной квартире у Дорогомиловской заставы. Бомба для Гершельмана была уже приготовлена. Девушка, которая пронесет бомбу и бросит ее в генерал-губернаторские санки, когда Гершельман будет ехать на торжества по случаю юбилея военного госпиталя в Лефортовской части, также была подобрана, проверена, проинструктирована и отправлена в Тверь — «посидеть в карантине». Проклов разговаривал с ней и убедился в ее самоотверженности и преданности народному делу. Она должна была вернуться в Москву в день покушения, не раньше.

Акт намечался на утро 19 ноября, в малолюдном Госпитальном переулке. Один из товарищей нарочно снял там комнату. Проклов будет стоять у калитки. Когда бросившая бомбу девушка побежит прочь, он проходным двором выведет ее на другую улицу, где будет ждать извозчик. Другой извозчик, на которого она потом пересядет, будет ждать у Немецкого кладбища. Во избежание измены или глупого провала Проклов не стал привлекать к делу много людей. Чем меньше будут знать, тем надежнее.

Опасность, грозившая гибелью самой юной исполнительнице, его не смущала. Да и вообще он не терзал себя размышлениями о ее возможной судьбе. Сумеет скрыться — хорошо. Пригодится для другого дела. Попадется — повесят. Что ж тут поделаешь? Она знает, на что идет и чем рискует… Неизвестно ведь, что лучше: умереть в порыве восторженного энтузиазма в юные годы или, превратись в обывательницу, прожить жизнь этакой глупой курицей, вечно разгребающей какой-то навоз и квохчущей над ним…

Так не правильнее ли  о т  э т о г о  спасти ее, проведя за руку под виселицей?

Для Сонечки эта осень ознаменовалась выходом книжки стихов, изданной, как и все, что печаталось в «Скорпионе», с таким изяществом, что она от восторга едва не задохнулась. Тоненькая книжица с ассирийскими глифами на твердой желтой обложке — «Первенцы» Валенсии ди Валетты — раскупалась охотно, несмотря на довольно высокую цену — два рубля.

Это совпало с другим чрезвычайно важным для нее событием: она забеременела. Страх беременности преследовал ее все время, хотя она и принимала все меры предосторожности рекомендованные Ириной Александровной. Ирина сказала ей, что всецело полагаться на них нельзя. И вот — случилось! Шесть недель, никаких сомнений, сказала Ирина и нахмурилась. Сонечка, хотя и была подготовлена к этому некоторыми признаками, разревелась. Прощай, вольная и счастливая жизнь!

— Ну-ка, ну-ка, мать моя! — грубовато сказала Ирина и нервно чиркнула спичкой, закуривая. — Еще все можно предотвратить! Найдем хорошего врача. Только решай поскорее!

Сонечка всхлипнула:

— А ты мне что посоветуешь?

Ирина некоторое время молча глядела на нее.

— Теперь-то я, может быть, решилась бы оставить, как есть… — сказала она. — Но я, признаюсь уж тебе, сделала в свое время непоправимую глупость. Решила быть совершенно свободной. Ну и один мой хороший друг сделал эту, в сущности, очень легкую и простую операцию…

Сонечка так и ахнула, сразу перестав плакать:

— И ты теперь никогда?!

— Вот так: никогда теперь…

— Ах ты, бедняжка! — Сонечка уже от жалости к кузине заревела снова, кинулась ей на шею.

— Ну, будет тебе, глупая! — говорила Ирина. — За свободу надо платить, даром она не дается… О себе лучше подумай!.. Тебе надо сейчас решать.

Соня судорожно вздохнула.

— Решила я!

— Что?

— Буду рожать.

Ирина, отводя взгляд, спросила:

— Не передумаешь?

— Нет! Нет! Нет!

— Смело, благородно, — сказала Ирина грустно — Что еще можно сказать? Ты — новая женщина, дружочек.

Быть может, «новая женщина» и передумала бы, сумей она прочитать сокровенные мысли двух самых близких людей своих, но Сонечка и свои-то мысли читала с трудом, разве что они приходили в стихообразной форме. Она была счастлива и куталась в свое счастье, как в шубку, не желая и не смея высунуть из нее нос, чтобы оглядеться вокруг. Она была любима и любила сама, изо всех сил стараясь поделиться счастьем с обиженным судьбою возлюбленным. Могла ли Сонечка что-то подозревать, замечать, видеть?

А видеть и понять ей бы вот что следовало.

Постоянство не было самой сильной чертой характера Карагацци. Любопытный и страстный, он мог одновременно влюбляться и в двух, и в трех женщин, а будучи еще и ленивым, предпочитал тех, что оказывались рядом с ним. Сонечка не была ни сверхженщиной, ни тем подобием нимфы, какими она пыталась вообразить себя в своих стихах. Карагацци скоро обнаружил, что в постели его возлюбленная ничуть не лучше супруги, и — затосковал.

Это Сонечка могла утешать себя духовной близостью! А он мужчина страстный и необузданный! Ему хотелось бы чувствовать рядом вакханку, а не заурядную подругу, любвеобильную, чувствительную, легко удовлетворяющуюся его ласками. Честный с собой, Карагацци с горечью думал о том, что он стал еще несчастней, чем был прежде.

А рядом с ней, как-то постоянно возникая в часы его прихода к Сонечке, маячила тоненькая кузина с некрасивым и привлекательным лицом, с тонкими губами, над которыми заметно пробивались черные женские усики. С первой же встречи он понял, что она не прочь познакомиться с ним поближе… Его визиты в Сонечкину уютную квартирку становились все более краткими, все чаще, ссылаясь на усталость и головную боль, он старался улепетнуть пораньше и мчался на Арбат, в просторную спальню с широкой мягкой постелью за пунцовым бархатным пологом.

Глядя на зареванное, пятнистое лицо Сонечки, Ирина думала только о том, что произойдет, если Сонечка когда-нибудь узнает правду. Она ей этого, конечно, не простит ни за что, никогда! Слишком глупа для того, чтобы понять и простить… Но Ирина ощущала глубокую нежность, почти материнскую привязанность к этой восторженной стихоплетке. Потерять ее было бы и больно, и страшно. «Ведь никого ближе у меня нет! — говорила она себе. — Господи, сделай так, чтобы она никогда ничего не узнала! Уж я постараюсь, чтобы этого не случилось!»

А в это же самое время в большом и красивом доме на Воздвиженке, в огромной адвокатской квартире, обставленной тяжелой и громоздкой мебелью, назревала другая драма.

Приятельницы, такие чуткие ко всему, что касается чужих несчастий, рассказали супруге Карагацци Тамаре Васильевне о существовании Сонечки, прибавив к этому все то, на что способно женское лихое воображение. Тамара Васильевна сказала, что все это чепуха и сплетни, но внутренне помертвела. По многим признакам она давно догадывалась. Теперь же туман спал, и все открылось. Ужас, ужас!

Выпроводив приятельниц, она бросилась к отцу.

Василий Игнатьевич сам всю жизнь содержал любовниц. Его возмутил не факт связи Карагацци с Сонечкой, а то, что стало известно о ней. Вот это было действительно безобразие! Жестоко и возмутительно!

— Экий бал-бес! — вырвалось у него. — Вот где азиатская кровь сказывается! По послушай: у него разве были свободные деньги? Он что, брал в банке без твоего ведома?

— Папа! Про что ты говоришь? — закричала дочь. — У меня гибнет жизнь, а ты про какие-то деньги!

— А ты не ори! Деньги, матушка, в первую очередь необходимы! Без них женщину не заведешь! Тем более молодую да хорошенькую… Она хорошенькая?

— Не знаю! Не желаю знать!

— Тс-с! Не орать! За деньгами надо смотреть было! Они решают все! Молоденькая она?

— Ей двадцать один год!

— Ну ясно! Все ясно! Значит, завелись деньги. А ты не знала, зевала, дура! Кусай теперь локти!

— В банке он ничего не брал! Я ходила получать дивиденды. Все на месте!

— Ну, значит, украл где-нибудь! Дознаются — сошлют на каторгу, и все таким макаром образуется само собой…

— Папа, не остри, прошу тебя! Я умираю! Я покончу с собой, убью его!

— Убьешь — сама в каторгу пойдешь…

— Что мне делать? Господи! Ну что мне делать?

— А что тебе, собственно, делать? Не знала, за кого выходишь, что ли? Да посади ты его перед присяжными, они его закатают безо всяких доказательств! Посмотрят на рожу, и готово!.. Что делать, раньше думать надо было, когда замуж шла! А то — не-ет, родительские советы нам не нужны, девятнадцатый век прочь! Мы сами все!

— А я тебя спрашиваю, что мне делать?! — яростно закричала она. — Теперь что-о?!!

Василий Игнатьевич спокойно ответил:

— Да ничего!

— Как — ничего?!

— Да так, все пройдет само собой! Ну, что ты будешь делать? Скандал? Развод? Он разведется с большим удовольствием! Перекочует в новое гнездышко и… а ты останешься на бобах!

— Я ему развода не дам!

— По закону девятьсот четвертого года он его получит спокойненько! А с хорошим адвокатом еще и облапошит тебя! Деньги ему нужны теперь, понимаешь, дура? Не будет денег — не будет одалисок! Ну сколько у него сейчас? Ну, тысяча, две, три! Надолго ли хватит? Растратил, и кончено дело! А ты хочешь ему дать средства? Ах, дура! Гос-по-ди! Какие вы все дуры, женщины! А еще толкуют о равноправии! С этакими-то умишками!

Дочь кусала побелевшие губы. Лицо рдело, будто выкрашенное свекольным соком. Взгляд был жалкий и растерянный.

— Так ты советуешь, папа, делать вид, что ничего не случилось?

— Да о чем же я толкую тогда? Ну конечно, конечно!..

Благонравов и не предполагал, какую драму посеял он своим поручительством. Он, надо сказать, почти и не вспоминал о тех несчастных трех тысячах, не до них было. Денежный кризис в Америке подтверждал его убеждения в том, что нажива — штука эфемерная. Реальной ценностью обладает лишь реальное производство.

«Надо строить фабрику!» — повторял он себе. И долгие часы колесил по окраинам Москвы, выбирая подходящее место, осторожно прицениваясь к земельным участкам, ища такой, чтобы был открыт с южной, солнечной стороны и чтобы был надежен в этом отношении, то есть чтобы не пришло кому в ближайшие годы на ум поставить рядом другое строение, закрывающее свет. Свет был важным делом. На электрическое освещение в Москве пока что было трудно полагаться, ацетиленовое же было недостаточно сильным и чрезмерно дорогим.

Нельзя было опираться на случайные площадки, на случайных людей, на чужую лабораторию. Этим летом под настойчивое зуденье Антонины Николаевны он решился наконец снять пробную ленту в две части. Сценарий по поэме Пушкина «Бахчисарайский фонтан» написала она. Костюмы и декорации арендовали в Народном доме, актеров тоже пригласили из их труппы. Снимать, после долгих унизительных уговоров, согласился Мейер. Режиссировать (да, впрочем, какая там режиссура!) пришлось самому.

И получился конфуз! Какие-то расплывчатые тени плавали по экрану вместо изображения. Все оказалось снятым не в фокусе! Благонравов обратился к Мейеру. «Ну как же это, голубчик?»

Мейер раздраженно утверждал, что виноват неисправный аппарат, который ему подсунули, что он точно вымерял расстояние и переводил фокус в соответствии со шкалой резкости на объективе. Стали разбираться — как же так? Надписи аппарат снимает резко, отчетливо, а лица и фигуры расплываются. Выяснилось, что аппарат американского производства и шкала размечена в футах. Мейер же измерял расстояние в метрах и в футы перевести не удосужился. Когда ему это все объяснили, он разъярился еще больше. Даже ногами топал в гневе, крича и брызжа слюной:

— Я не обязан заниматься арифметикой! Пересчитывать метры на ваши дурацкие футы! Если вы честный человек, вы меня обязаны были предупредить! Так не делают в порядочном обществе, месье!

Пришлось поскорее расплатиться с ним полностью и отпустить с богом. Антонину Николаевну неудача потрясла и обескуражила, Благонравова же неудачи всегда возбуждали и давали прилив энергии. Он ко всему пригляделся, многое понял… За опыт ничего не жалко заплатить. Тем более что картина была застрахована в полную стоимость, а значит, и опыт приобретен был бесплатно…

Волжско-Камский банк, к которому Благонравов обратился со своими проектами и просьбой о ссудах, постановил ссуду дать под умеренные проценты, а директор банка снова и настойчиво советовал Благонравову вернуться к мысли об акционерном обществе его имени.

— В наши дни одно ваше русское имя может обладать притягательной силой! Русские акционеры бросятся к вам из-за одного лишь засилия иностранных имен! Вы поглядите на наши торговые фирмы. Сплошь немцы! У русского человека в глазах рябит от этих фамилий, право-с! Уверяю вас, Александр Алексеевич, рост патриотических настроений в русском обществе и протест против иностранного засилья со счетов скидывать никак не следует! Отнюдь!

Благонравов вежливо поблагодарил и пообещал, что непременно об этом подумает в будущем. Директор, которому эта тема, по-видимому, не давала покоя, заговорил о лучезарном будущем акционерных компаний, о положении на бирже, о растущих возможностях наживать большие деньги.

В кабинете жарко полыхал камин, пламя отсвечивало на полированной мебели красного дерева. Вся обстановка здесь говорила о прочности, незыблемости, постоянстве. От сверкающих лаком картин в тяжелых позолоченных рамах до вершковой толщины ковра на полу от стены до стены. Казалось, время будет вечно бежать мимо этих стен…

10

На южной половинке земного шарика разливалась в это время весна.

Алые, фиолетовые, желтые, голубые цветы осыпали деревья, разбегались по зеленым холмам, подступали к дорогам, проложенным по древнему вельду, новеньким английским коттеджам, бурским фермам, еще посеченным рябинками пуль и ссадинами от осколков снарядов, негритянским хижинам, прячущимся подальше от жадного и пристального глаза белого человека. Свой пряный аромат смешивали они с запахом дыма, навоза, жилья, с бензиновой и угольной гарью, с вонью гниющей рыбы. Знойные северные ветры относили эту смесь далеко в море. Люди на кораблях, принюхиваясь, говорили друг другу: пахнет Африкой.

«Кунигунд» — старый грузовой тихоходный пароход — прибыл в Капштадт с разнородным грузом, частью принятым на борт в Лондоне, частью удачно подвернувшимся по пути.

По документам он числился в три тысячи тонн, но капитан Чейз надувал инспекцию, брал и четыре с половиной, и пять, когда случалось, хотя ватерлиния при этом уходила под воду на целый дюйм. Но как быть иначе, если скорость изношенного парохода с каждым годом снижается, а требования компании возрастают: кризис, кризис! Чейз понимал, что наилучшим для компании вариантом была бы гибель «Кунигунда» и страховая премия за него, но за этот вариант компания должна была заплатить Чейзу, и заплатить хорошо, а раз компания расплачивается лишь намеками, Чейз топить пароход не станет. Он слишком хороший моряк для того, чтобы потерять судно случайно.

Последний раз в Дувре у Чейза был разговор с представителем компании. Ему намекнули, что компания в случае разумных действий по обстоятельствам была бы капитану очень признательна, но Чейза намеки не устраивали. Что ему намеки? Пакет с хрустящими бумажками в руки и прямое указание: посадить пароход на рифы там-то или там-то в южных морях. Вот что он ждал, ждал определенно: ведь и дураку ясно, что если пароход вместо полагающихся пятнадцати узлов делает лишь пять, ему прямая дорога на дно. Чейз и команду набрал из всякого цветного и эмигрантского сброда, чтобы в случае гибели меньше было претензий, и заменил двух помощников на менее глазастых и опытных, но пакета не было, прямого разговора — тоже, и капитан Чейз отправился в рейс, испытывая вполне понятную досаду на хозяев, желающих, чтобы им бесплатно из огня таскали каштаны.

Ну нет, джентльмены! Джеральд Чейз вам не обезьяна!

То, что чумазая банда у котлов и палубные матросы плохо говорят по-английски, его не смущало. Капитану с матросами вообще не о чем разговаривать. Матрос должен понимать команду, и хватит с него! Китайцы нанялись, наверное, с целью добраться до Америки, сойти там на берег и раствориться, минуя иммиграционные власти. Ну что ж, он придержит им выплату жалованья, чтобы оплатить в случае чего штраф за незаконный ввоз людей в Штаты. Старый доверенный боцман предупредил его, что высокий русский парень, нанявшийся юнгой под фамилией Льюэшоу, похоже, социалист или анархист, словом, смутьян. Чейз посоветовал сообщить это второму помощнику. «Секонд мейт» — веснушчатое ничтожество с красными больными глазами — тоже называл себя социалистом и надоедал за столом разговорами о грядущих революционных переменах, смакуя картины предстоящих кровавых расправ. Чейз не мешал болтать. Его смутьяны не волновали ни в малейшей степени. Плевать было на то, как они ведут себя на берегу. В море же он умел своими средствами управиться с любой смутой. Ему было тридцать шесть лет, а весил он при относительной худобе пятнадцать стоунов, то есть более двухсот фунтов. Кроме того, в шкафчике в его каюте лежали два хорошо смазанных «жеребенка» тридцать восьмого калибра — надежные и безотказные помощники.

Напрасно, ах напрасно компания лукавила с Чейзом, хитрила, не доверяла ему! С такими людьми, как Чейз, надо договариваться прямо и платить им надо вперед!

Из Капштадта придется с балластом шлепать в Александрию. Попутного фрахта нет. Из Александрии с грузом хлопка — в Шанхай, а там будет видно. Компания упорно теснила «Кунигунд» к бурунам и предательским узостям Зондского и Малаккского проливов, к рифам Южно-Китайского моря. Но капитан Чейз только злобно усмехался про себя. Пусть его слопают черти, если он не заставит их раскошелиться!

Ленивого телеграфиста на месте не было. У окошечка томился с бланком в руке тот самый Льюэшоу — юнга с его корабля. Чейз протянул свою лапищу и бесцеремонно забрал листок с текстом: мало ли что может быть! Юнга вспыхнул, но сдержался. Это Чейзу понравилось: понимает дисциплину молодчик!

Нахмурился, пытаясь понять написанное, но слова были чужие, незнакомые. Странное сочетание букв… Понял только, что телеграмма адресована в Россию, в незнакомое ему место с непроизносимым названием: Киншмэй, Киншима…

Он вернул юнге листок и буркнул:

— Переведи.

— Йес, сэр! — сухо ответил парень и перевел: — «Я жив, не беспокойся, все хорошо…»

Юнга Чейзу определенно нравился.

— Фор уайф?[19] — спросил он, хотя и заранее знал, что тот скажет в ответ:

— Ноу, сэр! Фор май мазэр…[20]

Чейз одобрительно кивнул, почти дружески глядя на парня:

— Райт, олбой![21] — Он хлопнул его по плечу, взял с полочки чистый бланк и отошел к свободной конторке. Обмакнул перо и задумался, размышляя, как написать покороче. Он посылал телеграмму в Портленд, тоже матери — единственному близкому своему человеку во всем этом огромном страшном мире, разделенном ревущими просторами вод. Он сообщал ей, что в связи с падежом овец в Трансваале цены на шерсть будут расти. Старушка играла на бирже, правда осторожно и расчетливо, довольствуясь малой добычей. Но много ли надо старушке?

Когда Володя вышел из помещения телеграфа, было уже темно.

По пустоватой площади перед гаванью торопливо пробегали тонконогие черные фигуры с большими связками зелени на головах. Воздух был насыщен прекрасным запахом свежей мяты, должно быть содержавшейся в этих связках. Портовые фонари и сигнальные огни пароходов сливались с небом, наполненным сигнальными огнями других миров. Незнакомые созвездия ярко сияли во тьме. За последнее время Володя уже присмотрелся к ним, узнал в высоте яркий ромб Южного Креста, низко над темными крышами отыскал Сириус, соперничающий с Венерой в яростной силе свечения…

— Хеллоу, мэйт! — окликнула его темная девушка с лицом, почти неразличимым во мраке. — Ай эм свит вэри мач…

— Ноу! Сэнкс!.. — Заврагин покачал головой и, глубоко вдохнув еще стоящий в воздухе чистый аромат мяты, пошел через площадь к причалам.

11

Проклов чувствовал, как кто-то сзади жесткими руками схватил его за голову и, больно выворачивая шею, стал валить наземь.

— Бра-атцы! Сюды-ы! Скорея-я! Вяжи!

Бородатый, в рыжем, пахнущем псиной тулупе, навалился сверху, упираясь локтем в лицо, заламывая руки, другой кто-то шарил по телу.

— Вр-решь! Ах ты!.. Ребята, ливольверт! — торжествующе и тонко закричал тот, разрывая карман.

«Хана!» — с тоской подумал Проклов, перестав сопротивляться. Кто-то ударил его сапогом в лицо.

— Ах, са-аба-ака! Ах, мра-азь подзаборная!

Наташа бросила бомбу так, как они договаривались. Но то ли сорвалось с руки, то ли не хватило сил добросить пятифунтовый сверток до саней. Бомба разорвалась под лошадьми в трех шагах от бросавшей. Проклов видел, как ее хлестнуло огнем и отбросило на тротуар. Санки развернуло и стукнуло о телеграфный столб. В окнах двухэтажных домиков, теснящихся вдоль Госпитального переулка, выбило стекла. Послышались вопли. Гершельман не пострадал. Проклов видел издали, как генерал поднялся в санках, наклонясь над кучером, схватившимся за лицо. Адъютант князь Оболенский, выпавший было из санок, сразу же поднялся, подбирая на снегу слетевшую фуражку и теряя ее снова. Пахло горьким нитроглицериновым дымом.

«Стрелять в упор!» — мелькнуло в голове Проклова. Он бросился к Гершельману, но тут на него навалились…

Перевернули лицом в снег, закручивая за спину руки. Сверля мозг, верещали полицейские свистки.

Кто-то лающим от злой радости голосом громко кричал:

— Второго пымали, ваше превосходительство! С револьвером!

— Да чо вязать! Вбивай его вземь, ребята!

И снова сапог с маху ударил Проклова под ребра.

Тр-р-ль-рль-р-ль!..

— Отступи-и! Ра-раз-зайди-ись! Не тр-ронь!

Проклова разбудили голоса. Кто-то бранил его язвительно и сердито, близко в самое ухо выкрикивая площадные слова. Он сел, оглядывая узкую камеру, освещенную тусклым светильником, заточенным решеткой над железной крашеной дверью. В камере никого не было. Он был один, а голос язвил и смеялся над самым ухом:

«А, проснулся! Подохнешь теперь в петле! Так тебе и надо! Мерзавец ты!»

«Ну он-то не виноват! — возразил второй голос. — Что уж его бранить?»

«Кто же виноват? Сам во всем виноват, скотина этакая! Хоть бы проверил, сможет ли она добросить!»

«Он проверял…»

«Проверя-ал! — голос разразился длинной и отвратительной бранью по адресу Проклова. — Облегчил себе задачу, выбрал…»

«Ну что же, все люди имеют слабости… — возразил второй голос, видимо сочувствующий ему. — Что уж на одного-то валить?»

А первый голос продолжал издеваться вовсю, при этом ругаясь, как пьяный босяк, выброшенный из ночлежки.

Самое странное в этих голосах было то, что они звучали въявь, как будто владельцы этих голосов стояли тут же вот, рядом с ним, и спорили на его счет. Это не были мысленные голоса. Мысли Проклова были в это время ясны и шли своим чередом. Голоса не мешали ему думать.

«Я схожу с ума! Я, наверное, сошел с ума! — торопливо размышлял Проклов, прислушиваясь к спору о себе. — Это бывает, когда человек сходит с ума… Я где-то читал про это…»

— Я с ума сошел, что ли? — спросил он вслух.

Голоса умолкли. Потом первый буркнул недовольно:

«Нет еще!»

«Не бойся, ты не сойдешь! — пообещал второй. — Не успеешь сойти…»

«А и сойдешь, так не поможет!» — возразил первый голос и снова стал ругать Проклова.

— Да кто же вы? — воскликнул Проклов, чувствуя, что холодеет от ужаса. — Кто вы такие?

Голоса опять замолчали. Потом первый голос произнес с сердитым недоумением:

«Как — кто? Как это — кто?»

— Черти, что ли?

«Ну вот уж прямо — черти!.. — проворчал голос недовольным тоном. — Впрочем, ладно, допустим. А что из того?»

— Ты, говорят, души покупаешь? — дерзко спросил Проклов, обливаясь ледяным потом и говоря себе мысленно: «Да что я? Ведь все это галлюцинация! Обман. Это — безумие!»

«А я не всякие покупаю! — презрительно засмеялся в ответ первый голос. — Дурак! Зачем мне твоя душа! Хы-хы-хы!» — противно заржал он.

«Нельзя, невозможно! Вот так и сходят с ума!..» — лихорадочно подумал Проклов и с силой ударил себя по лицу скованными руками. Цепь хлестнула по глазам, и острая боль на несколько минут ошеломила его. Потом он почувствовал, что по лицу что-то течет.

«Глаз, наверное, выбил…» Но глаз был цел. Текла кровь из рассеченного века. Было больно и тошно.

— А почему цепи? — спросил он вслух, боясь услышать голоса снова.

Но голоса помалкивали теперь.

— А!.. Да!.. — пробормотал он. — Военно-полевой суд… Двадцать четыре часа…

Его вызвали лишь на девятый день, если только он не сбился со счета. Когда мучительное томленье перешло в тупую усталость. Долго везли в закрытой карете, потом вывели во двор, сняли наручники и длинными чистейшими коридорами провели в просторный кабинет с изразцовой печкой, излучающей тепло. Медный начищенный отдушник блестел в лучах зимнего солнца. С портрета, висящего над большим, затянутым зеленым сукном столом, властно и холодно смотрел написанный во весь рост император Николай Первый.

Красивый подполковник в жандармском мундире, сидящем на нем как фрак, поднялся навстречу.

— Садитесь, пожалуйста, — вежливо предложил он. — Чаю не угодно ли?

Проклов молча мотнул головой, отказавшись.

— Ну, потом, попозже… — сказал жандарм. — Курить изволите? Прошу, не стесняйтесь. Я ведь только сейчас познакомился с вашим делом. У нас, знаете, такая рутина и бюрократия… Дела от стола к столу пока дойдут до надлежащих рук… Бывает, схватят человека по дурацкому подозрению. Он бежит помочь, а ему руки за спину да сапогом по физиономии. Глупые люди, что поделаешь!.. И ведь из добрых побуждений…

— Да! — сказал Проклов, ничуть не обманываясь, но решив подыграть, пока не поймет, в чем суть игры. — Это ведь из патриотических соображений!

— Вот именно! Я рад, что вы тоже так понимаете! А некоторые, знаете, удивляются, как это революционное движение могло породить в результате такой рост патриотических настроений в простом народе. Ведь в революционных партиях кто заправляет, бомбочки-то для губернаторов кто готовит? — весело и дружелюбно говорил жандарм. — Жидочки, студентики, интеллигенция — накипь! Вот хотя бы та барышня несчастная… Вы ведь видели?.. Сама себя искалечила… Бедная, бедная! Страшно смотреть на нее! И лошадок… Лошадей мне особенно жаль! Я любитель. Прекрасный был выезд! Истинно губернаторский! Ну вот-с, продолжаю мысль: в «Союзе русского народа» — кто? Поглядишь в списки — коренной россиянин! Не дворяне, заметьте! Наше дворянство — тоже, знаете, фордыбачит… Так вот, милостивый государь, удивляться тут нечему! Я закончу, если позволите, закруглю мысль. Всякие политические движения подобны ветрам на море. Управлять ими невозможно. Противостоять — глупо. Но, пользуясь ими, мудрые кормчие ведут корабль государства к назначенной цели. Они, эти ветры, лишь паруса кораблю напрягают. А он себе бежит с волны на волну, и ничто ему не страшно в сем мире!

— Насколько я понял, — сказал Проклов, усмехаясь, — вы относите меня к разряду бунтующей интеллигенции?

— Да нет! Просто как умный человек умному человеку, поскольку считаю вас человеком весьма умным! Вы и сами можете оценить: прав ли я? После уныния, вызванного поражением в японской войне, в результате бунтов и мятежей — вдруг такой рост патриотического энтузиазма в простом народе!.. Что же, это само собой, думаете, получилось? Стихийно? Не-ет, сделано, и неплохо! Хоть в этом воздайте нам должное!

— Воздаю! — буркнул Проклов.

— Спасибо…

— Не за что… — Проклов усмехнулся, стараясь понять, куда же клонит жандарм: уж не надеется ли он вытянуть что-нибудь из него? — Но позвольте к такой параллели обратиться, в вашем же духе…

— Сделайте одолжение.

— Вот эти ветры политические, как вы сказали… Вы же их истребляете…

— Не совсем так…

— Как же нет? Ваша цель — политический штиль! Как же кораблю плыть?

— Нет, нет… Вы ошибаетесь! Помните, как у Чехова сказано? Мы не все гайки отвинчиваем. Мы не без ума делаем! Оставляем…

— Хм…

— Оставляем, господин Проклов, оставляем… — задумчиво и будто про себя повторил подполковник.

Проклов почувствовал, как кровь хлынула ему в голову. Перехватило дыхание. Он глотнул сухим горлом, издав хриплый звук. Он-то надеялся, что его еще не знают… Он-то рассчитывал!..

В кабинет неслышно вошел дежурный. Видимо, подполковник незаметно вызвал его звонком.

— Чайку нам распорядитесь, Юлий Корнеевич! — попросил он, делая вид, что не замечает замешательства, охватившего Проклова.

— Слушаюсь, Игнатий Макарович.

Офицер вышел.

— Зря хлопочете! Ни к чему это! Я вам ничего не скажу! — проговорил Проклов. — Ненавижу и проклинаю! Другого не услышите от меня!

— Да я просто чаю попросил. Время чай пить… Господь с вами!..

— Ничего больше не скажу!

Подполковник вздохнул.

— А почему же вы думаете, Илья Кузьмич, — ласково улыбнувшись, он помолчал немного, чтобы собеседник оценил его осведомленность, — …что я непременно хочу у вас что-то выведать? Как сами можете судить, я и вашу партийную кличку, и ваше истинное имя знаю. И деятельность ваша, прошу мне верить, для меня секрета не составляет. Напротив, я хотел бы вам кое-что рассказать! Что у вас выведывать, христос с вами! Зачем?

Проклов помолчал. Потом заговорил глухо и враждебно:

— Ну ежели вы надеетесь вот так, за чайком, завербовать меня в Иуды к себе, это тоже надежда напрасная!..

— Иуда, Илья Кузьмич, не совсем подходящее для этого случая выражение…

— И глупая надежда! — отрезал Проклов. — Ежели вы человек умный, как вы себя представили давеча, то должны бы это и так понимать заранее!

— Я вам по поводу Иуды хотел сказать, вы перебили, недослушавши… Вы это слово применили в общепринятом смысле простонародного суеверия… А есть для этого и иные, любопытные толкования… Я потому и возразил, знаете, что читал на днях один весьма талантливый рассказ. Именно про Иуду. Цензура его запретила, ну а мне оттуда по-приятельски один экземплярчик дали. Мы, в общем-то, связаны с ними, для вас это не секрет. Так вот там все представлено наоборот. И весьма, должен сказать, убедительно. Заставляет задуматься, хожу под впечатлением… Написано, пожалуй, посильнее даже, чем у Леонида Андреева. Жаль — забыл автора.

Солдат внес поднос с чаем. Поставил на стол.

— Спасибо, ступай, — сказал подполковник, вставая и прохаживаясь по комнате. — Рассказ этот, о котором я речь веду, вкратце таков. Среди учеников Христа предателей не было. Ибо он каждого человека видел насквозь в духовном отношении и отбирал по чистоте сердца. Каждый из них был кристально чист и готов к подвигу, как они и доказали это в дальнейшем, приняв мученические венцы от властей тогдашних. Власть, как всегда, была сурова к людям, против нее выступающим… Нда-с… И вот, готовясь принести свою великую искупительную жертву во имя спасения человечества, Иисус, становясь первым в длинный ряд мучеников во имя идеи, понимал, что великий подвиг только тогда будет истинно велик и заметен, когда другим его полюсом будет столь же великое злодейство. Добро существует тогда, когда существует зло. Свет видим только тогда, когда рядом есть темень. Два полюса рождают силу. Один — бессилен. Это известно даже из физики, например… Ну, вот-с… И вот на тайной своей вечере Христос сказал ученикам: а теперь один из вас должен будет пойти предать меня и получить деньги за предательство. Должен пойти! Заметьте это. Обязан! Так, мол, для торжества дела нашего надобно! Ученики затрепетали. Ослушаться не смели, но и найти в себе силы исполнить это поручение… Пожалуй, мученичество легче будет! Обречь свое имя на вечное земное проклятие!.. Да и душа… Кто знает, как там оно… И вот, глядя на них, Иисус и выбрал самого сильного, самоотверженного, верного. И сказал ему: ты пойдешь! Только у тебя хватит силы! Это и был Иуда! Вы ведь в семинарии учились? Так помните, как Иаков сказал: «Иуда! Поклонятся тебе сыны отца твоего! Не отойдет скипетр от Иуды и законодатель от чресл его… Львенок Иуда, тебя восхвалят братья твои», ну и так далее… Помните, несомненно! И вот Иуда, оклеветанный, непонятый, вернейший из учеников его, пошел и выполнил то, что заповедано ему было, что было, по сути, высочайшим и героическим служением делу!

Проклов взял чай.

— Занятно. Подозреваю только, что вы это сами придумали…

— Вот сию минуту, на ходу? Ища, чем бы вас соблазнить? Ха-ха-ха! — засмеялся жандарм. — Вы мне льстите! Нет, право, я не столь уж талантлив, поверьте! Могу прислать вам для доказательства листы с цензурными пометками. Почитайте в камере, подумайте…

— И думать нечего! — отмахнулся Проклов.

— Думать вам есть чего, Илья Кузьмич. Очень даже есть чего! Жизнь ваша — коротка. И так уж вы живете неделю сверх вам дозволенного! Сегодня же ночью можем оборвать ход ваших размышлений. Судим быстро. Военно-полевой: раз-два — и повели бычка на веревочке. Но я бы хотел прежде спросить… Это вопрос теоретический, не беспокойтесь. Что, если б я имел власть воскресить вас из мертвых? Неужто отказались бы? А ведь речь-то идет именно о воскрешении вашем. Прежняя ваша жизнь кончена, Илья Кузьмич. Ничто, никакая сила вернуть ее вам не может. Вы мертвы-с. Это так, временное пребывание в телесном облике… Но в эти два-три быстролетных денька я еще воскресить вас могу. Для иной жизни, иных ее дел, разумеется.

— Вот как вы, значит, провокаторов-то вербуете? — хрипло засмеялся Проклов. Глотка у него пересохла, будто и впрямь сдавило ее веревкой.

— Всяко бывает. Случай на случай, человек на человека не приходятся, знаете ли… Обычно проще, грубее. Деньгами соблазняем… Ну и другие есть методы.

Проклов откашлялся, сплюнул на коврик. Жандарм и ухом не повел.

— И много платите? — спросил Проклов, деланно весело, желая показать, что он твердо решил умереть, и потому все ему теперь трын-трава. — Азефу, например, много ли плачено?

— Азефу? А вы полагаете, что он тово?

— Вам лучше знать, — возразил Проклов. — Слух, однако, прошел.

— А вдруг мы сами его распустили? — засмеялся подполковник. — Возьмем вот да и про вас распустим… Думаете, не поверят? С Гершельманом-то сорвалось? А мы скажем, что так, мол, и было задумано! Оправдаетесь? Ой ли, товарищ Проклов! А мы шепнем, что и другие провальчики не без вашего участия. Подло, скажете? Что же, борьба такая, что все дозволено, сами утверждаете…

Проклов ничего не сказал. Только багрянец обозначился на стиснутых челюстях. Подполковник внимательно наблюдал за ним.

— Но вы, догадываюсь, воскресать пока не решаетесь…

— Да, помирать так помирать. Чего уж!

— Жаль. Вот вы умный человек, а судите ошибочно. — Подполковник склонился над ним. — Думаете, как некоторые чудаки в заблуждении своем, что сами массы жизнь направляют? Никак нет! Мы ее направляем! Мы — кормчие корабля! И коли вы думаете, что мы против прогресса, то это очень глубокое заблуждение! Илья Кузьмич! Мы просто лучше видим людей и жизнь. Знаем о них больше! И куда идет жизнь — понимаем, и куда должна идти! Вот ведь от чего отказываетесь! От истинной возможности влиять на ход истории. От истинной власти! Но подумайте еще, подумайте!

— До вечера?

— Зачем же? Мы вас без суда вешать не будем. Нам надо приговор, приговор должен быть утвержден… Мы так не убиваем, по форме. И в отношении вас, могу обещать твердо, вся формалистика будет соблюдена. Пожалуй, денька три я вам дам. Христос ведь тоже на третий день воскрес. Хе-хе… Ну, а ежели вы и тогда упрямиться станете, придется, ничего не поделаешь, столыпинский галстук на вас надеть.

— Столыпинский галстук? — не понял Проклов.

— Ах, да! Это же в тот самый день было в газетах… Вы в те дни газет не читали, конечно. Не до того, я понимаю. Нет, жить интересно! Мне будет очень жаль, Илья Кузьмич, ежели нам придется вот так оборвать знакомство. Грубым образом… — Подполковник жестом изобразил петлю на шее и понизил голос: — Я уж вам открою как на духу, поскольку имею надежду, что вы мудрое решение примете… Убийство великого князя Сергея Александровича помните? А что, если мы знали о нем заранее?

— Не верю! — Проклов вздрогнул.

— Чего не верите! Азеф — сообщил! Подтверждаю! Кому надлежит — знали. Вот здесь, в этой самой комнате, сидели, робберишко завинчивали в карты, чтоб время не так тянулось. Отсюда слышно было, как бабахнуло. Ну, говорим, свершилось! Осенили себя крестным знамением, ждем доклада… Клянусь вам, вон за тем столиком. Была необходимость этой жертвы. Или Плеве, скажем… Только он силу стал набирать, решил было реорганизации кое-какие в нашем ведомстве производить, к рукам нас прибрать возжелал, а его раз — и самого к рукам прибрали. Вот она, реальная-то власть! Были, конечно, и другие случаи, непредвиденные, но ведь и ветер порой шквалом налетит, сорвет парус-другой. А все же корабль плывет куда надо! Я бы вам много мог перечислить, как ваши акции приносили нам действительную пользу. Случайно, полагаете? Нет, задуманно! Энтузиазм, ненависть к строю, протестантство, критиканство, готовность к самопожертвованию — это ведь струны, Илья Кузьмич! Струны, голубчик! А музыка-то наша! Ведь вы и так нашей воле служите. Клянусь вам по чести. Только вы, так сказать, бессознательно, наивно, вслепую заблуждаетесь. Ну а что в наивности-то похвального? Не лучше ли, сознавая ясно свою роль, служить истории? Я бы мог вам устроить побег без вашего ведома. Отпустить вас на длинной вожже. Установил бы невидимый контроль, наблюдение. И вы, сами того не ведая, служили бы нам. Но это — марионеткой быть, Илья Кузьмич! Обидно! Умному человеку стыдно марионеткой… Ну вот я вам все карты свои раскрыл! И душа нараспашку! И дружбу свою предлагаю! Аз есмь воскресение и жизнь! Или вы такой уж распромоднейший человек, что вам возьми да подай непременно этот галстук столыпинский? На кой… он вам? Извините за выражение… Вы попробуйте с нами, попробуйте! Сами потом удивляться будете, до чего это хорошо и приятно. О нас неверное представление в обществе! Палачи, мол, опричники… Уверяю вас, напротив! У нас такая любовь и понимание. Мы как братья, ей-богу…

12

Словечки эти — «столыпинский галстук» — бросил с думской трибуны депутат Родичев — один из лидеров кадетской партии, на которую Столыпин уже второй год вел планомерное наступление, отнимая у нее шаг за шагом возросшее политическое влияние. В Первой Думе кадеты составляли третью часть, во Второй — их состав уменьшился до одной пятой, в Третьей Думе — чуть больше десяти процентов. Этому падению было много причин. В народе кадеты утрачивали авторитет, поскольку вели себя уклончиво, болтаясь то вправо, то влево, тянулись к компромиссам.

Пытаясь компенсировать падение престижа, кадеты протянули было руку правительству, предлагая сотрудничество, но Столыпин, сделав сперва вид, что согласен сотрудничать, потом неожиданно отверг эту руку. Издав новый избирательный закон, он одним махом лишил кадетов половины и тех голосов, которые они еще имели, сразу низвел их до состояния третьестепенной политической силы.

17 ноября Родичев нанес ему за это ответный удар.

В этот день Столыпин выступил с двумя речами, и обе они были сильны, аргументированны и вызвали бурную овацию большинства. Он чувствовал себя победителем, и когда после Пуришкевича, как обычно изрекавшего страстные глупости, Хомяков предоставил слово Родичеву, только усмехнулся.

Как Столыпин и ожидал, Родичев в своей речи обрушился на полевые суды, на смертные казни и репрессии, на неуважение закона правительством. Это был тот старый мотив, который кадетская шарманка играла на каждом заседании. На правых скамьях шумели, перебивали, мешая оратору говорить, но он резким, скрипучим голосом покрывал этот шум:

— Я хочу сказать более… В то время, когда русская власть в борьбе с эксцессами революции видела только одно средство, один палладиум вашей победы — в петле… — Справа опять закричали, заглушая его, но он выждал, пока стихнет. — …которую господин Пуришкевич называл здесь «муравьевским воротником», а потомок Пуришкевича, быть может, назовет «столыпинским галстуком»!.. — рассчитанно усиливая голос, выкрикнул Родичев в создавшуюся тишину.

И тотчас на него обрушился бешеный рев. С криками «Во-он!», с поднятыми кулаками правые бросились к трибуне. Начался один из знаменитых думских скандалов. Пришлось вызвать полицию и очистить зал.

Конечно, Родичев подошел потом и лично у Столыпина просил извинения, конечно, позже он выступил и взял свои слова обратно. Ах, да бери их, не бери, а слово сказано, и сказано метко, прилипчиво. Газеты и журналы разнесли эту фразу по всей России, клеймя и унижая того, кто еще вчера был неуязвим в своем могуществе.

За оскорбление главы правительства депутат Родичев был исключен из Думы на пятнадцать заседаний. Но крылатое слово «крылатым» зовется не зря: вылетело — не поймаешь! Был слух, что брат Столыпина, журналист, собирается вызвать Родичева на дуэль, но не вызвал, одумался. Что проку? Слово пулей не убьешь… Был слух и о том, что Петр Аркадьевич впал в тяжелую депрессию, умолял будто царя отпустить его с богом, царь, как личное одолжение себе, попросил пострадавшего остаться на своем посту, обещая неизменную поддержку во всем.

Но царское обещание что облачко в небе: куда ветер подует, туда и понесет. Дальновидные люди потянулись к Родичеву. По пословице русской, одни с копытом, другие с клешней, а третьи, как Дранков, со своим расчетом. Дела у Дранкова шли вяло. То, что ему удалось сорвать с прокатных контор за «Сцены из боярской жизни», едва покрыло расходы на съемку, а прибыль, полученная за «Частную жизнь Столыпина», разошлась по мелочам. Обжегшись на первых картинках, Дранков к постановке новых лент приступать не спешил. Говорил Крылову, что прежде надо заручиться подходящими знакомствами и солидным кредитом. Пьянствовал с журналистами, теперь все лез с визитами к Родичеву, выставил в витрине ателье огромный, увеличенный портрет его. Перед витриной, конечно, толпа, но что из этого? Дойдет до Столыпина — нехорошо!..

Василий Михайлович неодобрительно вздыхал и печально думал про себя: «Да-а, этот соколик создаст русскую синема! Как же! Держи карман шире!.. Ну кто ему даст кредит, господи помилуй! Разрешение-то отнимут, того и гляди! Что стоит полиции? Пара пустяков… Смелым себя хочет выставить, а выставляет дураком! Полез в политику! Тоже мне «русский Патэ»! Сукин ты котэ — вот что я тебе скажу!»

Дранков же, как после выяснилось, был себе на уме.

Последнее время он крутился возле банкира Путилова, выпрашивал у него субсидию на две задуманные ленты, которые рассчитывал снять по спектаклям Александринского театра и Народного дома, с их актерами, в их костюмах и декорациях, — «Дети Ванюшина» и инсценировку «Князя Серебряного». Воротила-миллионщик будто бы субсидию пообещал, но взамен просил свести его с думскими деятелями из умеренной оппозиции. Путилов злился на правительство, передавшее за границу крупные военные заказы, лишив тем дохода предприятия, финансируемые Русско-Азиатским банком, во главе которого он стоял. Лучшего объекта для знакомства, чем Родичев, и придумать было нельзя. Родичев тоже не прочь был встретиться с недовольным представителем крупного капитала. Но для такой встречи нужен был соответственный антураж; чтобы она не выглядела попыткой прямого и откровенного сговора. 23 ноября, в день святого Александра Невского, Дранков решил отпраздновать именины этаким холостяцким ужином в ресторане «Вена», пригласив артистов, литераторов, художников, побольше молодежи из новой петербургской богемы, чтобы историческое знакомство произошло на легкомысленном артистическом фоне, на манер древнеримских возлияний или древнегреческих симпозиумов…

Крылову он сказал так:

— А тебя, Василий Михайлович, я попрошу со свойственным тебе красноречием и решимостью произнести спич о нашей высокой миссии. Но так, чтобы это не выглядело, будто мы нахально в карман лезем к Путилову. С одной стороны, понимаешь ли, мы не просим, а с другой — не откажемся, а, напротив, весьма будем признательны!.. Надо это подать как-то очень деликатно… Ну, в духе бедного рыцаря, если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Да все мне понятно! Что я, дурак, что ли? — ответил Крылов. — Путилова лучше спроси, сам-то он поймет ли нашу деликатность? Оценит?

— Э, он и так знает! На две сажени под землей видит! Но надо это как-то представить в красивом виде, понимаешь? Ты уж не напивайся, как прошлый раз у Донона… Эх, нализался тогда, ну-ну!..

— А голова была трезвая!

— Язык заплетался, голубчик!

— И пусть заплетался, а голова у меня всегда трезвая! — задиристо возразил Крылов. — А кроме того, у меня в прошлый раз был повод… Так что… ты меня не попрекай! На этот раз даю тебе слово: ни в одном глазу!

Упоминание про повод вырвалось у Крылова случайно, можно сказать — против воли. Спроси его Дранков, что за повод, ни за что бы не открылся бы! Самому себе признаваться и то не смел, так смешно и нелепо выглядело это признание. А между тем — было: вползла в его жизнь любовь! Собственно, и любовью-то это назвать нельзя. Втрескался человек! И прежде случалось ему втюриться, слава богу, не без опыта! И опыт такой, что ого! Дай бог всякому! Бывал он и серьезно влюблен, но никогда еще не испытывал такого страха, такого волнения и такого отчаяния. Была любовь-увлечение, любовь-удовольствие, любовь-развлечение, и любовь-унижение, и любовь-мука, но той любви, про которую даже писание предупреждает: она, мол, как смерть сильна, как ад страшна, не ведал Василий Михайлович. Смеялся над этими выражениями. И досмеялся, балда этакий! Волосы потерял, а ума не нашел! Познал, да поздно… Эх, поздно!

Знающие жизнь люди недаром говорят, что пятьдесят лет — это молодость старости… Он стал красить усы, купил корсет со шнуровкой, несколько раз примерял парики во французской лавке, но это было уж совсем нелепо, пришлось отказаться…

Поводом к этому козлодейству было то, что у Анечки, так звали тоненькую круглолицую слушательницу театральных курсов, показавшуюся Крылову земным воплощением красоты, доброты, ума и грации, оказался поклонник — неприятный малый, драмодел-скетчист, молодой, здоровенный негодяй! Будь у Василия Михайловича капитал или прочное обеспеченное положение в жизни, он бы еще потягался с этим вертопрахом, еще посмотрели бы, кто кого!.. Но нынешнее состояние его было шатким и неустойчивым, а будущее… Ну, какое будущее, если жизнь просвистел, а капиталов не накопил? Ясное дело…

Битва жизни привлекательной выглядит для тех, кому самому не приходится в ней сражаться. Ну что старый вояка может предложить девушке, юной, нежной, мечтательной, полной пылких надежд? Разве шрамы свои!.. Положение же некоего добренького старичка-«папашки», платонически воркующего над чужим счастьем, казалось дерзкому и чрезвычайно самолюбивому Василию Михайловичу столь унизительным, что лучше утопиться в Неве, благо лед еще тонок!

Чтобы исцелиться, Василий Михайлович заглянул было в веселые заведения — не помогло, стало только противнее и тоскливее. Будь деньги, уехал бы куда-нибудь подальше. В Америку, что ли… Эх, лет бы десять назад да на Аляску, на Дикон или как его там?.. Да вернуться бы с миллионами!..

«Ну до чего же мы, русские, непредприимчивы!..» — написал он свою излюбленную фразу, сочиняя речь, и с недоумением обнаружил, что буквы сливаются. Что за черт! Отодвинул листок, прочитал. Схватил газету, поднес к глазам: да, рябит, сливается. Неужели пора очки примерять? Ай-ай-ай, так себе, зря прохлопал жизнь! Пошла под уклон… С досады бросил перо, поскрипел зубами, в ботинках и пиджаке лег на постель, заложив руки под голову.

«А! Какого черта писать, сочинять, мучиться! Если будет вдохновение, так оно и так скажется, само собой! Оно лучше, когда по вдохновению! А сейчас надо поспать часик-другой… Как Наполеон у Толстого сказал: главное — это выспаться перед сражением![22]» — смежив глаза, подумал Крылов и, как всегда с ним бывало в момент огорчения, сразу же заснул.

Бам-м, бам-м, бам-м… — разбудили его часы.

Василий Михайлович потянулся затекшим телом. За окнами было темно.

«Надо переодеваться к банкету…» — подумал он, все еще лежа.

Бам-м, бам-м!..

«Ого, как я крепко… Надо поспешить, как бы не опоздать!»

Бам-м, бам-м, бам-м…

«Черт возьми! Как это я?»

Бам-м-м…

Василий Михайлович лихорадочно выбрасывал из шкафа манишки, галстуки, другой рукой лихорадочно рвал пуговицы, расстегивая штаны. Отчаяние его было беспредельно. Банкет был назначен на девять часов.

Как оно всегда бывает к концу банкетов, большинство захмелело, сидящие за столами шумно и беспорядочно разговаривали, а сами столы утратили чинность и стройность оттого, что часть людей стояла, стулья сдвинулись, образовались группы, между которыми торопливо двигались лакеи, убирая прежние тарелки и ставя другие, для десерта. Крылов ожидал упреков и порицания, но Дранков издали радостно подмигнул ему, поманил:

— Отвалил — не поверишь!

— Ну да? Сколько же? — шепотом же спросил Крылов.

Дранков взял у лакея с подноса сигару, откусил кончик, выплюнул. Лакей почтительно щелкнул зажигалкой, поднеся огонек. Раскурил, затянулся, и на ухо, выпуская дым:

— Сто тысяч! Строй фабрику, говорит! Поддержим! — откинулся, победоносно сияя красной, лоснящейся рожей.

— Поздравляю!..

— Тише ты!.. Никак, ну никак не ожидал! Чек в кармане лежит. Но потом, потом…

Крылов скосил глаза на Путилова. Директор Международного и Русско-Азиатского банков был невзрачен, простоват с виду. В другой одежде сошел бы за мелкого купчика-гостинодворца, а то и за конторщика. Зауряднейшее русское, с легким налетом татарщины, невыразительное лицо. Только в глазах заметны были разум и немалая сила, а впрочем, могло быть, что это отсвечивали его миллионы.

Родичев выглядел поярче: острая бородка, острый взгляд из-за пенсне со шнурочком, острая, насмешливая улыбочка. Но тоже мог сойти за ехидного присяжного поверенного средней уездной руки или за насмешливого инспектора гимназии в губернском городе… Оба вышли из-за стола и курили, стоя у широкого окна, разговаривая. Любопытный Крылов, обойдя стол, поискал место сесть, чтобы, не привлекая внимания к себе, слышать, о чем у них речь.

Капитал и власть, деньги и слава всегда вызывали в нем жгучий интерес. О чем они, о чем?..

— Все мое! — сказало злато.

— Все мое! — сказал булат…

— Построит дорогу, а возить по ней будут только войска да чиновников! — говорил Родичев, смягчая резкость тона улыбкой. — Больше по ней ездить некому! Не так ли, Алексей Иванович? А ведь и то и другое ездит за казенный счет. Стало быть, Амурская дорога обречена заранее, чтобы работать в убыток. Сами возим, сами платим!

— Да, Федор Исмаилович, истинная, правда! Не по-людски делается! — поблескивал умными припухлыми глазками, играл в «мужичка» Путилов.

— Именно не по-людски! Плакать хочется, до чего не по-людски! Столыпин уверяет, что колонизация Дальнего Востока задерживается из-за отсутствия дорог. Мол, постройте дороги, и русский мужик потоком хлынет на Амур! Хлынет он, как же-с! Разве мужика удерживает отсутствие железных дорог? Когда же оно его задерживало? Раз сам по себе не идет, он и по чугунке не поедет! Незачем ему ехать! Мужик знает, что и на Амуре, и на Камчатке его ждет все то же самое: казенщина, чиновники, глупая наша администрация! И при всем том: ни жилья, ни скота, ни пашни. Лес, да горы, да болота! Там ведь, говорят, топора не найдешь, сохи не купишь. Столыпин обещает, земля там дешева. А мужик ее там даром не хочет! Ибо понимает, что обработать не в состоянии. Батраков не наймешь! Туземец — дикарь, охотник, бродяга! А двумя своими руками много ли наработаешь? Колонизация должна опираться на свободу частной инициативы, как в Америке! Развяжите руки предприимчивым людям, дайте им волю! Тогда и деньги на дороги России тратить не придется! Сами же колонисты эти дороги выстроят. И лучше, быстрее! Не с того конца строить хотим — вот что! Она должна оттуда к нам тянуться, дорога-то!

Путилов подхватил:

— Истинная правда! Я вам более того скажу, Федор Исмаилович, почтеннейший мой! Все должно опираться на свободу для частной инициативы! Разве одна колонизация? А промышленность? Сейчас самое время дать дорогу крупному капиталу. Ведь по нынешним временам даже Балтийский завод мелковат. Еле-еле броненосец сшили. И то пушки у Круппа купили, машины — у Виккерса… Или вот тезка мой, завод Путиловский… Не тянет он по нонешней-то мере. Вы извините, Федор Исмаилович, я по-простецки. Берем деньги у французишек, отдаем их немчуре и англичанам. А чем долги нашенские отдавать будем? Прибыль-то им идет. Мы только тратим. Э-э! Измельчили промышленность! Если оно так пойдет, нас быстренько к рукам приберут! Есть ведь кому прибрать, Федор Исмаилович! И будет от Расеюшки нашей одно воспоминание. Вот, скажут, дурища толстозадая — вознеслась и шлепнулась!

Родичев покусывал верхнюю губу, поблескивало пенсне.

— Сейчас трудно, пожалуй невозможно что-либо сделать… Не поддержали вы нас в прошлом году, Алексей Иванович!.. — говорил он.

— Да ведь мы вас, вы нас… Конечно, было оно и сейчас еще есть — непонимание. Но вы говорите, невозможно? Да ведь можно, Федор Исмаилович! Все можно! Надо бы нам совет такой, что ли, создать при совете министров. Из промышленников-фабрикантов и представителей крупных, надежных банков. Чтобы все заказы, понимаете ли, все до единого шли через нас! Мы-то уж знаем, что можем, лишнего на себя не возьмем… Но зато и свое не упустим! И деньги бы оставались в русском обращении! Мы и рубль быстренько подкачали бы, а то ведь он до марки немецкой докатится. Полтинник ему цена будет! И не заметим, как случится! Вот ведь что!

В это время Крылов увидел Анечку! Она сидела на другом конце стола, улыбалась ему, блестя глазами, и шевелила губами, что-то стараясь передать беззвучно.

— Что-что? — так же беззвучно спросил он.

Она смеялась и манила его пальчиком. Почудилась ли ему искренняя радость в выражении ее милого личика, или она в самом деле обрадовалась, увидя его? Путилов и Родичев за спиной что-то говорили про Гучкова, но Василий Михайлович уже не слушал. До Гучкова ли было ему? Да и совершенно неинтересен этот Гучков, так — дрянь какая-то… Там, в глубине длинного, шумного, веселого стола, светили ему темные прелестные глаза, и Василий Михайлович, как толстая ночная бабочка, вспорхнув с места, полетел на этот свет.

Рядом с ней сидел Ипполит Рапгоф — известнейший и пренаглейший писака, издающийся под псевдонимом «Граф Амори». Он что-то нашептывал ей, подлец! А она, качая головой, возражала ему. И всегда неприятный ему, Граф Амори показался Василию Михайловичу в эту минуту самым ненавистным человеком на свете. Однако Дранков за каким-то дьяволом тянул его во все компании. Не выпивший еще ни единой чарки, Василий Михайлович чувства свои сдержал, изображал улыбку, поздоровался и даже пожал вялую лапу литературной гиены.

Анечка, отмахиваясь, сказала Рапгофу:

— Знаете что? Убирайтесь!

— Что-о?

— Да пересядьте же куда-нибудь!.. — Она даже подергала стул, на котором он сидел. — Пожалуйста, я вас прошу!

Он покорился просьбе, поднялся, пьяно покачнувшись, и, нагло глядя в лицо Василия Михайловича, произнес торжественно:

— «И п-пусть у р-рокового входа м-младая будет жизнь играть!» Садись, мой славный! — надавив на плечи, он усадил Василия Михайловича на свой стул, звучно поцеловал в лысую макушку (Василий Михайлович потом все вытирал платком этот поцелуй), сказал многозначительно, даже грозя пальцем: — Н-но будь на-сто-ро-же! Амур-ры летают стаями и р-разят без промаха! — Весьма больно ущипнув за загривок, добавил: — Ну да у тебя кожа толстая… Гиппопоташа! Хэ-хэ!..

Явно напрашивался на скандал, мерзавец! Есть люди, которым вечера без скандала, без драки и шума, без полицейского протокола представляются пресными, как вареная тыква. И будь Василий Михайлович во хмелю, он бы задал этому хлыщу такого перца!.. Будучи же трезвым, он только пожал плечами и достал платок, распространивший благоухание тройного одеколона. Рапгоф похлопал его по спине и отвалил наконец.

— Да, фруктец, однако! — проговорил Василий Михайлович, качая головой.

Анечка накрыла его руку своей ладошкой.

— Полно, пусть его!.. Василий Михайлович, вы, я вижу, меня видеть совсем не рады?

— Как же не рад?! Помилуйте, Анечка!..

— Не рады, не рады! Сидите со мной, а сердитесь на какого-то там… дурака! И пусть его! Ну что он вам?

— Что он мне? Да действительно… ха-ха-ха… ничего он мне, так, пустое место!

— А я?

Василий Михайлович глубоко вздохнул, решаясь:

— А вы — все на свете!..

— Правда?..

«Еще какая!» — хотел ответить Василий Михайлович, но их перебили вторгшиеся в зал цыгане в атласных, переливающихся рубахах, цыганки в ярчайших шелковых нарядах. Ладно зазвенели гитары, и знаменитая Шура Егорова — некрасивая, с выложенным жемчугами гребнем в черных волосах, расчесанных напрямую, низким и звучным голосом запела, вкладывая в голос всю душу:

Ах, к нам приеха-а-ал

Наш люби-и-ма-ай —

Федор Изма-а-айлыч дорого-ой!..

Ах, Федя, Федя, Федя!.. —

подхватил хор. Струны звенели, как будто это была одна огромная гитара, играющая в каких-то великанских руках. Страстно, еще более душевно выводила могучим голосом Шура Егорова:

К нам приеха-ал

Наш лю-юби-и-ма-ай —

Алексей Ва-аныч дорого-ой!

Ай, Леша, Леша, Леша!.. —

неистово подхватывал хор…

Нет, трезвому эту музыку, это пение, это бесконечное русское, цыганское море разливанное голосов и струнного звона слушать — грех!

Крылов выбрал бутылочку с сургучной печатью на пузатом боку и налил золотистого бенедиктину — Анечке в рюмочку, себе в бокал.

— Ах, Аня, Аня, Анечка!.. Еще какая правда-то!.. — многозначительно проговорил он.

Разве не ради такого счастья варили неведомые монахи свое волшебное зелье, осторожно и молитвенно разливали в бутылки, запечатывали каждую особой печатью, отстаивали в каменных погребах, потом везли по сухим и горячим дорогам в медлительных повозках, запряженных ослами?..

— Ваше здоровье, Анечка…

— Нет-нет! Зачем мне здоровье, если у меня счастья не будет? Выпейте за мое счастье, если вы его мне желаете? Только искренне, искренне, искренне! А я выпью за ваше. Знаете, мне почему-то кажется, что мы одинаково его понимаем…

Анечка Ергакова происходила из фамилии старинных московских домовладельцев, некогда крупных, но за последние тридцать — сорок лет порядком измельчавших вследствие многодетства. Надежды остановить это мельчание не было. В семействе рождались одни только девицы, здоровые, крепкие, живучие, славные и, увы, нуждающиеся в приданом.

Анечка была седьмой по очереди невестой, а у седьмой какой приданое, кроме косы, красы, доброго сердца да береженой девичьей чести?

Анечка еще в гимназии решила жить самостоятельно. Вопреки воле отца-матери поступила на Бестужевские курсы, не доучилась, бросила. Увлеклась театром, пренебрегши материнскими слезными увещеваньями, поступила на актерские курсы Петербургского драматического общества и вот скоро кончит, оставшись одна перед будущим, погруженным во тьму.

Что-то ждет ее там, во тьме…

Влюбляться она начала с шестнадцати лет. Сердце у нее было нежное, привязчивое. Но какими обманами, какими ударами награждала ее судьба! Вспоминать об этом не хотелось, еще меньше хотелось рассказывать. Описывая свою жизнь, Анечка ни словом не обмолвилась о своих обидах. А Василий Михайлович, хотя и догадывался о чем-то, тактично давал понять, что это его не волнует. Оно и в самом деле не волновало. До такой ли чепухи, когда идет рядом сероглазое чудо, ловит на круглую ладошку редкие снежинки, прячет улыбку в пушистый мех воротника. Господи! Да какое тебе дело до прошлогодних снежинок? Кому она что говорила, кому улыбалась! Ни тебе до прошлого, ни прошлому до тебя нет никакого дела. Как нет до вас, мирно гуляющих по спящему городу, дела сонным городовым. И весело поскрипывают отороченные тем же мехом ботинки по насту: скрип, скрип, скрип…

Как всякая девушка, которую любили и бросали, несмотря на ее слезы и отчаяние, Анечка научилась легко различать за обещанием неизбежно грядущий обман, за пылкостью — охлаждение, за успехом — унижение и беду. А вот за Крыловым ничего такого она не почувствовала. Хоть он и старался казаться ей пылким и взбалмошным, пытался подать себя в этаком старомодном, романтическом духе, в глубине за всем этим виделся ей только покой, покой и покой. Не спрашивая, догадывалась, что он весьма не богат и вряд ли разбогатеет когда («В сорок лет денег нет — и не будет!»), но душевный покой, считала, стоит дороже богатства. А если ей и вправду суждено обрести на сцене успех, она будет уходить в этот успех, как в разбойничий набег под черным пиратским флагом, неизменно возвращаясь в свою тихую пристань, надежно укрытую от бурь, от измен, от беспощадной вражды…

Погруженная в эти мысли, она почти не слушала Крылова, излагавшего ей свои безумные планы покорения кинематографа. Ей не приходило в голову, что рядом с ней вышагивает мелким легким шагом, пожалуй, единственный человек в России, который всерьез, убежденно и нацеленно думает сейчас об этом; что ничьи дерзкие мечты так не близки к самому полному и блистательному осуществлению, как нелепые замыслы этого толстого, симпатичного и верного человека.

Она заранее прощала их ему, как прощают причуду, не приносящую зла, если чудак добр и обаятелен.

Ночь на диво была хороша, и обоим не хотелось спешить расставаться. За Дворцовым мостом пошли линии Васильевского острова. Скоро они подошли к дому, где в меблированных нумерах, на двоих с подругой, снимала комнату Анечка.

Прощаясь, он поцеловал ее холодную руку, не решаясь на большее. Она улыбалась и, поняв его смущение, придвинулась к нему и сама поцеловала в губы. Он обнял ее и стал целовать, не веря своему счастью, со страхом думая, что оно сейчас кончится и никогда уже не вернется. Он готов был стоять так часы, но она прикоснулась к губам его кончиком пальца и шепнула:

— До свидания! Мы скоро увидимся снова…

— Когда?

— Когда захотите! Мне радостно с вами…

Как пьяный, он шел посреди улицы, распахнув шубу, вдыхая холодный свежий воздух, которым все никак не мог надышаться.

— Ах ты, старый черт! — воскликнул он, обращаясь к себе. — Ай да лысый черт! — восхитился он собой снова. И, уже не в силах сдерживаться, закружился на месте, приплясывая от восторга.

Мягко и громко звонили над его головой церковные колокола, призывающие верующих к ранней утренней службе. Василий Михайлович огляделся. В храме св. Екатерины светились окна. День Александра Невского, благоверного князя, поразившего шведов и немцев и умершего в монашестве под именем Алексия, отошел в прошлое, наступал день великомученицы Екатерины — храмовой праздник прихода. К церковной паперти уже тянулись Екатерины, Катерины, Катюши, Катьки и Катеньки, сходившиеся со всей округи на праздник своего имени. И Василий Михайлович сделал то, что давно уже не делал по маловерью своему: прошел с ними в церковь, купил свечу, засветил и прилепил ее перед римской страдалицей Нероновых кровавых времен, изображенной на иконе в виде темноликой русской женщины в княжеском православном уборе.

— Матушка, помоги, голубушка… Исцели, милосердная! Родимая, попроси за меня господа… — причитали старухи, отбивая поклоны.

Вздохнув, Василий Михайлович тоже опустился на колени, склонился и вознес молитву в сердце своем.

13

Исправляющему должность начальника Московского охранного отделения подполковнику Озмиеву давно уже следовало быть полковником, но вследствие интриг производство задержалось. Озмиев принадлежал к тем, кого в высших кругах называли «зубатовскими людьми» и к кому относились с тем недоверием, с каким чиновники обычно относятся к людям мыслящим самостоятельно и независимо. Так, во всяком случае, объяснял себе проволочку подполковник Озмиев, никогда ни перед кем не выказавший и тени неудовольствия из-за этого, продолжавший трудиться с видом того здорового и жизнерадостного оптимизма, который еще со времен императора Николая Первого почитался отличительным признаком офицеров жандармского корпуса.

Он решил не вызывать больше Проклова к себе, в Гнездниковский, чтобы не давать опору воле того к сопротивлению. Замыслы Озмиева шли далеко. Проклов был нужен ему для их осуществления. Создатель рабочих кружков, которые должны были отвлечь рабочий народ от революционного соблазна, однажды, цитируя Мольтке[23], сказал ему: «Чтобы быть, а не казаться, всюду требуется большое мужество, но в нашем ведомстве — особенно! Ведь никто этого не оценит. Скажешь — не поймут, не поверят! Напротив: какого-нибудь болвана наградят, а тебе под жэ коленом… Тут единственное спасение — самооценка! Самооценка, братец, самооценка!» И Озмиев эти слова Зубатова крепко врубил в память, храня глубоко в себе свою самооценку, если и позволяя вслух про нее намекнуть, то лишь в разговоре с такими, как Проклов…

Озмиев предполагал, что человек, лишенный возможности опираться на чужую напирающую волю, будет непременно искать и создавать в себе точки опоры до тех пор, пока какая-нибудь из них не окажется сильнее его сопротивления, и эта точка опоры превратится тем самым в его новое убеждение. Надо только выждать и выбрать момент, когда следует помочь этой точке, подтолкнув извне. Поэтому Озмиев приказал вести журнал непрерывного наблюдения за заключенным в одиночке № 23 и каждое утро внимательно прочитывал исписанные листы, подолгу размышляя над ними.

Проклов же, воротясь после разговора с Озмиевым в свою камеру, испытывал чувство бессилия и тоски. Он пытался мысленно подготовить себя к неизбежной смерти. Но смерть эта была какая-то глупая, бессмысленная, ничтожная. И он против воли своей возвращался к выходу, предложенному жандармом, воображая себя в роли провокатора и с ужасом думая, что роль эта теперь не так уж противна ему, как оно было ранее.

Именно на эту мысль, как на точку опоры, и рассчитывал подполковник Озмиев, выжидавший своего часа в уютном и теплом кабинете с высокими окнами.

Спор с самим собой у Проклова перешел в отчаяние, сменившееся равнодушием, затем такой усталостью, что казалось, будто сами его мысли саднят, как царапины. Ему хотелось даже, чтобы вернулись те голоса, которые так напугали его, показавшись симптомом безумия. Он пытался усилием воли снова вызвать их, поспорить или побеседовать с ними, но они не возвращались. И он корил себя за то, что легкомысленно прогнал их тогда, испугавшись. Впрочем, теперь у него не было даже полной уверенности: были ли они, не приснилось ли ему это…

Самооценка — великая вещь! Учивший других бороться и умирать в борьбе, Проклов сознавал, что не выдерживает первой же схватки, и это сознание вызывало в нем непроизвольную злобу и ненависть ко всему, во что ранее верил. Он решил про себя, что сам ничего делать не станет, но и не станет ни сопротивляться, ни спорить, ни стоять на своем.

Он уже знал по своему чувству: сделка с жандармами состоится. Умирать, зная, что бывшие товарищи его, среди которых было несколько ненавистных ему людей, останутся жить, было противно.

Можно было постучать и попросить отвезти его к жандарму, но неприятно идти просителем. Пусть они просят, решил он, с любопытством уже думая: как же это произойдет теперь?

Озмиев пришел к нему ночью, когда он лежал без сна, растянувшись на жесткой койке с расплющенным тюфяком. Пришел неожиданно, просто открыл дверь и вошел, как в комнату. Проклов хотел было остаться лежать, но как-то помимо желания поднялся и сам.

— А вы и сюда не брезгуете заходить? — с вызовом спросил он, не выдержав короткого молчания.

— Как не заходить? Заходят же военачальники в окопы… А это наши траншеи, передовые позиции нашей битвы… — ласково ответил Озмиев, присаживаясь с ним рядом и бросая ему на колени скрученный из толстых гвоздей якорек… — Это для вас, Илья Кузьмич! Так называемая «кошка». По виду из гвоздей, но на деле — закаленная сталь, не разогнется, выдержит ваши четыре пудика с фунтами. Испытано! Такова ж и веревочка. Вот она-с. Надеюсь, вы глупость не совершите, на ней не повеситесь… Запрячьте сие казенное имущество пока под матрасик, а завтра или, вернее, уже сегодня, попроситесь к доктору на прием, — деловито продолжал он, как будто говорил об условленном заранее, — он вам пропишет прогулки во дворе. И завтра же во время прогулки, когда начальник тюрьмы подзовет часового и станет его распекать (надеюсь, запомните?), вы незаметненько перебегите вправо за угол, там такой тупичок. Я планчик вам сейчас нарисую… На вас не будут смотреть. Ну, а далее не мне вас учить! «Кошку» за стену, за гребешок и давай бог ноги! Ни по ту, ни по эту сторону наших не будет. Разве какой доброхот подвернется… Но тут знаете… Я вас все же попрошу разойтись с таковым без вреда для него. Еще ухлопаете сгоряча. А лишнее следствие, лишнее «что», да «как», да «почему»… Это я на всякий пожарный случай! Примем меры, чтобы без этого, но…

— Позвольте! — глухо возразил Проклов, ошеломленно выслушивающий это неожиданное наставление. — А согласие мое вам уже не требуется разве? Или вы…

Озмиев дружески положил руку ему на плечо.

— Полно, Илья Кузьмич!.. — напористо сказал он. — Согласие я увидел в ваших глазах при первом же, мимолетном, можно сказать, взгляде на вас. Ведь оно всегда виднее со стороны… Так что вынуждать вас к словесному, так сказать, признанию факта мне надобности никакой! Вам это может показаться унизительным, а я унижать вас — ни боже мой! — не хочу! Напротив, возвысить вас в ваших глазах — моя цель. Так что давайте молча примем факт, как он есть. Ну что играть-то с судьбой в кошки-мышки? Более высокая воля, чем наша с вами, и свела нас, и решила за нас…

Проклов промолчал, упершись локтями в колени, вертя «кошку» в руках.

Озмиев тоже помолчал несколько. Продолжил:

— Давайте лучше оговорим дальнейшее… Где вас ловить надо, чтобы не поймать нечаянно? Я ведь должен буду серьезных ловцов послать. Москву хорошо знаете? — спросил он.

Проклов молча кивнул.

— Ну, так вот я вам оставлю бумагу, а вы, продумавши маршрут, изложите подробнейшим образом, как, куда и в какой последовательности бежать будете. Ничего не объясняя, никаких обращений и обязательств, только маршрут.

— Подписывать кровью? — спросил Проклов, не поднимая головы.

— Ну-у, зачем же! — засмеялся Озмиев. — Чернилами. Казенными ализариновыми несмываемыми чернилами-с! И, конечно, не своим именем. Это ни к чему. Для этой подписи и для дальнейшего (я ведь вас проводить обязан по официальному отчету) нам с вами надлежит придумать для вас некий ном де плюмчик, или кличку, как и у вас, и у нас принято говорить. Какое бы имя вы для себя предложили?

— Иуда! — насильно усмехнулся Проклов. — Чего уж миндальничать!

Озмиев, хохотнув, покачал головой и сказал, коверкая речь:

— Нетки! Не пойдеть! Объясню сичас, отчиво такое!.. — Снова заговорил мягко: — Ну, прежде всего, вы этим именем поставите себя в определенное нравственное состояние. В своих глазах, разумеется. Не в наших! В наших глазах вы — обращенный! Так что скорее уж Павел или Савел можно выбрать, ежели заимствовать из писания. Но тоже ни к чему. Во всех именах этих содержится намек на ваше апостольское, можно сказать, положение в партии. Опасно намекать! Ну, представьте невероятное: кто-то что-то краем уха, не знаю уж как, но услышит? Бурцев какой-нибудь? Зачем ему ниточку оставлять? Может пасть подозрение! А вы у нас должны быть чисты как слеза!.. Что, если мы изберем что-то шутливое, нежное, совсем к вам не подходящее?.. Ну, скажем — Розанчик, а? Еще булочки есть такие, пухленькие, знаете? Ну совсем уж, совсем, ха-ха-ха, на вас подумать нельзя!

— Да наплевать! Розанчик так Розанчик!

— Ничего, ничего… Как вы легко в отчаяние приходите! Мысленно-то вы эту черту еще не перешли, вы снаружи смотрите. Оттого у вас эти «Иуда» да «наплевать» прорываются. Позвольте вас уверить, голубчик, что, как только вы черту перейдете, вы все по-иному видеть будете. У вас интерес к жизни воскреснет! И жизнь снова красками заиграет!

— А если не перейду?

— Ежели не перейдете… Быть того не может!.. Но все же, ежели не перейдете эту черту, тогда вам, Илья Кузьмич, одна дорога — в петлю! Тогда уж лучше вам теперь же эшафот избрать, нежели потом где-нибудь в нужнике давиться! Так что переходите, не задумываясь, решительно! Рубиконы — на то они и рубиконы, что перед ними одно, а после них совсем уже решительно другое!.. Ну, мы отвлеклись несколько… Итак, значит, Розанчик… Ну, а я, чтобы продолжить в том же фривольном духе-с, буду для вас Проказница. Так прямо и пишите мне: дорогая моя или там милая, драгоценная моя Проказница… Так, мол, и так, что надо напишите, и подписывайтесь: твой любимый Розанчик. Просто и мило, не правда ли? Ну, возражений нет, решено-с? Стало быть, по приезде в Петербург… Не сразу, конечно, а как только будет удобный момент…

— А почему в Петербург? — перебил Проклов.

Озмиев с любопытством посмотрел на него.

— Я думал, что вам бы в Финляндию!.. Там, знаете, обстановка такая, что… Было бы естественно… А впрочем… Вы что-то иного рода предложить намерены? Милости прошу. Готов принять любое разумное предложение. Куда же?

— Полагаю, что ехать в моем положении в Петербург, где меня наверняка ищут, попытался бы либо растерявшийся теленок, либо непроходимый идиот, или ваш провокатор! К двум первым категориям меня отнести, по-видимому, нельзя, стало быть, для руководства моей партии останется только один вариант. Там ведь не дураки сидят. Они сразу поймут. Да еще после такой неудачи с Гершельманом…

Озмиев пощипывал усики, размышляя.

— Резонно… Я думал, однако, что можно бы… Но вы правы, вы лучше знаете! Пас. Предлагайте. Куда бы вы дернули на самом деле, случись с вами такая оказия?

— Я бы поехал в Киев, — сказал Проклов, — Во-первых, это мой родной город. Я там каждую подворотню знаю! Во-вторых, я не был там с девяносто четвертого года. Никто не знает меня в моем нынешнем положении, а если кто помнит, то единственно как семинариста… Я нарочно избегал Киев, держа его про запас! Естественно для меня ехать в Киев, связаться с тамошней организацией, если она еще есть на воле, посидеть в карантине и потом включиться в работу… А впрочем, как хотите… Мне, повторяю, наплевать!..

— Унижение паче гордости… — пробормотал Озмиев, раздумывая. — Полноте, Илья Кузьмич!.. Работать так уж работать! Между прочим — это мысль! В Киеве служит подполковник Кулябко… Мой соратник, единомышленник и близкий друг. По знакомстве с ним вы его полюбите, я уверен. Он относительно вас будет предупрежден… Можете ему доверять слепо, не подведет никогда! Вся наша дальнейшая связь будет идти, значит, через него… Прекрасно! Также через него вы будете получать и свое денежное содержание. Оклад вам пока установим полтораста целковых помесячно. Постараемся добиться большей суммы. Но это трудно, не объясняя. А объяснять не хотелось бы. Так что оклад пока невелик!..

— Наплевать! — сказал Проклов.

— Нет, зачем же? Денежки всегда нужны. Деньгами пренебрегать не надо. В деньгах — власть и свобода, более надежная свобода, чем та, за которую вы так беззаветно и слепо сражались, Илья Кузьмич! Свобода для тех, кто ее достоин. Вы вдумайтесь в эту идею. Ведь свобода для всех — это неволя для лучших. Освободить раба, чтобы заковать героя! Вот ведь реальный-то смысл идеи всеобщей свободы. И вы это сами в глубине души сознаете… Не можете не сознавать.

14

Дул хамсын, и вся южная половина неба была желтой от пыли. Там лежала великая африканская пустыня, которую никто еще не осмелился пересечь из конца в конец ни пешком, ни на верблюдах, ни на ломких и капризных автомобилях. Мельчайшие частицы далеких песков насыщали воздух, вязли в зубах и ноздрях, оседали на одежде, заставляя пронзительно скрипеть огромные колеса размалеванных повозок, в которых насмешливые мавры возят от чуда к чуду усталых, тупеющих туристов.

От дикого скрипа начинало ломить зубы. От желтого неба пусто становилось на душе.

С группой разноязычных путешественников, которых ловкие куковские ребята, передавая с рук на руки, тащили вдоль берегов колыбели современного человечества, и Яша Рузанов трясся в повозке. Ехал к развалинам великого некогда Карфагена.

Жадное любопытство, которое вызывали в нем поначалу останки великих цивилизаций, скоро насытилось и сменилось готовностью смотреть все, что покажут, с одинаковым юмором взирая на обломки гранитного истукана, высеченного пять тысяч лет назад, и на девчонку в измаранном платьице, доящую козу возле этих обломков, поглядывающую из-под неправдоподобных длинных ресниц на праздных ротозеев и, верно, думающую про себя о том, что нехудо было бы выдоить что-нибудь из этих неверных!

Как-то бессонной ночью, в душной гостинице, лежа в постели под противомоскитным пологом, под которым все-таки — з-з-з-з — невидимо и настойчиво жужжала парочка ядовитых господних творений, жаждущих его крови, Яша подумал о том, что воспоминания, в сущности, подобны развалинам. Что остается в душе от сладостных ощущений? Где те мысли, которые так ярко вспыхивали вдруг, освещая переживаемое то радостью, то торжеством, то печалью? Где лица, ландшафты, события, долгие, волнующие разговоры, прикосновения?

«Нельзя дважды войти в один и тот же поток», — сказал ученый грек. Другой грек, ученый и лукавый, возразил на это, что и однажды в один и тот же поток войти нельзя. Струи его, бежавшие, пока ты входил, будут уже далеко, когда ты выйдешь из него. И в этом есть правда: войдешь в один поток жизни, а выйдешь уже совсем из другого. А если заглянуть в необозримую даль времени, отрешась от мгновенности своей жизни, то увидишь, что и камни льются как струи, омывая землю, а горы — лишь гребни каменных волн, гонимых ветрами вечности…

Почему-то все чаще, все настойчивей вспоминались щукинские слова о необходимой сопричастности его к русской народной жизни, про которую он знал, в сущности, так мало… Что за сопричастность, в чем и каким образом должна она выражаться? — спрашивал себя и не мог ничего ответить.

Русские деньги дали ему возможность поглазеть на Европу, пересечь лазурное теплое море, заглянуть в Африку… Чему научили они его? Стоило ли ему так жадно хватать эти деньги? Не лучше бы знать свой шесток?

— Карфаген! Это Карфаген! Карфаген! — закричали, каждый по-своему, разноязычные ездоки, поднимаясь с сидений и толкая друг друга.

Есть слова, которые нельзя слышать без волнения. Хотя что, собственно, такого за ними?

Ни колонн, ни статуй, ни даже стен не осталось от соперника могучего Рима. Лишь каменные зубья торчали из сухой и бесплодной земли.

Повозки остановились. Туристы вылезли, расправляя затекшие члены и хищно поглядывая кругом: не завалялся ли сувенир?

Куда там!

Сокровища древних капищ давно растасканы по музеям. Камни же, как всякие камни, не выглядят ни древними, ни новыми. У камней нет возраста. Они живут в вечности. Суетливая двуногая эфемерида без перьев, вооруженная фотоаппаратом и считающая время на часы и минуты, никогда не поймет их презрительного молчания.

— Аппиева дорога! — воскликнул вдруг мистер Дьюи, густоволосый американец с желтым от вечного новоорлеанского загара лицом. — Вспомните Аппиеву дорогу! — повторил он на своем ужасном французском языке. — Кто мог бы сказать, что ее построили две тысячи лет назад? Эти чертовы римляне все делали о’кей! Строить так уж строили, разрушать так уж разрушали! Будь я проклят, если они не похожи на нас в этом смысле! А? Совсем как американцы…

Темнокожий гид в красной феске и шелковой черной хламиде, всю дорогу перебиравший в своих маленьких коричневых ручках белые бусины четок, покачал головой и тоненьким голосом проклекотал американцу:

— О мой господин, я в совершенном отчаянии, что вынужден возразить вам! Но ведь Карфаген был разрушен не римлянами, хотя к этому и призывал их великий Катон…

— Разве? — поднял брови мистер Дьюи. — Вот удивятся у нас в Мемфисе, если рассказать! А кто же его разрушил, если не римляне?

— Войско Сципиона Великого разграбило город Карфаген, о мой господин! Были разрушены храмы, вывезены золото и драгоценности, но город в основном сохранился. Накануне христианского летосчисления кесарь Август даже с еще большей роскошью отстроил его заново. Вот там вы видите Колизей, не уступавший римскому по размерам… Семь столетий после римской победы Карфаген блистал как один из прекраснейших городов Вселенной, споря в роскоши и великолепии с самим Римом. Он был столицей африканских владений Римской империи. Затем он перешел во владение Византии, принесшей ему новый расцвет. Так было до времен калифа Харуна-ар-Рашида, да покоится его прах в мире! В двести шестом году хиджры, или в семьсот восемьдесят девятом году христианского летосчисления, великий полководец Галан во главе огромного войска сарацин захватил город и обратил его строения в пыль. Все взрослые жители города были убиты, а дети и женщины обращены в рабство. Да избавит нас аллах от повторения подобных ужасов! С тех пор и пустует это место, мой господин!

— И никаких сувениров?

— О, сувениры есть! — улыбаясь, ответил гид. — На обратном пути мы заедем в деревню, которая тоже называется Карфаген… Там можно будет купить сувениры.

— Но изготовлены они вчера? — спросил кто-то со смехом.

Гид тоже засмеялся, потряхивая феской с кисточкой:

— Зато, о мой господин, эти сувениры не будут вам стоить слишком дорого… Подлинные изделия древнего Карфагена продаются на аукционах за сотни тысяч франков!

Вот бы найти такой! Вот так увидеть в пыли, нагнуться и поднять кривоногого каменного божка с оскаленной пастью и сразу снова разбогатеть, обрести свободу: жить где хочется и как хочется, отделаться от скучной и недружелюбной компании, от табльдотов с ежедневным слушаньем гимнов, которые истово и с воодушевлением поют перед каждой трапезой опостылевшие американцы…

Но божки в пыли не валялись. Даже мелкие камушки имели подозрительно свежий вид. Похоже было, что их время от времени привозят сюда и разбрасывают для туристов, которые, украсив их потом соответствующими надписями, хранят на этажерках и полочках, говоря знакомым:

— А вот обломок древнего Карфагена!

Отойдя в сторону, Яша присел на длинный и плоский камень, горячий от солнца. Останки великого города были плоски, монотонны и серы, как воспоминания старца, пережившего свою память. Кое-где виднелись следы раскопок, частью полузанесенные песком. В палевом небе черной точкой кружил высоко ястреб.

В уме Яши стала вдруг складываться картина того, что здесь было когда-то. Воины в сверкающих, начищенных шлемах, в медных, сияющих на солнце нагрудниках и поножах, вооруженные копьями и короткими мечами… Кричащие от страха темнокожие женщины, сбившиеся в толпу под палящим, неистовым солнцем… Груды золотых украшений, идолов с изумрудными и рубиновыми глазами, греческих рогатых уборов, инкрустированных каменьями и перламутром… Деля добычу, воины спорят, бранясь на классической латыни, совсем как профессора, ведущие диспут.

У самых ног его была пробита в камне теперь уже почти сровнявшаяся с поверхностью узкая выемка. Некогда сточная канава, по-видимому. Век за веком хозяйки тех домов, которые стояли на этой улице, сливали в нее грязную воду, жирные помои и разные нечистоты, а потом по ней потекла кровь потомков этих хозяев, застигнутых в этих стенах беспощадным нашествием…

Как сверкали, наверное, в лучах все того же неизменного солнца кривые сабли, как развевались бурнусы скачущих на конях и верблюдах кочевников! Радостная гортанная речь их мешалась с воплями бегущих. Врезалось летящее тяжелое копье в живую плоть, и раскрывалась утроба под легким, будто скользящим ударом дамасского клинка. Тревожно и радостно сияли желтые от гашиша глаза всадников, восторженный визг издавали их раскрытые рты. А с того холма, наверное, смотрел на это побоище старик, весь в белом, сидящий на белом коне, в седле, отделанном серебром, перебирал жемчужные четки и мысленно возносил благодарственные молитвы пророку, наградившему его на склоне лет этой великой победой…

И вот — лишь серые зубцы, торчащие из серой земли…

Высохла кровь, шакалы растаскали кости убитых, ветер унес пыль тлена их. Где их имена, где сокровища, в какую всепожирающую бездну ушли труды их и надежды?

15

Сувениры пришлись в самый раз. Неважно, что их слепили вчера, глина была свежа, а позолота липла к пальцам. Зато глина была та самая, из которой построен был Карфаген, а руки, лепившие фигурки Ваалов и Молохов, несомненно, принадлежали потомкам жителей того великого города. Уж насчет этого можно было не сомневаться, стоило вспомнить изображения Ганнибала.

Судя по яростным кликам, божбе и проклятиям, передался потомкам и былой воинственный пыл, но у нынешних ганнибалов он весь, без остатка перешел в торговый энтузиазм. С воплями бросались они на туристов, толкаясь, грозно выкрикивали цены, совершенно фантастические. Если первая атака была отбита, они тут же кидались в следующую, потом снова и снова, с плачем и проклятьями снижая цену, деморализуя и ошарашивая покупателя, который невольно впадал в панику, платил за пустяковую безделушку вдвое, втрое, а то и впятеро больше, чем за ту же самую нитку бус или уродливую глиняную фигурку просили в киоске возле отеля, где, кроме того, сувенир бесплатно заворачивали в мягкую бумагу и клали в красивую коробочку…

Получив деньги, продавец немедленно приходил в еще большее отчаяние, делая вид, что продешевил, и неистово вопил, изображая, будто раздирает одежды. Это было что-то вроде моральной компенсации одураченному покупателю. Ему давалась возможность поверить на мгновение, что в торговой схватке именно он победитель… Затем продавец выхватывал из складок одежды новую чепуховину и кидался с нею на новую жертву, в новую торговую битву.

«Торговля — та же война! — насмешливо думал Яша, наблюдая. — Те же наступления, окружения, обходы, те же хитрости и надувательства, только в преображенном виде. Кровь превратилась в деньги. Трагедия стала комедией… Вечное круговращение жизни!»

Он держал нейтралитет, желая путешествовать налегке, без камней и глины в чемоданах. Это было не так-то просто, но у него был безошибочный прием. Едва лишь какой-нибудь хитрый старикашка нацеливался на него, таинственно шепча, что у него есть подлинная карфагенская монетка иль что-нибудь в том же роде, он молча выворачивал пустые карманы. Туземец тут же смывался. Пустые карманы есть пустые карманы!

По сравнению с грязной и нищей деревней, где они покупали сувениры, даже дешевый французский отель для туристов, не склонных роскошествовать, казался образцом современной цивилизации. После обильного обеда на террасе с видом на море и цветочным бордюром, выложенным по каменному ограждению, Яша почувствовал тяжесть в желудке и решил прогуляться по городу.

Был рамазан. На узких туземных улицах Туниса сидели застывшие у стен фигуры людей, уставших от голода. Во время этого поста правоверным мусульманам не позволялось ни есть, ни пить, ни курить, ни любить в течение всего дня — от рассвета до заката.

Лавки были открыты, стучали молотки медников, строители укладывали камни, возводя стену, но все двигалось в каком-то странном, замедленном темпе. Люди надеялись этим ускорить томительное течение времени, приблизить желанный час ночного пиршества.

Иногда встречались женщины, укутанные во множество одеяний, большею частью толстые до того, что даже сквозь складки одежд было видно, как жир колышется на каждом шагу. Яше уже сказали, что, по мнению тунисцев, очарование женщин возрастает вместе с объемом и весом их тел. Краем шали они прикрывали лицо, но выпуклые черные глаза их смотрели дерзко и весело. Рамазан — праздник ночи — был их праздником.

В щели узких улиц, спускающихся к берегу, было видно, как густо синеет море с приближением вечерней поры.

Яша уже подходил к туземному базару, когда послышался выстрел из пушки, возвестивший наступление ночи. Из-за далекого расстояния он показался ему слабым хлопком. Для тех же, кто ждал его с нетерпением изголодавшегося, этот тихий, далекий звук прогремел, очевидно, как труба Джебраила. Яша увидел то поразительное зрелище, которое можно видеть лишь на Востоке в вечерний час рамазана.

Горшечники, медники, сапожники, торговцы тканями, коврами, оружием стремительно закрывали свои мастерские, покидали разложенный на земле товар, прикрывали лотки и, смешиваясь в толпу, бежали, бежали, устремляясь к выезжающим навстречу этой толпе лоткам и жаровням, распространяющим запах жареного мяса, лука, перца, раскаленного жира — запах, которым пропитаны, казалось, все страны ислама.

Разносчики в просторных галябиях сновали в толпе, держа на головах подносы с лепешками, сластями и другой снедью. На жаровнях, наполненных раскаленным песком, готовили кофе, на других жаровнях, смазанных маслом, пеклись тончайшие и сладчайшие блинчики. Перед высокими узкими жерлами печей крутились вертикально установленные вертела с пластами мяса, нанизанными на них. Вдоль стен на корточках сидели люди с гибкими чубуками кальянов. Говор, шум, крики соединялись со звуками музыки, доносящейся из шатров, накрытых коврами. Там, в этих театрах, начиналось представление, продолжающееся всю ночь. Рамазан разрубал сутки на две половины: день — для труда, поста и молитвы, ночь — для пира и наслаждений!

Было уже совсем темно, когда, спустившись по узенькой, уступами круто бегущей вниз улочке, освещенной керосиновыми лампами лавчонок и дешевых харчевен, на углу другой улицы, возле лотка со сластями, над которым горел фонарь, называемый в России почему-то «летучая мышь», Яша увидел вдруг того самого гида, который возил их к развалинам Карфагена. Гид ел горячую лепешку, облизывая жирные пальцы, и беседовал с каким-то маленьким большеголовым мавром в шелковых широченных штанах и в коротенькой безрукавке, расшитой золотыми нитками. Гид вежливо удивился, увидя Яшу, выходящего из проулка.

— Вы отваживаетесь ночью заходить на такие улицы, мой господин, где я даже днем не осмеливаюсь бывать! — сказал он, улыбаясь.

Яша недоверчиво пожал плечами.

— А здесь есть грабители? — спросил он.

— Грабители есть во всем мире, — ответил гид, вытирая пальцы и губы платком. — Здесь, на Востоке, это просто одна из многочисленных профессий человеческих. Там, где есть судьи и полицейские, там непременно есть и воры. У нас говорят: аллах дал зайцу быстрые ноги, но заяц не захотел бегать. Тогда аллах создал орла. Заяц, спасаясь от орла, исполняет волю аллаха. Аллах создает ямы не для того, чтобы в них падали, но для того, чтобы смотрели под ноги. У нас же, в Тунисе, еще жива память о прошлом. Наши предки в течение столетий славились грабежами. Вы ведь слышали, несомненно, или читали, мой господин, что тунисские морские разбойники еще двести — триста лет назад наводили ужас на Средиземное море…

— Вам известно имя Капр-эд-Дин[24]? — улыбаясь, спросил по-французски маленький мавр.

— Как, как? Простите! — Яша наморщил лоб.

— Иначе — Барбаросса, — напомнил гид.

— А! Да, Барбаросса, конечно… — пробормотал Яша, полагая, что речь идет о Фридрихе Барбароссе, и недоумевая, отчего он фигурирует под арабским именем, — Разумеется, про Барбароссу я знаю…

— Я происхожу из его рода, — важно сказал маленький мавр, — меня зовут Абд-эль Хассан эбн Бешир. Я торгую коврами здесь, за углом. Буду счастлив, если вы окажете честь выпить чашечку кофе у меня в лавке.

Поначалу у Яши мелькнуло было несомненно обидное для маленького мавра предположение, что тот приглашает всучить ему втридорога один из своих залежалых ковров. Но что бояться тому, кому нечего бояться? Денег у Яши все равно нет, так что и ковра он, хоть разбейся, никак не купит.

К концу же медленного кофепития, со сластями и неторопливыми восточными разговорами, Яша опасался уже совсем обратного: как бы хозяину темной и узкой лавки, где они сидели на круглых кожаных лепешках перед низеньким столиком, вдыхая пряное благоухание фимиама, не пришло в голову подарить Яше одно из тех бесценных сокровищ коврового искусства, которыми завешаны были стены и устланы полы в этой лавке. И чем бы он стал отдаривать? И что бы делал с таким подарком? Тащить с собой? Отослать в Россию дяде Сереже?

Ни то, ни другое не приходило, по-видимому, в большую, крепко сидящую на широких плечах голову потомка рыжебородого грабителя морей. Абд-эль Хассан эбн Бешир просто-напросто наслаждался этим вечером беседой с любезным и разговорчивым молодым человеком и любовался им, будучи известен среди своих собратьев как большой ценитель мужской красоты.

Глубокой ночью торговец коврами предложил Яше прогуляться по набережной и полюбоваться при лунном свете развалинами башни Капр-эд-Дина, той самой, с которой знаменитый пират высматривал ястребиными глазами паруса купеческих кораблей средь мерцающих лазурных просторов. Извозчик привез их к подножию скалы, на которой высилось круглое каменное сооружение с неровным верхом, будто отбитым ударами исполинских молотков. Вид башни с диском луны над нею был красив, романтичен и очень напоминал какую-то виденную в детстве картинку: не то в толстой книге сочинений Жуковского, не то в каком-то историческом романе Вальтера Скотта…

Они поднялись наверх по обвалившимся каменным ступеням. Яша ахнул при виде серебристой дали, раскинувшейся внизу.

Представления о боге, о рае, о вечности и о таинственных целях бытия должны были впервые возникнуть у человека, стоящего на такой вот скале и глядящего в даль, озаренную серебристым сиянием полнолуния.

Яша почувствовал вдруг робкое прикосновение. Он не придал этому значения, сочтя случайным, но спустя минуту прикосновение повторилось, сделавшись более определенным и настойчивым. Яша отодвинулся от маленького мавра, не зная, как ему поступить.

Все же его спутник был любезен и вежлив…

Яша поблагодарил Абд-эль Хассана эбн Бешира и изъявил желание немедленно отправиться к себе в гостиницу. Абд-эль Хассан эбн Бешир, сложа руки на груди, ответил, что встреча с Яшей наполнила его душу таким благоуханием, которое никогда не утонет в забвении, и предложил Яше спуститься вниз, где ждет извозчик. В течение недолгого пути до гостиницы вдоль шумных и людных улиц, освещенных факелами и лампами, Абд-эль Хассан эбн Бешир задумчиво и грустно читал Яше арабские стихи о любви, переводя на французский язык их смысл, исполненный темного, но волнующего значения…

Он стоял перед раскрытым окном, смотрел на освещенные лунным отражением от стеклянной веранды обломки античной колонны, торчащие посредине гостиничного двора, курил и думал о происшедшем. Его не томило любопытство и не мучило отвращение. Ему было смешно, и он, посмеиваясь про себя, восстанавливал в памяти подробности этой, во всех других отношениях крайне интересной, поездки. Для хозяина ковровой лавки это происшествие, наверное, не казалось смешным, и Яша впервые понял, какие неодолимые пропасти подчас разделяют людей. Даже страсть может превратиться в глухую стену непонимания, если они по-разному представляют себе ее…

Но все же это было очень смешно, и он подумал тут же о могуществе смеха, которым завершается все. Самые великие речи, самые возвышенные стремления и надежды становятся смешными со временем. Смех, как песок пустыни, заметает развалины былой скорби, былой горделивой славы…

А может быть, и сам смех есть не что иное как развалины пережитых страданий?

16

На море не бывает развалин.

С морем ничего не происходит, и ничто не меняется в вечном лике океана. Волны движутся с востока на запад и с запада на восток, повинуясь пассатам. Течения пересекают его по своим направлениям, возникая из ничего и уходя в ничто. Грозы, штормы, тайфуны рябью проносятся над ним, землетрясения сотрясают его дно, рождая цунами. Но волны проходят, ураганы отправляются сокрушать города, а океан остается прежним.

По-прежнему рождается узкою блесткой луна и сначала бежит от солнца, наливаясь светом, превращается в яркий небесный фонарь, затем, будто опомнясь, начинает бежать навстречу солнцу, с каждым днем убывая в свете, чтобы окончательно растаять в лучах восхода.

Земля то и дело выбалтывает свои тайны, океан погружает их в вечное молчание. Волны ничего не скажут и ничего не откроют глядящему в них.

Моряк должен смотреть в небо, ибо там, среди звезд, проложен путь корабля. Шкипер, путающий Венеру с Вегой, доведет свою посудину до первой скалы.

Берега и буруны опасны невеждам. Но если капитан знает навигацию, а матросы — работу, если корабль в открытом море, а под ним глубина, то пусть его швыряет как скорлупку, пусть лупят его волны, он — невредим, он доберется до порта.

В Индийском океане «Кунигунд» попал в шторм. Четыре дня их носило, кидая с волны на волну, над двухмильной глубиной. Ветер рвал снасти, волны захлестывали палубу, рев бури заглушал стук машин. Команду укачало. Несколько человек отравились протухшей бараниной и валялись без сознания в блевотине. Другие сидели в кубрике, бессмысленно глядя перед собой. Боцман и помощник капитана били их, бранясь отчаянными морскими ругательствами, — они только мотали одурелыми башками, не отвечая и не сопротивляясь, уже готовые ко всему и примирившиеся со всем. В эти четыре дня выстаивая сумасшедшие вахты, видя сквозь ревущую мглу неизменную фигуру с квадратными плечами в клеенчатом плаще с капюшоном — капитан Чейз почти не выходил из рубки все эти дни, — понял Заврагин, почему люди становятся моряками. Понял не разумом — разум отказывался выносить суждение об этом, — а чем-то иным, стоящим выше рассудка и логики. Он понял, как можно одновременно ненавидеть и любить бурю, бояться и радоваться, умирать от усталости и жаждать работы. Это было то самое чувство, которое инстинктом понимают дети и которое покидает взрослых людей, заменяясь осторожностью, робостью, рассудительностью и желанием покоя.

Четыре дня старый, скрипучий пароход, годный только на слом, упрямо рассекал волны, борясь со стихией, тащил в своих недрах египетский хлопок в Китай. И в эти четыре дня разноязычная команда его была разделена на две части: одна полюбила море, другая навсегда испугалась его.

К концу четвертого дня ветер начал стихать. Ночью еще качало, но к утру лишь кое-где гребни волн белели пеной. К вечеру стало совсем тихо. Пароход шел ровно, волны ласково плескались о борт. Дым из труб поднимался круто вверх и, окрашенный закатом, растворялся далеко позади.

Заврагин не обернулся на шаги, но по запаху дорогого табака понял, что за спиной его — Чейз.

Оба стояли молча.

Еще в первые недели плаванья решил и твердо установил для себя Володя, что Чейз и оба его помощника вместе с лживым и хитрым боцманом-ирландцем стоят по ту сторону черты, разделяющей человечество на два непримиримых клана, что искать их дружбы незачем, они — враги, беспощадные, непреклонные, от начала времен и до конца их. Но теперь, после шторма, нечто новое вошло в эти простые и ясные мысли. Слыша за спиной сопение Чейза, Володя невольно напрягал волю, борясь с растущим чувством симпатии к этому человеку, умеющему противостоять бурям.

Он не догадывался, что Чейз испытывает такие же чувства к нему и тоже борется с возникшей в душе приязнью. Льюэшоу — славный малый, Чейз признавал это, но иностранец, социалист, смутьян, имя которого, по неписаному морскому закону, капитану следовало внести в черный список, хранящийся у начальников тех портов, куда заходят британские суда. Чейз молча курил и думал. Левашову было слышно; как постукивает о крепкие капитанские зубы мундштук старой, хорошо обкуренной трубки.

— Курс? — отрывисто спросил капитан наконец.

— Норд-норд-ост, сэр! — ответил Володя.

— Ближе к осту!

— Да, сэр!

Володя повернул штурвал, беря на одно деление ближе к востоку. Штормом их отнесло далеко на юг, теперь они, сокращая путь, шли на север, мимо рифов и узостей морей Саву и Банда, рассчитывая таким образом, обогнув Целебес, Филиппины и Формозу, выйти к устью Янцзы. По карте это будет круто вверх.

А почему вверх?..

Давным-давно, еще в прошлом столетии, только что принятый в гимназию мальчик, которого звали Володя Заврагин, перевернув карту, с восторженным любопытством рассматривал удивительные, ставшие вдруг незнакомыми, волшебными, очертания материков. Обращенные севером вверх, они свисают застывшими потоками. Как будто кто-то плеснул краску на глобус, и она, густея, медленно растекалась по нему, застывая по пути… Но если повернуть глобус кверху югом, они становятся похожи на пламя костра, полыхающего на ветру. Словно огромные языки огня поднимаются к небу, рассыпая искры островов над собой. Как красивы изумительные очертания Азии, когда она обращена югом вверх! Со странным, новым чувством смотрел он таким образом на землю, как на новую, удивительную планету, на новый мир, который еще надо открыть и понять.

Кто и когда решил, что карта должна быть повернута севером вверх? Чья воля решила это? Почему человечество покорно и без споров приняло эту волю? Учитель географии, к которому он обратился в гимназии с этим вопросом, так и не смог сказать ничего вразумительного. Он что-то говорил про Полярную звезду, про Солнце и Луну, про удобство ориентироваться по ним в Северном полушарии, но в чем заключается это удобство — объяснить не сумел, а может, и не считал вопрос лопоухого мальчугана заслуживающим серьезного размышления. Он качал головой и пожимал плечами, удивляясь, как этакая чепуха могла прийти гимназисту в его стриженую голову?

Володя же с той поры стал испытывать мир сомнением, с каждым днем находя все больше поводов для несогласия с его установками.

Между тем смеркалось. Закат погас, утонул в волнах тоненький серпик молодой луны. Только звезды да фосфорический блеск теплых вод, рассекаемых пароходом, светили теперь морякам.

Чейз раскурил новую трубку и шагнул вперед, став рядом с рулевым. Постояв несколько секунд молча, он протянул руку и, указывая на сияющую точку среди множества других сияющих точек в густо-синем, почти черном ночном небе, назвал ее:

— Ригель.

Володя не сразу понял, что это название звезды, а Чейз между тем показал на другую точку и назвал ее новым именем. Так он неторопливо прочертил замысловатую линию, останавливаясь на звездах, служащих вехами путешествующим по морям и пустыням. Закончив, он толкнул Володю локтем и буркнул ему:

— Повтори!

Володя попытался, но не сумел повторить.

— Смотри!

Чейз отстегнул цепочку часов. Тыча трубкой в небо, показал звезду, четко выговаривая ее название, и больно хлестал Левашова всякий раз цепочкой по шее.

Так учили на море испокон веку. Так учил Чейза старый контрабандист — капитан Шендиш, окончивший дни в каторжной тюрьме на Соломоновых островах, попавшись на грузе опиума-сырца, который он вез в Сан-Франциско из Сиама. Чейз, будучи в то время третьим помощником, отделался шестью месяцами, дав себе слово в будущем обходиться только такими нарушениями законов, которые наказываются штрафами.

— Повтори.

Голос Чейза прозвучал жестко и настойчиво. Злясь на боль от ударов, на непрошеное ученье, Володя, к полному своему изумлению, повторил одно за другим названия звезд, необходимых навигатору.

Чейз молча курил. Потом ткнул трубкой, указывая на звезду, и спросил:

— Что это?

— Спика, сэр!

— Ладно… — буркнул Чейз, отходя.

Вглядываясь в небо, Володя мысленно повторял про себя: «Ригель, Бетельгейзе, Процион, Регул, Кастор, Капелла, Алголь…»

Невольно почувствовал он благодарность к этому сильному, нелюдимому человеку, заметившему и выделившему его изо всей команды, этой разноликой толпы трезвенников и пьянчуг, трудяг и ленивых обормотов, жадюг и расточителей, простачков и хитрецов, обреченных сидеть в этой горячей железной коробке, мотающейся по ласковым и хищным южным морям.

А может быть, капитан Чейз и не выделял его, а стоящему у руля вахтенному матросу ради дела полагалось знать это все? Может быть, с ним поступали правильно, ставя к рулю, но платя ему, как юнге, половину тех денег, которые причитаются рулевому? Спросить было некого. Володя заметил, что моряки не любят расспросов, не уважают расспрашивающих. На море объяснять и растолковывать не принято. На море надо самому уметь видеть и понимать увиденное. Моряков не лелеют, не пестуют. Они вырастают сами, как колючие травы среди угрюмых камней, без жалости к себе, пробивая свою дорогу…

Но почему, в таком случае, на тех вахтах, которые он стоял с помощниками капитана, ничего подобного не случалось? Почему они не показывали ему звезд, не учили, как замерять высоту солнца над горизонтом, а только приказывали держать то или иное направление по солнцу? Чейз не только приказывал, но при этом кратко и как бы нехотя объяснял, почему надо делать то или иное.

С тех пор он стал с нетерпением ждать вахту с капитаном, ждал нового урока, каждый раз сомневаясь в такой возможности. И в самом деле, Чейз не спешил. Посреди океана, под звездами человек невольно чувствует себя живущим в вечности, а в вечности не спешат. Каждый раз, глядя на молчаливого Чейза, Володя думал: ну вот и все, прошла охота у Чейза учить его. Передумал, или настроение изменилось…

Но Чейз, по-видимому, не умел менять решений. Помолчав, все так же холодно, равнодушно, начинал подбрасывать ему что-нибудь из той мошны, где хранил и опыт, и знание — единственные сокровища, которые человек может считать своими. Богатства, которые ни украсть, ни расточить нельзя!

Помощникам учить Володю не приходило в голову. Вахты с ними протекали скучно. Хотя второй помощник, вытянув в самом начале у него признание в том, что он анархист, заводил время от времени длинные политические разговоры, но так как Володя плохо понимал по-английски, а помощник так же плохо владел французским, эти собеседования оказывались лишенными реального смысла. Из того, что сумел понять, Володя сделал вывод, что помощник — пустой, недалекий человек, случайно увлекшийся социализмом просто потому, что тот подвернулся ему под руку. С таким же энтузиазмом он мог увлечься чем угодно — от крайнего индивидуализма до мрачной религии иеговистов.

В душе его не было ни настоящей любви к людям, ни того хотя бы сочувствия, которое возникает при подлинном стремлении к переустройству мира. Любая схема могла бы свободно улечься в ней. Поняв это, Володя потерял интерес к его болтовне. Несколько раз отвечал невпопад. И помощник постепенно перестал рассуждать, досаждая вместо того мурлыканьем всевозможных мотивчиков, которыми он скрашивал свою неутолимую скуку.

Первый помощник никогда ничего не говорил, не спрашивал, не пытался рассказывать сам. Вахты с ним проходили в гробовом молчании. С ним было легко. Он не мешал думать.

И Володя думал, время от времени поглядывая на освещенную картушку компаса и снова обращая взгляд в бесконечную фосфоресцирующую даль, через которую медленно тащилась старая калоша, гордо именуемая «Кунигунд». Старая калоша — Земля, с ее многолюдной, разноязычной командой, тоже тащилась через бесконечные дали.

Где-то бунтовали, где-то дрались, яростно спорили, наслаждались и веселились. А вокруг были бездны и звезды…

17

В вокзальном киоске были только финские и шведские газеты.

Почтовым поездом должны были привезти «Новое время», но питерские поезда последнее время ходили неаккуратно. Их подолгу задерживали на границе. Вылавливали государственных преступников…

«Этот господин в белых валенках и шапке с ушами ждет, по-видимому, русских газет», — решил финн-киоскер. Здесь, в глубине великого княжества, русских было немного. Порывшись в непроданных газетах, он извлек оттуда старый номер, напечатанный русским шрифтом, и протянул господину.

Тот поначалу заинтересовался:

— Ну-ка, ну-ка! Что это за «Оттуда»? Покажите… — Но, пробежав взглядом заголовки, рассмеялся: — Н-ну, комики!.. Нет, премного вам благодарен! — и вернул газету.

Нет так нет. Киоскер бросил газету в кучу старья. Сегодня или завтра придет хозяин картонажной мастерской и оптом заберет всю ту бумагу, чтобы превратить ее в кучу веселых и ярких рождественских коробочек с подарками для детей, забавных и страшных масок, ракет и хлопушек. И все политические страсти, слухи и сплетни, восхваления и обличения, угрозы, намеки, пророчества, потоки лжи, крупицы истины, никому не нужные сообщения, никого не волнующие призывы — весь этот гомон болтливых базарных зазывал, уложенный в узкие столбцы статей, уже на этой неделе превратится чудесным образом в детский радостный крик, в восторженное сияние глаз, в рукоплесканье и смех. Все в конечном счете обращается к добру в этом мире. Вот и газета, не понравившаяся русскому господину в белых валенках, пройдя через чан с клейстером, окажется желанной и нужной множеству ребятишек…

Размышляя об этом, киоскер неторопливо закурил трубку и, глядя вслед русскому господину, медленно идущему по пустынному перрону, решил, что надо спросить у него, какие именно газеты хочет он получать, и наперед оставлять их для него. Ведь эту русскую газету он не захотел даже посмотреть повнимательней. Рассмеялся и бросил.

И действительно! Пожалуй, это была единственная газета, статьи и вести которой его совершенно, ну нисколечко не интересовали!

Дойдя до конца перрона, Ленин остановился, глубоко засунул руки в карманы длинного теплого пальто. Мороз был несильным. Шел мелкий редкий снежок, но небо на западе уже прояснилось, и солнце, просвечивая сквозь искры снежинок, широко открывало даль. Если б поезд шел, он был бы виден задолго до прибытия.

Сколь ни мало Ленин держал в руках эту газетку с дурацкими спиритически-духовидческими заголовками, цепким журналистским глазом он успел отметить и непомерно большой (для такой газетки!) тираж, и то, что газета эта — ежедневная!

Подумать только: ежедневная газета с известиями из загробного мира!

Ленин пожал плечами. Что же это, братцы, творится в русском обществе?

Еще в Лондоне Горький рассказывал ему про повальное в последнее время увлечение всякими религиозными сектами, теософскими, антропософскими, спиритическими, духовидческими и прочими кружками, в которых не только столы вертят уже, но издают книги, переводя со всех языков, устанавливают какие-то фантастические связи с йогами, ламами, колдунами и ведьмами, и вот пожалуйста — ежедневная газета!

Откуда вдруг такая тяга к бесам и духам, к мертвечине и чертовщине? В чем причина?

Поражение революции?

Реакция?

Естественное следствие отчаяния, охватившего слабых и изверившихся в революции людей, потерявших силу к борьбе и пытающихся в чем-то ином отыскать утраченный смысл жизни?

И поражение, и реакция, и отчаяние несомненно играли в этом деле свою подсобную роль, но суть была не в них.

Суть в неторопливом, медлительном, но неуклонном и настойчивом наступлении старого, умного и умелого врага — субъективного идеализма, отказавшегося от поэтического мистицизма былых времен, полностью принявшего в обиход методы и терминологию своего противника. Он шествовал не в халате мага, расписанном иероглифами, а в сюртуке профессора, изъяснялся не ассирийско-халдейскими символами, а вполне современным научным языком.

Ученые, разгромившие своими вторжениями в тайны природы наивную веру в религиозные предания, не узнавали врагов в почтенных собратьях, говорящих на их собственном языке, готовых признать их открытия и на этом основании требующих в их высоком ученом мире места, кафедр и учеников.

За ними стояли тени Канта и Юма, Беркли и Фихте, Гегеля и Шопенгауэра. Они опирались на скептицизм и на здравый смысл. Слово «бог» заменяли термином «разум», вместо «дух» говорили «энергия».

Но, возвращаясь в массы, благодаря тому же здравому смыслу, «разум» снова превращался в «бога», «энергия» становилась «духом», а за ними, шелестя белыми и черными крылышками, летели сонмы ангелов и чертей. Ибо, рассуждал здравомыслящий скептик, если есть бог, значит, есть и все присущее ему. Что это за бог такой с усеченными природой правами?

На смену старым разговорам о богоискательстве идут теперь новые — о боготворчестве, даже о богостроительстве.

Жалкий страх перед жизнью без религии. Как будто человечеству вечно нужна вера в какую-то сказочку, хотя бы и научно-философскую. Как будто люди не могут, не смеют, не должны прямо и смело смотреть в лицо правде.

Спору нет, всякая кроха правды достигается в тысячекрат большим трудом, чем любое положение веры, но только правда имеет значение и смысл для человеческой жизни.

Правда как цель, правда как смысл, правда как метод — должны лечь в основу философии большевизма! Иного пути нам не дано!

В дни революции об этом как-то не приходилось задумываться, но теперь, когда борьба перемещалась в иные уровни политической жизни… Даже среди близких ему людей не все понимали, как важно сохранить принципиальность в идейных вопросах. Некоторые считали, что в темной, неграмотной, забитой России, половина населения которой жила в такой невероятной глуши, где люди боялись даже тележного скрипа, поле орали сохой, печи топили по-черному, одевались в домотканую ряднину, верили в домовых и леших, компромисс с религией можно было бы оправдать.

«Людям надо во что-то верить! — говорили они. — Люди не в состоянии принимать жизнь без веры во что-то такое, что возвышалось бы над пустой обыденностью. Стремление к истине, как ведущая сила существования, доступно не всем. Необходимо найти что-то равноценное вере в бога и столь же доступное простому русскому человеку». Другие, заботясь об интеллигенции, утратившей веру, спешили предложить взамен религиозных суеверий наспех сработанные суеверия научные. Но даже архинаучные суеверия остаются суевериями, отдаляют людей от правды, в познании которой и состоит смысл человеческого существования…

Поезд наконец показался.

Дубровинский — «Иннокентий» — еще издали увидел Ленина. Охваченный беспокойством, спрыгнул на ходу, не дождавшись остановки, и быстро подошел. Ленин, улыбаясь, протянул руку.

— Владимир Ильич, зачем вы ходите на станцию? — упрекнул Дубровинский, здороваясь.

— Ничего, здесь спокойно!.. — ответил Ленин.

— Нет, не обнадеживайте себя! — сказал Иннокентий, сходя с перрона и оглядываясь. — Сейчас не шестой год! Все меняется, Владимир Ильич! Вот это приказано размножить для финской полиции… — Он дал Ленину маленькую, размером в визитную карточку, книжечку, сложенную гармошкой, — пособие для филеров. Она содержала десятка два фотографий. На первой же странице Ленин узнал свой портрет, правда старый, еще «искровских» времен, с длинной бородкой.

— Не узнают! — покачал головой Ленин, имея в виду упорное нежелание финской полиции узнавать русских революционеров по фотографиям, рассылаемым охранкой.

— Это может быть до поры до времени! — возразил Иннокентий. — Ходят упорные слухи, Владимир Ильич, что правительство введет войска в Финляндию. Стало быть, и агенты охранки, и прочие прелести…

— Вот как? И что же, эти слухи подтверждаются реальными фактами?

— Во-первых, на границе полным-полно казаков. И все новые эшелоны прибывают. Это я сам видел. Во-вторых, есть верные сведения, что министерство внутренних дел секретно запрашивало правительства Швеции и Норвегии, как они отнесутся к тому, что русские войска будут введены в Финляндию. Те якобы не возражают, попросили только их загодя предупредить…

Ленин внимательно выслушал Дубровинского и некоторое время шагал молча, глядя на гладкую, укатанную дорожку.

— Вряд ли! — сказал он наконец. — Конечно, нет такой глупости, на которую наше правительство не было бы способно, но эта, мне думается, превосходит его возможности. Не осмелятся! Казаков перевели по двум причинам, вполне понятным. Казак в сущности мужик. И когда его гонят усмирять мужика же, он может задуматься в нежелательном для царского правительства направлении… Казачество пока главная их опора. Поэтому их стараются держать поближе к Питеру. Рабочие — другое дело… Вторая причина — желание напугать финский сейм возможностью оккупации. Для того же и секретные запросы к шведам. Зная, что шведы немедленно раззвонят об этом! Задача, по-видимому, запугать, лишить воли — и как альтернативу — предложить усилить репрессии против русских революционеров. Подчинить финскую полицию охранке. Вот это уже реально… Но и для этого нужно хотя бы какое-то время!

— А вы знаете, что и в Гельсингфорсе, и в Або уже полным-полно русских шпиков? В Куоккале они уже открыто хозяйничают!

— Здесь пока мы их не видели!

— Будут и здесь!

— Ну, посмотрим! Пока здесь можно держаться. Как вы с Богдановым? Ладите? — спросил он вдруг, резко меняя тему.

Дубровинский пожал плечами.

— Александр Александрович удивительно эрудированный и образованный человек всесторонне…

— Сие нам известно. А все же?

— Работать с ним приятно, конечно, но бывают несогласия. Вот прямо на днях… Из-за того материала, который мы с вами решили не давать. Смотрю — стоит в номере. Как так? Оказывается, он его слегка поправил, по существу ничего не изменил и — тихой сапой! Я, конечно, — прочь! Два дня не здоровался, не разговаривал, в глаза не смотрел. Туча тучей!

— Да, тучей ходить он умеет! Сие нам тоже ведомо… — сказал Ленин. — Не знаете, пишет он свою философию?

— По слухам, отправил в издательство рукопись. Не знаю, что уж он там написал…

— Можно догадаться… — Ленин нахмурился. — Ну что ж, почитаем!

Дубровинский промолчал, думая, как начать разговор о том главном, ради чего он и приехал сегодня, что явится, в этом сомневаться не приходилось, сильным и болезненным ударом для Ленина.

— Почитаем… — повторил Ленин задумчиво. — Если живы будем… — добавил он, поглядев на Дубровинского, и улыбнулся грустно: — Как думаете, товарищ Иннокентий, доживем?

Дубровинский вздохнул:

— Есть одно важное дело, Владимир Ильич!..

— Какое — догадываюсь! — отозвался Ленин.

— Надо вам уезжать, Владимир Ильич!

Ленин снова долго молчал. Потом глухо проговорил:

— Это пусть решает ЦК!

— В том-то и дело, Владимир Ильич, что ЦК уже решило вчера. Ваш отъезд признали необходимым. А без вас оставлять здесь редакцию нецелесообразно. Значит, «Пролетария» тоже за вами! За газетой охотятся, придется бегать, а много ли на бегу сделаешь!

Долго шли молча.

— Да, на бегу не поработаешь, — хмурясь, сказал наконец Ленин. — А в газете сейчас всё!

— Всё, — согласился Дубровинский.

Для разрозненных партийных организаций, теряющих связи, предаваемых впавшими в отчаяние руководителями, оставляемых разуверившимися в победе, раздираемых противоречивыми мнениями, утрачивающих ориентацию и цель, не видящих ясно пути в нарастающей мгле, газета «Пролетарий» — Ц. О. бюро фракции большевиков — была единственной силой, осуществляющей общее руководство, скрепляющей партию.

В условиях наметившегося развала, идейного и практического разброда, отхода многих профессиональных революционеров от политики, среди все более настойчивых голосов, призывающих к ликвидации РСДРП и к созданию на ее развалинах совершенно новой рабочей партии явно соглашательского толка, другой возможности удержать позиции у большевиков не было.

Для Ленина и Дубровинского это было очевидным. Поэтому они не стали обсуждать эти вопросы, а сразу перешли к делам практическим. Завтра в Гельсингфорс съедутся товарищи, остающиеся в России. Сразу же после совещания, которое состоится на конспиративной квартире, этим же вечером Ленин должен будет выехать в Або, где его встретят на вокзале два проверенных товарища — финский большевик Вальтер Борго и швед Лингстрем — «очень хороший парень», как сказал Дубровинский. Им поручено переправить Ленина в Швецию. Из Або в Стокгольм, по пути, пробитому ледоколами, пароходы ходили регулярно всю зиму.

Следом за Лениным из Петербурга в Стокгольм переправят Надежду Константиновну. Богдановы присоединятся к ним уже в Женеве, а Дубровинский задержится на некоторое время, чтобы выпустить очередной номер, а затем тоже переедет туда.

— Значит, опять Женева!.. — сказал Ленин.

— А что делать, Владимир Ильич? При нашей бедности… Карпинский предупрежден. Бумага будет. Типография прежняя. Что поделаешь, другой нет…

— Кузьмиха! — Ленин засмеялся. — Опять она! Куда от нее денешься! Эх, как все это безнадежно знакомо! — вырвалось у него с тоской. — Но вы правы, податься больше некуда…

— Некуда, некуда, Владимир Ильич.

— Ну что ж… Надо ждать. Терпеть. Ничего не поделаешь!.. — Ленин некоторое время шагал молча. — Ну до чего же не хочется уезжать из России! — воскликнул он. — Чертовски жалко уезжать! — добавил он минуту спустя.

Как никогда близко подступила к нему в этом декабре опасность.

Решение ЦК о его немедленном выезде из России потому и было принято в срочном порядке, что незадолго до этого охранному отделению устно и тайно было приказано принять меры к немедленному уничтожению лидера фракции большевиков партии русских социал-демократов тридцативосьмилетнего Владимира Ильича Ульянова — Ленина — Иорданова — Ильина — Карпова — Мейера — Рихтера — Чхеидзе, нелегально проживающего на территории великого княжества финляндского. Товарищ министра внутренних дел Макаров на секретном совещании с начальником петербургской охранки Герасимовым и председателем «Союза русского народа» доктором Дубровиным предложил им продумать надежные варианты. Поскольку ни арест, ни суд, ни заключение в крепости, ни каторга не были, как он сказал, «надежными средствами для пресечения разрушительно-вредоносной деятельности этого господина».

«А с его исчезновением, — продолжал он, — партия социал-демократов немедленно распадется на разобщенно-враждующие группы. У меня имеются точные сведения относительно противоречий среди их вожаков. Как только мы устраним Ленина, все немедленно распадется! А развал партии социал-демократов, господа, по нашему глубокому убеждению, неминуемо окажет разрушительное влияние и на другие антиправительственные коалиции. Послужит делу сближения и объединения русских людей вокруг трона государя императора…»

«Будем искать, ваше превосходительство! — пообещал Герасимов. — А уж когда отыщем, найдем и средство, как управиться с ним…»

Не сам этот разговор, конечно, происходивший интимно и тайно и не вышедший за пределы трех Александров, в нем участвовавших, но действия, последовавшие за ним, явные признаки начавшейся большой охоты, показали Центральному Комитету, насколько реальна опасность, грозящая Ленину.

После совещания в Гельсингфорсе последним поездом он выехал в Або. Там на вокзале его должен был встретить Вальтер Борго, знавший его в лицо. Ему поручено было провести Ленина к себе на квартиру, передать ему там паспорт, деньги и билет на пароход. Чтобы не рисковать на пристани, где полным-полно всякого рода полицейских ищеек и осведомителей, решено было, что Ленин вместе с Борго и Лингстремом переберется на один из островов по пути следования парохода. Как это делают рыбаки с островов, направляющиеся в Стокгольм, они поднимут сигнал с просьбой пароходу взять пассажира. Пароход остановится, и Ленин взойдет на борт, минуя таможню и проверку документов. Проверка в Швеции была уже не так опасна.

Паспорт для него был куплен подпольный и вполне надежный. Финн — повар по специальности, отправившийся на поиски счастья, был вполне обыкновенным явлением в те времена. Лесорубы стремились в Канаду, каменотесы — в Америку. Повар, нетребовательный по части условий, вполне мог надеяться отыскать себе счастье в Европе…

Еще в Гельсингфорсе на вокзале Ленин почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Входя в поезд, он углом глаза заметил, что два человека, все время маячившие близ него, сели в тот же вагон. Он прошел в следующий вагон, будто ища место получше, благо вагоны были заполнены до отказа; найдя себе место, сел, надеясь, что ошибся. Но секунду спустя знакомые фигуры появились в вагоне и, устроясь неподалеку, стали делать вид, будто совсем на него не смотрят. Дело было знакомое: его обнаружили, но, зная враждебное отношение финнов к русскому полицейскому сыску, брать не торопятся, предпочитая «висеть на хвосте».

Бросив в сетку свою сумку, Ленин откинулся назад и сделал вид, что дремлет. Он сидел так, надвинув шапку на лоб, не шевелясь, не оглядываясь, ничем не выдавая того, что слежка им замечена. Поезд быстро катил от станции к станции, от фонарей к фонарям, разрывающим тьму, снова и снова ныряя во мрак густых лесов. Важно было, чтобы шпики поверили в его спокойствие, привыкли к нему, утратили профессиональную сообразительность и остроту чувств. И, не видя их за спиной (он нашел в себе силы ни разу не оглянуться!), он ощущал, почти физически чувствуя, как они обмякают, как ищут спиной или плечом опору, как борются с дремотой, вызываемой монотонным стуком колес.

Прошел час, протянулся второй, третий… После Сало так и не пошевельнувшийся Ленин напряженно считал станции.

Ошибиться было нельзя. Ошибка означала неминуемый провал.

Поезд замедлил ход. За окном поплыли тусклые фонари станции Литтоис. Это была последняя остановка перед Або. Поезд остановился. Послышался третий звонок, паровоз загудел, вагоны дернулись, поезд тронулся.

Стремительно, как сонный пассажир, вдруг сообразивший, что это его станция, Ленин вскочил с места, схватил сумку и бросился к двери. Рванул ее и выпрыгнул на ходу, больно ударясь пятками о землю, стремительно летящую под ногами. Он пробежал несколько шагов, удерживаясь от падения. Успел увидеть, что из распахнутой двери вагона высунулась темная фигура, обвисая на поручнях, но прыгнуть не решилась. Поезд шел уже довольно быстро.

Помня по карте, что где-то здесь должно проходить шоссе, Ленин тропкой свернул направо и минут через пять выбрался на широкую укатанную дорогу, ведущую к Або.

Ночь была темная, но звездная, а за вершинами высоких сосен далеко на севере мерцали, разливаясь по небу, полярные сполохи, слегка освещая заснеженную землю. Вокруг царила мертвая тишина, какая бывает на севере в морозные безветренные ночи. Шаги Ленина далеко разносились в этой тишине. Идти было легко, хотя мороз и пощипывал скулы, холодил плечи и грудь, забираясь под воротник. Все еще ощущая боль в ушибленных пятках, шел быстрым, легким шагом, закинув за спину сумку с рукописями и наспех собранными вещами первой необходимости.

Пахнуло дымом. Слева остался чернеющий окнами крестьянский хутор. Там уже спали, утомясь за день работой, а может, экономя керосин… Лениво и беззлобно пролаяла собака. Идти до Або предстояло около десяти верст. Он рассчитывал, что в маленьком городе сумеет без особого труда по адресу отыскать квартиру, где его ждут…

За небольшим пространством расчищенной под поле земли однообразно и мрачно тянулся угрюмый лес, сливающийся во мраке в сплошную темную массу. Волнение его улеглось.

Он сознавал, что только что пережил огромную, страшную опасность, но теперь она вся, целиком была в прошлом со всеми своими неосуществившимися возможностями и последствиями. О ней уже не стоило думать.

Шагая, он думал о будущем, пытаясь постичь и предугадать его не в ближних пределах, которые были ему ясны, а в тех необозримых далях, ради которых он жил и боролся, отдавая в последние семнадцать лет все время и все свои силы этой борьбе, настойчиво требуя от своих соратников той же беззаветной самоотдачи.

Революция кончилась поражением.

Волна революционных настроений пошла на спад, и спад этот будет еще продолжаться некоторое время. Быть может, год или два… Затем еще несколько лет реакция будет торжествовать победу, пытаясь покончить с революционными настроениями, и будет, подавляя, одновременно стимулировать их. Ибо подавление стимулирует протест. Сжимающий пружину усиливает ее энергию. Поскольку рабочие — единственный класс, не получивший в результате этой революции ничего, именно в рабочей среде начнется новый революционный подъем. Разрушение общины, начатое Столыпиным, вызовет недовольство беднейших крестьян — деревенского пролетариата, для которого правительственные реформы означают дальнейшее разорение…

Главное сейчас — сохранить партию! Сохранить основные принципы и традиции… Партия переживает тяжелейший период! Крушение надежд не проходит бесследно. Из нее будут уходить все, кто отчаялся, обессилел, потерял волю к победе, кто не умеет, не может ждать. Не допустить развала! Не допустить! Пусть немногие, пусть, пусть! Останутся сильные! Верные до конца! Партия будет постепенно пополняться за счет молодежи. Выздоравливая, будет крепнуть…

Сегодня на совещании в Гельсингфорсе Ленин сказал, что, по его мнению, нового подъема революционного настроения масс России надо ждать лет через десять. «Через десять лет? — думал он теперь. — Процесс может идти быстрее или медленнее… Самодержавие может приспособиться к нему, тормозя и оттягивая свое крушение. Оно не могло предотвратить его, крушение неизбежно исторически, но оно могло замедлить ход истории, отделываясь уступками, подачками, обещаниями. И тогда революционная ситуация отодвинется на десятки лет, перейдет в наследство к новым поколениям революционеров…»

А дорога все тянулась, тянулась, однообразная, темная, пустынная, будто ведущая в бесконечность…

Но вот за поворотом внезапно замерцали огни городских фонарей. Шоссе влилось в город, растекаясь в протоках улиц. Окна домов были уже темны, на улицах пусто и так тихо, что слышно было, как в далеком порту стучит какая-то паровая машина. Наконец послышалось цоканье подков. По боковому переулку медленно, никуда не спеша, ехал ночной извозчик. Ленин остановился, ожидая его. Как сказать по-фински адрес Борго, он помнил твердо.

Полчаса спустя Борго уже стучал в оконце маленького домика, где спал пожилой финн, мечтавший накопить достаточно денег, чтобы выкупить дедовскую ферму близ Ювяскюля, на самом берегу прекрасного озера Пяйянне. Еще десять минут спустя он уже запрягал резвую лошадь в свои прочные и легкие сани, благословляя докторов, которые ездят по ночам к далеким больным и дают этим заработок беднякам…

До парохода оставалось кое-какое время.

Добравшись до Паргаса, они рассчитались с возницею, а сами по льду перешли на остров Кирьяла. Сонный хозяин постоялого двора раздул огонь в очаге, повесил над углями котелок с водой для кофе. Ленин и Лингстрем сели за стол, а Борго побежал в поселок искать надежного проводника.

Чтобы сесть на пароход, надо было перейти на другой остров — Драгсфиорд. Возле него проходила трасса, пробитая ледоколом.

Кофе был крепкий, душистый, обжигающий губы. Хозяин, не спрашивая, налил гостям по второй кружке, поставил на стол оловянную тарелку с подогретыми калекукко. Два сына хозяина, оба высокие, рыжеватые, как и старый Фредриксон, с любопытством разглядывали гостей хмельными светлыми глазами. Они только что заявились с развеселой пирушки.

Борго вернулся расстроенный: проводника не нашел. Лед слабый, люди боятся идти. Можно провалиться, а это верная гибель. Борго предлагал заплатить вдвое и втрое — не хотят.

Фредриксон, понимавший по-русски, слушал их, сочувственно качал головой. Ждать еще неделю, пока лед окрепнет, опасно. Стражники, пограничники, шпики — мало ли кто мог наведаться за это время, потребовать у Фредриксона сведений о приезжих… Идти так, по направлению, самим, без провожатых — тоже рискованно. Островов кругом — множество. В шхерах легко заблудиться, выйти совсем не туда.

Выручил старший сын Фредриксона. Он вдруг хлопнул по плечу Ленина и, обратясь к Лингстрему, сказал по-шведски, что они с братом могут провести их на Драгсфиорд.

Старый Фредриксон заворчал на них, но они вместе с братом обернулись к нему, весело убеждая отца, что они знают, мол, что делают!

До Драгсфиорда было около трех верст, большей частью морем, по льду. Лед поскрипывал, похрустывал, временами даже казалось, что гнется, но держался. Братья Фредриксоны шли впереди, как по компасу.

Шли около часу, затем лед перестал пружинить, ноги заскользили по обледенелым голышам каменной отмели, а впереди возникли, вырастая из мрака, черные скалы острова Драгсфиорд. Успели как раз вовремя, чтобы зажечь и поднять на мачте сигнальные фонари с просьбой взять пассажира. Вдалеке уже блестели огоньки идущего парохода.

Заметив сигнальные фонари, пароход загудел и замедлил ход. Трасса, пробитая ледоколами, была все-таки далековата от острова — саженей двести. Когда они втроем подходили к пароходу, смерть еще раз показала зубы, не желая так просто отпустить от себя. Льдина, на которую ступил Ленин, направляясь к веревочному трапу, спущенному с высокого борта, вдруг круто пошла вниз, погружаясь под его тяжестью, он перескочил с нее на кромку, но лед, видно, и впрямь был непрочен — подломился, мягко опускаясь в глубину. Еще бы миг — и перевернувшаяся льдина накрыла бы его в холодной и темной воде. Лингстрем вскрикнул. Борго кинулся помочь, но Ленин видел: не успевает.

«Эх, до чего же глупо приходится погибать!» — мелькнуло в мозгу, в то время как тело, руководимое каким-то четким инстинктом, сделало именно те движения, которые необходимы были для спасения. Мгновение — и он стоял возле трапа, на колеблющемся льду, держа в одной руке сумку с рукописями, а другой крепко ухватясь за скользкую зыбкую веревку. Оглянулся на Борго и Лингстрема. Один из них подбросил радостно шапку. Кто — было уже не узнать. Раскачиваясь на веревочной лестнице, Ленин поднялся наверх. Кто-то из матросов подал ему руку, помогая взойти на палубу. Стоя на свету, он оглянулся и помахал наугад невидимым товарищам. Пароход коротким низким гудком возвестил отправление, борта зашуршали о плавающий лед. И сердце осиротело. В далекой мгле, с еле различимыми точками тусклых огней, растворялась Россия, не на год и не на два уходя из его жизни. Начиналась эмиграция, с ее тоскливым, медлительным бытом, обилием мелких свар и интриг, необузданными разговорами болтунов, с фантазиями, бесконечными слухами, сплетнями, обидами, выяснениями, с ее глубокой, неизбывной тоской, от которой сходят с ума и кончают с собой слабые духом…

Впереди было время. Горы времени, бездны времени… Времени, равнодушно съедающего жизнь…

— Ваш паспорт, человек! — сказал по-шведски помощник капитана, дружелюбно ухмыляясь и протягивая толстую красную руку.

18

— Ну, слава богу, слава богу! А то я не знала, что и думать, я просто отчаялась, знаете! Когда это было? Шестнадцатого… Нет, тринадцатого, я еще подумала: несчастное число… Мы собрались на совещание. Комитет и боевая группа, все вместе, на квартире одного товарища, его потом тоже взяли… И вдруг полиция! Мы не ожидали, даже бумаги сжечь не успели, какие были…

— Не ожидали!.. Ай-ай-ай!.. — пробормотал Проклов, искоса разглядывая идущую рядом женщину. Она была еще молода, но, видимо, принадлежала к быстро вянущей породе: щеки уже обвисли, сквозь тонкую кожу просвечивает сетка жилок, на шее — морщинки, в черных волосах кое-где седина. Узкоплечая, с тонкой длинной шеей, она была внизу массивна, грузна. Именно потому, наверное, не глядя на жару, надела широкий длинный жакет, скрадывающий толщину бедер.

— Что вы сказали? — переспросила она, краснея.

— Нет, ничего. Так. Вслух подумалось.

— Я понимаю, что вам это может казаться легкомысленным: как это — не ожидали?.. Но квартира была очень верная. Мы там в пятом году оружие прятали и вообще… Литературу и прочее… Невозможно было представить, что туда нагрянут. Но, наверное, выследили: был «хвост», а мы не заметили… А меня как-то… Я даже не знаю, как это вышло. Я пробежала на кухню и легла в постель кухарки. Кухарка на этот вечер была отпущена из дому… И они в суматохе на меня не обратили внимания. Зашли, посмотрели и ушли. А я под лоскутным одеялом лежала… И раздеться даже не успела. Кофточку, правда, сняла под одеялом уже, но в юбке верхней и в обуви. Просто чудо какое-то, что они меня прохлопали!

«Курица ты глупая! — злобно подумал Проклов. — Они нарочно тебя оставили: квохтать. Авось цыплята вокруг тебя соберутся! «Не все отвинчиваем, оставляем!» — как жандарм-то сказал! Ах, как все это глупо! Глупо по-дурацки и беспомощно!»

Вслух спросил, хмурясь:

— Стало быть, вы одна и представляете теперь областной комитет?

— Да, — пробормотала она. — Одна я… Есть тут еще один человек, тоже участвовал… Он, правда, отошел от партийной работы последнее время, но, если на него как следует поднажать, я думаю, его можно вернуть…

— Боевик?

— Нет, нет… как бы вам объяснить… Он скорее пропагандист, в Александровской гимназии служил учителем. Он нам писал тексты для воззваний и прокламаций. Тон такой, знаете… Для боевика несколько… Интеллигентный уж слишком. И нервный очень. И у него близорукость большая… И очень уж добрый, если вы понимаете, что я хочу сказать…

— Отлично все понимаю, — сказал Проклов. — Я вообще понимаю ситуацию с полуслова и с полувзгляда. Жую сам, как говорится. Мне не надо разжевывать.

— Да, ваш опыт, конечно, не сравнить с моим… Но я просто не умею коротко излагать, я должна обязательно вот так, с подробностями… Извините, если это вас затрудняет…

— Нет, нет, пожалуйста! — возразил Проклов. — Говорите, как вам удобней. Время терпит. Время — единственное, чем мы располагаем в избытке. Так что валяйте с подробностями…

Полгода, а то и больше, с того самого часа своего побега, организованного и осуществленного с помощью Озмиева, Проклов вел вялую, смутную какую-то жизнь, будто сам с собой играл в карты: что проиграть, то и выиграть.

Поначалу он твердо решил обмануть жандарма. Возвращаясь к жизни, возвращался он к прежнему образу мыслей, будто пробуждаясь от окаянного сна. Взяв на вокзале билет до Киева, он вдруг пересел в Брянске на курьерский поезд Москва — Харьков, в Курске снова пересел на медлительный товаро-пассажирский поезд местной линии, доехал до Ельца и там на заснеженной окраинной улице снял в домике у двух сестер-старушек угловую комнату с единственным оконцем, выходящим во двор, к глухому дощатому забору. В этой теплой берлоге, оклеенной лиловатыми потрескавшимися обоями, он и залег на зиму. Решил: буду себе полеживать, как медведь, сосать лапу, а там — что бог пошлет…

Логика ему говорила, что никакой полицейский чиновник не будет распространяться о том, что он предоставил государственному преступнику свободу в обмен на никуда не годную бумажку. Но с другой стороны, думал Проклов, жандармы с их опытом, приобретенным за сотню лет, должны были, согласно той же логике, предусмотреть и такой поворот дел, при котором подписавший обязательство стать провокатором человек мысленно говорил им: поцелуйте вы меня в зад, сволочи с эполетами! Должны же были они, мерзавцы, привязать к нему невидимую страховочную веревку и держать за нее?

Но что это была за веревка? Куда привязана? Как от нее отвязаться, буде она есть?

Отлеживаясь в «берлоге», Проклов напряженно и настороженно ждал, когда же потянет Озмиев за эту нить. Но недели шли, а ничто не тянуло, не дергало. Даже паутинки не ощущалось. Лишь невнятная, неопределимая, какая-то томящая безысходность по-прежнему саднила душу, как заноза. И старые мысли не возбуждали уже, как прежде, желания действовать, а просто шуршали, как сухая листва под ногой. Ничто из того, что прежде казалось ему высоким и важным, не трогало мысль, не говоря уж о сердце. Сердце его давно уже ничто не трогало.

Иногда вспоминал Наташу, девушку, бросавшую бомбу в Гершельмана. Он видел издали, как ее швырнуло, переломив, как залило кровью лицо… Ему показалось даже, что вышибло глаза!.. Сейчас, воображая ее такой, какой она была до покушения, вспоминая ее глуповато-взволнованный разговор, ее доверчивый взгляд, он не испытывал ни угрызения совести, ни сожаления. Напротив, она вызывала лишь раздражение: не сумела добросить бомбу, гусыня чертова! А ведь он настойчиво советовал ей выбрать подходящий по весу камень и каждодневно тренироваться, кидая его. Что же она делала, месяц сидя в Твери? Молилась, что ли? Или жертву свою оплакивала?

Несомненно, он ошибся в ней, но разве мог бы не ошибиться? Разве был выбор среди тех пяти-шести сосунков, глядящих на него отвратительно преданными глазами? Разве другие были лучше? Может быть, ему следовало пойти самому?

Он тут же отверг эту нелепую мысль. Его легко могли схватить городовые по пути, заподозрив. Да и кроме того — ему ведь надо было организовать, а не совершить самому политическое убийство. Именно как хорошему организатору, а не как надежному исполнителю поручено было ему это дело… Он живо представил себе, как ехидно усмехнулись бы его недруги, услышь про то, что он сам пошел с бомбой, расписавшись тем самым в своем организационном бессилии.

Что-то они теперь поговаривают?

Сразу же, приехав в Елец, он написал короткий отчет о происшедших событиях, умолчав, разумеется, об Озмиеве. Мешало ему нечто открыть всю правду! Зашифровал, переписал симпатическими чернилами и отправил по известному ему адресу в «почтовый ящик» центрального партийного руководства.

Ответа долго не было.

В ожидании, бережно расходуя постепенно тающие денежки, он подолгу спал и полюбил сны, хотя и редко помнил, что ему снилось, по пробуждении. Они были как другая жизнь. И если она оборачивалась кошмаром, от него легко было избавиться, пробудясь. Вот от этой жизни проснуться уже нельзя…

Потом и спать стало трудно.

Лежал, раздумывал, чувствуя, как с этими мыслями уходит, испаряется, исчезает неощутимо прежняя его душа, заменяясь чем-то иным… Он догадывался, что партия проверяет его побег, что поверить ему так просто, на слово нельзя. И, хотя понимал справедливость этого недоверия, он вместе с тем злобился на это. С каждым днем эта злоба нарастала, превращаясь в ненависть. Уже не только те ненавистные люди из руководства, но и вся партия казалась ему теперь никчемной, бессильной, обреченной на жалкую гибель, на скорое и презренное забвение.

В начале июня на улице к нему подошел незнакомый молодой человек. Он негромко пробормотал условную фразу пароля:

— Позвольте представиться, я с Цейлона приехал.

— А я с Борнео, если вам будет угодно, — ответил Проклов и протянул руку товарищу. — Как величать прикажете?

— Как назовете, так и сойдет! — отозвался молодой человек. — Будьте уж сами крестным для этого случая. Мне ведь только письмо вам вручить да кое-что в двух словах передать, и я дальше поехал. Мне спешить надо.

— Ну ладно, крестник, раз так, то действительно обойдемся… Пойдем куда-нибудь, на кладбище, что ли… Выберем могилку со скамеечкой. Посидим, будто родственнички… — предложил Проклов, насмешливо думая про себя: неужели этот желторотый торопыга послан расследовать обстоятельства его побега? А вдруг, поняв, что обманут, Озмиев каким-нибудь хитрым способом подсунул руководству партии ту самую бумажонку, которую он написал, — и те олухи, сверясь с почерком, убедились, приговорили заочно, послали этого щенка в качестве исполнителя, чтобы пристукнуть его, Проклова, как собаку?

Посланец пожал плечами.

— Мне — один черт. Вам виднее. Пошли хоть и на кладбище!

Стараясь держаться позади, Проклов думал: «Письмо читать при нем не стану, чтобы не дать ему возможности незаметно вытащить револьвер, а если увижу, что вытаскивает, — собью его первым ударом. С таким-то телепнем я как-нибудь управлюсь. Ну и посылают, оболтусы!»

— Дельце у меня небольшое. Во-первых, вот извольте, — письмо… — сказал посланец, когда они сели на скамью возле заросшей сорной травой могилы какого-то Даниила Порфирьевича Пермовского, оплакиваемого, как сообщалось на камне, безутешной вдовой и детьми. — Охранное вас усиленно разыскивает. Ваши приметы и фотографии разосланы и в западном крае и в Финляндии. Не говоря уже о столицах. У нас — точные сведения. Так что имейте в виду. Поосторожнее просили держаться. Про Наташу знаете?

Проклов покачал головой:

— Нет.

— Повесили ее. Вылечили, судили и повесили. Был слух, что сам Гершельман ходатайствовал о помиловании, но царь сказал: нет.

— Царь нашего брата не милует! — сказал Проклов.

— Да. Теперь о деле. Инструкции — в письме. Вы потом прочитаете. На словах передать приказано следующее: наши организации там разгромлены не полностью. Остался кто-то…

— Где это «там»? — перебил Проклов.

— А это в письме написано. Мне велели только на словах подтвердить, что, по последним сведениям, оставшимся на воле товарищам можно полностью доверять. Им про вас тоже послано сообщение.

— Так мне, что же получается, заново где-то создавать организацию? Или возглавить старую? Делать-то что конкретно?

— Это мне не сказали, это, наверно, написано в письме.

— Угу… — Проклов кивнул и спросил: — А денег они не передали?

— Денег? — посланец несколько растерялся. — Н-нет, не знаю… Каких денег?

— Хотя бы на дорогу. Мне ведь надо как-то жить. Я здесь прожился совершенно. У меня вот тридцать пять копеек всех капиталов.

— Я не знаю… Мне не сказали. У меня тоже в обрез… Я от себя по-товарищески могу вам дать три рубля… Вот, если вас как-то устроит, пожалуйста! Берите, берите! Не стесняйтесь!

— А вы?

— Ну, я обернусь как-нибудь, мне, наверное, хватит! — сказал посланец.

— Спасибо! — Проклов взял зеленую бумажку, спрятал в карман. — И это все, что они вам поручили сказать?

— Да, все.

В пакете оказалось отпечатанное на «ремингтоне» решение, назначавшее Проклова руководителем Киевского областного комитета, которому подчинялись партийные организации четырех губерний, а также поручавшее ему как можно скорее создать и возглавить боевую дружину для производства экспроприации и террористических убийств крупных царских чиновников. Под решением стояли подписи председателя и секретарей, а ниже хорошо знакомая ему печать Центрального Исполнительного Комитета.

Еще восемь с половиной месяцев назад это решение принесло бы ему радость полностью удовлетворенного честолюбия. Но теперь эта радость, вспыхнув, тут же очень быстро погасла. Предстояла большая, утомительная и, как все чаще думалось ему теперь, бессмысленная работа, если и приносящая пользу, то каким-то иным, чуждым и враждебным Проклову планам.

Все больше вспоминались ему последние напутственные слова Озмиева и поразившая его мысль о том, что цепи, снятые с раба, будут надеты на героя, если идея, которой он служил большую часть своей бурной жизни, восторжествует. Сам себя Проклов считал принадлежащим к героям. Мысль, что он борется за собственное порабощение в будущем, была ему ненавистна и мучительна. Но как возразить ей, как убедительно опровергнуть ее, он не знал.

Раздвоение души, начавшееся в тюрьме, продолжалось.

Оно с особенной остротой охватило его в Киеве, куда он приехал на второй же день после получения письма. Встреченная им на конспиративной квартире женщина показалась ему олицетворением всей бессмыслицы его борьбы. И то, как она двигалась, покачивая головой при каждом шаге, и ее комната, заваленная в беспорядке лоскутьями, комками кудели, заготовками тряпичатых кукол, ее растерянные, блуждающие глаза, рассказ ее с бестолковыми повторениями и многочисленными подробностями, усугубило это брезгливое чувство.

«Игра, игра, бессмысленная игра! Самообман дураков! — говорил он себе. — И как я прежде ничего этого не видел? Как это все жалко, ничтожно и главное — ни к чему! Жандармы — те хотя бы знают, что делают! А мы либо им помогаем, либо губим своих. Сможем ли мы победить? Да нет же, конечно, не сможем. Только унавозим своими трупами почву, которую пахать будут другие… Может быть, действительно правильно было бы, раз уж молча принял свободу из жандармских рук, честно сотрудничать с Озмиевым? Или поздно уже? Да нет, это никогда не поздно… Противно, гаденько, а? Э! Условность! Зато за ними и сила, и не только сила, а и смысл, и справедливость, если угодно! Не тупое сопротивление правде, как прежде я полагал, нет, нет, у них — идея! Сплоченность и единство!.. А правда… Еще крепко надо проверить да продумать, что есть правда!»

— Скажите, а касса партийная цела? — перебил он все еще объясняющую и растолковывающую что-то женщину.

Та слегка покраснела.

— Касса? Вот, право, не знаю… Кажется, было что-то такое, но я не знаю… Это ведь меня не касалось. Я думаю, что деньги хранятся где-то, их, мне кажется, не нашли…

— Так что же вы?! — перебил он ее. — Это ж надо в первую очередь выяснить. Без денег не работа! Надо давно уже было послать в тюрьму с передачей запрос. Можно было бы в мандарины — у них корочка отстает — спрятать бумажку или в орех, в скорлупу, заклеить. В папироску, на худой конец, заложить… Вы что? Первый день замужем? Не знаете, как что делается? Подобрать надежную невесту, послать на свидание!.. Надо ж как-то действовать, господа хорошие! Главное сейчас — кассу, кассу выручить! Деньги необходимы: надо лабораторную посуду приобрести, оружие купить, да и на прожитье!.. Я, например, без копейки сюда приехал, хоть на паперть иди!

— Я куклы делаю, мне обещали в лавке заплатить немного, я вам тогда дам…

Проклов поморщился:

— Да не обо мне речь! Я-то достану, не беспокойтесь! Я говорю, что нельзя вот так сидеть спустя рукава. Если касса есть, ею надо воспользоваться! Если нет, надо организовать экспроприацию почты или банковского кассира взять с деньгами! Этот педагог ваш, наверное, связан с молодежью, у него есть надежные, смелые ребята на примете?.. Вы меня с ним сведите поскорее! Он женат?

— Да… — Она покраснела. — Но жена его совсем не такая, она не сочувствует, напротив…

— Понятно! Значит, у него нельзя остановиться… Тогда вот о чем подумайте: нет ли на примете буржуя из сочувствующих, чтобы, не называясь, не представляясь, пожить у него пару деньков хотя бы?

— Да, да! Такого можно найти, я, пожалуй, знаю такого…

— Ну и прелестно!.. Значит, ночую у буржуя, а вы мне завтра с утра устройте свидание с педагогом.

— Хорошо, я постараюсь… Я понимаю… Я сделаю…

На следующий ли день, или много дней прошло, известно лишь, что было это в субботу, летним солнечным утром, над столом начальника Киевского охранного отделения мягко зазвонил телефон. Кулябко не любил резких звонков, громких криков, стуков и грохотов. Он повернулся в кресле и снял трубку.

— Вас слушают, — вежливым, приятным тенорком сказал он в нее.

— Мне нужен подполковник Кулябко! — резко сказал голос в трубке.

— Полковник Кулябко слушает вас! — мягко сказал Кулябко, произведенный месяц назад в этот чин.

— Это Розанчик говорит! — резко сказала трубка и замолчала.

— А, доброго здоровьица! — приветливо протянул Кулябко. — Очень мило, что позвонили!.. Приглашаю вас нынче же на рыбалку!

— Это Розанчик! — раздельно повторил голос. — Я от Проказницы!

— Ну, я же вам и предлагаю! — засмеялся Кулябко. — Поедемте на рыбалку, нынче же с ночевкой, у костра посидим, похлебаем ушицы, поболтаем о том о сем. Или вы сегодня заняты? Так можно в другой день…

— Нет, отчего же… Могу и сегодня.

— Тогда я вас попрошу знаете что? Купите в Дарнице, в рыбной лавочке, лозовые верши. Они там по тридцать пять копеек штука продаются. Сочтемся после. И ждите меня с ними на бережку, там же, возле лодочной пристани. Я на лодке подгребу и вас заберу. В седьмом этак часу, не опаздывайте уж, прошу…

— Хорошо!

— Верши, смотрите же, не забудьте! Так с ними и ждите меня! Мы их на ночь закинем, утром будем с ухой. Договорились?

— Да! — ответило в трубке и щелкнуло.

В кабинет вошел молодой офицер с аксельбантами, в ярко начищенных сапогах и рейтузах в обтяжку.

— Розанчик только что позвонил! — сказал ему Кулябко.

Молодой офицер просиял, подпрыгнул и весело хлопнул себя по ляжкам.

19

В этом году Столыпину исполнилось сорок шесть лет. Взлет его к вершинам государственного управления был стремителен, власть и влияние — необъятны, необъятным казалось и время, предоставленное ему судьбой для преображения шатающейся, больной, сотрясаемой революционной горячкой России, счастливое обновление которой рисовалось ему в соединении стихийного могущества денег со сдерживающей и направляющей волей монархического руководства. Идея монархии была искренне и обдуманно любима им. То, что нынешний государь был малодушен и ничтожен, не мешало Столыпину любить эту идею. Слабость царя давала место, открывала возможности сильному и мудрому министру. Когда такой министр был, монархия бывала спасена, а власть государственная возвеличена и умножена его волей. Ришелье, Вильям Питт-старший, Годунов…

Таким министром был и Столыпин, как втайне верил он сам, как думали многие. Похоже, что и сам царь склонялся к этому убеждению. По крайней мере внешне он всегда подчеркивал свое исключительное доверие главе правительства. Царь, впрочем, был человек неискренний и лукавый…

Подобно многим своим предшественникам, Столыпин будущее развитие России видел на востоке и севере, где в недрах скрывались черт знает какие сокровища, где без пределов простирались леса, а степные просторы от начала времен не знали пахаря. Ах, если бы Расея поперла туда со всем множеством своих неприхотливых, привычных к труду и беде, терпеливых, доверчивых народных масс! Но Расея туда переть никак не желала. Уперлась, как бык перед калиткой, и ни тпру ни ну, только косит красным глазом да угрожает рогами: а ну, хлестни попробуй, я те покажу! И Столыпин, как деревенская девчонка с хворостинкой в руке, робел и терялся перед этим бычьим упорством.

И как же уговорить, воодушевить, загнать ее туда, окаянную силу!

Кадеты, руководимые хитрецом Милюковым и мерзавцем Родичевым, предлагали просто открыть ворота туда и — грабь, ребята! Пусть колонизация Сибири и Дальнего Востока идет тем же ходом, что и освоение Дальнего Запада и Северной Америки, пусть, дескать, там из разбоя и беззакония родятся новые формы государственности, образуются банки и акционерные компании, возникнет промышленность…

А что потом?

Потом эта разбойничья государственность обрушится на Россию, подчинит ее себе, разрушит все нравственные и политические устои монархии, либо… Либо Сибирь оторвется, отделится от России, разорив и обескровив ее…

Столыпину вспомнилось, как года полтора назад, за разговором о Сибири Суворин вынул из шкатулки и показал ему письмо покойного писателя Антона Павловича Чехова, в котором содержалось именно такое предсказание. Сибирь от России скоро отделится. Это будет новая русская страна, самостоятельная, могучая, развивающаяся бурно и стремительно, как Америка… Нет, этого нельзя допустить!

Без Сибири Россия погибнет! Сибирь надо развивать, открывать дороги для крупных капиталов. Если русские медлят, надо дать инициативу англичанам, американцам, немцам. У денег нет национальности. У золота нет родины. Если в Сибири обоснуется золото, говорящее по-английски или по-немецки, — бог с ним! На каких только языках в России оно не говорит!

Ну нет! Не инициативу надобно направлять в Сибирь, а дешевые рабочие руки! Будут там дешевые руки — потянутся туда большие деньги. А с деньгами и инициатива придет, но это будет инициатива другого рода: выгодная делу обогащения России, усиливающая ее власть над Сибирью, а не ослабляющая ее…

Столыпин развернул «Новое время». Его внимание привлекла статья под названием «Мардохей». В ней журналист резко и насмешливо бранил киевского генерал-губернатора Сухомлинова за его симпатии к еврейскому племени и поддержку евреев. Статья была полезная. Военный министр генерал Редигер явно не справлялся с обязанностями. Дело шло к замене его кем-то другим. Столыпин хотел видеть на этой должности генерала Поливанова. Царь же последнее время все чаще и все хвалебней говорил о другом генерале — балагуре и болтуне, находящемся под влиянием опасной авантюристки, — Сухомлинове. Решение же вопроса целиком и полностью зависело от императорского величества…

Умница Суворин вовремя и к месту выступил с этой статьей! Царь непременно ее прочтет. И — задумается. Любви к евреям царь обычно никому не прощает…

Шаркающей старческой походкой подошел сзади лакей с редким именем Васс. Забрал на поднос пустую чашку и блюдечки.

— На доклад к государю вам ехать нынче, Петр Аркадьевич. Не забыли-с? — негромко напомнил он.

Столыпин ласково похлопал старика по локтю.

— Помню, Васс, помню. Спасибо, голубчик…

Из всей прежней прислуги, близко стоящей к Столыпину, только один Васс и уцелел. Остальные погибли двадцатого августа при взрыве дачи. Погибла, задавленная стеной, и дочка Васса, служившая горничной. С того времени Столыпин всячески старался выказать старику свое особенное к нему отношение, обласкивал его.

Итак, пора ехать…

Медленно, планомерно и настойчиво гнул Столыпин свою линию, пользуясь безусловной поддержкой правых и опираясь на октябристов — партию крупного капитала. Теперь, после подавления революции, план его заключался в том, чтобы вытеснять за Урал образующиеся в России излишки рабочей силы, обеспечивая с их помощью надлежащую прибыль направляемым туда капиталам, укрупнять богатые крестьянские хозяйства, разрушая и разоряя общину, укреплять помещичьи латифундии, в избытке поставляя им батраков, и вообще делать все таким образом, чтобы богатые богатели, а бедные беднели бы еще стремительней. Достигнуть равновесия за счет двух равнодействующих сил. Одна пусть тянет вверх, другая — вниз. Ведь недаром же сказано было Христом ученикам его, когда шли они мимо храма: «Ибо всякому имеющему дастся и преумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеется».

Ослабленная избирательным законом оппозиция в Третьей Думе его не стесняла. В частном кругу он любил повторять слова Наполеона: пусть себе бранятся, лишь бы платили!

Гораздо докучливей была оппозиция в кабинете министров, о которой он, посмеиваясь, сказал как-то раз Поливанову: «Когда я прихожу в совет министров, я сразу оказываюсь на левом крыле!» Коковцев, Шипов, Харитонов, Извольский!.. Совещания с ними проходили мучительно долго, мелочно, забирали силы и время. Нужные решения принимались в результате отчаянной нервотрепки.

— Я тяну из последних сил! — устало жаловался он порой Поливанову или Макарову. — Когда борешься с революционерами, там знаешь, по крайней мере, во имя чего терпишь! Во имя чего же я должен бороться с Коковцевым?

Еще более тяжкой, чем все эти оппозиции и интриги, можно сказать — неодолимой, была традиция, по которой все ключевые позиции государственного управления, особенно в армии, принадлежали членам царской фамилии — великим князьям: Николаевичам, Александровичам, Михайловичам, Павловичам, Владимировичам… Генерал-инспектором артиллерии был Сергей Михайлович, генерал-инспектором инженерной части — Петр Николаевич, главным начальником военно-учебных заведений — Константин Константинович… Невежественные в своем деле, своенравные, неуправляемые великие князья вели себя в своих ведомствах как князья удельные. На любую реформу в ведомстве министру надо было выспрашивать их согласия.

У каждого из этих лоботрясов был собственный маленький двор, где царило лихоимство и взяточничество в таких размерах, что даже подумать было неловко. А все это покрывал и защищал из недосягаемых высот стоящий над министерствами совет государственной обороны во главе с осеняемым славой отца-героя турецкой войны великим князем Николаем Николаевичем. Его и следовало убрать подальше от руля в первую очередь, благо и царь, и царица, и царица-матушка были в настоящее время очень недовольны «длинным Николашей».

Лидер октябристов Гучков в своем докладе по поводу сметы военного министерства осмелился критиковать эту традицию, как устаревшую и вредную. Выступление его произвело в Думе фурор, но сильно разгневало царя, посчитавшего это личным для себя оскорблением. Царь вообще обладал одной странностью, свойственной зачастую людям слабым, но самолюбивым до крайней степени: он ненавидел именно тех, на кого единственно мог опираться в тяжелую минуту. Так, например, он терпеть не мог Гучкова, и все, кто хоть сколько-нибудь были близки этому искренне желающему спасти монархию деятелю, немедленно впадали в решительную немилость при дворе. Столыпин предполагал, что государь непременно будет говорить о Гучкове, возмущаться его речами, и всю дорогу до Царского Села обдумывал, в каких именно выражениях и как именно следует отвечать на это.

Дежурный флигель-адъютант Нарышкин, которого Столыпин помнил еще в пажах весьма шалопутным малым, шепнул ему, что у государя сейчас находится Распутин.

Столыпин почувствовал сильное искушение повернуться и уйти, сославшись на внезапную сердечную боль. Он понимал, что присутствие этого странного фаворита в царском кабинете именно в то время, когда назначено время для доклада председателю совета министров, отнюдь не случайно!

Это сделано нарочито, обдуманно, и многое зависит от того, как поведет себя он, Столыпин, в этой щекотливой ситуации.

О Распутине говорили много и говорили разное. Он умел заговаривать кровь. Для наследника, страдающего гемофилией, он был таким образом как бы спасителем. Он обладал, по-видимому, кроме того, сильным и мгновенным гипнозом, превосходя знаменитого Фельдмана. Имел, как видно, огромную силу воли, такую же огромную жизненную энергию. Умел увлечь и заворожить собеседника. Передавали за верное, что он есть орудие графа Витте. С его помощью опальный глава правительства якобы пытается вернуться к власти. Последнее было, скорее всего, чьей-то ложью.

Но не сам же царь отыскал его в сибирской глуши и, взяв за ручку, приблизил к трону? Появление его было странным, таинственным, пугающим.

На днях через интимноблизких царю и царице людей Столыпин передал почтительнейшую просьбу: не принимать более Распутина во дворце. Александра Федоровна, возражая на это, гневно воскликнула:

— Да что же это такое? Неужели мы не можем принимать у себя тех, кого хотим? С какой это стати правительство смеет нам указывать?

Царь же, по своему обыкновению, вообще ничего не ответил.

Столыпин понял, что сегодняшнее присутствие Распутина на приеме — его ответ.

Впрочем, колебался он не более секунды.

Тут же подавил искушение, спокойно, как обычно, попросил доложить государю о том, что он здесь. Все еще теплилась надежда, что удастся избежать ненужной встречи, что государь примет его один, что Распутина выведут каким-нибудь другим, внутренним ходом…

Распутин был высок ростом, широк в кости, худощав и черен. Густая борода свисала клином. Глаза на узком смуглом лице были пристальны и ярки. Взгляд смущал и тревожил. В нем чувствовалась не то воля и глубокий, проницательный ум, не то хитрость и звериная, беспощадная сила. А быть может, и то и другое вместе. Не только ночью на глухой таежной дороге, но и днем на хоженой улице, средь людей, не хотелось бы с ним сталкиваться…

Широкая ладонь его была горяча и тверда.

— Как же не знать, отец родимый, Петру-то Аркадьича? Кого же и знать, как не ево? — задерживая руку Столыпина, сказал он, обращаясь к улыбающемуся царю — Первый человек среди верных, царю слуга истинная! Кабы таких поболе, тебе бы, отец, и заботы нету! Эх, да нету других, вот беды!.. И много, как глянуть круг себе, да все негожи! Один лишь единственнай орел правильнай!

Голос его был глубок и звучен, интонации сердечны. В нем и в самом деле есть опасное обаяние, подумал Столыпин, мягко высвобождая руку из сильных и крупных пальцев. Его охватили вдруг неодолимое отвращение и ненависть, каких он никогда ни к кому не испытывал.

— Много чести мне уделяете, господин Распутин, — пробормотал он, с трудом сдерживая себя.

— Многа? — воскликнул Распутин. — Нет, милай, дорогой, сердешнай мой! Всей чести на земле не хватит, чтоб за вашу заслугу воздать! Ведь в какое время восстал за царя-батюшку, какую силу окоротил! Нет, милай, заслуги твои велики, земной поклон тебе, родимай, за их.

Распутин остро проницательно поглядел ему прямо в глаза.

— Спасибо, милейший мой. Спасибо. Я тронут, — сухо и коротко сказал Столыпин. Он посмотрел на царя. Тот молча курил и вроде бы улыбался. Его, по-видимому, тешила эта сценка.

— И-эх! Кабы не ета Дума окаянная! — продолжал Распутин, ловя взглядом глаза Столыпина. — Дума мешат! Не годится Дума, а — никуды! Ай-ай-ай! — потряс он кудлатой своей головой. — Не нужна народу, я народ знаю! Народ Думу не хоча!

Выдерживать его пристальный, с виду ласковый взгляд было тяжко. Казалось, Распутин видит что-то тайное и страшное в глазах собеседника. На слабых и впечатлительных людей, мелькнуло в уме Столыпина, этот сумасшедший взгляд должен действовать потрясающе. Все более и более укреплялся он с каждой секундой в мысли, что этого опасного и отвратительного негодяя надо во что бы то ни стало удалить от дворца, от царя и царицы, от государственных дел!

— Какая такая Дума ета? — продолжал Распутин. — Как собаки кидаются, как собаки, право! Лают, лают! Чхяизя ета там… Проть бога стал говорить! Ах, тля! Чхяизя ета!.. Не нужна, не нужна ета. Гучкёв тожа такой! Да все такея! Дураки истиннаи!.. — оскалился он, открывая белые волчьи зубы. — Расее служим, кричат. Как же не дураки? Какой такой Расее? Богу надо служить, а не Расее! Богу!

— С этим позвольте не согласиться, — тут же досадуя на себя за вступление в спор, возразил Столыпин. — Я считаю, сударь, что, лишь служа России, можно и служить целям господним.

— И-эх! Милай! Что она, Расея наша? — проникновенно спросил Распутин. — Была и нету — расточилась и травой проросла! И мало кто вспомнит потом: вот, мол, были когда-то такие русские люди! А и язык-то наш даже ученыя и знать забудут!.. А бог-то, он вечен! Так кому служить надобно? Богу! Он один знат! — Распутин обернулся к царю. — Вавека-енарал намедни рассказывал, что раскопали иде-то под песками целое царство. Так они никак дознаться не могут, не то чтоб там чаво было у них, хучь бы как они назывались, ети народы! Вон как! Одному богу и ведомо про них! Так и Расея, милай-дорогой ты мой Петр Аркадьевич! Осядет вземь, и занесет ее песками… Раскопают потом: а что за держава была? Ан и не помнит никто…

— Но ведь вы сами-то русский человек, Григорий Ефимович. — И Столыпин мысленно подосадовал, что нечаянно назвал по имени-отчеству.

— Божай я человек, милай-дорогой, божай! — твердо ответил Распутин и поклонился. — Спасибо на добром слове, Петр Аркадьевич! Пойду я, не буду мешать. Спасибо, отец родной!

— До свидания, — сухо ответил Столыпин.

Он боялся выдать то лютое отвращение, которое вызывал в нем этот высокий, сильный и совсем еще не старый мужик с длинными пальцами на больших и крепких руках.

От него исходило странное чувство неодолимости. Столыпин невольно почувствовал себя усталым и слабым от этого.

Торопясь поскорее отделаться, он протянул руку и вяло принял сильное сухое пожатие.

«Надо что-то немедленно предпринять! Он очень опасен!» — мелькнула у него мысль, и тотчас же другая мысль, ледяная и безнадежная, опрокинула первую: — А что можно сделать? Ничего придумать нельзя! Невозможно!»

Распутин между тем бережно держал его руку, говоря ласково:

— Поеду домой, вспоминать буду. Лестно.

— А когда вы уезжаете?

— Скора, скора… — белозубо осклабясь, ответил Распутин, поклонился еще раз и, мягко ступая по ковру сильными большими ногами, вышел из царского кабинета.

— Присядьте, Петр Аркадьевич, — предложил царь.

И сама встреча, и странный, какой-то неправдоподобный — до того нелепый — разговор привели Столыпина в состояние некоторой растерянности, что случалось с ним крайне редко. Ему сперва показалось, что государь сам первый заговорит об этом, что-то разъяснит или скажет нечто смягчающее, делающее понятным происшедшее, но Николай молчал, глядя в сторону, и Столыпин догадался вдруг, что так оно и было задумано царем заранее: ошеломить, произвести неприятное впечатление, смутить и тем самым утвердить свою волю, свое непременное желание видеть возле себя в качестве своего близкого, интимного друга какого-то дикаря-авантюриста с бешеными и загадочными глазами. Царь хотел раз и навсегда покончить с этим вопросом.

Это была решительная минута, но Столыпин не был готов к ней. Лихорадочно и напряженно он искал в уме нужных слов и мыслей, но их не было. И он тоже молчал, мысленно спрашивая себя: не сон ли это?

Молчание затягивалось.

Царь заговорил наконец, продолжая глядеть в сторону:

— Нехорошо вышло в Думе, что военный министр не сумел как следует ответить Гучкову. Вы правильно сделали, что промолчали, вам выступать не следовало, но военный министр должен был выступить с более определенной речью.

— Упреки в адрес военного ведомства были во многом справедливы, ваше величество, Александру Федоровичу трудно было возражать против них… — медленно заговорил Столыпин, но царь, вопреки своему обыкновению, не дал ему досказать:

— Нет, нет! Я уже некоторое время борюсь с чувством недоверия к нему. Оно растет, и с этим ничего поделать нельзя! Вот и в Первой Думе он не сумел ответить Чхеидзе, помните? И теперь… Я знаю, в военном управлении у нас много недоделок. Но все же не так плохо обстоит, как говорилось! Надо было возразить, непременно надо! Возможно, мы слишком медленно вводим преобразования. Но что же поделаешь с этим? Люди не всегда правильно понимают свои задачи. Мне давно хотелось взять военное дело в свои руки, но мог ли я сделать это в последние три года?

— Разумеется, нет, ваше величество…

— Я согласен с тем, что Николай Николаевич порой превышает свои права, ведет себя как главнокомандующий. Я не назначил его генералиссимусом, да и не вижу необходимости в такой должности в мирное время… Я обдумаю, как лучше обойтись с ним… Но что касается других великих князей… — Царь раздраженно пожал плечами. — Я проверял и нахожу их деятельность полезной! Сергей Михайлович очень заботится об улучшении артиллерии. Я знаю, он интересуется, он показывал мне тетрадь, где записаны всякие новшества… Да и другие тоже… Право, это было очень несправедливо — обвинять их так, будто они во всем виноваты! Я очень недоволен этим докладом!

Царь отошел к открытому окну, не скрывая, как обычно бывало, своего раздражения. Постоял там, вернулся к столу.

— Генералу Редигеру следовало все это высказать перед Думой, а не обходить молчанием! — резко добавил он.

Взял из коробки «Сальве» папиросу, сломал ее, не спеша набил трубку, закурил, пуская дым по сквознячку.

— В докладе, который я имею честь представить сегодня вашему величеству, — мягко и сдержанно заговорил Столыпин, — содержатся результаты ревизии, произведенной сенатором Гариным. Там указывается, что один только фабрикант Тиль за двадцать пять лет передал главному интендантству взяток на сумму более двадцати миллионов рублей. Не менее крупные хищения обнаружены и в других военных ведомствах. Причем выводы ревизии, ваше величество, склоняются к тому предположению, что нераскрытые хищения и противозаконные сделки превышают раскрытые во много раз. Я далек от мысли связывать эти преступления с именами великих князей, но известная снисходительность их высочеств по отношению к подчиненным в соединении с невозможностью для министра управлять их действиями создает выгодные условия для злоупотреблений…

— И все-таки главная вина на министре! — горячо возразил царь. — Генерал Редигер всегда может обратиться ко мне, если Сережа или Миша его не слушают! Нет, нет! Я им доверяю всецело! Они приносят большую пользу! А Гучкову передайте, что он подлец! Непременно так и скажите ему от моего имени!

— Поскольку ваше величество соизволило разрешить мне отпуск на летнее время, я боюсь, что долго не увижу Гучкова, а к тому времени, когда смогу ему передать ваше поручение, вы, ваше величество, быть может, перемените мнение о нем…

— Нет, не переменю! — возразил царь. — Я вообще прихожу к мысли, что на партию октябристов нам ни в коем случае полагаться нельзя!.. Мне кажется, вы ошиблись в их оценке, Петр Аркадьевич!..

— Время покажет, ваше величество!.. — уклончиво ответил Столыпин.

Царь на это ничего не сказал. Спросил, кто во время отсутствия Столыпина будет руководить заседаниями совета министров. Тот назвал Коковцева и Харитонова, добавив:

— Если у вашего величества не будет возражений…

Царь быстро согласился, и они перешли к обсуждению текущих дел, содержавшихся в письменном докладе. При упоминании о крестьянских беспорядках в Киевской губернии и о мерах, принятых энергичным генерал-губернатором Сухомлиновым, царь неожиданно снова прервал доклад, сам первый спросил, читал ли Столыпин статью в последнем нумере «Нового времени» и что думает по ее поводу. Столыпин осторожно ответил, что на появление этой статьи, возможно, оказали влияние слухи о злосчастном любовном романе Сухомлинова с мадам Бутович и особенно шум, поднятый мужем этой дамы…

— Да, нехорошо, что так распространилось, — согласился царь. — Для такого лица это неловко… Сухомлинов, впрочем, превосходнейший человек! — добавил он. — Я ему цену знаю и не допущу, чтобы его обижали!

— Как будет угодно вашему величеству, — кротко ответил Столыпин и продолжил доклад.

Царь дослушал его, хотя и с явной скукой, но уже не перебивая.

Поблагодарив Столыпина, когда тот закончил, царь открыл ящик стола и вынул оттуда фотографию большого формата, на которой был снят он сам в форме и с полной боевой выкладкой рядового солдата.

— Как вам нравится это?

— Снимала ее величество? — вежливо спросил Столыпин, зная, что царица увлекается фотографированием.

— Да.

— Превосходная фотография, ваше величество! Следовало бы отпечатать ее в виде открытки и распространить либо отдать напечатать в каком-либо журнале…

— Я подумаю… А как вам  э т о  нравится? — улыбаясь, спросил царь и передал Столыпину несколько других фотографических карточек. На них был снят император Вильгельм также в солдатской немецкой форме разных родов войск. — Это он мне прислал на днях, — пояснил царь, — я и решил ответить ему тем же. Не правда ли, он на этих карточках выглядит совершенным фельдфебелем? — спросил он и засмеялся.

— Типичный прусский фельдфебель, ваше величество!

— Мой покойный отец часто ему говорил: посмотри на себя в зеркало, Вилли, и не беснуйся, как дервиш! Но он неисправим!

Царь убрал фотографии в ящик стола.

— Что вы думаете о предложении террористов? — спросил он вдруг.

Столыпин пожал плечами.

Речь шла о полученном на днях через французское правительство предложении руководства партии эсеров прекратить политические убийства, если смертная казнь в России будет отменена.

— Ровным счетом ничего, ваше величество, — сказал Столыпин. — Если даже, вожаки этой партии поклянутся на кресте господнем, где гарантия того, что низы партии их послушают? Мы уже достигли с помощью смертной казни таких результатов, каких невозможно было бы получить никаким другим способом. Отменить сейчас смертную казнь, я полагаю, было бы подобно тому, как ежели бы врач решился прервать не доведенную до конца операцию ради стонов и криков больного. Отсечение вредных опухолей болезненно, но оно благодетельно. Оно — спасительно! Когда у врача нет иного средства для исцеления больного, он, не задумываясь, берется за нож!

— Да, — сказал царь, наклоняя голову, — с тяжелым сердцем, но, понимая и признавая неизбежность, я полностью с вами согласен.

— Гораздо неприятней другое, ваше величество, — продолжал Столыпин. — По сведениям министерства внутренних дел, готовится петиция по случаю восьмидесятилетия Льва Толстого. Ее собираются якобы подписать многочисленные интеллигенты: писатели, профессора, состоящие на казенной службе, общественные деятели, в том числе некоторые члены Государственной Думы. В ней тоже, по слухам, будет содержаться всеподданнейшее прошение об отмене смертной казни.

— Да, нехорошо, — сказал царь. — Это непременно распространится, проникнет в заграничную печать, вызовет разговоры… Этому следовало бы решительно воспрепятствовать! Правительство что-нибудь могло бы по этому поводу предпринять?

Столыпин покачал головой:

— Пока ничего нельзя сделать, ваше величество.

Царь вздохнул.

— Ну что ж тогда… Бог даст, как-нибудь обойдется на этот раз.

Разговор кончился вяло.

Как ни старался Столыпин на обратном пути в Петербург мысленно отвлечься от государственных дел, отдаться радостному предвкушению отдыха и покоя в своем отлично благоустроенном имении в Самарской губернии, нехороший осадок, оставшийся после сей аудиенции и особенно после встречи с Распутиным, продолжал бередить и саднить душу. Будь его воля, этого проходимца и следа не осталось в Петербурге! Но то-то и беда, что своей воли у Столыпина в этом вопросе не было…

Наутро следующего дня князь Андронников, крайне неприятный Столыпину, но всюду вхожий, всем угождающий коротенький, толстенький молодой человек из ближайшего окружения царицы, привез из Царского Села милостивую просьбу принять и внимательно выслушать почтенного Г. Е. Распутина-Новых. Столыпин тут же взял трубку и в телефон приказал немедленно снять с Распутина негласный полицейский надзор, установленный по его же распоряжению три месяца назад. Князю Андронникову велел передать, что примет Распутина сегодня в три часа пополудни.

На приеме Распутин держался скромно. Был вежлив, немногословен, сдержан. Говорил правильным языком, не ломался. У правительства просил лишь одного: чтобы полиция оставила его в покое.

— И что они ко мне привязались, ваше высокопревосходительство? Я, право, не знаю, не могу понять разумом, — спокойно говорил он, слегка пожимая плечами, — Человек я мирный, беспартийный, от политики далекий. Хочу жить спокойно на благо государя императора. Даст бог послужить ему — послужу. Совершенно неосновательно подозревать меня в чем-то нехорошем! Вот как перед богом, перед вами удостоверяю это!

Столыпин, пряча ненавидящий взгляд, сдержанно выслушал и сказал на это:

— Раз дело обстоит так, как вы уверяете, господин Распутин, то ничего вам опасаться не следует. Полиция вас не тронет. Если, разумеется, ваше дальнейшее поведение не даст повода к этому.

Распутин поднялся, поблагодарил, почтительно откланялся и ушел, оставив по себе при этом весьма благоприятное впечатление у присутствующего при этом разговоре командира отдельного корпуса жандармов генерала Курлова.

— Хитрый мужичок, пожалуй что, себе на уме, но мне он не кажется шарлатаном…

— Однако нам придется с ним изрядно повозиться! — угрюмо отозвался Столыпин. — Но, как бы там ни было, вы оказались правы, предупреждая меня, что в Царском Селе о его мерзком и скандальном поведении ничего говорить нельзя!

— Да, там этого слушать не станут нипочем!.. Скажут, что мы нарочно очерняем, возводим напраслину…

Столыпин безнадежно развел руками.

Действительно, дьявольское какое-то наваждение! В Государственном совете, куда он заехал проститься перед отъездом в отпуск, к Столыпину подошел Витте. Раскланялись, осведомились взаимно о здоровье, и после нескольких незначительных фраз Витте спросил осторожно: правду ли говорят, что государь сам лично представлял ему Распутина?

Столыпину пришлось конфиденциально рассказать, как оно было на самом деле.

Витте с легкой усмешечкой покачал головой:

— Да, фигура колоритнейшая! Таких в русской дремучей истории еще не водилось, насколько я могу судить. Я, впрочем, спрашивал профессора Ключевского. Тоже говорит: не было. Стало быть, явление исключительное. Он меня называет просто и мило: Витя. Вот, говорит, это Витя-министр во всем виноват. Кабы не он, все было бы ладно… Внимают будто бы этим речам… Нда-с…

Прищуря глаз, он смолк, глядя на прохаживающегося неподалеку бывшего военного министра генерала Куропаткина, виновника, как считали многие, поражения в русско-японской войне. Куропаткин в выпущенной им недавно брошюре вину свою отрицал и во всем обвинял бывшего премьер-министра Витте… «Не им ли распускается и слух о том, что Распутин является ставленником и тайным орудием графа Витте?» — подумалось Столыпину.

— Помните Абазу? — спросил вдруг Витте.

— Ну как же!.. Я, впрочем, близко его не знал…

— А мне приходилось с ним много видеться. Я ведь управлял департаментом в бытность его министром финансов… Надо вам сказать, что человек он был старинного уклада, прямой, грубоватый и без особенных сведений, но необыкновенно глубокого государственного ума. Очень своеобразный и значительный человек! Имел этакое патриархальное, потемкинское, что ли, обыкновение вершить дела, принимая подчиненных у себя по утрам в халате.

— Даже так? — Столыпин невольно улыбнулся.

— Представьте себе — так! И вот как-то утром спешу я к нему с бумагами на подпись, а навстречу мне в полной парадной форме от него выходит генерал Куропаткин. Мы тогда еще мало были знакомы. Раскланялись. Разошлись. Я проследовал к министру. Сидит в халате, за письменным столом своим, глазом косит на меня и посмеивается. «Видели, говорит, Куропаткин, генерал, от меня вышел? Храбрый генерал! Бравый генерал! Умница-генерал! Министром будет! Больше чем министром! И попомните мое слово: много беды принесет он России! Потому что душа у него — писарская!» Вот, Петр Аркадьевич, не могу забыть это проницательное суждение! Никак! Ключ ко всему: и слава, и звание, и власть необъятная, а душа — писарская!

Обдумывая потом этот на ходу услышанный анекдот, Столыпин утвердился в мысли, что совсем не Куропаткина имел в виду Витте!

Припоминая многочисленные встречи и беседы с царем, его бледные улыбки, вежливые, негромкие, но всегда такие заурядные речи, сдержанность движений, раздражающую ясность взгляда, Столыпин не мог не признать, что определение «писарская душа» лучше всего подходит к царю. Понял он, кого так выразительно напомнил царь на фотографии в солдатской форме: штабного писаришку. Именно писаря носили такую старательно подогнанную форму, так маскарадно выглядели при полной боевой выкладке на парадах и смотрах.

«А что, если б террористы его убили?» — возникло вдруг в голове у Столыпина. Он тут же, страшась себя, стал гнать прочь эту кощунственную мысль — о том, как благодетельно сложилась бы обстановка в России, случись это на самом деле, перейди власть к регентскому совету при малолетнем наследнике. Какие возможности открылись бы перед правительством, какие силы были бы разбужены, как решительно можно было бы направить в нужное русло развитие русской жизни! Черт возьми! Куда глядел господь, давая России такого царя!

«Но нет! Избави бог от его гибели! Не надо, не надо! Пусть живет и царствует благополучно!» — спохватывался мысленно Столыпин. Но против воли его кощунственные образы продолжали тесниться в мозгу, вызывая мучительное раздвоение духа.

20

Еще в конце апреля, на фоминой, на ту самую радуницу, о которую год назад споткнулась железнодорожная служба Крылова, честнейшим и благороднейшим образом посватавшись к Анечке, тихо, скромно, как и полагается умудренному жизнью человеку, обвенчался он с ней в Екатерининской церкви, которая чрезвычайно полюбилась ему с той самой ночи, когда он, проводив Анечку, жарко молился в ней вместе со старухами, вымаливая запоздалое счастье.

И счастье, по вере его, было ему дано.

На венчание и на свадебную пирушку приглашены были сплошь артисты и артистки — невестины приятели. Ну и была, разумеется, разыграна при венчании юмористическая пантомима, повторяющая в известной степени знаменитую картину Пукирева «Неравный брак». Один из шаферов, томный, смазливый паренек, будущий герой-любовник, по-видимому, стал вдруг воздыхать, возносить глаза к небесам, выжимать слезу, обещая всем своим видом после этой свадьбы немедленно покончить с собой. Женщины, собравшиеся поглазеть на венчание, немедленно стали шушукаться. Актеры подыгрывали своему томному коллеге; обращаясь к Василию Михайловичу, несколько раз называли его «ваше превосходительство», что немедленно было теми же бабами схвачено.

С волками и выть надлежит по-волчьи. Василий Михайлович, хоть и был в душе оскорблен этим розыгрышем и покороблен, виду не подал, глупый фарс этот принял как добрую и веселую шутку. Вообще изо всех сил он старался понравиться шумной и непочтительной молодежи, беспрерывно кричавшей «Го-орько». Хохотал, орал, плясал, прыгал козликом, умилив и растрогав этим невесту, прекрасно все понявшую и оценившую. И разумеется, после этого всего он был награжден такой лаской и нежностью, которая ему и не снилась уже, старому черту.

Молодая была довольна и счастлива, молодой был наверху блаженства, как оно принято говорить, когда хотят выразить то, что выразить невозможно. Прекрасного, лучезарного настроения ему не испортила даже полученная на второй день после свадьбы посылочка от «г-жи Чаровой». В ней оказались рваные и заношенные до безобразия его ночные туфли, вязаная черная шапочка, служившая ему ночным колпаком в зимнее время, и — самое возмутительное — ему не принадлежавшая, на три четверти опустошенная бутылочка «Перуина-Пето» — усердно рекламировавшегося в те времена средства для ращения волос…

И откуда только тощая ведьма проведала, что он женится!

Анечка (Василий Михайлович, разумеется, покаялся ей в своем былом увлечении) посмеялась над глупой и бессильной ревностью любовницы, туфли выкинула на помойку, шапочку спрятала: «Пригодится еще тебе, вот увидишь!» — а «Перуин-Пето» решила испробовать на себе. На этикетке флакона была нарисована красавица с распущенными волосами невероятной пышности. А какая же Анечка о таких волосах не мечтает?

Ну кто, кто, кто еще мог бы так мудро отнестись к издевательскому намеку? Василий Михайлович совершенно не мог видеть Анечку — подходил, хватал, целовал, бормотал всякие глупые комплименты, восхищался и таял, как сахарный петушок во рту мальчугана. Свободолюбивой Анечке это стало даже надоедать. Конечно же она самая умная, самая упоительная, но теперь, когда это окончательно установлено и утверждено, довольно, довольно, хватит об этом, умоляю!..

Как-то утром, когда он еще валялся в постели и курил, пуская кольца в потолок, Анечка, спешившая на занятия, уже одетая, копалась в немыслимом беспорядке бумаг, разыскивая тетрадочку с ролью. Трясла книжки, коробки, из них выпадали старые записочки и прочие ненужные бумажонки. Одну из них она бросила Василию Михайловичу.

— Котик, это нужно тебе? Или выбросить?

«Котик» взял мятую визитную карточку, отодвигая от глаз подальше, прочел: «Александр Алексеевич Благонравов», и вздохнул: эхе-хе, поздно, матушка, отыскалась… Отыщись вовремя, глядишь — заворачивал бы делами в Москве, а препаскуднейшего Дранкова и в помине бы не было. Век бы его не знать, сукина кота!

Василий Михайлович задумался. Вчера лишь произошло неприятнейшее объяснение с Дранковым. Получив путиловские деньги, тот немедленно кинулся снимать, подражая Патэ, видовые ленты: Петербург, Новгород, Рязань, Ревель, Ярославль. Все, как и у Патэ, но под отечественной маркой: «Живописная Россия». Заполнял объявлениями газеты, пролезал всюду. Крутил ленты то на Елагином острове, во дворце у Столыпина, то в Аничковом, то в Гатчине перед Марией Федоровной, вдовствующей императрицей, имеющей огромное влияние на всю русскую жизнь. Как всякий осел, попавший в полосу успеха, слушать никого не желал, во всем стал полагаться на себя, от предложений отмахивался. Пренебрегаемый и оттесняемый, Василий Михайлович стал постепенно чувствовать себя каким-то третьестепенным приказчиком, десятой спицей в колеснице, а это было совсем не то, к чему он возносился в своих мечтаниях.

Если бы Василию Михайловичу как-нибудь случилось рассказать простому и веселому человеку о том, куда именно возносились гордые мысли эти, тот непременно вытаращил бы глаза на него и закричал со смехом: «Да ты, братец, часом, не пьян ли нонче!» Даже Анечка, наслушавшись этих откровенных ночных речей, обеспокоилась немножко: не тихое ли это помешательство на почве мании величия? Но знакомые актрисы, с которыми она осторожненько поделилась сомнениями, уверили ее в том, что неспятивших мужчин не бывает на свете, и пусть уж лучше мужчина спятит на чем-нибудь безобидном и фантастическом, чем на женщинах, например…

Главное, советовали они, не надо противоречить. Несбыточное — не сбудется и большого вреда не принесет. Хуже, много опасней, если муж вдруг возмечтает о чем-то вполне сбыточном, вроде романа с хорошенькой хористкой или кондитершей… Вот тогда держись, подруженька! А пока он картонным мечом размахивает да бумажный венец надевает на голову, так это просто мило и симпатично! Улыбайся и поддакивай!

Анечка совету последовала: слушала, кивала, поддакивала и с удивлением ловила себя на том, что по временам начинает и сама верить во все эти будущие киноленты, снятые им, во все триумфы, во все купанья в деньгах…

— Пушкин! — грезил, садясь на постели, Василий Михайлович. — Дубровский! Капитанская дочка! Онегин! Цыганы! О-о! — причмокивал он. — Домик в Коломне. Анджело! Гр-робовщик! Станционный смотритель! А Гоголь? Да, весь, весь! Лермонтов! Маскарад, купец Калашников, боярин Орша… Важный сан дал Орше Грозный Иоанн… Он дал ему в веселый миг соболью шубу с плеч своих и обещал… чего там… не помню я, чего-то там… А Некрасов, а Писемский! А Данилевский?! Лажечников!.. — торжественно загибал он толстые пальцы с таким видом, будто был великий мореплаватель, открывший за океаном доселе неведомые богатейшие земли и уже державший в кармане королевский патент, назначающий его губернатором всех этих новооткрытых островов и пространств… И, как сияющие троны, ожидали губернаторшу на этих островах роли Лариной Татьяны, Земфиры, царицы Тамары, Алены Дмитриевны, Мироновой Маши, Троекуровой Маши, Наташи, Параши…

Анечка смотрела на Крылова, такого смешного, такого самоуверенного, и уже наполовину сама была готова поверить в его бредни.

— Вася, но если это случится, будет какое-то чудо?

— Ну и что ж, что чудо? Подумаешь — чудо! Надобно сотворить его — сотворю! Я, Аня, такую чувствую в себе силу, так верю в себя, что горы сворочу — не замечу!

— Нет, если действительно… Как ты это сделаешь?

— Да очень просто! Пара пустяков! — отвечал чудотворец, подтягивая заштопанные кальсоны. — Вот уже лето, скоро «Стеньку» снимать буду. Начну с того, что возьму тебя на роль персиянки!

— Что ты! Я на них не похожа…

— Не похожа? Пустое, матушка. Что такое персиянка? «Луноликая дева»… А что такое «луноликая»? Круглолицая, так? А ты? Посмотри, посмотри в зеркало! «Луноликая дева с глазами газели»… Большеглазая круглолицая девушка, то есть — ты! И не возражай, это уже решено и записано… огненными буквами в книге судеб!.. Как ты говорила в спектакле? «Над нами будет алмазное небо»?

— «Мы увидим небо в алмазах!..»

— Вот именно! И не будем терять времени! Нельзя! А то нынче жив, завтра окочурился. И вспомнить некому будет, что жил, мол, такой Крылов…

— Вот еще глупости! — возражала Анечка, сердясь. — Кто это даст тебе умереть? Это мне надо спешить, пока молода и пригожа…

— Вот только со «Стенькой» разделаюсь!.. И сразу же ударю во все колокола! Тили-бом-бом-бом!

О «Стеньке» и заговорил он вчера с Дранковым, задержав его на ходу. Хозяин фирмы спешил куда-то, остановился с неудовольствием, но Крылов спросил прямо: когда же тот рассчитывает начать работу над постановкой «Понизовой вольницы». Приближается лето, пора уже вплотную подумать: как, когда, кого? Не сесть ли им вместе и не продумать ли?..

Дранков, кося в сторону мутным от беспрерывного пьянства глазом, ответил, что у него все продумано, место на берегу Левы выбрано и арендовано, челны заказаны. Стеньку будет играть Петров-Краевский, а остальных актеров подберет Ромашков.

У Крылова запылали уши и замерцало в глазах.

Хотя и не было предварительного соглашения, он все же полагал само собой разумеющимся, что постановку этой картины Дранков поручит ему. Это как-никак его детище! Было бы по-джентльменски в первую очередь ему и предложить постановку! Ну что же это такое, братцы мои хорошие?!

— Какой еще Ромашков, Александр Осипыч?!

Дранков уставился на него:

— Чего орешь, Василий Михайлович? С луны свалился, что ли? Ромашков — режиссер из Александринки, специалист по массовым сценам, я его пригласил…

— Пригласил!!! Хорошо!.. Пусть! Пусть! А меня?..

— Что — тебя?

— Да я же!.. Да как же? Ведь я же все!.. Ведь я же это принес?!

— Но ты же не можешь сам вот так вот взять и поставить картину!

— Да откуда ты знаешь, что я могу?! — возмутился Крылов и, сжав пухленькие кулачки, помахал ими перед носом Дранкова. — Что ты знаешь обо мне, Александр Осипыч? Что-о?

— Ну, не знаю, — согласился Дранков. — Но это еще не резон, чтобы рисковать, бросать деньги на ветер…

— «На ветер»! — Крылов от греха спрятал руки за спину. — Уж если кто бросает!.. Да-а, узнал бы Путилов!..

— Ты на что намекаешь? — нахмурился Дранков.

— А так… На одного моего приятеля!

— Не забывайся, Василий Михайлович! — предупредил Дранков.

— А что я!.. Я все помню!

— И у меня память хорошая! Помню, например, что не ты меня нанял, а я тебя, что жалованье не ты мне платишь, а я тебе!

— Послушай, послушай! Александр Осипыч!!!

— И, если сказать по правде, мне твой голос пронзительный просверлил уши! Я его слышать не могу больше! Ходит руки в карманы, ничего не делает, только орет, орет!

— Ну, раз так, Александр Осипович, — с достоинством сказал ошеломленный Крылов, — мне остается лишь одно: повернуться и уйти с богом.

— А, да с кем угодно! С богом, с чертом! Поступай как знаешь! Я тебя не держу! А ты — как хочешь. Подумай.

Повернулся на каблуках и ушел, посвистывая, сукин кот! А Василий Михайлович остался стоять с разинутым ртом и полным отсутствием подходящих слов в уме.

Обидеться, плюнуть, уйти? Снова стать пролетарием? В расчет ему полагаются какие-то пустяки, все сбережения растратил на свадьбу, у жены — жалованье грошовое… Занять денег и начать собственное дело, но кто даст взаймы? Пропустил удобный случай, не познакомился с Путиловым! И речь не сказал в его честь… Проспал, скотина! А теперь куда? Кто поверит? Ах, боже, боже!

И вдруг эта визитная карточка! Не бог ли послал?

— Послушай, Анечка… Давай переедем в Москву?

— Переедем? Совсем? А как же?..

— У Дранкова я только зря время трачу! Ну его! Ухожу от него!

Она опустилась на стул, уставилась:

— Вася… Я не понимаю… Ты шутишь? Или серьезно?

— Вот карточка Благонравова! Это перст судьбы! Это указательный знак! Я верю в судьбу! А Дранкова ко всем чертям! Ничуть не жалко!.. — бессвязно и взволнованно говорил он.

— Да, конечно… Эти деньги ты везде заработаешь… — сказала Анечка, подумав немного. — Кроме того, мы в Москве жили бы в своем доме, значит, за квартиру не надо было бы платить… И жизнь в Москве дешевле, конечно… Но все-таки… А «Стенька Разин»? Как же ты?

— Черт с ними! — скрипнул зубами Василий Михайлович. — Пусть, как хотят!

— А ты хотел, чтобы я персиянку играла…

— Подумаешь, роль! — фыркнул он.

— Да, конечно… Да я и не похожа на персиянку, если правду сказать…

— Не в этом дело: похожа, не похожа!..

Василий Михайлович сел, бросил в пепельницу окурок.

— Просто бессмысленно мне с ними…

— Я понимаю, миленький…

— Просто Дранков — это!..

Василий Михайлович вскочил босой, забегал по спальне, сжимая кулаки:

— Мерзавец он! Негодяй! Купчишка! Кит Китыч, сволочь последняя! Я не могу больше с ним, с этим эксплуататором, не имеющим ни чести, ни совести! — все больше и больше распалял он себя. — Не хочу! Мне не так уж много осталось жить, чтобы я мог годы разбазаривать! Пошел к чертям собачьим! Он деньги, видишь ли, не может выбрасывать! А я — жизнь! Я год жизни выбросил с ним псу под хвост! Он!.. Да я!.. О-о, нет! Нет! Не-ет!!! В Москву! В Москву!..

— Подожди, Вася, миленький, подожди, подожди… Это надо спокойно. Давай поедем в Москву, ежели ты хочешь. Я уже думала об этом… В Петербурге мне тоже трудно: интриги!

Василий Михайлович сел рядом с ней, зажав кулаки в коленях: да, да, конечно! Тут сплошь интриганы паршивые! Столица! Будь она проклята!

— А в Москве у меня много приятелей. Вот, например, в Введенском народном доме. Петруша Чурсин. Он там заведует труппой. Он с удовольствием мне поможет туда устроиться, только я слово скажи.

— Чурсин? — переспросил Василий Михайлович. — А когда ты с ним была знакома? Я не ревную, но…

— Не воображай, пожалуйста, ничего такого! Это совсем не то! Петруша — это чудо, ангел, самый добрый, чудесный человек на свете… после тебя! Я его знаю давно, чисто по-товарищески, клянусь тебе! Вот он мне действительно бескорыстно поможет, я знаю! А здесь… Давай прикинем. На что я могу рассчитывать, когда выйду с курсов? На императорскую сцену меня не пригласят. Это уж наверно! В Суворинский театр — вряд ли с моим амплуа пробьюсь. Инженю — сомнительно. Хористкой попроситься? А что потом? Мрак! Ничего больше.

— Нет, нет… Не надо в хористки!

— Я уже, мой милый, думала, думала, чуть голову не сломала… В Петербурге только случай меня может вынести наверх… А в Москве все же есть какой-то шанс. Я и у Корша могу попытаться… и в Художественный сунуться… Ну, а в крайнем случае Петя Чурсин всегда у меня остается…

— А я пойду к Благонравову!

— К Благонравову или еще куда, там видно будет…

— Нет, нет, Анечка, я решил, я… Наверное, наверное, к нему!

Анечка спохватилась:

— Ой, опаздываю, Вася!..

Он опять задержал ее:

— Слушай… Не ходи нынче! Скажешься больной! Наплевать!

— Но как же, Вася?.. Нельзя же!..

— Не ходи, говорю! Посидим поговорим. Надо ведь все обсудить, взвесить хорошенько, обдумать…

21

Впервые за много лет ехал Василий Михайлович не в первом, а в третьем классе, и не в курьерском, а в пассажирском поезде. Анечка просто не понимала, как это можно переплачивать такую уйму денег лишь за то, чтобы сократить дорогу на несколько лишних часов. И добро было бы куда спешить! Приедут они на шесть часов раньше или на неделю позже, ничего в их жизни не переменится. И Василий Михайлович покорился. Бегал с чайником за кипятком, покупал масленые пирожки и сухие баранки. Открыв пыльное окно, смотрел, как мелькают столбы от станции к станции. Гудок, остановка, звонок, гудок, поехали дальше. Мелькнет на перроне кургузая толстенькая фигурка в красной фуражке: уж не он ли сам это стоит? Не Свищево ли этот лесной полустанок? Вон по тропинке бредет некто, лохматый и пьяный, как Иван-стрелочник, тащит к лавочнику краденые свечи, считая их на ходу…

И тот же лес, и тот же грязный проселок, и те же серые избы с замшелыми крышами, бабенками в лаптях и ситцевых платках — стайкой расселись под насыпью…

Лицо у матушки круглое, нос шариком, рот в ниточку, верхняя губа длинна и вся в морщинах. Лицо недоброе. А может, Василий Михайлович не понравился? Идя за носильщиком, негромко, но так, что Крылов расслышал, сказала дочери:

— Ну, Анечка, не знаю, конечно, но твой супруг скорее бы мне подошел по возрасту, нежели тебе!.. Как это ты, не понимаю…

Что ей Анечка на это ответила, он не слышал, но кровь застучала в висках. «Ах ты, карга чертова! Я это припомню тебе! Ну, погоди, погоди!» — мысленно проговорил он, сразу возненавидев тещу всем существом своим, предвидя в будущем одну только лютую тоску и всяческие неприятности. Нехорошо, неприлично начиналась для него московская жизнь!

Конечно, ради Анечки Крылов заставил себя улыбаться, шутить, целовать родственные щеки и руки, пахнущие мылом. Эх, родственнички, родственнички! Но что поделать? Плати им за молодую жену вниманием и любовью. Таков уж обычай. Вроде калыма татарского…

Ночью, лежа рядом с ним, Анечка шепотом говорила ему:

— Вася, ты поменьше обращай на них внимания!.. Они такие, знаешь… Если им дать волю, сразу на шею сядут… Ты с ними, любезен, а они думают, что ты хочешь подольститься к ним, и поэтому заносятся! Они не самые плохие на свете, но знаешь, как все глупые люди…

— Да я же для тебя! Ради тебя! Женка ты моя милая! — целовал в темноте ее руку Василий Михайлович.

— Я понимаю! Понимаю! Но ты не забывай, что я ни разу, ни единого разу не подчинилась их желанию! Всегда шла супротив и делала наперекор! Поэтому видишь, как они со мной? А ты простачка играешь! Хотя совсем не простой! Нет, я очень прошу: держи себя так, чтобы они чувствовали, что ты им не ровня!

— Да мне что! Мне это пара пустяков! Для тебя хорошо ли это будет?

— Хорошо, хорошо, не беспокойся!.. Мне очень важно, чтобы увидели, что в тебе есть! Сейчас мои сестры говорят пренебрежительно: «У-у, кого она выбрала!» А я хочу, чтобы они с завистью говорили: «О, кого она выбрала! Вот это да-а!..» Понял?

Василий Михайлович засмеялся и сел в постели.

— Ах ты, тщеславное существо мое…

— Ну что ж, что тщеславная!.. На то я и актриса! Актрисе полагается быть тщеславной… А ты не обращай на это внимания! Ты… тебе куда-то надо?

— Нет, солнышко, мне что-то покурить захотелось…

— Ну и кури! Ты же привык в постели курить, зачем тебе привычки менять? Чего ради?

— Видишь ли, твоя мамаша сказала, что это у вас не в обычае…

— Мало ли что! А ты должен был ответить: а у меня в обычае! Я тебе говорю: поменьше расшаркивайся перед ними! Вот если б папа был жив, с ним, конечно, пришлось бы считаться… Он у меня был хуже раскольников!.. Как в «Хованщине», помнишь? Ну, а мамаша… Мне грех, конечно, ее осуждать, но… Поменьше обращай на нее внимания. Кури себе на здоровье!

— А ежели твой отец был бы жив, ты, разумеется, о театре и думать не смела бы? — спросил Василий Михайлович. Зажег спичку, прикурил.

— Не знаю… — ответила она. — Нет, отчего же… Я ведь тоже упрямая, если что втемяшится… Наверное б ушла. Но уж тогда бы — безвозвратно.

— Понимаю… — проговорил Василий Михайлович, глядя сквозь дымок на слабо мерцающий под старинными образами в углу огонек лампадки. — То есть я хочу сказать, что я именно тебя понимаю. В сущности, театр — это наиболее интересная, наиболее яркая судьба, которая доступна женщине в нашем мире… Красочно, празднично, всегда чувствуешь себя восторженно, приподнято… Да, прекрасные ощущения, я могу это представить…

— Если бы еще роли с неба падали, — вздохнула Анечка, — да чтобы без интриг обходилось!..

— Ну, посмотрим, посмотрим… Вот поговорю с Благонравовым… С Благонравовым, я уверен, у меня дело пойдет! Это тебе не Дранков! Это, братец мой, совсем другое! Это — личность, я тебе доложу!

Щурясь на расплывающееся пятнышко лампадного огонька, Крылов подумал, что не худо было бы заглянуть в святцы: нет ли поблизости такого денька, когда Александры празднуют именины, чтобы заявиться не просителем, а гостем поздравляющим. На именины ведь можно и так, без приглашения… А как же это его супругу-то звать? Ведь говорил же он, говорил! Ах ты черт! Какая память стала дырявая…

Когда назавтра развернул нарядный суворинский календарь на 1908 год и пробежал пальцем по ближайшим дням, палец сам собой остановился на десятом июня: «Св. Тимофея, еп. прус. М., Пр. Феофана, мч. Александра и Антонины». И сразу вспомнилось, с какой умилительной интонацией пьяненький Благонравов выговаривал: «Тонечка моя, Антошенька… Это же изумительная женщина!..»

Ну да, ну да! Антонина ее зовут, Антонина!

Во вторник они именинники, и непременно этот день празднуют!

Ах, судьба! Ах, судьба!..

И даже холодок пробежал по спине от мистического предчувствия.

Ровно через неделю! Купить корзину цветов, еще что-нибудь этакое — чашку, что ли, старинного фарфора, заказать сделать надпись, соврать, мол, из Петербурга везу, или запонки? Впрочем, нет! Запонки — это пошло… лучше выбрать самопишущее перо, ах, какие на Невском видел — отличные… Ну, впрочем, наплевать! Что подвернется! Времени — полно… Итак, значит, в сюртуке, с цветами, с утра — не слишком рано, часам этак к десяти, к четверти одиннадцатого…

А в четверть одиннадцатого горничная, вышедшая на звонок, сказала, что барин и барыня еще спозаранку уехали в село Крылатское «снимать картину с цыганами»!

Вот тебе и на!

Снимает, оказывается. Снимает без него. Обошелся!

А почему, собственно, не обойтись?

Крылов грустно вздохнул, передал цветы и попросил позволения написать записку хозяину.

В оставленной записочке он написал: так, мол, и так, приехавши в Москву, счел долгом поздравить. Очень бы надо было увидеться и потолковать. Непременно зайдет, если не сегодня же, то в ближайшие пару дней вечерком, хотя сам твердо решил зайти сегодня же. Не до темноты же они будут торчать в этом самом Крылатском.

— А кстати, любезнейший!.. Тебе неведомо, где это находится, село Крылатское?

— Как — неведомо? — засмеялся извозчик, маленькие глазки его при этом будто совсем исчезли с лица. — Как это барин, мне может быть неведомо, когда я сам оттудова? Мы ж подмосковные, из Кунцева…

— Далеко?

— Ну не бог весть как далеко!.. По-нашему рядом. Близь.

— Ну, раз близь, вези туда! — приказал Василий Михайлович, откидываясь на подушки сиденья.

А, чего там ждать да спрашивать, в самом деле!

Извозчик весело причмокнул, хлестнул вожжами гладкого гнедого жеребчика, и пролетка запрыгала по булыжнику. Сытый городовой покосился на них и на всякий случай пальцем погрозил издали: не нарушай гляди!

…В селе Крылатском ему указали на большую — четыре окна по стене — избу, стоящую в окружении сада на самом берегу Москвы-реки. В саду перед медным начищенным самоваром за столом со всевозможными закусками сидели двое цыган. Оба в нарядных атласных рубашках, в шевровых, гармошкой, сапожках. Молодой красавец, с лицом любимца ресторанной публики, ел черешни, плюя косточки, а другой шумно прихлебывал чай с блюдечка.

После дороги першило в горле. Василий Михайлович и сам бы не прочь был пропустить чашечку-другую, но неловко же так, подойдя, подсаживаться.

— Я извиняюсь, господа, вы не видели господина Благонравова?

— Видели. Где-то тут бегал… — с нагловатым выражением ответил молодой цыган.

Второй, поставив блюдечко, указал пальцем на дом и сказал более почтительно:

— Там, за углом, веранда, сударь, там и спросите…

— Благодарю…

Василий Михайлович обошел дом, выйдя на солнечную сторону. Большая, во всю стену длиной и сажени три шириной, веранда была недавней постройки: от нее еще пахло свежим сосновым деревом, трое рабочих внутри вставляли стекла в некрашеные рамы. На ступенях широкого крыльца, напротив такой же широкой, распахнутой двери, стояли несколько человек. Благонравов, в шелковой синей косоворотке, подпоясанный витым шнуром, в белой войлочной шляпе и брюках навыпуск, крутил в руках серебряный портсигар и терпеливо слушал какого-то потного человека, одетого в жеваную коломянковую куртку. Высокая красивая дама, стоявшая рядом с Благонравовым, напротив, выражала всем своим видом нетерпение и желание прервать объяснения человека в коломянке. Еще два человека, один в пиджаке, другой в жилетке, просто стояли рядом и слушали безо всякого выражения.

— Короче говоря, вы их не привезли!.. — услышал Крылов женский пронзительный голос.

Человек в коломянке поднял к даме пятнистое лицо и жалобно завел, прижимая к груди картуз:

— Так я же объясняю Алексан Алексеичу: я с ними вчера еще сговорился, что утречком непременно заеду, чтоб ждали. Так? А утром мне Вильям Робертович сказали, чтобы я бежал спешно на конный двор и сивую лошадь заказал. Я к тем послал Демьяна Данилча, а сам побежал. Так?

— Нет, не так! — строго возразила дама. — Надо было Демьяна послать на конный двор, а самому ехать за ними! Демьян человек ленивый и без инициативы, вы же знаете!

— Да знаю, знаю я… Но я думал, велико ли дело за дамами сбегать? Так, значит, распорядился.

— Ну, а дальше, дальше что?

— Он, значит, Демьян-то Данилч, только собрался иттить, а на грех Петру Петровичу попались на глаза, Петр Петрович его схватили и в крик: бери, мол, буфет, вези в Крылатское немедленно! Альсан Альсеич мигом велели! Демьян Данилч, вы знаете, человек безответный, ему что скажут. А я, значит, белой лошади не застал, поехал вдогонку за Вильям Робертовичем спросить, как же быть.

— Надо было пегую брать! Нечего раздумывать! — сказала дама.

— Так точно-с, они так и сказали, Вильям Робертович: бери, мол, пегую, один черт. Я побежал, привел им пегую. А теперь встречаю Демьян Данилча, спрашиваю, а он руками разводит, я, говорит, разорваться не могу на две части. Я, значит, обратно за ними, а их нет уже ни дома, нигде, даже у Мюр-Мерилиза смотрел… Должно, в гости куда пошли… В Москве разве найдешь, Москва велика, и ее, матушку, за неделю не обегаешь…

— Короче говоря, их не будет сегодня?

— Ну конечно, значит, так точно, не будут! Откуда же?

— Это просто возмутительно! — раздраженно закричала дама, топая ногой. — Это издевательство! Вы просто издеваетесь, господин Бныкин, над нами!

— Антонина Николаевна! Да как можно, чтобы такое? Да мы ради вас и Альсан Альсеича, да я в лепешку готов!

— Не верю я вам, Бныкин, не верю! Вы ехидный, вы злой обманщик, вот вы кто! О, я насквозь вас вижу!..

Благонравов между тем обратился к господину в жилетке и спросил, предлагая папиросу:

— Как же теперь, Вильям Робертович?.. Без них нельзя ведь снимать?

— Без них невозможно, Александр Алексеич, — покачал тот головой и взял папиросу. — Спасибо… Они, можно сказать, гвоздь всей сцены, без них никак.

— Ай-ай-ай…

— Все вы лжете мне, Бныкин! — кричала в это время дама. — Вас, наверное, подкупили французы! Недаром мне сказали, представитель «Патэ» вчера приходил в лабораторию.

— Ну как мне вам доказать, научите! — кричал в ответ Бныкин, и в голосе его слышались слезы. — За все мои старания!.. Мерси вам!.. «Французы»! Чтоб я французам, которые Москву сожгли!.. Да лучше возьмите ливольверт-бульдог и застрелите меня из него!.. Я позволяю вам застрелить! Пущай!

— Был, был вчера человек от «Патэ», его видели!

Благонравов слегка поморщился:

— Нет, нет, Тонечка! Это месье Тисье вчера ко мне заходил. Ну не надо же так!.. Ах, Бныкин, Бныкин!..

При этом он взглянул на Крылова, очевидно не узнавая. В Крылатском много было дачников. Да и так, прогуливающиеся, прослыша про киносъемки, наезжали, набредали, надоедали расспросами…

«Еще один! О господи!..» — подумалось Благонравову.

— А вот и я! — нелепым, каким-то клоунским от смущения голосом возгласил Крылов, улыбаясь во весь рот и снимая шляпу. — Узнаете своего ночного попутчика? Помните? Из Москвы в Питер… Еще казаков ждали на разъезде, метелица…

— Боже ты мой! — перебил Благонравов и пошел к нему с распростертыми объятиями. — А я-то гляжу… Вот это кто!.. Ну, Вик… Василий Михайлович, ты просто неожиданный человек! Я уж и ждать перестал! Тонечка, это Василий Михайлович Крылов, я тебе рассказывал о нем!..

— Да я уже догадалась! — холодно сказала Антонина Николаевна. — Куда же это вы запропали, господин Крылов? Мы так ждали вас в прошлом году!.. — упрекнула она, по-мужски протягивая руку. — Столько наговорили, такие проекты великолепные строили…

— Я уже подумывал, не в Сибирь ли его закатали! — похохатывал Благонравов, ласково похлопывая Крылова по круглой спине. — Как-то в газетах читаю строчку, там про Дранкова упомянуто, смотрю: в числе сотрудников — Крылов! Ну, непременно он, думаю… Переметнулся! Это что же, Василий Михайлович, ты или не ты?

— Я! Я!.. Я вам потом доложу подробнейшим образом всю горестную историю попытки моего сотрудничества с этим… не хочу при даме называть этого проходимца именем, которое он заслуживает…

Бныкин облегченно вздохнул и незаметно перекрестился. Сошло на этот раз. И дальше будет сходить, даст бог!

Ах, Бныкин, Бныкин!

22

Весь день солнце светило в корму, а море густо и гладко синело впереди. Погода была ясная и безветренная. Часов в одиннадцать оставили Трапезунд и теперь шли на Одессу. Пароход был новенький, но уже замызганный до крайней степени. Вся верхняя палуба была завалена всевозможной кладью, а на свободных от клади местах теснились пассажиры, большей частью богомольцы, возвращающиеся из Палестины. Украинцы и русские. С их говором мешалась кое-где молдаванская, еврейская, греческая речь. Среди палубных пассажиров находился и Яша Рузанов, загорелый до черноты, похудевший. Денег у него почти не было, что он будет делать на родине, он не знал. Не знал даже, куда поедет из Одессы. Дядя Сережа все еще гастролировал со своим театром по дальним сибирским городам. Да и не хотелось бы ни с чем, без гроша возвращаться под его родственный кров. Ехать в Петербург? В Москву? А там что?

Высокий мужик с остро выступающими под рубахой лопатками читал по складам, водя пальцем по строчкам в истрепанной книге:

— «И пошли все записываться, каждый в свой город. Пошел также и Иосиф из Галилеи, из города Назарета, в город Давидов, называемый Вифлеем…»

— Это тот, где мы были, дяденька? — робко спросила девица в платочке.

— Тот самый, как есть! — твердо ответил мужик, сдвигая брови, и продолжал: — «…называемый Вифлеем, потому что он был из рода Давидова, записаться с Мариею, обрученной ему женой, которая была беременна. Когда же они были там, наступило время ей родить…»

«Костромские, нижегородские?» — спрашивал себя зачем-то Яша, прислушиваясь к окающему голосу чтеца.

— «И родила сына своего первенца, и спеленала его, и положила его в ясли, потому что не было им места в гостинице…»

— А нам тоже не было, дяденька…

— А ты нас не равняй с господом, нехорошо это.

— Да я так вспомнила…

— Оно так, да не так… «В той стране были на поле пастухи, которые…»

Как Яша ни умилялся, наблюдая эту непреклонную и наивную веру в древние сказки, он понимал, что от этого умиления до той причастности к русскому народному духу, о которой он часто задумывался по ночам, как от звездных отражений в воде до самих этих звезд небесных… Люди эти были далеки от него и ему непонятны. Они возвращались из странствия туда же, куда возвращался и он, в Россию, на родину. И вместе с тем чувствовал, что они возвращаются в иную страну, несхожую с той, куда возвращался он, а может быть, чужую ей. В той России, куда они ехали, иначе, чем он, жили, думали. Там не искали причастности к господской праздной жизни, к тому, что образованные люди называют культурой. Там над этим смеялись, считая это пустой забавой. Смысл жизни там заключался в труде, в монотонной, каждодневной тяжелой работе, а цель жизни была темна и недоступна объяснению…

Причастность необходима, поучал Щукин… А зачем она нерешенной судьбе? И так ведь причастен: паспортом, языком, корнями… Гораздо нужнее сейчас подумать о другом: как жить? Чем жить? Поступить в актеры? Или все же толкнуться в газету, попытаться устроиться репортером или предложить услуги какой-нибудь фирме, переводчиком, конторщиком?.. На прожитье хватит и тридцать, даже двадцать пять рублей в месяц. Скудно, но на первое время, чтобы осмотреться…

Яша почувствовал легкое прикосновение к локтю и обернулся.

— А, это вы… — сказал он приветливо.

Большеголовый человек лет тридцати пяти — единственный интеллигентно выглядевший среди палубного сброда. Он уже несколько раз заговаривал с Яшей, произведя своими разговорами впечатление замечательно умного человека. Лицо его сильно выдавалось вперед, нос был велик, рот широк и толстогуб, толсты были и веки, наполовину прикрывающие большие светло-голубые глаза. Шляпу он не носил. Короткие светлые волосы над выпуклым лбом были редки и тонки, как пух. Представляясь, он назвал себя Дмитрием Давыдовичем. По-русски говорил с трудно определимым акцентом, даже не акцентом, а точнее, особенным каким-то выговором.

— Разрешите, мой юный друг, дать вам один небесполезный совет?

— Да? — Яша широко улыбнулся. — Пожалуйста.

Дмитрий Давыдович взял его под руку.

— Никогда не кладите деньги, тем паче бумажник, в задний карман брюк. Запомните афоризм: задний карман — чужой карман. В заднем кармане можно носить лишь то, что обладает значительным объёмом и весом, револьвер, например, или флягу…

Яша тронул задний карман. Бумажника на месте не было.

— Прошу вас! — Дмитрий Давыдович с улыбкой распахнул свой пиджак, подставляя внутренний карман.

Яша с любопытством сунул туда руку и извлек свой бумажник крокодиловой кожи, купленный в Египте, где у него еще водились кое-какие денежки…

— Не советую также класть оный предмет во внутренний карман пиджака, находящийся слева. Левый карман также легко доступен человеку с тонкой и ловкой рукой… Мастеру, впрочем, — продолжал Дмитрий Давыдович, — человеку, скажем, моей квалификации, доступен любой из девяти мужских карманов. Но мастера редки, встречи с ними маловероятны. Уберечься же от усилий незначительного ремесленника, благодаря двум-трем ничего не стоящим предосторожностям…

— Да у меня тут всего три рубля, — улыбнулся Яша, — поэтому не очень я и беспокоился за него…

— Но и сам бумажник, насколько я понимаю, дорог вам как память?.. Каир, очевидно? Луксор? Абу-Симбал?

— Подделка? — Яша усомнился.

— Конечно! Они это делают лихо… Позвольте? Ну да… Тисненая ослиная кожа… Так я и думал. Краска скоро облупится… Советую сбыть при первой возможности. Впрочем, искусство подделки в наши дни стоит на очень большой высоте. Визуально отличить очень трудно. В одной антикварной лавке в Лондоне специально держат слепого. Он на ощупь отличает подделку. При оптовых закупках это себя оправдывает. Не говоря о том, что слепой имеет высокооплачиваемую работу. Доброе дело, что бы вы там ни сказали. Похвальный пример соединения пользы с благотворительностью…

— Простите, Дмитрий Давыдович, вы столько интересных вещей знаете, что меня разбирает любопытство: кто вы такой?

Дмитрий Давыдович внимательно посмотрел на него:

— Вы полагаете, что я карманник или, как говорят в России, в некоторых слоях общества, ширмач?

— Нет, что вы! Что вы! — запротестовал Яша.

— Отчего же… Вполне извинительно было предположить. Не скрою, на заре туманной юности я был весьма искусным артистом и по этой части… Но года, клонящие, как известно, к суровой прозе, перевели меня в иную сферу. Тем не менее прежней квалификации я отнюдь не потерял и при нужде всегда могу выйти из положения. Способ старый, но проверенный… Гм… К сожалению и к несчастью, у меня, как вы могли заметить, лицо обращает на себя ненужное внимание… Длительное пребывание в одном городе, скажем, весьма чревато неприятными последствиями… Гм… Д-да… Также затрудняет это и работу в поездах, на вокзалах, в театрах… Ибо завсегдатаи этих мест составляют круг более узкий, так сказать… Представьте себе, например, что у человека пропал бумажник. Окружающие непременно вспоминают человека с этаким каким-то, на других не похожим, лицом. Натурально, не правда ли? В другом месте пропал кошелек. Опять вспоминают этого несчастного раба божия! После третьего раза его просто-напросто хватают на улице, когда он мирно и невинно гуляет с барышней, направляясь в кофейню. В лучшем случае, тащат в полицию, а то и просто бьют! Толпа, знаете, м-мерзость! Бр-р!.. А добыча, как правило, невелика, люди не носят с собой больших денег… Н-да. Печально, но неизбежно. С этим, впрочем, ничего не поделаешь… О ты, что в горести прекрасной на бога ропщешь, человек!.. Пришлось резко изменить ориентацию. Длительная, кропотливая, но незаметная подготовка, мгновенно, я бы сказал, происходящая работа, стремительное исчезновение навсегда из этого города или даже страны, если страна, гм… не велика… Ну и, естественно, куш должен соответствовать усилиям и ожиданию. Потраченное время плюс надежды…

— Вы грабите банки? — шепотом поинтересовался Яша, с любопытством, будто заново, вглядываясь в случайного попутчика.

Дмитрий Давыдович снисходительно покачал головой:

— Не банки. Отнюдь! Я с уважением отношусь к работе в банках и к потрошению, скажем, почтовых вагонов, но сам я никогда этим не занимался. Наше время — время специализации, узкого профессионализма. Банками и поездами занимаются люди, склонные к коллективному образу действия, не очень требовательные к интеллекту, так сказать, коллег. Я же — индивидуалист. Предпочитаю работать один, или в компании с приятным, интеллигентным товарищем, или с приятной же спутницей, хотя последнее также чревато… Дамы привязчивы… Да и ума — палата, как известно… Нда… Я работаю в храмах, мечетях, костелах, языческих капищах, молодой мой друг! Смею полагать себя крупнейшим в мире грабителем церквей! Имею клиентуру во всех религиозных центрах и секретных музеях мира, известен в Ватикане. Неофициально, разумеется. Но случалось туда сбывать кое-что. Рукописи, некоторые картины, предметы старинной работы… Обличающие документы!.. Когда-нибудь на покое, в старости, уединясь, напишу воспоминания с некоторым… гм… уклоном в специфику… Ошеломленному читателю откроется весьма много странных и забавных сюжетов по части тайн мира духовного. Да и вообще — увлекательнейшее чтение будет. Тайники древних монастырей, западни и ловушки, леденящие кровь истории секретных расправ… Нда-а… Я, если заинтересуетесь, могу показать вам шрамы, которые остались на моей, пардон, шкуре от схватки с дрессированными сторожевыми кошками в одном буддийском монастыре… Это звери пострашнее собак! Да-а, то был, пожалуй, единственный случай, когда я пел себе мысленно отходную! Нда-а!.. Бритоголовые смешные ламы устроили мне весьма неприятный сюрпризец со своими кошками. Днем милые зверюги эти гуляют себе по храму, трутся о ноги монахов, ловят невинных пташек, а ночью, оказывается, сторожат золотых истуканов! И как сторожат! Какие псы могут с ними сравниться! Пса можно отогнать, напугать, обмануть. Эти же твари вцепляются в вас как пиявки, и оторвать можно только мертвую! С переломанными костями, вцепясь, грызет вас… Представляете? А рядом, в двух шагах, холодно сияют изумруды, алмазы, рубины, лежащие прямо так, россыпью перед идолами. Прекрасные и недосягаемые… Бр-р!.. Нда-а, кровь и слезы, приятные воспоминания!.. Тогда, впрочем, легковерен и молод я был… Теперь понимаю и не попадусь…

— Главной целью вашей являются драгоценности, конечно?..

Дмитрий Давыдович покачал головой:

— Отнюдь! Ювелирные изделия, драгоценные камни, злато — это скорее гарнир-с, дополнительная премия. Я их беру, конечно, при случае с немалым удовольствием, но цель моя в ином: книги, статуи, предметы культа, в особенности чудотворные иконы, то есть вещи, неизмеримо более ценные, при условии, конечно, что вам известны каналы сбыта, имена экспертов и знатоков.

— Неужто это так ценится?

— Странно, правда? Между просвещенными людьми, казалось бы, нет места для суеверий. Однако… Величайшие мыслители не отвергали благодетельного воздействия терафинов. Сократ, например, Конфуций… Люди весьма широкого взгляда на вещи! Существует мнение, что изображения божества, чаши, жезлы, священные предметы служат как бы хранилищами, своего рода резервуарами, емкостями для так называемой психической энергии, постепенно, веками накапливаемой… Отсюда стремление людей, в том числе и очень богатых людей, иметь в качестве терафина, то есть домашнего, личного божества, священный предмет, обладающий большим запасом благотворной энергии. Чаша, служившая для причастий в продолжении пяти-шести веков, икона такого же возраста, служившая объектом молебнов… Мы, к сожалению, вынуждены уступать эти вещи сравнительно за бесценок, но рыночная стоимость их бешено высока! Для примера скажу так: ежели б я стоял перед выбором: взять ли мне саму чудотворную икону… Хм… Ну, допустим, Казанскую… Или драгоценный убор из жемчугов, диамантов и яхонтов, ее украшающий, я не задумался бы, выбрал первое. Причем из чисто коммерческих соображений! Имей я обе возможности, я бы, разумеется, воспользовался ими обеими, как вы должны понимать…

— Поразительно! — удивленно протянул Яша, качая головой и сомневаясь: не разыгрывает ли его собеседник? — А здесь, на пароходе, вы… — Яша замялся.

Дмитрий Давидович насмешливо взглянул на него, как бы слегка сочувствуя Яшиной детской наивности.

— Работаю ли я на пароходе? Но. Нон! Жамэ! Жамэ![25] И невыгодно, и опасно… Ну, случись, например, сорвать куш, куда с ним денешься на море? Кому повем печаль мою?.. Как сказал незабвенный Чехов… Ручные кандалы, и в первом же порту — адью, голубое небо! Нет, мой друг, здесь я только пассажир, обыватель. Так сказать, фрайер, если вы понимаете значение этого слова. Следую не без надежды на будущее, но пока — увы! Работы нет… Убиваю время…

Облокотись на борт, они оба некоторое время молча смотрели на зеленую гладь воды.

— Если угодно, — заговорил снова вор тоном мягким и дружеским, — могу показать вам два-три несложных приема, которые при условии некоторой, разумеется, тренировки мышц и быстроты реакции дадут вам скромный, но постоянный и легкий заработок… Совершенно безвозмездно, из чувства душевной, внезапно, я бы сказал, возникшей симпатии…

— Нет, спасибо, — вежливо отклонил Яша это нежданное и странное предложение.

— Хвалю, — с мягкой иронией сказал Дмитрий Давидович. — Хвалю, ежели в основе вашего отказа лежит, так сказать, твердое нравственное убеждение, но ежели за этим всего лишь жалкий, естественный, впрочем, в вашем возрасте, страх перед тюрьмой, то уверяю вас всем своим опытом…

— Нет, нет, — уже с насмешкой отказался Яша. — Извините, Дмитрий Давыдович, но у каждого своя дорога. Не так ли? Одному суждено грабить, другому быть ограбленным.

— Мудро! — согласился вор. — Вы, может быть, обиделись на меня, что я не приглашаю вас к себе в компаньоны… Но это было бы в высшей степени легкомысленно; хорошо подумавши, вы сами это поймете. Восхождения к вершинам, мой юный друг, начинают от подножия. Путь туда долог, длинен, опасен. Он требует упорной, каждодневной тренировки, постижения тайн профессии, изобретения новых средств и способов… Словом, травай[26], травай и еще раз травай!

23

«1908 года месяца апреля 17-го дня рожден, а 22-го крещен Всеволод. Мать его: девица дворянка Софья Арсеньевна Туголукова. Восприемники его: называющий себя свободным художником Маркиан Александрович Мандров и магистр наук, пребывающая в разводе, жена действительного статского советника Ирина Александровна Гофф.

Таинство крещения совершил

храма Спаса Всемилостивейшего

Иерей Дмитрий Столпотворенский.

Диакон В. Рыбаков.           и. д. псаломщика Н. Баздникин».

Друзья-писатели говорили меж собой, что Карагацци сильно сдал за последний год: не ездил в «Стрельню», не изображал в пьяном виде персидского шаха, не катал на шее хористок, визжа и взбрыкивая, даже о приносимых стихах мнение выражал не безапелляционно и сразу же, но подумавши хорошенько и в осторожных словах.

— На чем-то он сильно обжегся! — подозревали одни.

Другие, лучше его знающие, разводили руками:

— Помилуйте! Просто увлекся бабенкой человек. Там такая одалисочка в тереме спрятана…

— Ну, подумаешь! — возражали те. — Эка невидаль! Для него это самое обыкновенное занятие!

Но это со стороны, с которой хоть и виднее, да не все так видится, как надо. Карагацци чувствовал, что надвигается конец света, и страшно хотелось ему сунуть голову под чье-то крыло. Разумнее всего было во всем признаться Сонечке, вынести попреки и слезы, вымолить прощение и зажить этаким шахом персидским на московский манер. Что тут такого? Мы живем в двадцатом столетии! Брак втроем, например, во Франции — вещь не только допустимая, но и вполне респектабельная!

— У нас уже вчетвером будет, — усмехалась Ирина. — Ты что же? Себя не считаешь? А твоя законная?

— Ах, она не в счет, с ней я разберусь!..

— Ну она-то как раз меньше всего меня заботит… А вот Соньку я прошу не тревожить! — настаивала Ирина. — Ничего ужасного в этом нет, конечно, но она будет страдать, мучиться, испортит себе молоко, заболеет ребенок… Нет уж, пусть лучше она подольше пребывает в неведении. Неведение, в общем, то же, что счастье!

Пока Соня носила, готовилась к материнству, рожала и все такое, оставлять ее в неведении не составляло труда, но теперь… Карагацци больше всего боялся показать охлаждение, а как его можно скрыть? Завуалировать заботливостью, вниманием? Самое страшное для него заключалось в том, что все уже было с ним, очень похожее, лет восемь назад. Он был моложе, и было легче, проще. Да и к жене относился все-таки по-другому. Она уже в первые месяцы показала и глупость, и мелочность свою, и тяжкую для его тонкой натуры грубость чувств. Сонечка была для него все та же «Валенсия ди Валетта», вызывающая восхищенные взгляды, но такая скованная, стеснительная в темноте, в объятиях… «Есть женщины дня и женщины ночи, — философствовал он. — В этом вся трагедия мужчины»… Ирина хохотала, слушая эти глупости.

— Ты думаешь, солнышко, что Ева была так уж хороша? Это Адам был прост и неопытен! Вот в чем фокус был! С тех пор оно и пошло: тем крепче счастье, чем больше неведения! Почему мужиков женят в пятнадцать, четырнадцать лет? А чтобы не избаловались. Чтобы были счастливы! Вот как народная мудрость бережет счастье! А мы, дурачье, отреклись! И знаем-то мало, и знать, по сути, нечего, а счастья нет как нет!..

— Разве ты со мной несчастлива? — ревниво спросил он.

— Мне хорошо, дружочек. Что тебе боле надобно?

— А когда ты впервые почувствовала, что между нами возможны близкие отношения? — любопытствовал он.

— Фу, черт, как ты изящно выражаешься… — Она засмеялась хрипловато. — Года четыре назад. В Большом театре тебя первый раз увидела. Я в ложе сидела, а ты внизу в партере рассуждал о чем-то с каким-то субъектом с желтой бороденкой.

— Это был, наверное, Гожев — писатель…

— Не знаю… Помню только: жалкая такая бороденка…

— Хороший стилист…

— Рассуждал ты увлеченно! Ну, вот тогда и отметила: о, интересный мужчина! Я — внешница! Для меня, соколик мой, внешний вид — это все! А ты импозантен был!.. Спросила: кто это? Мне сказали. Но общих знакомых у нас не случилось в те поры… Так познакомиться и не удалось… Хотя очень хотелось! А потом вдруг Сонька! Я было думала сделать ее миллионершей, а она в тебя втюрилась… Эх, досадно! Ладно, думаю, поживем — увидим! Жизнь сама все устроит как лучше! И вот видишь: без малейшего моего усилия жизнь тебя ко мне привела. Так-то, друг мой… Даше дело — хотеть, а уж все сама судьба сделает, ты ей только не помогай — испортишь!

— Философия стоицизма…

Она засмеялась:

— А что? Прекрасная философия!.. Ко мне ходит одна молодая купчиха, богатенькая, но из епархиалочек, с кое-каким образованием…

Но она не успела договорить: в дверь постучали.

— Капа? Войди!

Виктор Аполлонович еле успел закрыться простыней. Ирина осталась лежать как была — нагишом. Капа просунулась в дверь: на губах понимающая усмешечка, глазки прищурены. «Наглющая стервочка! Какое бесстыдство, ой, ой!» — подумал Виктор Аполлонович. К этим Капиным появлениям в неподходящие моменты он никак не мог себя приучить.

— Там княгиня приехали… Просют!

— Которая? Марья Андреевна?

— Не, давешняя.

— А-а эта… Ну ее! Гони к чертям!

— Плача.

— Тьфу ты, господи! Ладно! Пусть подождет. Скажи ей, что я занята…

— Сказано.

— Освобожусь, приду! Ступай!

Капитолина исчезла. Ирина площадно выбранилась, села, потянулась за одеждой.

— Ну до чего ж неохота! И главное — бессмысленно…

— А кто это? — спросил он, тоже садясь.

— Дура.

— А-а… — Виктор Аполлонович потянулся, — Ну что ж, я тоже пойду, пожалуй…

— Ступай, дружочек. И непременно к Соньке зайди! Успокой ее, солги что-нибудь, почему давно не был, только чтобы она не волновалась. Я к ней тоже заеду завтра утром… — Она взяла у него папироску. — Почему у тебя руки трясутся?..

— Не знаю…

— Переутомился, бедняжка?..

— Нет… Просто нервы, должно быть… Запутался я, запуталось все! Порой не знаю, как и быть! Что делать?

— А зачем что-то делать? — удивилась она. — Тебе во всяком случае делать ничего не следует. Вот если дойдет до Соньки… Но и тогда тебе ничего делать не надо, предоставь мне улаживать. Я все устрою…

— Ты понимаешь ли, — говорил Карагацци, — к ней довольно часто заходит один поэт — мой и ее старинный приятель Маркиан Мандров… И вот если бы у них что-то возникло…

— О нет! Ничего не получится! — возразила Ирина. — Это ты попусту тешишь воображение! Сонька исключительно, до глупости верный человек! Неужели ты до сих пор этого не понял, дружочек?

— Как — не понял? Это меня и мучает!..

Не догадывался, не подозревал он, что из этого запутанного положения судьбой для него уготован уже самый простой и легкий из всех возможных выходов…

Клонился к длинному вечеру один из тех душных московских дней, которые напоминают предгрозовые. На бульварах воздух мучительно пах резедой. С проезжей части несло лошадиным навозом. Проехавший автомобиль добавил к этому букету густой и пронзительный оттенок бензиновой гари. Карагацци почувствовал слабый приступ тошноты. Он уже жалел, что не взял извозчика на Арбатской площади, и прибавил шагу, торопясь к Никитским. Встречные и обгоняющие пролетки все были с седоками.

Он чувствовал, как все тело его мелко и странно дрожит. Это был не озноб, не страх, не волнение, а что-то иное, подобное нетерпению. Будто что-то ждало его там, куда он шел.

«А вдруг Сонечка уже все знает? — подумалось ему. — А вдруг она что-нибудь сделала с собой, с ребенком? Боже мой, да как же можно!»

Он почти добежал до Никитских, но и там — бывает же такое! — извозчиков не было. Лишь на Тверском, чуть ли не возле самого Пушкина, догнал его жалкий какой-то «ванечка» на старой, заморенной кляче. Он срядил его, но тут же соскочил, заплатив полтинник, кинулся на Страстной к лихачу, вскочил в пролетку с дутыми шинами:

— Гони что есть духу! Голубчик, умоляю!

Куда он так спешил?

Сонечка кормила ребенка. Она усадила Карагацци напротив себя и заставила восторгаться тем, как ловко и разумно их детеныш сосет, как, теряя грудь, быстро и умело находит ее. И он охотно соглашался с ней и улыбался, хотя ему почему-то больше хотелось плакать. Его по-прежнему томило и влекло куда-то непонятное беспокойство, которое при виде Сонечки не ушло, а засаднило с новой силой. Умиляясь вслух, он чувствовал острую жалость и к Соне, и особенно к младенцу, которому предстояло расти, учиться ходить, говорить, учиться смирять себя и обманывать, и все это ни к чему, потому что жизнь не имеет ни смысла, ни цели и все самое лучшее перемалывает она в скуку…

— А я совершенно пришла в себя! — говорила Сонечка, перекладывая ребенка к другой груди. — Такое было страдание, такое мучение, а прошло, и ничего! Даже радостно вспоминать! Вот странность какая! Мне говорили, я не верила. Все вернулось, я снова такая, как прежде, и уже хочется писать, писать… Я сочинила сегодня утром… Хочешь послушать?

И, не дожидаясь ответа, зная заранее, что он скажет, она протяжно и распевно стала читать длинноватое несколько, но очень недурное стихотворение.

— Жаль, что про весну, — сказал он. — Сейчас лето… Не возьмут нигде, не к сезону, а к пасхе очень хорошо пойдет! Непременно пристрою куда-нибудь…

— Весна — это ведь условность… Она олицетворяет мое настроение в настоящий момент!.. И это вот весеннее существо!..

— Я-то понимаю тебя, но издатели… Это такой народ!.. Для них весна — это апрель, май… А у тебя ручьи, птичьи звоны… Как там: ветер пахнет дождем?..

— Ветер пахнет водой или свежей бедой… Все равно отворяю ворота! Там на горке крутой в небосвод голубой тянет лапы мохнатые кто-то…

— Весенние образы, отчетливо весенние! И ритмы, и все настроение… Я пристрою, я обещаю, но подождем немного… — и он стал собираться уходить.

— Как? Уже?!

— А я на минуточку забежал… Просто поцеловать тебя захотелось… Я еще приду, приду еще, ты не огорчайся!

И сбежал, забыв на столике золотые часы с брелком в виде черепа.

Соня долго потом вспоминала этот череп…

К удивлению, дома у него оказался Василий Игнатьевич и младший брат супруги — толстый, неврастенический Кирилл Васильевич, дикобразом взъерошившийся, когда Карагацци протянул ему руку, здороваясь.

— Виктор! — смешно потряхивая бородой, значительно произнес Василий Игнатьевич. — Нам надо серьезно поговорить с тобой! Мы нарочно пришли и ждем.

— Какой официальный тон! Как в суде!.. Прошу, заходите! — пригласил их Карагацци к себе в кабинет.

Они прошли. Все трое остались стоять. Кругло, издалека, как в суде, начал свою обвинительную речь Василий Игнатьевич, собравший, к удивлению Карагацци, массу верных сведений о зяте.

Виктор Аполлонович терпеливо слушал его, глядя в окно, за которым постепенно багровело золото уходящего дня.

— Я понял, я согласен с тобой, Василий Игнатьевич… — сказал он, когда тесть умолк, машинально буркнув привычное «дикси».

— Нет-с, извини! Позволь! Это недостаточно — согласиться! — завопил совершенно истомившийся в молчании и изнемогающий от желания сказать свое Кирилл Васильевич. — Нас не устраивает твое просто согласие!..

— Кирилл, помолчи! — одернул его Василий Игнатьевич, настороженно глядя в отрешенное лицо Карагацци. — С чем ты согласен, Виктор?

— С тем, что надо разойтись. Я готов. Признаю. Положение действительно сложилось… Ты прав, Василий Игнатьевич. Развод будет выходом…

— Но позволь, позво-оль! — запротестовал тесть. — Это выход не лучший и не единственный!.. И ты, насколько я понимаю, собираешься лезть в новую петлю… И вот, любя тебя, гм, гм… Ради общего блага и мира… Есть и другие разумные способы покончить с делом… Суум куикве[27], так сказать. Известная особа, гм, тоже имеет право на некоторое возмещение в разумных пределах. Я со своей стороны готов ссудить тебе под расписку, ну, скажем, десять… мало?.. ну, допустим, пятнадцать тысяч, конечно, при определенных условиях и обязательствах, э-э… Сапиенти сат[28], не так ли? Ее можно обеспечить, купить ей домик где-нибудь в провинции, небольшую ренту. У людей разумных…

— Интересно! — воскликнул Кирилл. — Мне, очевидно, тоже надо спутаться с какой-нибудь девкой, чтобы ты ссудил мне то, что я тебя прошу!

— Замолчи! Идиот! — закричал Василий Игнатьевич. — Что ты лезешь со своими глупостями? Ты что, не понимаешь, что происходит? Пошел вон, коли так!.. — Он обратился снова к Карагацци: — Витя, я понимаю, что мужчине пошалить не грех! Это установлено самой природой. Кто же может против природы? Кто что тебе скажет, если ты будешь шалить незаметно? Но нельзя же ставить себя и нас в такое ложное, можно сказать, двойственное положение. Ведь мы же не магометане, не язычники, у которых все такое дозволено. Мы христиане, люди более высокого нравственного порядка…

— Нет, ты не понимаешь меня, Василий Игнатьевич, — возразил Карагацци. — Чем больше я тебя слушаю, тем больше убеждаюсь в этом!

— Ну, пожалуйста! Изъясни, я готов выслушать и твое мнение.

— Хорошо, скажу тебе как на духу. Я давно уже не люблю твою дочь… Мы чужды друг другу во всех смыслах. Мы далеки…

— Позволь, но она тебе жена!.. Жена перед богом и людьми! Де-юре и де-факто — жена! Ты клялся, давал торжественный обет! Я вручил ее тебе невинной и чистой! И вот теперь ты мне говоришь: возьмите ее назад, она мне надоела! Да как же можно? Каким высоким смыслом можно прикрыть этот низкий и подлый поступок? Даже в естественном праве… У дикарей, Виктор Аполлоныч, у раздичайших дикарей и то супруг имеет законное право вернуть супругу ее родителям лишь при наличии явной и доказанной вины с ее стороны! А у нас, между культурными, так сказать, людьми… Ну, в чем ты ее обвиняешь?

— Тамара Васильевна решительно ни в чем не виновата передо мной…

— А-а-а!..

— Вина исключительно моя! И вина моя…

— А, голубчик!.. Так извини! Раз виноват, будь добр, прими надлежащее воздаяние!

— Вина моя, Василий Игнатьевич, в том, что Тамара Васильевна давно уже и телесно и душевно глубоко неприятна мне…

— Но позвольте, милостивый государь!.. — вскричал Кирилл.

— Молчи, Кирилл! — Василий Игнатьевич умоляюще поднял руки. — Виктор, ты взволнован, разгорячен…

Но Карагацци не слушал его, даже глаза закрыл от появившегося чувства облегчения: наконец-то не надо лгать!

— Да! Не-при-ятна! Более того, я вам скажу — омерзительна!

— Виктор!

— Неужели вы не понимаете, что я испытываю глубочайшее отвращение не только при прикосновении к ней, но при самой лишь мысли об этом прикосновении…

— А-а! Вот когда ты раскрылся! Ах, негодяй, негодяй, негодяй! — вскричала Тамара Васильевна, вбегая в комнату. Она подслушивала, стоя за дверью. — Ну, погоди, мерзавец! Значит, так, значит, та-ак! Хорошо! Хорошо! Я освобожу тебя! Ты будешь свободен! Наслаждайся, радуйся жизни, подлец!

Она высоко подняла руку, бывшую до этого за спиной, в пальцах ее блеснул маленький револьвер, купленный ими еще во времена медового месяца, когда они вдвоем путешествовали по кавказским дорогам.

— Стой, дура!!! — завопил Василий Игнатьевич, кидаясь к ней прямо через письменный стол, за которым он стоял, сокрушая стаканчики и чернильницы, заливая чернилами бумаги Карагацци. — Опомнись!

— Папа! Поручаю тебе детей! — театрально крикнула она и, направив револьвер себе в грудь, нажала курок.

Сухо щелкнуло. Осечка.

Второй раз ей нажать спуск не удалось. Карагацци успел перехватить руку, стал вырывать оружие:

— Отдай, отдай…

— Пусти! Тебе противно ко мне прикасаться! О-о! Пусти-и!..

Выстрел прозвучал негромко и сухо. Будто треснуло полено в печи.

Карагацци его не услышал. Почувствовал он лишь запах пороха да сладость во рту. Еще он почувствовал сильную боль в сердце, но боль вместе с тем легкую, какой она бывает во сне.

«Я умираю! Убит! — возникло в его уме и вместе с тем: — Как это легко! Надо сказать им, чтобы не боялись! Это легко, это легко!» Ему казалось, что он говорит вслух. А остальные в комнате видели, как Виктор Аполлонович содрогнулся, широко разевая рот, с шумом выдохнул воздух и плашмя грохнулся на спину.

Тамара Васильевна выронила револьвер и стояла над ним, дрожа и мыча что-то невнятное, но Василий Игнатьевич показал немалое присутствие духа. Спрыгнув со стола, он бросился к дверям, распахнул их настежь и закричал:

— Марья! Назар! Марья-а!

Подбежавшую няньку оттолкнул:

— Забери детей! На извозчика! И ко мне домой! Живо! Живо! Назар!..

— Я, барин!..

Василий Игнатьевич перегнулся через перила лестницы:

— Беги, голубчик, в участок, скажи там, в полиции, чтоб прислали… Беда у нас, скажи! Виктор Аполлонович застрелился!

24

Стоило это трудов и хлопот или больших денег, сунутых кому следует, — известно лишь, что Василию Игнатьевичу удалось выхлопотать разрешение похоронить беднягу Карагацци на Новодевичьем кладбище и с соответствующим его званию и положению обрядом, «как наложившему на себя руки в приступе временного умопомрачения».

На отпевание собралось много нарядных людей, большей частью литераторов и прочих властителей дум. Были велеречивые некрологи в газетах. Были цветы и венки, украшенные лентами и скорбными надписями. Был среди них и венок от известного любителя изящной словесности присяжного поверенного Московской судебной палаты Вышеславцева. Привез и возложил его не сам Вышеславцев, крайне занятый важными судебными делами, а его новый письмоводитель — худущий молодой человек в поношенном, но еще приличном и очень хорошо сшитом костюме. Стоящие в некотором отдалении от гроба поэт Маркиан Мандров и его рослая спутница в шляпке с черной вуалью непременно узнали бы в нем Яшу Рузанова, не будь оба так поглощены скорбью. Он же их не узнал, так как времени разглядывать толпу не имел: спешил к нотариусу. Патрон поручил ему заверить несколько копий, необходимых в суде, а Яша на первых порах старался изо всех сил. Хотя стараться, скажем в скобках, право, уж не стоило!

Ни в то время, ни потом, много лет спустя, когда ему приходилось вернуться мыслями в свою молодость, не мог он понять: почему Вышеславцев, получавший бешеные гонорары, соривший деньгами в трактирных кутежах, тративший тысячи на любовниц и на картежный разгул, платил Яше за нудную, монотонную и в общем тяжкую работу письмоводителя всего двадцать четыре рубля с копейками в месяц, да еще попрекал этой платой. Но это уже относится к странностям человеческой натуры. По возвращении Яша некоторое время ходил по редакциям и издательствам, предлагая свои «Путевые записки», пока не понял, что впечатления никому не известного Рузанова никому не интересны. В XX веке не талант, а имя дает дорогу на печатные страницы. Толпы безвестных молодых людей осаждали редакции, готовые писать, получая хоть пятак за строчку, хоть алтын, хоть копейку, лишь бы втиснуться, подписать имя — авось запомнится… Последние деньги растаяли.

Так и попал он к Вышеславцеву на унизительную должность писателя чужих бумаг и носителя чужого портфеля. Хождения по судам давали, впрочем, обильный материал для наблюдений за человеческими страстями и характерами, а долгие сидения в залах и камерах ожидания представляли время для обдумывания увиденного, услышанного, а также придуманного. Воображение его непрерывно работало. Стоило ему, хоть мельком, увидеть выразительное лицо, странную, необычную фигуру, услышать обрывок интересного разговора, как он начинал приделывать к ним прошлое и будущее этих людей, рисуя новые судьбы, по всей вероятности не имеющие ничего общего с действительными, но тем не менее интересные. Иногда, расспрашивая Вышеславцева, он с удивлением узнавал, что угадал почти верно. И тогда перед ним возникала сложная задача: понять, какими путями мимолетное впечатление приводит к верной разгадке. Это занятие поглощало почти все его свободное время. Оно позволяло ему лучше понять себя, хотя реальной пользы ему от этого не было. Но что следует считать реальной пользой?

Гёте заметил в пору своей зрелой мудрости, что реально все то, что дает нам ощущение счастья. Мечтания же эти были единственным источником таких ощущений в то тяжкое для него время. Потому он и задержался у самодура Вышеславцева куда дольше других письмоводителей. Он имел отдушину, припасть к которой мог в любое мгновение. Это позволяло ему сравнительно легко переносить обиды и помыкательства, на которые знаменитый краснобай был куда как охоч. Но веревочка вилась и перекручивалась, Яшино терпение держалось уже на самой тонкой ниточке, когда он зимним декабрьским днем бежал в суд, спеша доставить спьяну забытый адвокатом тяжелый портфель с бумагами. У Космодемьянской башни внимание его привлекла большая толпа, растянувшаяся вдоль Китайгородской стены. Поднимаясь на цыпочки, он разглядел за головами другую толпу. Та была одета в старинные русские одежды. И частью вооружена пищалями, саблями и бердышами, явно бутафорскими, видимо взятыми напрокат из какого-нибудь театра. Приглядываясь, Яша с веселым удовольствием узнал киносъемку, сразу увидел треножник с неуклюжей двугорбой камерой, а среди нарядных мужчин и дам, собравшихся возле аппарата, мгновенно угадал кинорежиссера в толстеньком коротеньком человечке с густо-румяными щеками и носом и седенькой, задорно торчащей эспаньолкой. На нем была распахнутая медвежья шуба, волочащаяся полами по снегу, и высокая бобровая шапка, почти боярская с виду. Он прихлебывал из дымящегося стакана глинтвейн и весело-поучающе покрикивал в толпу:

— Вы уж, братцы мои, тово… попроворнее! Как царь покажется, так шапки долой и на колени! А на опричников с опаской, с опаской поглядывайте… Это народишко такой… чуть что — голова с плеч! Им это — пара пустяков. У них это в обычае: головы-то рубить! Так что падайте ниц, кланяйтесь, а наверх-то поглядывайте, чтобы увернуться в случае чего не от сабли — так от плетки. Тоже не сладко небось, как врежут, а? Хо-хо-хо!..

В толпе согласно захохотали.

— И поживей, поживей, голубчики, в темпе! Сделаем все ладно и скоро, и отпущу вас с богом! А то ведь заморожу, черти окаянные! Пока не будет как следует, не отпущу. Околеете — не отпущу! — и весело грозил он им пальцем и снова прятал руки, засовывая глубоко в карманы.

— Скажите, пожалуйста, а где он сам?

Яша оглянулся. Прелестная мордашка с сияющими глазенками тянулась разглядеть происходящее из-за его плеча.

— Про кого вы спрашиваете, мадемуазель? Кто «он сам»?

— Как — кто? Как это — кто? Шаляпин, конечно!..

— Шаляпин?!

— А вы разве не знаете? Он у них снимается! Играет Ивана Грозного!.. Проезжал, говорят, а я не видела. Ах, если бы пробраться ближе хоть немножечко…

— Давайте попробуем… — предложил Яша. — Держитесь за меня крепче, а я попытаюсь протолкнуться…

Девушка крепко вцепилась ему в руку с портфелем, и Яша двинулся левым плечом вперед. Их бранили, отталкивали, возмущенно били локтями, даже щипали, но они все же протиснулись в первый ряд, где их сразу же разъединили.

— Ну, посмотрите, посмотрите! — кричал главный распорядитель, указывая на толпу у веревки. — Господа! Что вы делаете? Господин пристав! Наведите же порядок, в конце концов, умоляю! Ведь они нам сейчас все разрушат!

Отчаянно свистя, дюжие городовые навалились на зрителей, отталкивая от веревки.

— Давай скорее снимать, Василий Михайлович! Сам видишь, какое столпотворение!

— Это все Шаляпин!

— И Шаляпин бушует! Он там замерз совсем. Я сейчас подходил, бранится, сам не свой. Глаза злющие!

— И прекрасно, что злющие! Этого нам и надобно. Ну, еще разок репетируем — и с богом!

— Да полно тебе репетировать! — взмолился Благонравов. — И так совсем зарепетировался. Сними, голубчик, авось все будет как надо.

— Тянут, тянут немыслимо! — страдальчески морща лицо, ворчал Крылов. — Подогнать бы их еще… в темпе, в темпе! Ну хорошо, хорошо! Если ты настаиваешь — давай!

— Я просто боюсь, что эти поднажмут, все рухнет, и такое безобразие начнется… Давай уж как есть, начни!

— Ну хорошо, хорошо!..

Засунув руку в глубокий карман, Крылов вытянул оттуда массивный секундомер.

— Внимание! — вскричал он, надрывая глотку. — Приготовиться к съемке! К съемке-е! Приготовиться! Бныкин! Вот того рыжего, с дурацкой харей, поближе поставьте, сюда, сюда. Пусть рот разинет пошире… Ага, ага, тебя, братец, тебя! Ну и пасть! Хо-хо-хо! Так и стой столбом. Столбом! Понял? Орясина… Ну-с, так… Все готово? Царь готов?

— Готовы-с! — крикнул от ворот помощник.

— Исчезни!.. Внимание! Съемка! Начали! Пошли-и…

Кто-то больно наступил Яше на ногу. Яша выбранил соседа «медведем» и очень удивился, услыша в ответ ворчливое извинение на французском языке. Он повернулся было к соседу, но в этот миг из ворот Космодемьянской башни выехал на белом коне старик в богатой горностаевой шубе, расшитой крупным жемчугом, и в сверкающей на солнце мономаховой шапке; да ним ехала свита и опричники, черные как воронья стая, у седел их были привязаны метлы и собачьи головы с оскаленными зубами. Воеводы в шеломах и кольчугах, знатные бояре в горлатных шапках, епанчах и опашнях…

Толпа пала на колени, нестройно отбивая земные поклоны, а царь, остановив коня, нахохлился, озирая всех мудрым и злобным взглядом из-под нависших бровей.

Пауза подзатягивалась. Василий Михайлович с секундомером в руке занервничал, заметался, задергался, перебирая ногами.

А царь все сидел, молча и недвижимо, чуть втянув в плечи голову, как хищная птица на скале в пустыне…

— Царь пошел! — не выдержал Василий Михайлович.

Шаляпин будто не слышал.

— Поехал царь! Поехал! Ну… пошел…

Никто не двигался. Все ждали царя, а он сидел недвижимо.

Василий Михайлович посмотрел на секундомер и пришел в отчаяние.

— Федор Иванович! Пора! Поезжайте! — умоляющим голосом воззвал он. — Шаляпин, поехали!

Царь шевельнулся, будто стряхивая с себя минутное оцепенение, усмехнулся зловеще и тронул коня. Кавалькада последовала за ним.

— Всё! Кончилась пленка! — с нерусским акцентом произнес оператор и перестал крутить.

— Перезаряжай! Надо все переснимать! — с отчаянием в голосе махнул секундомером Василий Михайлович. — Все равно никуда не годится. Надо переснимать. Э-эх! Никуда не годится!..

И, подобрав полы тяжелой шубы, он трусцой побежал туда, где, окруженный всадниками, сидел на коне Шаляпин.

Француз, разъединивший Яшу с хорошенькой барышней, по-видимому, ничего не понимал. Он попытался было пролезть под веревкой, но был грубо остановлен неусыпно наблюдающим городовым.

— Oh, oui, oui, mon brave amie![29] — подчинился француз. Лицо его показалось Яше знакомым, и, присмотревшись, он узнал того самого господина, которого на его глазах гнал и колотил зонтиком по спине сам великий Патэ. «Неужели? — подумалось ему. — Нет, не может быть! Померещилось… Похож немного… нет, очень похож! Как того звали? Тилье, кажется? Спросить? Неловко, пожалуй…»

И Шаляпин, все еще сидя в богатом царском седле, высокомерно смотрел сверху на держащегося за его стремя Крылова.

— Вы объясните толком, что там не получилось? — сердитым голосом спросил он.

— Да все, все не так!

— Непонятно. У кого не так?

— У вас, у вас не так! — все тем же страдальческим голосом закричал Крылов. — Федор Иванович, батюшка мой, вы так затянули паузу, что ни в какие ворота!

— Как это — ни в какие? — надменно спросил Шаляпин. — Я не почувствовал, что затянул. Такого ощущения у меня не было. Напротив, была внутренняя необходимость помедлить еще, и я бы еще помедлил, если бы вы не зудели над ухом. И я вам рекомендую больше этого не делать! Когда я играю, я перевоплощаюсь. Я — Грозный в этот момент. Грозный — понимаете ли вы меня?! Не суетливый, не торопливый, а — гр-розный!

— Ах, да все это я понимаю, Федор Иванович! — с раздраженностью возразил Крылов. — Да знаете ли вы, насколько затянулась ваша пауза?

— Не знаю и не желаю знать! Пусть смотрят. Лишнюю минуту на Грозного посмотреть!..

— Нельзя, невозможно!

— Почему невозможно?

— Да потому что скучно на это смотреть!

Лицо Шаляпина зарделось лихорадочным румянцем.

— Ску-учно? — переспросил он, наклоняясь к Крылову.

— Скучно! — строго сказал Крылов и развел руками. — Таков, к сожалению, закон синема. Зрителю это смотреть скучно…

— Н-на Шаляпина смотреть скучно? — перебил его со зловещей усмешкой великий артист. — Вот сукины дети, а.? Подумать только, а? На Шаляпина — скучно!

— Федор Иванович! — любезно улыбаясь, вмешался в разговор Благонравов. — Василий Михайлович имел в виду не лично ваше участие в этой сцене, весьма, поверьте, для нас лестное и неоценимое, но общие законы зрительского восприятия…

— На Шаляпина им скучно смотреть! — наливаясь гневом, повторил тот, и как бы приглашая окружающих присоединиться к его возмущению. — Да идите вы в таком случае ко всем чертям! Чтобы я после такого оскорбления остался с вами сотрудничать! Да пошли вы все куда подальше!..

— Федор Иванович! — взмолился Благонравов. — Ну-ну, Федор Иванович!

— Федор Иванович! — удивленно развел руками Крылов. — С чего это вы взъелись на нас?..

Но Шаляпин, уже не слушая их, привычным актерским движением сорвал с лица усы, бородку и брови, швырнул их в Крылова, спрыгнул с коня и сильно, упруго пошел прочь, снимая на ходу и презрительно бросая на снег позади себя предметы царского облачения.

Благонравов затряс руками, воскликнул:

— Ах, Василий Михайлович! — и побежал следом.

Опричники и бояре переглянулись молча и, ухмыляясь, стали слезать с лошадей, разминать затекшие ноги, закуривать папироски…

Крылов постоял, похмыкал, повздыхал и поплелся к аппарату. При его приближении француз, стоявший рядом с Яшей, сделал попытку перешагнуть веревку. Грубый городовой снова вернул его на место, в толпу. Тогда француз начал отчаянно окликать Крылова по имени. Крылов хмуро оглянулся на зов и подошел:

— Что вам угодно, сударь? Я — Крылов. Ну-с?

Прижимая к груди руки в толстых меховых перчатках, тот торопливо и любезно заговорил по-французски, но Крылов ничего, должно быть, не понял.

— А-а… Ну, бонжур, бонжур, авек плезир… — пробормотал он, отворачиваясь. — Потом, месье, потом. Сейчас мне, право, не до этого. Извините. Пардонэ муа. Оревуар!

Яша вмешался:

— Этот господин предлагает вам сотрудничество в компании «Патэ», — перевел он.

Крылов круто повернулся:

— «Патэ»? Сотрудничество? Да вы верно ли поняли? Он ведь так тарахтит, что ни черта не поймешь… Какое сотрудничество?

Яша перевел вопрос. Француз просиял, и радостно подхватил его под руку.

— О, тысяча благодарностей, молодой человек! Сам добрый господь бог послал мне вас в трудную минуту! Переведите, пожалуйста, что моя фамилия Тисье…

«Тисье! Вот как его звать. Значит, не ошибся. Ну и память у меня на лица! Но какое совпадение!» — мелькнуло в уме Яши.

Француз продолжал:

— Я заведую в Москве филиалом нашей компании и представляю в своем лице особу ее президента и директора господина Шарля Патэ. От его имени и по его поручению я предлагаю вам поставить для нас несколько картин на русскую тему по вашему собственному желанию и выбору.

Яша все перевел.

— Да я и сам почти все понял… — смущенно сказал Крылов. — Очень уж быстро он, так и сыплет словами, так и сыплет… Что же, предложение, скажите ему, весьма для меня приятное. Вот закончу эту картину, и я к его услугам. Только черт его знает, когда закончу! С Шаляпиным вот связались на свою голову…

Яша быстро и точно перевел.

— О да, господин Шаляпин имеет серьезный характер… — согласился Тисье.

— Он имеет, я имею, мы имеем… Россия — страна характерная… Как ему характер нашей зимы-то нравится? Спросите…

— Ой-ой-ой! — закрутил головой Тисье. — Колёдно-о!

— Это что, пустяк — никольские морозы… Вот скоро крещенские грянут… А у нас в самый сильный мороз купаются в проруби. Переведите ему.

— Купаются? — ужаснулся Тисье.

— Купаются, купаются! Разделся, перекрестился — и бултых! В память крещения Руси. Вот в такие морозища Владимир-солнце крестил наших предков, обращал в христианство.

Яша усмехнулся на это вранье, но поправлять не стал, перевел, как было сказано. Тисье тут же спросил: не пожелает ли господин Крылов воспроизвести на экране это уникальное зрелище?

— Крещение Руси-то? — Крылов озадаченно поморгал и высморкался в клетчатый душистый платок. — Нет… Это, пожалуй, трудновато теперь снять. Не найдешь охотников. Измельчали люди… Вы это не переводите, скажите: сложно, мол, желательно попроще чего-нибудь.

— Может быть, у господина Крылова есть уже готовый замысел?

— Да замыслу как не быть? Есть, есть хорошие…

Увидел торопливо бегущего Благонравова и кинулся к нему:

— Что? Как?

Тот отмахнулся, делая скорбную мину:

— Сейчас я Антонину Николаевну на него напущу. Ах, Василий Михайлович! Как ты, право…

Крылов вернулся к Тисье, отдуваясь.

— Да замыслов-то у меня — чертова прорва, скажем… Вот, к примеру, «Ухарь-купец»…

— «Веселый буржуа», — подумав, перевел Яша.

— «Веселый буржуа»! — радостно воскликнул Тисье. — Великолепно! Прекрасное название, превосходная тема! Я не знаю еще сюжета, но уже в самом названии чувствуется что-то очень заманчивое. «Веселый буржуа»! Но какое содержание?

— Содержание? Да обыкновенное… — Крылов посмотрел на Яшу. — Знаете эту песенку, молодой человек? Да? Ну, переведите ему: «Ехал, мол, с ярмарки ухарь-купец…»

— Веселый буржуа возвращался с… э… — Яша наморщил лоб, вспоминая, как будет «ярмарка», — …ун фуар… Он был бравый молодой человек. Он заехал в одну деревню и решил показать крестьянам, как умеют гулять торговцы… Пьяный, красивый… встретил он на деревенской площади девушку. Она очень ему понравилась, и он стал ее целовать. Русские купцы любят делать то, что им хочется, они не считаются ни с девичьим стыдом, ни со скромностью…

— Замечательно! — воскликнул Тисье, и видно было, что говорит от души. Протянув руки, крепко пожал ладонь Крылова, — Дорогой месье Крылофф! Я в восторге! Я в полном восторге от этой простой и трогательной истории! Мы готовы приступить немедленно к съемкам этой картины, как только вы скажете, что готовы. Скажите, когда, хотя бы приблизительно, мы могли бы иметь удовольствие прочитать этот сценарий?

— Сценарий? — Крылов почесал под шапкой лысину. — Да сценарий я вам мигом напишу, хоть завтра. Сценарий написать — пара пустяков!..

В этот день Вышеславцева ждало незначительное по масштабу его дел, но все же досадное разочарование. Во-первых, он более полутора часов прождал свой портфель с бумагами и записями по делу, подробности которого, как назло, вылетели из его трещавшей после перепоя головы; во-вторых, портфель доставил не письмоводитель, которого адвокат уже собирался как следует отделать за проволочку, а ломовой извозчик, потребовавший с Вышеславцева рубль за комиссию. Вместе с портфелем ломовик передал записку следующего содержания:

Милостивый государь Алексей Петрович

Настоящим извещаю о своем отказе от должности Вашего письмоводителя. Прошу уволить меня от нее по причинам личным сего 7 декабря 1908 года.

Остаюсь преданный Вам

Я. Рузанов».

— Ах, подлец! Без ножа зарезал! — взвыл Вышеславцев, прочтя. Сгоряча пообещал обрушить громы и молнии, покарать и растерзать Яшу, но поостыл и только рукой махнул. — Черт с ним! Скотина неблагодарная!

«Неблагодарная скотина» была уже к тому времени зачислена в списки постоянных сотрудников Московского филиала киностудии «Братья Патэ» на должность переводчика с окладом 120 рублей. Тисье так же замучился без переводчика, как Яша — без денег. Оба были довольны встречей Пока они возвращались по Тверской от Кремля, Тисье, не переставая, восторгался своей удачей, а Яша, ехавший в автомобиле первый раз в жизни, все раздумывал да прикидывал, удобно ли будет ему сразу же просить аванс? И если удобно, то — сколько просить?

25

Володю разбудил лязг якорной цепи. Это Чейз, лежавший рядом с ним на нарах, скрежетал зубами во сне. Огонек лампадки перед почернелым образком в углу с трудом пробивался сквозь густую мглу, расплываясь слабо радужным пятном. Сквозь храп кандальников из дальнего конца доносился протяжный, как собачий вой, чей-то надрывный кашель.

«Бежать, бежать! — настойчиво, как молитву, твердил себе Володя. — Дотерпеть до весны и бежать!»

Во дворе глухо ударил «ревун» — надтреснутый колокол тюремной часовни. Скорее бы отворяли да выгоняли на молитву! Дышать невозможно!

Нары неторопливо зашевелились, пришли в движение. Слышалась утренняя каторжная брань, смех и визг уголовников. Майданщик с шестерками потащили волоком по полу тяжелую парашу. Чейз тоже проснулся и сел рядом, втянув в плечи коротко стриженную голову.

Выйти, выйти скорее на волю, на воздух!

Двор переметала мелкая ледяная крупа. Ветер пронизывал насквозь. После спертой барачной атмосферы больно было дышать. Кашель и гыканье тюремной толпы совершенно заглушали торопливую скороговорку священника-якута с круглым безбородым лицом. В часовне было холодно и темно. Лишь кое-где теплились свечки…

Когда Володя узнал, что «Кунигунд» идет на Командоры, он очень обрадовался и взволновался возможностью сойти на русский берег. Чейз обычно не упускал никакой возможности прихватить попутный груз, а там, глядишь, окажется что-нибудь для Петропавловска-на-Камчатке. Но люди, с которыми Чейз договаривался о фрахте в Йокогаме как узналось потом, были представителями Тихоокеанской пушной компании, в число многочисленных дел которой входила воровская добыча котиков на островах в русских водах. Шхуны этой компании были хорошо известны пограничной службе России. Крейсер «Аскольд» и миноносцы «Сердитый» и «Смелый» следили за их появлением и не выпускали из виду, стоило им хоть на сотню миль приблизиться к камчатским водам. Между тем на Командорах томилась группа промышленников и лежали добытые ими свежие котиковые меха на несколько миллионов долларов.

Чейза всегда привлекал риск, да и предложенная плата была соблазнительно велика…

Остров Беринга выглядел пустынным и диким. Безлюдные скалы угрюмо возвышались над каменистым берегом, покрытым останками бедных зверей, награжденных природой, к несчастью для них, густым и прочным мехом. Судьба Робинзона Володю не привлекала, и он остался на борту ожидать нового случая, который не замедлил прийти с рассветом. Сквозь рассеявшийся туман они увидели в нескольких кабельтовых «Аскольд», незаметно подобравшийся ночью с погашенными огнями. Все пять его труб извергали дым, и он в любую минуту готов был ринуться со скоростью двадцать три узла. Старухе «Кунигунд» и думать нечего было уйти от него. Чейз сделал, впрочем, отчаянную попытку бросить судно на скалы. В том месте по карте была значительная глубина, и, если бы удалось быстро потопить пароход, все улики ушли бы с ним вместе на дно. Но «Аскольд» тоже предвидел такую возможность. Тут же мгновенно был дан предупредительный выстрел, снаряд лег перед носом «Кунигунда», и Чейз с проклятьями скомандовал остановить машины.

С крейсера на борт «Кунигунда» перешел отряд матросов, вооруженных винтовками. Палубную команду и пассажиров-промышленников перевезли на борт крейсера. За рулем стал русский матрос. Молоденький, чистенький, румяный мичманок, явно взволнованный удачей, радостно вбежал на мостик, и «Кунигунд» уже в качестве морского приза зашлепал по волнам к Петропавловску. Но Володи на нем не было. Надев ручные кандалы, его перевели на «Аскольд».

Крейсер еще задержался у Командоров, фотографируя опустошенные лежбища, усеянные ободранными тушами, потом отправился в порт.

Суд в Петропавловске приговорил их к каторжным работам на разные сроки. Больше всех получили промышленники. Чейз, учитывая случайный характер фрахта, мог бы выкрутиться сравнительно легко, но ему сильно повредила попытка уйти от ответственности ценою гибели судна. Он получил семь лет. Его первый помощник, бывший в это время на вахте, — пять. Володя, стоявший на руле, — три года. Остальные члены команды отделались пустяками. Кочегаров и машинистов оправдали. Уж они-то наверняка бы погибли, если б попытка Чейза потопить «Кунигунд» удалась! Молодой красноречивый защитник так живо и картинно обрисовал их вероятную гибель в закрытой железной коробке, среди клубов пара, вырвавшегося из разбитых котлов, в котором они, корчась и бессильно крича, варились бы заживо, прежде чем уйти на дно, что присяжные невольно расчувствовались и стали громко сморкаться… Чейзу и всем остальным, находившимся наверху, это, конечно, добавило вины…

Их отправили в рудники, что несколько уменьшало срок заключения (два месяца с года), но зато отягчало условия. Особенно зимой. Ночами нечем было дышать в бараке, днем задыхались в штольнях. С утра и до вечера в кандалах.

Глядя на приближающиеся к судну шлюпки с вооруженными матросами, Володя попросил Чейза и первого помощника не выдавать, что он русский. Те пообещали и выполнили обещание. Володя назвался канадцем из провинции Квебек, что объясняло его плохой английский язык. Оба лейтенанта, проводившие допрос, по-английски говорили безупречно. Один, правда, с американским выговором. Матросская книжка Володи привлекла его внимание. «Взгляните, граф! — сказал он второму лейтенанту. — Уж не ваш ли однофамилец?»

«Ну, нет! — улыбнулся тот. — Мы, как Уэллеры, пишемся через «ви», а не через «даблью».

Так и пронесло. Только на каторге Володя стал понемногу поговаривать по-русски. Впрочем, тут, на каторге, и труднопроизносимая фамилия «Льюэшоу» в устах надзирателей и артельщиков снова превратилась в «Левашова».

— Левашов! Хлеб! Чо зявкаишь?

Володя поймал на лету двухфунтовую краюху и, подтягивая цепи, отошел к бревенчатой стене, возле которой на корточках сидел Чейз. Англичанин отламывал грязными пальцами кусок за куском, отправлял в рот, медленно жевал, глядя перед собой в одну точку. Володя присел рядом. Здесь, за стеною, не поддувало и было не так холодно.

— Энди!.. — тихо сказал Чейз.

Володя поглядел на него.

— Ты раньше меня выйдешь на свободу…

— Да…

— Помоги мне выбраться отсюда. Я хочу бежать…

— Эй-эй, сэр! — ответил Володя по-морскому, как учил его Чейз.

Сразу потеплело в груди и на душе стало легче. Уж вдвоем-то с таким парнем, как Чейз, читающим небо, как книгу, они ни в какой тайге не заблудятся!

Он приблизил губы к уху Чейза и шепнул:

— Мы двое бежать. Вместе. Этой весной. Будем думать. Хорошо?

— Эй-эй, сэр! — ответил Чейз и крепко стиснул железными пальцами Володину руку.

— Чаис! Левашов! — позвал надзиратель. — Давай-давай! Пошли на работу! Ходу, ходу!

Придерживая кандалы, они нехотя поднялись и медленно вышли на дорогу, к которой со всех сторон тащились кандальники. Конвойные, молодые парни в шинелях, опираясь на винтовки, ждали, пока те сбредутся…

26

Яков Александрович Рузанов сидел на скамеечке против чугунного памятника поэту, задумчиво опустившему курчавую голову. Сбоку от пьедестала приплясывал, топча опорками мокрый снежок, оборванец с испитым зеленоватым лицом. Настойчиво, хотя и неназойливо, ловил взгляд прилично одетого господина. Яша покосился на него, рука сама собой полезла в карман. Нахал размашистым жестом снял котелок, обнажая коротко стриженную, в круглых мелких проплешинах голову.

— Надеюсь, маэстро, мы друг друга поняли… Оч-чень рад! Весьма рад! Взаимопонимание способствует прогрессу!

«Забавный тип!» — подумал Яша и спросил:

— А почему непременно «маэстро»?

Уличный приставала беззубо осклабился, подмигнул грязным сморщенным веком:

— Рыбак рыбака, пардон, видит издалека… — Он слегка отклонился, окинул Яшу цепким, стремительно летящим взглядом. — Как же-с?.. Мягкая шляпа, бант… клетчатый палетот свободного покроя, во взоре рассеянное вдохновение… для заслуженного артиста — молод, для начинающего — излишний покой… и нет этакой пошлой самоуверенности, присущей, гм… Скорее всего, музыкант или поэт… возможно, впрочем, художник… хотя перчатки и отсутствие альбома в оттопыренном кармане для художника несколько… как бы вам сказать?..

— Все ясно! — прервал Яша его рассуждения. — Сколько с меня за ваши мучительные усилия?

— Совсем немного, маэстро! Келькшоз пурбуа…

Яша кинул попрошайке мелочь. Тот рассыпался в благодарностях. Он, по-видимому, никуда не спешил, обращался со временем, как корова с травой на лугу: куда ни иди, трава всюду та же, и воздух тот же, и солнце то же…

«Ну и рожа!» — подумал Яша, разглядывая его. Рожа была небритая и как будто даже немытая, на грязном носу росли волосы, в углах глаз — песчинки. Котелок маловат, верно, где-то подобран. Ветхий пиджак плотно запахнут и застегнут у шеи на английскую булавку. Словом — личность! У Яши замерцала мысль о том, что неплохо было бы вывести этакую фигуру в какой-нибудь комедии на манер тех, что снимаются у Патэ, но мысль эта тут же сама собой расточилась. Ведь для того чтобы разглядеть что-то в этом оборванце, надо внимательно и с близкого расстояния поглядеть на него. А кто же в кино будет тратить драгоценную пленку на такое разглядывание? В кино все рассчитано на секунды, кино — темп, кино — стремительное движение людей в кадре. Да и приближаться в кино не позволено. Совсем недавно Тисье с Яшиной помощью выговаривал одному режиссеру за то, что тот придвинул аппарат настолько, что у двух артистов на переднем плане были срезаны ноги.

— Ведь мы платим деньги артисту за то, чтобы он снимался целиком: с руками и с ногами, не так ли? — строго спрашивал он. — И публика платит деньги за то, чтобы ей показывали артиста с руками и с ногами, не правда ли? А этак вы будете снимать и безногого артиста, и какого угодно… Нет, нет! Извольте переснять эту сцену! Я настаиваю, чтобы вы снимали артиста целиком!.. Так бог знает до чего можно дойти!

«А неплохо было бы взять и снять одну вот эту ухмыляющуюся харю во весь экран… Взять бы и снять такую!..» — думал Яша. Он, впрочем, мог фантазировать что угодно, поскольку ни эту личность, ни что-либо другое ему снимать не доводилось. Не предлагалось, и вряд ли будет предложено. Да и сам он подумывал об этом только изредка, в минуты лени, так же как в детстве перед сном воображал себя то царем, то великим путешественником, то великим воином…

Он по-прежнему служил переводчиком в Московском филиале «Патэ», аккуратно получал свои сто двадцать рублей в месяц, вел легкую, праздную жизнь среди любезных веселых людей. Откуда берутся режиссеры? Что это за люди? Что за профессия? Где ее границы, концы и начала? Из нескольких первых строчек узнается поэт, после двух первых тактов угадывается скрипач или пианист. Линия, проведенная на бумаге, утверждает художника. А режиссер? Кто-то сочиняет сценарий, другой играет перед аппаратом, третий снимает эту игру на пленку, а что делает режиссер? Он как бы поднят и возвышен чужими руками, состоит из чужого умения, сам ничего не умеет. Ни играть, ни снимать… Загадочная, странная профессия!.. Откуда же берутся режиссеры? Что выделяет их из толпы других неумеек, предлагающих себя в загребатели жара чужими руками? Как их угадывают и пускают в жемчужные врата, отказывая другим? Что видят в них? Волю? Самоуверенность? Наглое стремление к власти? И как сам режиссер угадывает в себе это? Как он приходит к мысли, что он — режиссер? Что мешает ему, Яше, сказать себе: «Я тоже режиссер!»

«Я ведь тоже ничего в особенности не умею, но все понимаю, и вкус у меня, кажется, есть, и разумение есть, я бы тоже мог объяснить каждому, что ему делать и как делать…» Не было только чего-то, не очень ему самому понятного, но очень важного, по-видимому, что являло огромную разницу между ним и знаменитейшим режиссером Крыловым — человеком грубым, легковесным в суждениях, как перина пухом, набитым общими местами и дешевыми истинами. И тем не менее три фирмы нарасхват тянули его, упрашивали, даже умоляли поставить и снять на их счет какую угодно картину. В русских и заграничных журналах наравне с другими знаменитостями печатали и его горделивую толстую физиономию с закрученными седыми усами и лихой эспаньолкой. «Крупнейший (иногда «знаменитейший» или даже «величайший») русский режиссер, автор и создатель известных кинематографических лент. «Песнь про купца Калашникова», «Ухарь-купец», «Ермак Тимофеевич», а также «Домик в Коломне», «Евгений Онегин», «Цыганы», «Братья-разбойники» и другие непревзойденные шедевры русской национальной культуры…»

Картины он делал легко и быстро — за пару недель, посвистывая, как бы на бегу, между делом. Разводил артистов, говорил, кому куда идти, на кого смотреть, заставлял жестикулировать и изображать чувства, торопил, поглядывая на секундомер, и — все получалось! Ну не то чтобы получалось, по мнению Яши, но во всяком случае всем было понятно, что происходит, о чем там речь… И Тиман, и Тисье к нему почтительно прислушивались, не говоря уж о Благонравове. Да и остальные считались с его мнением Как не считаться с человеком, который зарабатывает две тысячи в месяц, будто член Государственного совета? А ведь эти огромные деньги платили ему, не споря, не сомневаясь. Значит, было за что!

Впрочем, жизнь в том обществе, в котором они вращались, стоила ух как дорого! Яша свои сто двадцать целковых, которым так обрадовался когда-то, теперь почти не ощущал. Бумажки, которые он каждое двадцатое число вынимал из конверта с эмблемой петуха, уже в пальцах его начинали трепетать, как бабочки, готовые упорхнуть. И упархивали, и разлетались, и снова он к концу срока считал медь, оглядываясь стыдливо, заходил в дешевые кухмистерские, где за нечистыми жирными столами голодные буйные студенты грезили, пророчили светлое будущее…

За время своей службы в Московском филиале «Патэ» в качестве переводчика Яша, обещавший себе и дядюшке с тетушкой откладывать ежемесячно хоть малую сумму на черный день, не только не отложил ничего, но ощущал себя в постоянном и противном состоянии безденежья. Жить он, что ли, не умеет? В чем тут дело?

Помощник бухгалтера филиала Август Юлианович Немировский, с которым Яша разоткровенничался как-то на эту тему, сказал, посмеиваясь и покачивая крупной, длинной, как бы приплюснутой сверху, седеющей головой:

— Эх, Яша, Яша! Дело не в каком-то вашем особенном неумении жить или в неумении бережливо обращаться с деньгами, как вам могут сказать в укор всякого рода умники. Дело в том, что деньги вам совершенно не нужны!

Яша удивленно уставился на него: что он несет, этот старый банковский крокодил? Как — не нужны деньги? Кому это не нужны!

— А вы на меня так не смотрите! — продолжал Немировский, доставая папироску из массивного золотого портсигара. — Вы лучше спросите себя строго и ответьте правдиво: деньги ли цель вашей жизни?

— Нет, разумеется… Но и деньги, конечно, необходимы…

— А-а! Вот то-то! «Но и деньги»! В этом все дело! — Немировский над ламповым стеклом зажег папироску, затянулся, выпустил дым. — Вы извините, но я вас примерчиком, примерчиком!.. Допустим, вы или не вы, другой молодой человек, задумав жениться, так, например, говорит невесте: «Я, видите ли, сударыня, не ради вас хлопочу, мне ваше приданое очень уж необходимо…» Невеста-то как на это ответит, по-вашему? А? Смеетесь… А с деньгами происходит, в сущности, то же самое! Смотрит господин на червонец и говорит ему: не ты мне мил, голубчик, а то, что мне дадут за тебя! Червонцу не обидно это, полагаете? Конечно, в такие руки червонец не пойдет добровольно, его только силой брать!.. Да и силой-то не всегда возьмешь! Вывернется, вырвется, ребром покатится — поминай как звали! Вот так, голубчик! Деньги к тому придут, кто их любит! Они тоже душу имеют! Хотите иметь деньги, служите им верой и правдой, докажите им свою любовь и преданность. Заставьте их поверить вам, что только они вам дороги, работайте за них, как вон Иаков за Рахиль — четырнадцать лет не покладая рук. Тогда, может, они вам и достанутся, и потомством умножат род ваш!..

«Поразительно, как сходятся мысли!» — подумалось Яше.

Ему вспомнился Париж, мансарда, густо-синее предвечернее небо за широким окном, маленький, плотный мазилка, воркующий над рисунком:

— Это как любовь, Жак! С этим ничего не поделаешь! Ты полюбил — и уже не принадлежишь себе, ты служишь своей любви, ты ее раб, прощай свобода!

Он тогда еще использовал эту мысль для своей злополучной статьи, о которой теперь уже и не помнил почти. Но, видимо, мысль эта была верна. Если хочешь завоевать — полюби!

То, что ты любишь, принадлежит тебе. Бери и владей!

— Вам, Яша, не денег недостает, — снова заговорил Немировский. — Честолюбия вам не хватает: малую бы толику честолюбия вам!.. Вы бы горы посворачивали…

Он поставил счеты ребром, с громким стуком смешал костяшки. Аккуратно резиночкой стер что-то в ведомости, золотым карандашиком вписал новое число. Отодвинул бумагу и уставился на Яшу желтоватыми, кажущимися огромными из-за толстых стекол очков глазами.

— Но у вас, пардон, мой милый, какие-то все воробьиные желаньица проявляются. В молодости надо желать большего, огромного надо желать и требовать от жизни! Молодость коротка. На мелкие желания ее не след разменивать! Заметьте себе, Яша, что годы, как и деньги, с течением времени дешевеют! У молодого человека годы — червонцы! У такого, как я, например, — рубли! У старца — копейки! Чем позднее счет откроете, тем меньше на нем останется!

«Совершенно тигриный взгляд у него!» — думал Яша, слушая любопытные рассуждения. Одновременно вспоминалось ему то, что он как-то краем уха слышал про Немировского, будто бы этот крайне опытный, но всегда находящийся в тени финансист служил вот так же на незаметнейших должностях в трех банках, лопнувших один за другим. Директора этих банков и председатели правлений попали под суд, пошли в тюрьму и на каторгу, а Немировский всякий раз выходил сухим из воды, легко поступал на следующее невысокое место, надевал сатиновые нарукавники, садился за стол, придвигал счеты и щелкал, щелкал костяшками. Что там пряталось за толстыми линзами очков, за совиными немигающими глазами?

— Нет, вы не правы, Август Юлианович! — отвечал Яша. — Я очень честолюбив! И мечтаю иногда о таких вещах, что рассказать — не поверите!

— Мечтаете! — насмешливо тянул, передразнивая, Немировский. — А честолюбцы, голубчик мой, не мечтают! Им некогда! Они мечту делают. Они делом мечтают, а не мыслями…

От Спасского монастыря пахнуло пронзительным ветром. Подняв голову, Яша увидел, что теплые густые облака редеют и рвутся, в разрывах проглядывает ясная морозная синева. Погода явно менялась. Запахнув пальто, он поднялся и побрел к гостинице «Дрезден». Кто-то значительный приезжал из Парижа, и Тисье просил заранее занять и оплатить лучший номер. Интересно, кого это ждут? Уж не самого ли Патэ? Вот бы здорово, если б он узнал Яшу! Да только вряд ли узнает!..

«С любовью всего можно достигнуть, кто спорит?» — говорил он себе, вышагивая по Тверской мимо высоко вознесшегося над крышами других домов первого московского небоскреба. — Но любовь нельзя в себе вызвать искусственно, нельзя заставить себя полюбить. А что делать, если любовь не приходит? Развить честолюбие? Работать ради себя… Любить себя? Но что проку? Себя и получишь, ты всегда с собой! Нет, это все равно что умножать на ноль. Ноль и будет… Может быть, надо так, как в народе говорится? «По плечу руби дерево. А там стерпится-слюбится… Прожить с женой так можно, наверно… Ну, а с долом?.. О господи! — мысленно воскликнул он, перебивая себя. — О каком это деле ты говоришь, балда? Что у тебя за дело? Побегушки? Жалованье хорошее — вот что тебя держит, сукин ты сын! Мечталист! Другой давно бы уже попытался выбраться из этого колеса! Делом надо мечтать! Пусть маленьким, но делом! Не ленись, сделай шаг! Не думай, как обернется потом! Да что со мной происходит? Почему я такой недвижимый как пень! Колода чертова!» — бранил он себя, не замечая, что все убыстряет ход, пока чуть не столкнулся с барышней, быстро и легко выбежавшей из переулка. Она испуганно вскрикнула, успев отпрянуть. Он тоже резко остановился.

— Извините, мадемуазель! — крикнул он вслед.

Та оглянулась.

«Черт! Да ведь это же та самая, что вчера на катке! — мгновенно промелькнуло у него в голове. — Какая прелесть! Чудо! Догони же ее, чего ждешь! Вот случай!.. Ну!»

Он в несколько быстрых шагов настигнул ее:

— Извините меня, пожалуйста, сударыня!..

Она удивленно и настороженно посмотрела ему прямо в глаза:

— Пожалуйста, если вам угодно…

Ни страха, ни кокетства не было в ее поведении, только подчеркнутая вежливость, с какой воспитанные дети говорят со взрослыми. И Яша с досадой разглядел, что она, показавшаяся ему вчера в снежных сумерках взрослой женщиной, на самом деле еще подросток, ребенок. Ей самое большое — пятнадцать лет…

Ему стало неловко. И, чтобы скрыть смущение, он поспешно снял шляпу.

— Простите, что я остановил вас на улице, но дело в том, что… Видите ли, я сотрудник кинофирмы «Патэ»… Если вы захотите сняться в картине в какой-нибудь роли…

— Мерси, — сказала она и сделала грациозный книксен, — но я не могу. Я очень сожалею, месье.

— Вот карточка нашей фирмы, — важно сказал Яша и вручил ей картонный обрезок с золотым петушком. — Если вам все же случится передумать…

— Мерси, месье! — она снова присела и побежала дальше своей дорогой, а Яша еще раз посмеялся над собой и порадовался тому, как ловко выпутался из глупого положения.

«Ах, встретить бы ее годика через два!.. Она и сейчас уже хороша, чертовка! И ведь чувствует это! Как посмотрела!.. Между прочим, будет повод подойти, представиться, как бы возобновить знакомство… А впрочем, за два года много воды утечет… Вот и опять размечтался попусту… Нет, нельзя так отдаваться воображению! Так жизнь просвистишь… Воображение — страшная вещь! Гнать его надо, гнать!»

Легко, однако, прогнать то, что нам повинуется…

Веру Дорошенко этот маленький уличный инцидент взволновал, хотя она и не подала вида. Вежливый тон и серьезный взгляд взрослого мужчины, обратившегося к ней так почтительно и вместе с тем восхищенно!.. А это нежданное, удивительное предложение!.. Конечно, она никогда не решится туда пойти… Да и кто ей позволит? И папа, и тетя закричат: «Ни за что!» Но… Украдкой она достала карточку и поглядела на изображение петуха в овале надписи «Московский филиал компании «Бр. Патэ»… Ах, жалко!.. Боясь опоздать, прибавила шагу.

Она пришла на занятия вовремя, но в таком волнении, что это отметили все подруги, а младшая преподавательница по классу танца, относившаяся к Вере с хорошо скрываемым сочувствием, шепнула патронессе — Ольге Игоревне Шульц, знаменитой некогда звезде императорской сцены:

— Посмотрите, дорогая, на Веру Дорошенко. Она выравнивается… Просто не узнать ее!..

Старую балерину, с увядшей кожей и злыми, глубоко проваленными глазками, этот всплеск вдохновения у нелюбимой ученицы не тронул ни в малейшей степени.

— Пустое! Весна! — возразила она ворчливо. — Уверена, что из этой коровы не получится ничего путного! Никакой артистичности! Бездарность!

Она властно повела гордо посаженной на тонкой шее маленькой высохшей головкой с огромными бриллиантовыми серьгами в торчащих ушах и сердито захлопала в ладоши:

— Животы, mesdames! Убрать животы!.. Безобразие! Распустили, как деревенские бабы! Фуй! Фуй! Тяните животы! Сильнее! Еще, еще! Что, Дорошенко, не можете? Сразу видно, что объедаетесь! Чревоугодие! Позор, стыдно!

Вера старалась изо всех сил, но, будь она помудрее, отчетливо поняла бы, чем вызвано столь частое обращение к ней строгой учительницы. Изо всех сил выполняла она требуемое, полагая, что оттачивает этим свое мастерство. Ей и в голову не приходило, что в глазах старой балерины, мэтрессы, полубогини, она давно уже превратилась в оселок, на котором та оттачивает мастерство других своих учениц.

— …Что вы так тянетесь, Дорошенко? Вы думаете, это красиво? Красота, моя милая, возникает тогда, когда движение одухотворено, когда в нем соединились чувство и мысль. Вы — немая, вообразите себе, что у вас нет ни глаз, ни губ, ни голоса. У вас есть только тело, ноги, руки… Вот передайте ими свой непокой, страдание… Вот видите, mesdames, как это деревянно, косноязычно, искусственно… А тело балерины должно быть свободно, как пламя, как волна, как вихрь! Смотрите, я вам покажу ту же тему, те же движения, чувствуйте разницу!..

«Из глубочайшей древности, из самых далеких времен человеческих идет это первое из искусств — искусство танца, — любила она повторять. — Первое оно потому, что родилось из движения, которое бесспорно явилось ранее слуха и зрения, намного раньше мысли и уж конечно намного, намного раньше слов. Оно из той тьмы не веков даже — миллионолетий, когда движением было все. И сама мысль была еще всего-навсего простым телесным движением. Так она выражала себя. И жажда мудрости пробивалась к жизни через движение. В движении искал себе выхода к власти зачавшийся дух человеческий. Лишь зоны спустя стали обнаруживаться и звук, и цвет, и мысль открыла для себя речь…»

Старая балерина, для которой искусство не имело более тайн и недостижимых вершин, ястребиным глазом следила за ученицами, оберегая то великое и святое дело, которому она отдала жизнь, от проникновения случайных, ленивых, неспособных. В той волшебной державе танца, которую она полагала своим единственным и навеки возлюбленным отечеством, только талант, отточенный годами сверхчеловеческой неистовой муштры, имел право считаться подданным. Все остальное — шваль! Фи! Прочь! Только та, кто умеет думать движением — не подражать чужим пируэтам, не ловко задирать ноги и простирать руки, но выражать движением ясную мысль, передавать с ее помощью понятия сложные, возвышенные, прекрасные, может надеяться войти туда, где каждая половица освящена шагами великих и бессмертных, — на сцену императорского балета.

Враждебно и насмешливо поглядывала она на старательную красивую овечку, затесавшуюся в козлоногое стадо. Будущее той было уже определено, взвешено и записано огненными буквами в книге судеб. В лучшем случае останется для нее крутая и скользкая тропинка на драматическую сцену, где не то что танцевать — ходить как следует не умеют…

27

Вечером в «Эрмитаже», в том самом «Жемчужном» банкетном зале, где искусно расположенные зеркала как бы расширяют пространство до невероятных размеров, пировала веселая и шумная компания. Василий Михайлович Крылов праздновал удачное (может ли быть иначе?) завершение своей очередной замечательной киноленты «Ванька-ключник — злой разлучник». Собрались все участники, в том числе нарочно для этой фильмы приглашенный специалист — бывший сотрудник Мельеса, известнейший мастер комбинированных съемок. Специалист оказался не только мастер своего дела, но и не дурак выпить. Уже к середине ужина он изрядно наклюкался, и Тисье, сегодня почему-то трезвый, задумчивый, даже грустный, попросил Яшу отвезти гостя в номера «Люкс», уложить, успокоить и сразу же вернуться для пированья. Это было близко, возле Страстной площади, Яша рассчитывал обернуться за полчаса, но и за час не управился. Специалист во хмелю был строптив, склонен к буйству, словом, пришлось повозиться. Вернувшись, Яша не застал Тисье, он тоже уехал, сказавшись не совсем здоровым. Отбыл с ним вместе и художественный руководитель филиала господин Мэтр, который, впрочем, никогда не задерживался за полночь. За столом поредело, но стало более шумно и весело. С Крыловым во главе остались крепкие головы и луженые глотки, готовые гулять и веселиться до утра, а утром все начинать сызнова. Один из актеров достал из подбитого бархатом футляра красотку-гитару и уже ласкал ее струны умелыми пальцами, другой, огромный, толстый, с непристойной плешью на темени среди густейших кудрей, прочищал горло, откашливаясь глубоким басом, заставляющим испуганно вздрагивать пламя свечей…

Но нельзя было начать. Хозяин и виновник праздника все говорил, говорил, тряся толстым пальцем перед носом своего любимого ассистента Пети Чурсина, щедро, ото всей души раскрывал ему секреты и тайны своих потрясающих успехов:

— Главное, Петя, темп! Из чего состоит кино? Из вре-ме-ни! Время! Секунды! Терции! Вот что решает! Заколдовывай время движением! Не давай остановиться взгляду! Взгляд дурак! Взгляду только дай волю, — начнет рассматривать, что да как! Не допускать! Показал одно, переходи на другое, на третье! Быстро, быстро, быстро! У меня в «Ермаке» из трехдюймовок стреляют казаки! Шестнадцатый век! Дай я время разглядеть, все бы увидели, что пушки не те! А так, один только знакомый полковник разглядел и пошутил: пушечки, мол, из-под Мукдена Ермаку доставили… Итак, вот тебе первая тайна любого успеха: в кино давай время зрителю видеть только то, что тебе надо! Держи его взгляд на крепкой вожже в своей руке! А грим не тот, костюм не тот, эпоха не та, как сейчас болтают попусту, — все это мелочи! Ер-рундистика! Не давай времени зрителю думать! Думай за него сам! Вот он — первый секрет! А второй важный секрет — заставить зрителя ждать: а что потом будет?! Если зритель догадался, что будет дальше, пиши пропало! Обмани его ожидание! Сфокусничай! Зрители любят это! У-у, любят! Грубо, даже глупо поступи, созорничай! Но непременно неожиданно! Они ждут так, а ты им этак! Вот тогда всеобщее «а-ах!». Ура, победа! Как дети играют, знаешь? — Он протянул к носу Пети два жирных пальца, приложив к ним сзади большой, пряча за ними. — Дунь на пальчик — будет зайчик… Ну, дунь, дунь, чего ты?

Чурсин, смеясь, дунул. Крылов мгновенно изобразил фигу и захохотал, страшно довольный:

— Вот и все, братец мой, вот и все! Держи в уме эти два правила, и публика твоя будет!

«Как все, оказывается, легко и просто!» — иронически подумал Яша, с непонятным раздражением слушая этот самодовольный, громкий, как у селезня, голос:

— Некоторые будут говорить: обстано-овка, атмосфэ-эра, мизансцена-а! Это все пустое! Антураж, обстановка, конечно, нужны, кто спорит? А мизансцена… Она же само собой получается. Ставишь артистов, они начинают действовать, ну и получается мизансцена. Следить, конечно, надо, чтобы друг друга не загораживали. Главных поближе, второстепенных подальше — вот и вся мизансцена… Не надо мудрить! Только то, о чем я тебе говорю! Это как на духу! Совершенно точно!

В саду ягода-малина под прикрытием росла,

А княги-иня мылода-ая с князем в те-ереме жила… —

бархатно запел глубокий бас.

Тенора, вторя, подхватили под гитару:

Как у кня-язя был слугою Ванька-ключник молодой…

Надувая синие жилы на лбу, дребезжащим баритоном включился в песню Крылов:

Ванька-ключник, злой разлучник, разлучил князя с женой…

«А может быть, это и есть тот метод, про который говорил мне Щукин? Вот человек выработал для себя систему, создал метод, которому следует в деле. Так ли уж важно, что метод этот глуп, если в результате у него успех за успехом? Да и полно! Глуп ли метод? Может, это я дурак?»

Быва-али дни весе-елые,

Гулял я, молодец,

Не знал тоски-кручинушки,

Как вольный удалец…

Песни, песни — одна за другой, одна лучше другой. И уже в дверях замаячили лоснящиеся пьяненькие умильные хари гуляк из других залов — бритые, усатые, бородатые, румяные.

Эх, братцы-соколы! Все на свете трын-трава!..

Не быр-род-ди-ил с кистене-ем

Я в дыр-ремучем лесу,

Н-не лежал я во р-рву

В не-пр-роглядную н-ночь-чь!..

Возвращался домой Яша уже посветлу, над крышами ало разливалась морозная заря, а в окнах домов и церквей сияли желтые огни. Снег визжал под полозьями утренних «ванечек». Последняя песня вертелась, кружилась в Яше. Он, как всегда, почти не пил, а налитая щедрой крыловской рукой «расхожая» рюмка знаменитого сторублевого коньяку не только не захмелила, но придала как бы особенную остроту всем мыслям и чувствам, разгорячив их. Когда вернулся домой, сценарий уже сложился в его голове. Он видел даже картину по этому сюжету, но видел как-то странно — сразу всю, как если бы она была изваяна из камня или нарисована на полотне. Она, конечно, имела протяженность во времени, но у него как будто была власть над этим временем, он мгновенно воспринимал все от начала до конца. Сунув голову под умывальник и растеревшись потом досуха полотенцем, пришел в себя и даже мысленно поиронизировал над своими восторгами, отнеся их за счет необыкновенного качества коньяка, аромат которого еще ощущался во рту.

Тем не менее он не лег спать, а сел за стол и попытался серьезно и продуманно написать то, что мысленно назвал сценарием.

Придирчиво перечтя написанное, убедился, что получилось ничуть не хуже, чем у Крылова, а кое-что, пожалуй, и лучше. История любви молодого крестьянина и прекрасной дворянской дочери, как и в песне, развивалась трогательно, без натяжек и недомолвок, почти не требовала поясняющих надписей и длинных, утомительных для чтения разговоров.

Он тут же перевел написанное на французский язык, выпил кружку самого горчайшего черного чаю и, так не поспав ни минуты, отправился с рукописью на студию.

Тисье был еще более грустен и задумчив, чем вчера на банкете. Яшину тетрадочку взял, спрятал в карман и пообещал непременно прочесть на днях. При этом вздохнул с такой душераздирающей кручиной, что любому, самому постороннему собеседнику и то стало бы ясно, что у человека случилась лихая беда.

Немировский, к которому Яша обратился за разъяснениями, сказал злорадно:

— Поперли вашего Тисье! Под ж. . . коленом! Давно пора! — и глаза, увеличенные очками, злорадно пыхнули желтым недобрым огнем.

— Как? Простите… Кто же его?..

— Как — кто? Сам Шарль Патэ. По телеграфу. Переводится заведующим лабораторией… И на том спасибо! Ах, вы спрашиваете, кто же будет теперь вместо него?

— Да, да…

— А вот тот самый месье де Гаш, которого мы ждем с таким нетерпением. Что это за птица — никому не известно!

— Патэ знает, думаю…

— Да уж будьте уверены! Патэ наверняка знает…

«Напрасно ты, казак, стремился!» — сказал себе Яша словами известной песни и посетовал на свое невезение. Конечно, Тисье не будет рассматривать его предложение, пожалуй, еще и затеряет сценарий ввиду всех пертурбаций, предстоящих филиалу. Сунет куда-нибудь и забудет. Вполне естественно. Это-то не страшно, можно восстановить по памяти, но вот де Гаш!.. Что он за черт окажется? Еще начнет, пожалуй, наводить экономию, и плакали твои сто двадцать рубликов. «Извольте получать шестьдесят! Ах, вам неугодно? Тогда — скатертью дорожка!»

Тот, кого называли «де Гашем» (на самом деле его фамилия произносилась «д’Аш»), оказался стройным, очень вежливым и совсем еще молодым человеком. У него было цепкое ухо, и уже через пять-шесть дней он легко говорил расхожие русские выражения вроде: «очень рад», «пожалюста», «желяй всего хорош-его».

На Яшу он поглядывал с явным дружелюбным интересом, и Яша успокоился относительно своего будущего, даже стал восстанавливать утраченный сценарий, с удивлением обнаружив, что оный складывается теперь по-другому, обрастает новыми деталями и подробностями. Он не спешил отдавать его новому директору, давая тому время войти в курс дела. Но в середине следующей недели Немировский ошарашил его неожиданно почтительным приветствием при утренней встрече. Первым снял шляпу и низко наклонил косо зачесанную пробором лысину.

— Что с вами, Август Юлианович? — улыбнулся Яша, ожидая какой-нибудь шутливой сентенции.

— Спешу поздравить! — внушительно сказал тот.

— Да с чем же это?

— Не знаю еще с чем, но, наверное, есть с чем поздравлять, если оклад ваш со вчерашнего дня повышен до четырехсот рублей в месяц!

— Полно вам шутить!

— Ничего не полно! Извольте заглянуть в ведомость!

Д’Аш в ответ на Яшино выражение глубочайшей признательности запротестовал:

— Нет, нет! Я ни при чем! Я лишь выполняю данные мне инструкции! Прочитал ваш сценарий, переданный мне моим предшественником. Считаю, он недооценивал вас, что совершенно недопустимо в условиях растущей конкуренции. Как видите, я вполне откровенен с вами, месье Рузанов! Я хочу предупредить ваш переход в другую фирму. Компания «Патэ» заинтересована в таких сотрудниках, как вы! Нет, нет! Я совсем не хочу превратить вас в машину, поставляющую сюжеты! И отдаю себе отчет в том, что сценарии, подобные тому, которые вы нам предложили, являются не каждый день. Это результат вдохновения, а не ремесленных потуг… О, я отлично понимаю разницу!.. И я приложу все силы к тому, чтобы филиал и впредь пользовался плодами вашего таланта… — чуть не расшаркивался он.

— Насколько я понял, вы собираетесь ставить картину по моему сценарию? — пробормотал Яша.

— Да! Да! Этой весной! Ведь ваш сценарий рассчитан на весеннюю натуру, не так ли? И вот о чем я хотел бы спросить вас… Скажите, месье, не хотели бы вы сами поставить эту очаровательную историю? Я понимаю, что вы еще никогда не пробовали снимать картин, но ведь уже давно служите в филиале, наблюдаете эту работу. О, зоркий молодой человек может многое видеть и понимать и думает о том, как бы снимал он сам. Не так ли? Вы согласны, месье? Я угадал ваше желание? Признайтесь! Угадал?

Хотел ли он? Думал ли? Все это обрушилось на него так неожиданно… Он говорил себе, что никогда не думал об этом, и тут же — что только об этом и думал всю жизнь, хотя и не сознавал отчетливо… Найдется ли у него достаточно сил и знаний для такой работы? А главное — сумеет ли полюбить кино, полюбить его как создатель картин, жертвующий ради них всем и не требующий ничего взамен?

То, к чему он призывал других в своей, не увидевшей свет, статье, возвратилось к нему самому и стучалось не как случайный путник, а будто хозяин, вернувшийся в дом свой. И не пустить было нельзя.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Примечания

1

Сказал и тем облегчил душу (лат.).

2

Вы не будете против, если за ваш стол сядет один русский господин? (нем.)

3

О, пожалуйста, пожалуйста! (нем.)

4

Он болен! (франц.)

5

Подлец! (англ.)

6

Несчастный случай (англ.).

7

Это нам не подходит. Мы — против! (франц.)

8

Нет писем, месье! (франц.)

9

«Гаргантюа и Пантагрюэль».

10

«Художественный фильм» (франц.).

11

Не ради одного Рима сияют звезды (итал.).

12

Недолго думая (лат.).

13

Доколе (лат.).

14

Медовый месяц (франц.).

15

Все течет (греч.).

16

Писем нет, сударь! (франц.)

17

Да, да, я иду! (нем.)

18

Неприятность (нем.).

19

Жене? (англ.)

20

Никак нет, сэр. Матери… (англ.)

21

Правильно, старина! (англ.)

22

Кутузов это говорит у Толстого.

23

Создавая немецкий генеральный штаб, начальник его генерал Мольтке сказал офицерам: «Я приглашаю работать со мною тех, кто хочет быть лучшими, а не казаться ими».

24

Пират XVI столетия.

25

Нет, никогда! (франц.)

26

Работа (франц.).

27

Каждому свое (лат.).

28

Умному достаточно (лат.).

29

Да, да, да, мой славный друг! (франц.)

Content

Знак Водолея

Часть первая ЯШКИНА ДОЛЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Часть вторая ПАРА ПУСТЯКОВ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Примечания