Карл Густав Юнг

Психология восточной религии

C. G. Jung

ZUR PSYCHOLOGIE WESTLICHER UND

OSTLICHER RELIGION

(Collected Works, Volume 11)

© Rascher & Cie. AG, Zurich, 1963

© Foundation of the Works of C. G. Jung, Zurich, 2007

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

Психологический комментарий к тибетской «Книге Великого освобождения»[1]

1. Различия между восточным и западным мышлением

Доктор Эванс-Венц[2] доверил мне прокомментировать текст, который наглядно выражает восточную «психологию». Уже тот факт, что мне приходится прибегать к кавычкам, показывает, что употребление данного слова видится довольно спорным. Пожалуй, не будет преувеличением заявить, что Восток не создал ничего подобного нашей психологии, ограничившись одной только метафизикой. Критическая философия, мать современной психологии, осталась для Востока столь же чуждой, какой она была для средневековой Европы. Потому-то слово «ум» на Востоке имеет исключительно метафизическое значение. Наше западное понимание разума утратило это значение за столетия после Средних веков, и сегодня мы говорим уже о «психической функции». Конечно, мы не знаем – и не притворяемся, будто знаем, – что такое «психическое», но все же мы в состоянии внести ясность в представление об «уме». Мы не считаем ум метафизической субстанцией, не верим в связь индивидуального ума с гипотетическим Вселенским разумом. Потому наша психология является наукой, изучающей наблюдаемые феномены, без каких бы то ни было метафизических воззрений. За последние два столетия западная философия в своем развитии преуспела в том, чтобы выделить уму собственную область бытия и разорвать его первобытное единство со Вселенной. Сам человек перестал быть микрокосмосом и подобием космоса, а его anima уже не воспринимается как единосущная scintilla (искра) мировой души – Anima Mundi.

Соответственно, психология трактует все метафизические положения и утверждения о духовных явлениях как высказывания об уме и его структуре, обусловленные в конечном счете некими бессознательными предрасположенностями. За этими высказываниями не признается абсолютная ценность, и вовсе не считается, будто они способны установить метафизическую истину. Мы не располагаем интеллектуальными средствами, которые позволили бы решить, правильна такая установка или ошибочна. Мы знаем лишь, что общезначимая достоверность любого метафизического постулата, – скажем, о Вселенском разуме, – не доказана и недоказуема. Когда наш ум заверяет в подлинности существования Вселенского разума, он просто делает некое утверждение. Мы нисколько не допускаем, что этим утверждением и вправду доказывается существование Вселенского разума. На подобные рассуждения нечего возразить, но доказательств, что наш вывод безусловно верен, тоже нет. Иными словами, наш ум с тем же успехом может быть и воспринимаемым проявлением Вселенского разума, но мы не знаем – и даже вообразить не в силах, – так это или не так на самом деле. Психология справедливо полагает, что ум не в состоянии ни описать, ни объяснить ничего, кроме себя самого.

Мирясь с ограничениями нашего ума, мы тем самым проявляем здравомыслие. В какой-то степени, согласен, мы идем на жертву, расставаясь с миром чудес, в котором живут и действуют созданные умом предметы и существа. В таком первобытном мире даже неодушевленные объекты наделяются животворной, исцеляющей, магической силой, посредством которой они соучаствуют в нашей жизни, а мы соучаствуем в их жизни. Рано или поздно, но пришло понимание того, что их власть есть наша собственная власть, а их реальная значимость есть результат нашей проекции. Теория познания – это всего-навсего последний шаг из юности человечества, из мира, где сотворенные умом фигуры населяли метафизические небеса и метафизическую преисподнюю.

При всей правоте этой неотразимой теоретико-познавательной критики мы упорно продолжаем придерживаться убеждения, что некий орган веры открывает человеку способность познавать Бога. Так на Западе появилась новая болезнь – конфликт между наукой и религией. Критическая философия науки сделалась, так сказать, негативно-метафизической, иначе говоря, материалистической, исходя из ошибочного суждения: материю сочли ощутимой и воспринимаемой реальностью, тогда как она – всецело метафизическое понятие, гипостазируемое некритическими умами. Материя – это гипотеза. Рассуждая о материи, мы фактически создаем символ для чего-то неведомого, каковое с равным основанием можно именовать «духом» или чем-то еще, даже, быть может, Богом. Религиозная вера, со своей стороны, отказывается отрекаться от своего докритического мировоззрения. Вопреки призыву Христа, верующие пытаются оставаться детьми, вместо того чтобы стать как дети. Они цепляются за мир детства. Один известный современный теолог в своей автобиографии признается, что Иисус был ему добрым другом «с самого детства». Иисус – это убедительный пример человека, который проповедовал нечто, отличное от религии предков. Но imitatio Christi, по-видимому, не подразумевает той духовной и умственной жертвы, которую пришлось Ему принести в начале своего пути и без которой Он никогда не стал бы Спасителем.

Конфликт между наукой и религией в действительности обусловлен превратным пониманием обеих. Научный материализм лишь гипостазировал нечто новое, впав в интеллектуальный грех. Он дал высшему принципу реальности другое имя и поверил, что тем самым было создано нечто новое и разрушено нечто старое. Называй мы принцип бытия Богом, материей, энергией или как-нибудь еще, мы ведь ничего не создаем – только меняем символ. Материалист – это метафизик malgre lui (вопреки всему). Вера же, со своей стороны, по чисто сентиментальным причинам пытается сохранить первобытное состояние ума. Она держится за первобытное, детское отношение к созданным умом и гипостазированным образам, она намерена и далее наслаждаться ощущением защищенности и прочности в мире, надзор за которым осуществляют могущественные, ответственные и добрые родители. Вера может включать и sacrificium intellectus, интеллектуальную жертву (при условии, что есть чем жертвовать), но никогда не жертвует чувствами. Потому-то верующие остаются детьми, вместо того чтобы стать как дети, – они не обретают жизнь, поскольку ее не теряли. Кроме того, вера сталкивается здесь с наукой и отвергает возможность участия в духовных исканиях нашей эпохи.

Любой, кто пытается мыслить честно, вынужден признать недостоверность метафизических воззрений – в особенности же всех вероисповеданий. Приходится признавать и недоказуемую природу всех метафизических положений, а также мириться с тем фактом, что способность человеческого рассудка вытаскивать себя за волосы из болота ничем не подтверждается. Так что крайне сомнительно, чтобы человеческий ум мог помыслить нечто трансцендентальное.

Материализм представляет собой метафизическую реакцию на внезапное осознание того, что познание есть духовная способность, которая становится проекцией, выходя за пределы человеческого. Эта реакция «метафизична» постольку, поскольку человек с посредственным философским образованием не смог разглядеть подразумеваемое гипостазирование, не заметил, что материя – лишь другое имя для высшего принципа бытия. А установка веры показывает, сколь неохотно люди принимают философскую критику и сколь велик страх перед необходимостью отказаться от защищенности детства, ринуться в чуждый и неведомый мир, где правят силы, которым человек безразличен. По сути, в обоих случаях ничего не меняется: человек и его окружение остаются на своих местах. Надо лишь увидеть, что человек заперт в своем психическом и никогда, даже в безумии, не может выйти за его пределы; что форма, в которой предстает мироздание или боги, во многом зависит от состояния его собственного ума.

Мне уже приходилось подчеркивать, что наши высказывания о метафизических вопросах обусловлены прежде всего устройством нашего ума. Нам также становится ясно, что интеллект – отнюдь не ens per se (нечто само по себе), не самосущая или независимая способность ума, что он представляет собой психическую функцию, зависимую от особенностей психики как целого. Философское утверждение выступает продуктом определенной личности, живущей в определенное время в определенном месте, не является результатом сугубо логического и безличного процесса; в этом смысле оно преимущественно субъективно. Обладает оно объективной значимостью или нет, становится понятным, когда выясняется, много или мало людей мыслит сходным образом. Изоляция человека в собственной психике вследствие теоретико-познавательной критики естественным образом влечет за собой психологическую критику. Такой вид критики не по душе философам, которые предпочитают видеть в философском интеллекте совершенный и непредвзятый инструмент. Впрочем, этот интеллект есть функция, зависящая от индивидуальной психики и определяемая со всех сторон субъективными обстоятельствами, помимо влияния окружения. Мы уже настолько свыклись с этой точкой зрения, что «ум» полностью утратил свой вселенский характер, сделался более или менее очеловеченной величиной, без каких бы то ни было следов прежнего метафизического и космического бытия в виде anima rationalis (рациональной души). Ныне ум понимается как нечто субъективное или даже произвольное. Ранее гипостазируемые всеобщие идеи суть, как стало очевидно, духовные принципы, и мы постепенно начинаем сознавать, до какой степени весь наш опыт постижения так называемой действительности является психическим: все мыслимое, чувствуемое и воспринимаемое – это психические образы, и сам мир существует лишь постольку, поскольку мы способны продуцировать картину мира. Мы настолько проникаемся самим фактом заточения в психическом и ограниченности им, что с готовностью относим сюда даже то, о существовании чего не ведаем; это мы называем бессознательным.

Мнимо всеобщая и метафизическая область ума сужается, таким образом, до маленького круга индивидуального сознания, остро воспринимающего свою почти безграничную субъективность и инфантильно-архаическую склонность к безудержному проецированию и созданию иллюзий. Некоторые научно мыслящие люди из страха перед неконтролируемой субъективностью жертвуют даже своими религиозными и философскими убеждениями. Восполняя утрату мира, который бурлил в нашей крови и которым мы дышали, мы воодушевленно принялись накапливать факты, целые горы фактов, необозримые для отдельного человека. Мы лелеем благочестивую надежду на то, что это случайное нагромождение вдруг превратится в осмысленное целое, но никто в этом не уверен, ибо никакой человеческий ум не в состоянии охватить всю гигантскую сумму знаний, производимых массовым порядком. Факты заваливают нас с головой, но всякому, кто отважится на спекулятивное мышление, придется заплатить угрызениями совести, – и по делу, ведь те же факты тотчас уличат его во лжи.

Западная психология понимает под «умом» духовную функцию психики. Ум есть «разумность», присущая индивиду. В области философии до сих пор можно встретиться с безличным Вселенским разумом, который предстает этаким реликтом изначальной человеческой «души». Такая картина наших западных воззрений, быть может, несколько драматична, однако, на мой взгляд, она не так уж далека от истины. Во всяком случае, нашему взору открывается нечто подобное, едва мы сталкиваемся с восточным образом мысли. На Востоке ум – это космический принцип, сущность бытия вообще, тогда как на Западе мы пришли к убеждению, что ум образует непременное условие познания, а следовательно, и мира как представления. На Востоке не существует конфликта между религией и наукой, ибо наука там зиждется не на пристрастии к фактам, а религия – на одной только вере: Востоку свойственно религиозное познание и познающая религия[3]. У нас человек несоизмеримо мал, и все происходит по милости Всевышнего, а на Востоке человек и есть Бог, который Себя Сам искупает. Божества тибетского буддизма принадлежат к области иллюзорной видимости и порождаемых умом проекций; тем не менее они существуют. У нас же иллюзия остается иллюзией, то есть, собственно, ничем. Парадоксально, но факт: мысль у нас не обладает достаточной реальностью, мы обращаемся с нею так, как если бы она была ничем. Пускай она оказывается верной, мы исходим из того, что она существует лишь посредством определенных, как говорится, сформулированных в ней фактов. При помощи этой вечно изменчивой фантасмагории воображенных мыслей мы можем создавать самые поразительные факты, вроде атомной бомбы, но нам кажется совершенно абсурдным, что кто-то может всерьез рассуждать о реальности самой мысли.

«Психическая реальность» является таким же спорным понятием, как «психика» и «ум». Оба последних толкуются то как сознание и его содержания, то так скопление «смутных», или «подсознательных» образов. Одни включают в область психического влечения и инстинкты, другие их исключают. Подавляющее большинство видит в психике результат протекающих в мозговых клетках биохимических процессов. Некоторые полагают, что психика обусловлена деятельностью клеток коры головного мозга. Другие отождествляют психику с «жизнью». Совсем немногие рассматривают феномен психического как бытие per se, извлекая отсюда неизбежные выводы и уроки. Разве не парадоксально, что к этой категории бытия, этому обязательному условию всякого бытия, а именно к психике, относятся так, словно она лишь наполовину реальна? На самом деле психическое – это единственная непосредственно данная нам категория бытия, ведь о чем-либо мы узнаем, когда это нечто является нам в качестве психического образа. Непосредственно достоверно только психическое бытие. По сути, мир вокруг существует постольку, поскольку принимает форму психического образа. Вот факт, до осознания которого Запад еще не дошел – за редкими исключениями, наподобие философии Шопенгауэра. Однако на Шопенгауэра оказали сильное влияние буддизм и Упанишады.

Даже поверхностного знакомства с восточной мыслью вполне достаточно, чтобы заметить фундаментальные различия между Востоком и Западом. Восток опирается на психическую реальность, то есть на психику как главное и единственное условие существования. Создается впечатление, что эта восточная интуиция – явление, скорее, психологического, душевного порядка, нежели результат философского размышления. Перед нами типично интровертная установка, в противовес столь же типично экстравертной точке зрения Запада[4]. Как известно, интроверсия и экстраверсия суть черты характера, свойственные темпераменту или даже конституции индивидуума; искусственно их внушить при обычных обстоятельствах невозможно. В исключительных случаях они могут вырабатываться усилием воли, но тут необходимы особые условия. Интроверсия, если можно так выразиться, является преимущественно «восточной» чертой, постоянной коллективной установкой, а экстраверсию можно назвать «стилем» Запада. На Западе интроверсия воспринимается как аномальное, болезненное и вообще недопустимое явление. Фрейд отождествляет ее с аутоэротическим складом ума. Его негативное отношение к интровертам разделяет национал-социалистическая философия современной (1939) Германии, обвиняющая интроверсию в подрыве чувства солидарности. С другой стороны, на Востоке заботливо лелеемая нами экстраверсия признается за обольщение чувственным, за существование в сансаре[5], как подлинная суть цепей ниданы[6], наивысшим проявлением которой служит бездна человеческих страданий[7]. Всякий, кто на практике сталкивался со взаимным смещением ценностей интроверта и экстраверта, без труда постигнет суть эмоционального конфликта между восточной и западной точками зрения. Ожесточенный спор об «универсалиях», ведущийся со времен Платона, станет поучительным примером для тех, кто знаком с историей европейской философии. Не стану вдаваться во все подробности конфликта между интроверсией и экстраверсией, упомяну лишь о религиозной стороне этого противостояния. Христианский Запад считает человека полностью зависимым от милости Всевышнего – или, по крайней мере, от церкви как единственного земного средства спасения, одобренного Божеством. Напротив, Восток упорно настаивает на том, что человек сам добивается самосовершенствования, потому что на Востоке верят в «самоспасение».

Религиозная точка зрения всегда выражает и формулирует сущностную психологическую установку с ее специфическими предубеждениями, свойственными даже людям, забывшим религию отцов или вовсе о ней не слыхавших. В психологическом отношении Запад, несмотря ни на что, насквозь пропитан христианством. Тертуллианово «anima naturaliter Christiana» («душа по природе христианка») верно для Запада, но не в религиозном, как считал мыслитель, а в психологическом смысле. Благодать исходит отовсюду, но непременно извне. Любой другой взгляд будет откровенной ересью. Потому-то становится ясно, отчего душа человека страдает от различных ощущений неполноценности. Всякий, кто отважится проводить связь между психикой и представлением о Боге, будет тотчас обвинен в психологизме или заподозрен в нездоровом мистицизме. Восток же, напротив, терпимо и сострадательно относится к тем «низшим» духовным ступеням, на которых человек, в полном неведении кармы, озабочен греховностью или терзает свое воображение верой в могущественных божеств, которые, загляни он поглубже, оказались бы всего-навсего пеленой иллюзий, сотканной его собственным непросветленным умом. Важнейшей на свете оказывается психика: это всепроникающее Дыхание, сущность Будды, самый ум Будды, Единое, дхармакайя[8]. Все живое проистекает из нее, и все множество форм вновь в ней растворяется. Это фундаментальная психологическая предпосылка, которая пронизывает природу восточного человека, определяя все его мысли, ощущения и поступки, к какой бы вере он себя ни причислял.

В свою очередь, западный человек – христианин, к какому бы вероисповеданию он ни принадлежал. В глубине души он чувствует, что человек так мал, что почти ничтожен; кроме того, как говорит Кьеркегор, «перед Богом человек всегда неправ»[9]. Своим страхом, покаянием, обетами, покорностью, самоуничижением, благими делами и славословиями он пытается умилостивить эту великую силу, которой оказывается не он сам, a totaliter aliter, Всецело Иной – единственно реальный, совершенно безупречный и пребывающий вовне Бог[10]. Чуть изменив эту формулу и подставив вместо Бога другую силу, например мир или деньги, мы получим законченный портрет западного человека – прилежного, боязливого, смиренного, предприимчивого, алчного и неистового в погоне за благами мира сего: собственностью, здоровьем, знанием, техническим мастерством, общественным положением, политической властью, жизненным пространством и т. п. Каковы мотивы великих переселений народов нашего времени? Это попытки отнять деньги или собственность у других и обеспечить неприкосновенность собственного имущества. Ум занят главным образом изобретением подходящих «-измов» для сокрытия истинных мотивов или умножения добычи. Воздержусь от рассуждений о том, что было бы с восточным человеком, позабудь он об идеале Будды, поскольку не хочу придавать своей западной предубежденности столь неправедную форму. Но все же я не могу не задаться вопросом, возможно ли, более того, желательно ли для обеих сторон подражать установкам друг друга? Различия между ними столь велики, что для возможности такого подражания, не говоря уже о его желательности, не видно никаких разумных причин. Нельзя соединить огонь и воду. Духовный склад Востока отупляет западного человека, и наоборот. Нельзя быть добрым христианином и спасать себя самому, а также нельзя быть Буддой и поклоняться Богу. Лучше всего принять этот конфликт таким, каков он есть, ибо рационального решения тут не существует.

Западу самой судьбой было предопределено познакомиться со своеобразием восточного духовного склада. Бесполезно пытаться восставать против этой судьбы или пытаться наводить шаткие, иллюзорные мосты через зияющую пропасть. Вместо заучивания духовных приемов Востока наизусть, вместо подражания им совершенно в духе imitatio Christi и принятия навязанной установки, гораздо важнее выяснить, нет ли в нашем бессознательном интровертной склонности, подобной той, что стала руководящим духовным принципом Востока. Тогда мы смогли бы заняться строительством на нашей почве и нашими методами. Перенимая же такие предметы напрямую с Востока, мы тем самым просто потакаем своему западному стремлению к стяжательству, вновь убеждаясь в правиле, что «все благое приходит извне», откуда его следует добывать и перекачивать в наши пустые души[11]. На мой взгляд, мы действительно научимся чему-либо у Востока, когда поймем, что в психическом достаточно богатств, чтобы не занимать извне, и когда ощутим в себе способность развиваться изнутри – по воле Божьей или без нее. Однако мы не сможем пуститься в это дерзкое предприятие, не поняв прежде, как действовать без духовной гордыни и кощунственной самоуверенности. Восточная установка опровергает специфически христианские ценности, и ни к чему игнорировать данный факт. Если мы хотим, чтобы наша новая установка была подлинной, чтобы она опиралась на нашу собственную историю, нужно принимать ее при полном осознании христианских ценностей наряду с конфликтом между этими ценностями и интровертной установкой Востока. Нужно добираться до восточных ценностей изнутри, а не извне, искать их в себе, в своем бессознательном. Тогда мы обнаружим, сколь велик наш страх перед бессознательным и сколь сильно наше сопротивление. Из-за этого сопротивления мы сомневаемся именно в том, что кажется таким очевидным Востоку, а именно – в способности интровертированного ума к самоосвобождению.

Эта сторона ума практически неизвестна Западу, притом что она составляет важнейшую часть бессознательного. Многие отрицают существование бессознательного как таковое или утверждают, что оно состоит якобы лишь из влечений, либо из вытесненных и забытых содержаний, бывших ранее частью сознания. Мы вправе заявить, что восточному понятию «ума» соответствует, скорее, именно «бессознательное», а не «ум» в нашем понимании, который более или менее тождественен сознательности. Сознательность же для нас немыслима без «Я». Она равнозначна соотнесенности содержаний с «Я». Без «Я» нет и того, кто мог бы что-то осознавать. Поэтому «Я» необходимо для процесса осознавания. Напротив, восточному складу ума совсем нетрудно вообразить сознание без «Я». Оно считается способным выходить за пределы «Я» – состояния, причем в «высших» формах «Я» и вовсе исчезает. Такое лишенное «Я» психическое состояние для нас может быть только бессознательным, по той простой причине, что у этого состояния нет никакого очевидца. Я не сомневаюсь в существовании психических состояний, превосходящих сознание. Выходя за его пределы, эти состояния, впрочем, утрачивают свою сознательность. Невозможно представить себе сознательное состояние психики, которое не соотносилось бы с субъектом, то есть с «Я». Последнее можно ослабить, лишив его, например, ощущения тела, но до тех пор, пока имеет место хоть какое-нибудь восприятие, должен быть и тот, кто воспринимает. Бессознательное же есть такое психическое состояние, о котором «Я» не знает. Лишь опосредствованно и постепенно мы начинаем осознавать, что бессознательное существует. У душевнобольных можно наблюдать проявления бессознательных фрагментов личности, отторгнутых от сознания пациента. Но нет никаких доказательств тому, что эти бессознательные содержания соотносятся с неким бессознательным центром, аналогичным «Я»; наоборот, имеются основания полагать, что такого центра попросту нет.

То обстоятельство, что Восток способен столь просто избавиться от «Я», свидетельствует, по-видимому, об уме, который нельзя отождествлять с нашим «умом». Разумеется, на Востоке «Я» не играет такой роли, как у нас. Восточный ум, похоже, менее эгоцентричен, как если бы его содержания более вольно соотносились с субъектом, а значимыми признавались те состояния, в которых «Я» заметно ослаблено. Создается впечатление, что особо полезным средством усмирения «Я» и обуздания его непокорных желаний служит хатха-йога[12]. Несомненно, высшие формы йоги, предполагающие достижение самадхи[13], нацелены на создание таких психических состояний, в которых «Я» практически растворяется. Сознательность в нашем смысле слова ценится довольно низко, это состояние авидьи (неведение), а то, что мы называем «темным основанием сознания», на Востоке понимается как «высшая» ступень сознательности[14]. Следовательно, наше понятие «коллективного бессознательного» оказывается европейским аналогом бодхи, просветления ума.

Ввиду всего сказанного восточная форма «сублимации» равнозначна изъятию психического центра тяжести из «Я» – сознания, которое занимает промежуточное положение между телом и идеационными процессами психики. Более низкие, наполовину физиологические уровни психики подчиняются аскезе, то есть «духовным упражнениям», тем самым попадая под контроль. Они отнюдь не отрицаются и не вытесняются усилием воли, как это обычно делается в ходе западной «сублимации». Эти низшие уровни психики, скорее, приспосабливаются и перестраиваются в ходе упорных занятий хатха-йогой до тех пор, пока не перестают мешать развитию «высшего» сознания. Этому своеобразному процессу способствует, по-видимому, то обстоятельство, что «Я» и его желания сдерживаются посредством внимания, придаваемого обычно Востоком «субъективному фактору»[15]. Это «темное основание сознания», или бессознательное. Для интровертной установки характерно, как правило, обращение к априорной апперцепции. Как известно, акт апперцепции состоит из двух этапов – собственно восприятия объекта и последующего включения этого восприятия в уже сложившийся образ или понятие, благодаря чему объект и «постигается». Психика не является небытием, лишенным каких бы то ни было качеств; это система, образованная при определенных условиях и особым образом откликающаяся. Любое новое представление, будь то восприятие или спонтанная мысль, пробуждает ассоциации, извлекаемые из кладовых памяти. Ассоциации тотчас возникают в сознании, продуцируя комплексный образ «впечатления», хотя на самом деле правильнее говорить об истолковании. Бессознательная предрасположенность, от которой зависит качество впечатления, и служит тем самым «субъективным фактором», как я его называю. Он заслуживает определения «субъективный», поскольку объективность при первом впечатлении не достигается почти никогда. Чтобы видоизменить и приспособить непосредственные реакции субъективного фактора, необходим обыкновенно довольно трудоемкий процесс проверки, сравнения и анализа.

Несмотря на стремление экстравертной установки рассматривать субъективный фактор как «всего лишь» субъективный, это важное значение отнюдь не сводится к личностному субъективизму. Психика и ее структура вполне реальны. Как уже говорилось, они даже способны трансформировать материальные объекты в психические образы. Воспринимаются не колебания воздуха, а звуки, не волны разной длины, а цвета. Все существующее таково, каким мы его видим и понимаем. Есть великое множество того, что возможно видеть, ощущать и понимать очень по-разному. Невзирая на обилие сугубо личностных предрассудков и предпочтений, психика принимает в себя внешние факты по-своему, опираясь при этом, в конечном счете, на некие законы или основные схемы апперцепции. Эти схемы неизменны, пусть в разные эпохи и в разных частях света их могут называть по-разному. На первобытной стадии развития люди боятся колдунов; в условиях современной цивилизации мы испытываем не меньший страх перед микробами. Раньше все верили в духов, а теперь все верят в витамины. Раньше люди были одержимы бесами, а ныне они ничуть не меньше степени одержимы идеями, и так далее.

Субъективный фактор складывается в конечном счете из вневременных схем психического функционирования. Поэтому каждый, кто полагается на субъективный фактор, исходит из реальности этих психических предпосылок. Вряд ли он при этом ошибается. Если так ему удастся расширить свое сознание вниз и соприкоснуться с основополагающими законами душевной жизни, он окажется обладателем истины, естественным образом присущей психике, если она не искажена непсихическим, внешним воздействием. Во всяком случае, такая истина потянет на весах не меньше, чем сумма знаний, добываемых исследованием внешней среды. Мы на Западе верим, что истина убедительна лишь тогда, когда она может быть подтверждена внешними фактами. Мы верим в предельно точное наблюдение и изучение природы; наша истина должна согласовываться с поведением внешнего мира, в противном случае она «всего лишь субъективна». Подобно тому, как Восток отвращает взор от танца пракрити[16] (physis, природа) и многообразных иллюзорных форм майи, Запад чурается бессознательного с его бесполезными фантазиями. Однако Восток, при всей своей интровертности, отлично умеет взаимодействовать с внешним миром, а Запад, несмотря на свою экстравертность, способен откликаться на потребности психики. В его распоряжении есть институт церкви, которая с помощью обрядов и догматов придает зримое выражение неизвестным человеку сторонам души. Естествознание и современная техника ни в коей мере не являются чисто западными изобретениями. Правда, их восточные аналоги немного старомодны или даже примитивны. Но наши достижения в области психологической техники и проницательности выглядят по сравнению с йогой такими же отсталыми, какими предстают восточная астрология и медицина в сравнении с западной наукой. Я вовсе не отрицаю действенность христианской церкви, но, сравнивая «Упражнения» Игнатия Лойолы с йогой, всякий поймет, о чем я говорю. Различия очевидны, причем значительные. Прыгать прямо с этого уровня в восточную йогу не более разумно, чем стремиться в одночасье сделать азиатские народы полуиспеченными европейцами. Блага западной цивилизации видятся мне крайне сомнительными, но и по поводу присвоения Западом восточной духовности я испытываю схожие сомнения. Впрочем, эти два несовместимых мира все равно встретились. Восток полностью преобразуется, претерпевая необратимые и губительные изменения, и там старательно воспроизводят даже новейшие европейские методы ведения войны. Что касается нас, то наши беды представляются, скорее, психологическими. Наша погибель – идеологии, это и есть давно ожидаемый Антихрист! Национал-социализм близок к тому, чтобы стать религиозным движением, как никакое другое народное движение после 622 г.[17] Коммунизм притязает на построение нового рая на земле. Мы куда лучше защищены от неурожая, наводнений, эпидемий и нашествия турок, чем от нашей собственной духовной неполноценности, которая не обеспечивает должной сопротивляемости психическим эпидемиям.

Запад экстравертен и по своей религиозной установке. Сегодня звучат оскорбительно слова о том, что христианство враждебно или хотя бы безразлично относится к миру и радостям плоти. Наоборот, добрый христианин – это жизнерадостный (jovialer) бюргер, предприимчивый делец, отличный солдат и вообще лучший во всем, за что бы он ни взялся. Мирские блага нередко рассматриваются как особое вознаграждение за христианское поведение, а из молитвы «Отче наш» уже давно выброшено относящееся к хлебу прилагательное ἐπιονσιοζ («насущный»), supersub-stantialis (сверхсубстанциальный)[18]; ведь в настоящем хлебе, конечно, гораздо больше прока. Вполне логично, что такая далеко идущая экстраверсия не допускает существование в душе человека ничего такого, что не было бы привнесено извне – человеческим научением или божественной благодатью. С этой точки зрения утверждение, что человек несет в себе возможность собственного спасения, звучит откровенным кощунством. Наша религия нисколько не поощряет идею самоосвобождающей силы ума. Однако одно из новейших направлений психологии – «аналитическая», или «комплексная» психология – предполагает возможность существования в бессознательном определенных процессов, которые, благодаря своей символической природе, восполняют недостатки и искажения сознательной установки. Если эти бессознательные компенсации с помощью аналитических приемов доводятся до сознания, они вызывают такое изменение сознательной установки, что мы с полным правом можем говорить о достижении нового уровня сознания. При этом указанные приемы сами по себе не могут запустить процесс бессознательной компенсации как таковой; последняя зависит исключительно от бессознательной психики – или от божественной благодати, название в данном случае значения не имеет. Но и бессознательный процесс сам по себе тоже редко достигает сознания без специальной технической помощи. Попадая на поверхность, он раскрывает содержания, разительно противоречащие общему ходу сознательного мышления и чувствования. Разумеется, в противном случае эти содержания не оказывали бы компенсирующее воздействие. Впрочем, сначала они обычно вызывают конфликт, так как сознательная установка противится вторжению этих, явно с нею несовместимых и чуждых веяний, мыслей, чувств и т. д. При шизофрении можно наблюдать поразительные примеры такого вторжения абсолютно чуждых и неприемлемых содержаний в сознание. Конечно, в подобных случаях речь идет обыкновенно о патологических отклонениях и преувеличениях, но любой, кто хоть немного знаком с нормальным материалом, без труда распознает ту же схему в их основе. Кстати, ту же самую совокупность образов можно обнаружить в мифологии и других архаических формах мышления.

В нормальных условиях любой конфликт побуждает психику к деятельности, направленной на выработку удовлетворительного исхода разрешения. Обычно на Западе сознательная точка зрения выносит произвольный приговор против бессознательного, ведь все, идущее изнутри, расценивается в силу предубеждения как низшее или не совсем правильное. Но в части случаев, которые мы здесь обсуждаем, сложилось мнение, что несовместимые, смутные содержания вновь вытеснять не следует и что конфликт надлежит принять и терпеливо пережить. Поначалу никакое решение не представляется возможным, но и это следует перетерпеть. Создаваемая таким образом ситуация «подвешенности» и неопределенности в сознании ведет к констелляции бессознательного; иными словами, проволочка со стороны сознания порождает в бессознательном новую компенсаторную реакцию. Эта реакция (обычно она проявляется в сновидениях) доводится в свою очередь до сознания и осмысляется. В результате сознательный ум сталкивается с некоей новой стороной психики, что оборачивается новой проблемой – или же неожиданным образом видоизменяется текущая проблема. Данная процедура продолжается до тех пор, пока исходный конфликт не получает удовлетворительного разрешения. Весь процесс в целом называется «трансцендентной функцией»[19]. Это процесс и метод одновременно. Производство бессознательных компенсаций представляет собой спонтанный процесс, а сознательное осмысление выступает в качестве метода. Функция называется трансцендентной, поскольку она обеспечивает выход за пределы наличного душевного состояния и переход к другому посредством столкновения противоположностей.

Это лишь общее описание трансцендентной функции, за подробностями отсылаю читателя к литературе, приведенной в примечании. Но я считаю своим долгом обратить внимание на эти психологические наблюдения и методы, поскольку они намечают путь, ведущий к той разновидности «ума», которую описывает комментируемый текст. Это ум, создающий образы, своего рода лоно, порождающее те схемы, которые определяют особый характер апперцепции. Указанные схемы неотъемлемо присущи бессознательной психике, выступают ее составными элементами и служат единственным объяснением того, почему определенные мифологические мотивы оказываются распространенными более или менее повсеместно, – даже там, где их перенос в результате миграции практически исключается. Сновидения, фантазии и психозы вызывают к жизни образы, явно тождественные мифологическим мотивам, о которых данный человек не имеет ни малейшего представления, и даже косвенно не знаком с ними через риторические фигуры речи или символический язык Библии[20]. Психопатология шизофрении, наряду с психологией бессознательного, наглядно показывает производство психикой архаического материала. Каково бы ни было устройство бессознательного, одно можно сказать наверняка: оно содержит бесконечное множество мотивов и схем архаического характера, в принципе тождественных основным идеям мифологии и подобных ей форм мышления.

Поскольку бессознательное служит порождающим умом, оно обладает творческим признаком и потому является тем же местом рождения форм мысли, каким наш текст признает Вселенский разум. А поскольку какую-либо определенную форму бессознательному приписать невозможно, восточное утверждение о том, что Вселенский разум не имеет формы (арупалока[21]), но одновременно есть источник всех форм, представляется психологически оправданным. Эти формы или схемы бессознательного не принадлежат какому-то конкретному времени, они мнятся вечными; при осознании они создают своеобразное ощущение вневременности. Подобные утверждения можно найти в психологии первобытных народов. Австралийское слово aljira[22], например, означает и «сновидение», и «страну духов», и «время», в которое жили и до сих пор живут предки. Это, как говорят дикари, «время, когда времени еще не было». Все это выглядит как явная конкретизация и проекция бессознательного со всеми ее характерными чертами – проявлением во сне, родовыми формами мышления и вневременностью.

Интровертная установка, которая придает первоочередное значение не внешнему миру (миру сознания), а субъективному фактору (основе сознания), неизбежно вызывает к жизни характерные проявления бессознательного, а именно архаические формы мысли, пронизанные «родовым», или «историческим» чувством, заодно с ощущением неопределенности, вневременности и единства. Особое чувство единства, типичное для всех форм «мистицизма», обусловлено, судя по всему, общей контаминацией, взаимопроникновением содержаний, степень которого возрастает с ослаблением сознательности (abais-sement du niveau mental[23]). Почти неограниченное смешение образов в сновидениях, а особенно в порождениях фантазий душевнобольных, свидетельствует о бессознательном происхождении этого чувства. В противоположность ясному различению и дифференциации форм в сознании содержания бессознательного отличаются крайней смутностью и потому легко контаминируются. Если мы попытаемся вообразить состояние, в котором нет ничего отчетливого, у нас безусловно возникнет ощущение единства как цельности. Поэтому вполне возможно предположить, что особый опыт единства проистекает из сублиминального знания о всеобщем взаимопроникновении содержаний бессознательного.

Благодаря трансцендентной функции мы не только получаем доступ к Единому разуму (One Mind), но и начинаем понимать, почему Восток верит в возможность самоосвобождения. Если с помощью интроспекции и сознательного постижения бессознательных компенсаций можно преобразовать свое психическое состояние и достичь тем самым улаживания мучительного конфликта, мы, по-видимому, вправе говорить о «самоосвобождении». Но, как я уже отмечал, горделивое притязание на самоосвобождение само по себе осуществиться не может: человек не в состоянии вызывать бессознательные компенсации усилием воли, так что остается лишь надеяться на их возможное проявление. Также нам не под силу изменить специфический характер компенсации: est ut est aut non est[24]. Любопытно, что восточная философия как будто почти не обращает внимания на этот чрезвычайно важный факт. А ведь именно он психологически оправдывает позицию Запада. Создается впечатление, что западному уму удалось интуитивно постичь судьбоносную зависимость человека от некой смутной силы, которая должна сопутствовать нашим начинаниям, если мы хотим, чтобы все было в порядке. Действительно, всякий раз, когда бессознательное отказывает в содействии, человек тотчас испытывает затруднения, даже в самых обыденных делах. Тут и провалы памяти, и нарушения координации движений, внимания и сосредоточенности, – причем незначительные на первый взгляд сбои вполне могут стать причиной серьезных расстройств или роковых несчастных случаев, профессиональных неудач или нравственных падений. В прежние времена люди объясняли все неблагосклонностью богов, а ныне мы предпочитаем говорить о неврозах и искать причину в недостатке витаминов, в эндокринных или сексуальных расстройствах, либо в переутомлении. Когда содействие бессознательного, о котором мы никогда не задумывались и принимали как должное, неожиданно прекращается, это доставляет немало хлопот.

В сравнении с другими расами – с китайцами, например, – психическое равновесие белого человека, грубо выражаясь, его мозги, оказывается, похоже, слабым местом. Разумеется, мы стараемся отдаляться от собственных недостатков, и это объясняет ту разновидность экстраверсии, которая стремится обезопасить себя путем постоянного подчинения окружения. Экстраверсия всегда ходит рука об руку с недоверием к внутреннему человеку, если вообще осознает его существование. Кроме того, все мы склонны недооценивать то, чего боимся. Должно быть какое-то обоснование нашей непоколебимой уверенности в том, что nihil sit in intellectu quod non antea fuerit in sensu[25]; это настоящий девиз западной экстраверсии. Но, как мы уже отметили, эта экстраверсия психологически оправдана тем существенным обстоятельством, что бессознательная компенсация находится вне человеческой власти. Насколько мне известно, йога притязает на умение подчинять даже бессознательные процессы, так что в психике как таковой ничто не может происходить без внимания высшего сознания. Вне сомнения, такое состояние более или менее возможно. Но оно возможно лишь при одном условии: когда отождествляешь себя с бессознательным. Подобное отождествление выступает восточным аналогом нашего западного идола полной объективности, машиноподобного подчинения одной цели, идее или предмету – вплоть до угрозы окончательной потери всяких следов внутренней жизни. С точки зрения Востока такая абсолютная объективность выглядит поистине ужасающей, она равнозначна полному отождествлению с сансарой; зато для Запада самадхи – ничего не значащая греза. На Востоке внутренний человек всегда имел над внешним человеком такую власть, что мир попросту не мог оторвать его от внутренних корней; на Западе же внешний человек возвысился настолько, что стал отчужденным от своей сокровенной сущности. Единый разум, единство, неопределенность и вечность остались прерогативой Единого Бога. Человек превратился в мелкое, ничтожное существо и окончательно погряз в неправедности.

Из моих рассуждений следует, полагаю, что обе эти точки зрения, при всех противоречиях, оправданы психологически – каждая по-своему. Обе односторонни в том, что не позволяют увидеть, понять и принять в расчет факторы, которые не согласуются с типической установкой. Одна недооценивает мир сознательности, другая – мир Единого разума. В результате обе они в своем экстремизме лишаются половины универсума; тем самым жизнь отсекается от целостной действительности и легко становится искусственной и бесчеловечной. На Западе налицо маниакальное стремление к «объективности», аскетизму ученого или биржевого маклера, которые отвергают красоту и полноту жизни ради идеальной – или не такой уж идеальной – цели. На Востоке в цене мудрость, покой, отрешенность и неподвижность души, обратившейся к своему туманному истоку, оставившей позади все печали и радости жизни, какой она есть – и какой, предположительно, должна быть. Неудивительно, что такая односторонность в обоих случаях продуцирует близко сходные формы «монашества», которые обеспечивают отшельнику, праведнику, монаху или ученому возможность спокойно сосредоточиться на своей цели. Я не имею ничего против односторонности как таковой. Человек, этот великий эксперимент природы, имеет право, безусловно, на подобные затеи – при условии, что он в состоянии их вынести. Без односторонности человеческий дух не смог бы раскрыться во всем своем многообразии. Но я не думаю, что желание понять обе стороны может как-то этому повредить.

Экстравертная склонность Запада и интровертная склонность Востока преследуют сообща одну и ту же цель: обе они предпринимают отчаянные попытки подчинить себе природное естество жизни. Это утверждение духа над материей, opus contra naturam (действие против природы), отражает молодость рода человеческого, который до сих пор восторгается мощнейшим из когда-либо созданного природой оружия, то бишь сознательным умом. Послеполуденная пора человечества, дело отдаленного будущего, может принести с собой совсем другой идеал. Со временем людям, возможно, даже в голову не придет помышлять о завоеваниях.

2. Комментарии к тексту

Прежде чем приступить собственно к задаче, мне хотелось бы обратить внимание читателя на существенную разницу между диссертацией по психологии и изучением священных текстов. Ученый слишком легко забывает о том, что объективный анализ материала способен нанести урон его эмоциональной стороне, причем нередко это воздействие поистине разрушительно. Научный интеллект бесчеловечен и не может себе позволить быть другим, он не в состоянии избежать такой бесцеремонности, при самых благих намерениях. Психолог, который берется за священный текст, должен, по крайней мере, отдавать себе отчет в том, что предмет изучения представляет собой бесценное религиозно-философское сокровище, которое не должно быть осквернено руками профанов. Признаюсь, что и сам отважился взяться за этот текст лишь потому, что знаю и ценю его достоинства. В мои замыслы никак не входит неуклюжей критикой расчленять текст на составляющие. Наоборот, я старался разъяснить его символический язык и сделать более доступным нашему пониманию. Тут необходимо поместить эти возвышенные метафизические понятия на такой уровень, с которого можно увидеть, имеют ли какие-либо известные нам психологические факты параллели в области восточного мышления – или хотя бы приближаются ли к ним. Надеюсь, в моих стараниях не усмотрят ошибочно желание принизить или свести содержание текста к банальностям; я лишь хочу ввести чуждые нашему мышлению идеи в пространство западного психологического опыта.

Далее предлагается ряд примечаний и комментариев, которые следует читать одновременно с соответствующими разделами текста.

Посвящение

Восточные тексты обыкновенно начинаются с заявления, которыми западные сочинения принято заканчивать в качестве conclusio finalis (окончательный вывод) для длинного процесса доказательства. Мы бы начали, скорее, с общеизвестных положений, а закончили бы изложением важнейших выводов нашего исследования. То есть наша работа завершилась бы, например, таким предложением: «Вот почему Трикайя и есть сам всепросветленный ум». В этом отношении восточное мышление не слишком сильно отличается от нашего средневекового. Еще в восемнадцатом столетии наши исторические и естественно-научные книги начинались с мгновения, когда Господь решил сотворить мир. Идея Мирового разума распространена на Востоке повсеместно, ведь она отлично выражает интровертный восточный темперамент. В переводе на язык психологии приведенное выше предложение звучало бы, наверное, так: бессознательное есть корень всякого переживания единства (дхармакайя), оно – матрица всех архетипических или структурообразующих форм (самбхогакайя) и conditio sine qua non (необходимое условие) мира явлений (нирманакайя).

Предисловие

Боги – архетипические формы мышления, принадлежащие к самбхогакайе[26]. Их мирные и гневные ипостаси, играющие немаловажную роль в медитациях тибетской «Книги мертвых», символизируют противоположности: в нирманакайе это сугубо человеческие конфликты, но в самбхогакайе – уже позитивные и негативные принципы, объединенные в одной фигуре. Это соответствует тому психологическому опыту, который сформулирован и в «Дао дэ цзин» Лао-цзы: нет утверждения без отрицания. Где вера, там и сомнение; где сомнение, там и жажда веры; где нравственность, там искушение. Лишь святому является дьявол, а тираны – рабы собственных камердинеров. Тщательно изучив свой характер, мы неизбежно обнаружим, что «высокое стоит на низком», как выражается Лао-цзы. Это, полагаю, означает, что противоположности взаимообусловлены и являются, по существу, одним. Такой вывод хорошо подтверждается примером людей с комплексом неполноценности: в глубинах души они вынашивают крохотную манию величия. Тот факт, что противоположности выступают в качестве богов, вытекает из самого признания их неимоверного могущества. Поэтому китайская философия объявила их космическими принципами – инь и ян. Чем сильнее пытаются их разделить, тем они могущественнее. Дерево, вырастая до небес, корнями достает до преисподней, говорит Ницше. Но вверху и внизу оно остается тем же самым деревом. Наш западный образ мышления характерен тем, что указанные ипостаси получили антагонистические персонификации – Бога и дьявола. А для веселого оптимизма протестантов показательно, что дьявол у них тактично скрывается в тени – по крайней мере, в последние времена. Omne bonum a Deo, omne malum ab homine (всякое благо от Бога, всякое зло от человека) – крайне неудобный вывод.

Рассуждение об «лицезрении реальности» недвусмысленно соотносится с умом как более высокой действительностью. На Западе же бессознательное (все еще повсеместно) воспринимается как нечто фантастически ирреальное. Чтобы «видеть ум», требуется самоосвобождение. На языке психологии это означает, что чем больше внимания мы уделяем бессознательному процессу, тем сильнее освобождаемся от мира вожделений и разделенных противоположностей, тем ближе подходим к состоянию бессознательности с его свойствами единства, неопределенности и вневременности. Это и есть освобождение самости от уз вовлеченности в страдания и борьбу. «Так познается собственный ум». Здесь ум с очевидностью означает ум индивидуума, его психику. Психология с этим согласна, поскольку понимание бессознательного – одна из важнейших ее задач.

Приветствие Единому разуму

Этот раздел ясно показывает, что Единый разум есть бессознательное, ведь он описывается как вечное, неведомое, незримое и непознаваемое. Еще он наделен позитивными чертами, соответствующими восточному опыту. Это следующие атрибуты: вечно ясный, вечно сущий, излучающий и непомраченный. Неоспорим психологический факт, что чем больше человек сосредоточивается на своих бессознательных содержаниях, тем сильнее они заряжаются энергией; они оживают, словно наливаясь светом изнутри и превращаются в своего рода подмену реальности. В аналитической психологии мы находим этому явлению методическое применение. Я назвал этот метод «активной имагинацией». Игнатий Лойола в своих «Духовных упражнениях» тоже ею пользовался, и мы располагаем доказательствами того, что при размышлениях алхимической философии тоже употреблялось нечто подобное[27].

Если кто не изведал Единый разум

«Знание о так называемом уме распространено широко». Это явное указание на сознающим ум человека в противоположность Единому разуму, который неведом, то есть бессознателен. Овладеть такими знаниями «стремятся и люди обыкновенные, по причине неведения о Едином разуме не ведающие самих себя». Самопознание здесь прямо отождествляется с познанием Единого разума, а это означает, что знание о бессознательном необходимо для понимания собственной психики. Потребность в таком знании – факт, хорошо известный на Западе, что подтверждается развитием психологии и растущим интересом к этой теме в наши дни. Всеобщая потребность в наращивании психологических знаний проистекает главным образом из болезненного состояния общества в связи с пренебрежением к религии и недостатком в духовном руководстве. «Они без конца блуждают в Трех областях и страждут…» Поскольку нам известно, что именно способен привнести невроз в моральные страдания, это изречение не нуждается в комментарии. В данном разделе изложены причины, по которым в наше время возникла психология бессознательного.

Даже в желании познать ум, как он есть, человек терпит неудачу. Текст вновь подчеркивает, как непросто отыскать путь к начаткам этого ума, ибо они бессознательны.

Последствия желаний

Одержимые желаниями не могут «познать ясный свет». Имеется в виду, опять-таки, Единый разум. Желания жаждут внешнего свершения. Они куют цепи, которыми человек прикован к миру сознания. В таком состоянии он, конечно, не замечает собственных бессознательных содержаний. А в отступлении от сознательного мира заключена целительная сила, однако за неким порогом, разным у каждого человека, отступление превращается в безразличие и вытеснение.

Даже Срединная тропа в конце концов становится «помраченной желаниями». Это очень правильное изречение, которое невозможно достаточно убедительно воспроизвести для европейского слуха. Когда пациенты или нормальные индивидуумы знакомятся со своим бессознательным материалом, они набрасываются на него с той неудержимой жаждой и алчностью, с какой прежде предавались экстраверсии. Дело не столько в отступлении от объектов желания, сколько в отрешенном отношении к желанию как таковому, независимо от объекта. Мы не в состоянии добиться бессознательной компенсации посредством усиления неконтролируемых желаний. Следует терпеливо ждать и следить, не проявится ли она внезапно; а когда она появляется, нужно принимать ее такой, какая она есть. Так мы вынуждены прибегать к созерцательной установке, которая нередко уже сама по себе оказывает освобождающее и исцеляющее воздействие.

Трансцендентное единение

«Двойственности на самом деле нет, многообразие неистинно». Это, безусловно, одна из фундаментальных истин Востока. Противоположностей не существует, вверху и внизу – то же самое дерево. В «Изумрудной скрижали» говорится: «Quod est inferius, est sicut quod est superius, et quod est superius, est sicut quod est inferius, ad perpetranda miracula rei unius»[28]. Многообразие тем более иллюзорно, что все отдельные формы возникают из нераздельного единства психической матрицы, из глубин бессознательного. Приведенное изречение подразумевает, если воспользоваться психологическими терминами, субъективный фактор – материал, непосредственно собираемый в констелляцию под воздействием раздражителя, первого впечатления, которое каждое новое восприятие истолковывает по предыдущему опыту. Этот «предыдущий опыт» восходит же к влечениям, то есть к наследственным и неотъемлемым формам психического поведения, к завещанным предками «вечным» законам человеческого ума. Однако это изречение полностью упускает из виду возможную трансцендентную реальность физического мира как такового; это противоречие знакомо философии санкхьи[29], где Пракрити и Пуруша, будучи разнесенными полюсами Сущего, образуют космическую пару, с которой трудно иметь дело. Нужно закрыть глаза на дуализм и на множественность, а также забыть о существовании мира, если возникает потребность отождествить себя с монистическим праисточником жизни. Разумеется, сразу встает вопрос, почему Единому надлежало являться во множестве, раз уж единственная действительность принадлежит Всеединству? В чем причина многообразия – или иллюзии многообразия? Если Единое довольствуется собой, зачем ему понадобилось отображаться во многом? Что более реально – Единое, которое отображается, или зеркало, подставленное для отображения? Наверное, такие вопросы задавать не следует, ибо ответа на них все равно нет.

С точки зрения психологии обоснованно утверждать, что единение достигается путем отступления от мира сознательности. В стратосфере бессознательного не бушуют никакие бури, там нет ничего настолько дифференцированного, чтобы вызывать напряжения и конфликты, которые на самом деле относятся к поверхности нашей действительности.

Ум, в котором соединяется несоединимое, то есть сансара и нирвана, воплощается в конечном счете в нашем духе. Продиктовано ли такое утверждение глубочайшей скромностью – или заносчивой дерзостью? Значит ли это, что ум – всего лишь «не что иное, как ум»; или же что наш ум и есть Разум? Конечно, утверждается последнее, и с точки зрения Востока в этом нет никакой дерзости; наоборот, это совершенно приемлемая истина. Мы добились бы того же результата, сказав: «Я – Бог». Это подлинное «мистическое» переживание, пусть западному человеку оно и кажется крайне спорным; на Востоке же, где в чести иной склад ума, никогда не терявший связи с инстинктивными основами, оно расценивается совершенно по-другому. Коллективная интровертная установка Востока не позволяла чувственному миру разрывать витальную связь с бессознательным, психическая действительность никогда не оспаривалась всерьез, несмотря на наличие так называемых материалистических спекуляций. Единственной известной аналогией этому факту является духовное состояние дикаря, который удивительным образом путает сны и действительность. Разумеется, мы не смеем называть восточный склад ума дикарским, поскольку сами испытали глубокое воздействие его замечательной цивилизованности и утонченности. Тем не менее он опирается на первобытную духовность; это особенно справедливо в отношении признания действительности таких психических явлений, как духи и привидения. Запад попросту развивал иную сторону первобытности, как можно более точное наблюдение природы за счет абстракции. Наше естествознание развилось из изумительной наблюдательности дикаря. Мы добавили к ней толику абстракции – из опасения столкнуться с противоречивыми фактами. В свою очередь Восток превозносит психическую сторону первобытности заодно с непомерным количеством абстракции. Факты поставляют отличные истории, но не более того.

Итак, если Восток заявляет, что Разум свойствен каждому, то в этом не больше дерзости или скромности, чем в европейской вере в факты, выводимые из человеческого наблюдения, а иногда и подавно – лишь из истолкований. Потому-то европейцы небезосновательно опасаются чрезмерного абстрагирования.

Великое самоосвобождение

Я неоднократно отмечал, что смещение личного осознания на менее постижимые духовные области действует освобождающе. Также я описывал, пусть кратко, трансцендентную функцию, которая вызывает трансформацию личности, и подчеркивал важность спонтанной, бессознательной компенсации. Далее, я указывал на пренебрежение этим значимым фактом со стороны йоги. Данный раздел текста как будто подтверждает мои наблюдения. Усвоение «всей сути» этих учений и составляет, по-видимому, сущность «самоосвобождения». Западный человек понял бы сказанное так: «Усвой урок и повторяй его, тогда ты освободишь себя». Именно это, как правило, и происходит с большинством европейцев, которые обращаются к йоге. Они склонны «заниматься ею» на свой экстравертный лад, нисколько не заботясь о необходимости мысленно смотреть внутрь себя, тогда как это условие – главное в учениях наподобие йоги. На Востоке истины в столь большой степени являются элементами коллективного бессознательного, что даже ученики усваивают их по меньшей мере интуитивно. Сумей европеец вывернуться наизнанку и жить как человек Востока, со всеми теми социальными, моральными, религиозными, интеллектуальными и эстетическими обязательствами, которые повлек бы за собой этот путь, он мог бы извлечь из этих учений максимальную пользу; однако невозможно по вере, морали и интеллектуальной манере оставаться добрым христианином и одновременно всерьез практиковать йогу. Я видел столько подобных случаев, что сделался отъявленным скептиком. Ведь западный человек не в состоянии легко отбросить свое прошлое, в отличие от собственной короткой памяти. История у него, можно сказать, в крови. Никому не посоветую браться за йогу без тщательного анализа своей бессознательной реакции. Что за смысл подражать йоге, когда темная сторона человека остается, как и прежде, все такой же средневеково-христианской? Если кто-то способен провести остаток своих дней на газельей шкуре под деревом Бо[30] или в келье какой-нибудь гомпы[31], забыв о политике и рисках разорения от игры на бирже, то такой исход можно считать благоприятным. Но йога в Мэйфере или на Пятой авеню[32] (или где угодно, куда можно позвонить по телефону) будет духовным мошенничеством.

Принимая во внимание духовную оснащенность восточного человека, мы можем согласиться с тем, что это учение полезно. Но, если только человек не готов отвернуться от мира и навсегда исчезнуть в бессознательном, само по себе учение не окажет никакого воздействия – по крайней мере, желаемого. Тут требуется соединение противоположностей, а в частности – решение трудной задачи, примирение экстраверсии с интроверсией посредством трансцендентной функции.

Природа ума

Этот раздел содержит ценные психологические сведения. Текст гласит: ум обладает «интуитивной («быстро схватывающей») мудростью. Здесь «ум» понимается как непосредственное восприятие «первого впечатления», которое передает всю сумму предыдущего опыта с опорой на инстинктивные основания. Это подтверждает наши замечания о существенно интровертной предрасположенности Востока. Данная формула вдобавок отражает высоко дифференцированный характер восточной интуиции. Интуитивный ум, как известно, славится вниманием не к фактам, а к возможностям[33].

Утверждение о том, что Разум не существует, относится, очевидно, к особой «потенциальности» бессознательного. Нечто кажется существующим лишь постольку, поскольку мы его осознаем, и это проливает свет на тот факт, что многие люди не склонны признавать существование бессознательного. Когда я говорю пациенту, что у него полным-полно фантазий, он частенько бывает ошарашен моими словами: ведь он не отдавал себе отчета в том, что, оказывается, живет еще и в области фантазий.

Именования ума

Различные способы выражения «трудных» или «темных» представлений служат ценным источником сведений о возможностях истолкования. К тому же они дают понять, в какой степени эти представления сомнительны и противоречивы даже для той местности, религии или философии, где они возникли. Если идея совершенно ясна и общепринята, нет оснований наделять ее множеством имен. Но вот если она недостаточно известна или двусмысленна, то ее можно рассматривать под разными углами зрения, и тогда потребуется много имен, чтобы выразить ее своеобразие. Классическим примером тут выступает «камень мудрецов»[34]; во многих старых алхимических трактатах приводятся длинные списки его обозначений.

Утверждение, что «присваиваемые ему (уму) многие имена» неисчислимы, доказывает, что этот ум – Разум – и является чем-то столь же смутным и неопределенным, как и «камень мудрецов». От субстанции, которую можно выражать неисчислимым количеством способов, следует ожидать, что у нее окажется столько же качеств или граней. Если те и вправду «неисчислимы», то их нельзя пересчитать; отсюда вывод, что сама субстанция почти неописуема и непостижима. Она никогда не воспринимается до конца. Это верно и для бессознательного; перед нами очередное доказательство того, что «ум» есть восточный аналог нашего бессознательного (в особенности коллективного бессознательного).

В соответствии с этой гипотезой текст далее изрекает, что ум зовется также «духовной личностью» (или самостью). Самость – важное понятие аналитической психологии, о чем уже много говорилось, и нет необходимости повторять сказанное здесь. Я отсылаю читателя к литературе, указанной в примечании[35]. Хотя символы самости производятся бессознательной активностью и проявляются по большей части в сновидениях[36], факты душевной жизни, охватываемые самостью, не сводятся к сугубо психическим: частично они отражают и физическое существование. В этом и других восточных текстах «самость» выступает как чисто духовная идея, но в западной психологии под нею понимается целостность, что включает в себя влечения, физиологические и полуфизиологические явления. Предельно духовную целостность мы вообразить не в состоянии по указанным выше причинам[37].

Любопытно, что и на Востоке встречаются «еретики», которые отождествляют самость с «Я»[38]. У нас такая ересь тоже распространена довольно широко и поддерживается всеми теми, кто твердо убежден в том, что «Я» – сознание является единственной формой психической жизни.

Ум в качестве «средства переправы на другой берег» намекает на связь между трансцендентной функцией и идеей Разума, или самости. Поскольку непознаваемая сущность этого духа, бессознательного, всегда проявляется в сознании через символы – а самость и есть такой символ, – то в качестве «средства переправы» функционирует именно символ; иначе говоря, он есть средство трансформации человека. В своем сочинении о психической энергии я отметил, что символ действует как преобразователь энергии[39].

Мое истолкование Разума, или самости, как символа не является произвольным: сам текст называет его «Великим символом».

Примечательно и то, что наш текст признает потенциальность бессознательного, как она сформулирована выше, называя ум «единственным семенем» и «возможностью истины».

Матричный характер бессознательного проступает в слове «Все-основание».

Вневременность Разума

Я уже объяснил эту вневременность как качество, присущее опыту коллективного бессознательного. Считается, что применение «йоги самоосвобождения» восстанавливает в сознании все забытые «знания» прошлого. Мотив апокатастасиса (восстановления) во многих мифах о спасении является важным признаком психологии бессознательного, он выявляет обилие архаического материала в сновидениях и спонтанных фантазиях как нормальных людей и душевнобольных. При систематическом анализе спонтанное пробуждение наследных форм (в качестве компенсации) обусловливает это восстановление. Кроме того, относительно часто случаются провидческие сновидения, из чего становится ясно, почему в тексте говорится о «познании будущего».

«Собственное время» Разума с трудом поддается объяснению. С психологической точки зрения мы должны, пожалуй, согласиться с комментарием доктора Эванса-Венца[40]. Бессознательное совершенно точно обладает «собственным временем», поскольку в нем смешаны настоящее, прошедшее и будущее. Такие сновидения посещали Дж. У. Данна[41], когда он видел во сне предыдущей ночью то, что должен был бы увидеть лишь следующей ночью[42]; это не редкость.

Ум в своем истинном состоянии

В этом разделе описывается состояние отделенного сознания, которое соответствует распространенному на Востоке психическому опыту[43]. Подобные описания можно встретить в китайской литературе, например в Hui Ming Ching[44]:

Один яркий луч света реет над Законом.

Когда оба забыты, Неподвижность божественна и пуста.

В пустоте великого пространства сияет Небесный Ум.

Воды морские чисты, а луна отражается в глубоком озере.

Когда облака рассеиваются, небо голубеет и горный лик чист.

Возвращаясь к жизни в… пустоте, луна стоит одна[45].

Утверждение: «Собственный ум неотделим от других умов» лишь иначе выражает наличие всеобщей взаимосвязанности. Поскольку в бессознательном состоянии исчезают все различия, то ясно, что исчезают и различия между психическими индивидуумами. Везде, где налицо abais-sement du niveau mental, встречаются случаи бессознательного отождествления[46], или participation mystique, как выражается Леви-Брюль[47]. Воплощением Единого Разума, как гласит наш текст, служит «соединение Трикайя», которое фактически ведет к исчезновению различий в единстве. Но мы не можем вообразить, каким образом такое воплощение достигается в отдельном человеческом существе. Всегда должен оставаться кто-то или что-то, кто испытает это воплощение и скажет: «Я знаю об исчезновении различий в единстве, знаю, что различий больше нет». Сам факт воплощения доказывает его неизбежную неполноту. Невозможно познать то, что неотличимо от него самого. Даже если сказать: «Я знаю себя самого», некое крохотное – познающее – «Я» все равно будет отличаться от «меня самого». В этом, так сказать, атомизированном «Я», которое полностью игнорируется принципиально недуалистической точкой зрения Востока, таится, тем не менее, все незамутненное и множественное мироздание в своей очевидной реальности.

Опыт единения является примером быстро схватывающего (quick-knowing) восточного прозрения, интуитивного постижения возможной ситуации, когда человек одновременно существует и не существует. Будь я мусульманином, я бы сказал, что власть Всемилостивого бесконечна, и лишь Он один может устроить так, чтобы человек существовал и не существовал в одно и то же время. Впрочем, таков, каков есть, я не могу представить себе подобную возможность. Поэтому я считаю, что восточная интуиция заходит здесь слишком далеко.

Несотворенность Разума

В этом разделе подчеркивается, что в отсутствие каких бы то ни было определенных качеств нельзя утверждать, будто Разум был сотворен. Но тогда нелогично будет и заявлять, что он несотворен, ведь подобное определение представляет собой присвоение качества. На самом деле невозможно делать никаких высказываний о том, что не имеет признаков или качеств и к тому же непознаваемо. Именно по этой причине западная психология говорит не о Едином разуме, а о бессознательном, которое рассматривается в качестве вещи в себе, ноумена, некоего «чисто отрицательного предиката», если цитировать Канта[48]. Нас часто упрекали за употребление такого негативного выражения, но, к сожалению, интеллектуальная честность не позволяет прибегать к позитивным обозначениям.

Йога внутреннего созерцания

Если до сих пор еще оставались сомнения в тождестве Единого Разума и бессознательного, данный раздел их рассеивает, «ибо Единый Разум состоит из пустоты и не имеет основы, а собственный ум пуст, как небеса». Единый Разум и ум индивидуальный в равной степени пусты и бессодержательны. Под этим наверняка подразумеваются коллективное и личностное бессознательное, поскольку сознающий разум никак нельзя назвать «пустым».

Как я уже говорил, восточный склад ума особую важность придает субъективному фактору – прежде всего, интуитивному «первому впечатлению», или психической предрасположенности. Этот факт и подчеркивается в изречении: «Все явления на самом деле суть лишь представления… измышленные самим же умом».

Дхарма в тебе

Дхарма – закон, истина, руководство – существует, по всей видимости, «в одном только уме». Точно так же и бессознательному доверены все те способности, какие Запад приписывает Богу. Между тем трансцендентная функция показывает правоту Востока в признании того, что комплексное переживание дхармы исходит «изнутри», из бессознательного. Вдобавок становится ясно, что явление спонтанной компенсации, неподвластной человеческому влиянию, полностью соответствует определениям «милость Божья» и «воля Божья».

В этом и предыдущем разделах текста постоянно подчеркивается, что интроспекция представляет собой единственный источник духовных сведений и наставлений. Будь интроспекция чем-то болезненным, как считает кое-кто на Западе, то практически весь Восток – или, во всяком случае, те его области, которые еще не заражены благодеяниями Запада – пришлось бы отправить в сумасшедший дом.

Великолепие учений

Этот раздел текста называет ум «естественной мудростью», по сути, используя почти те же слова, которыми я обозначаю символы, продуцируемые бессознательным. Я говорю о «естественных символах»[49] и выбрал такое определение задолго до того, как узнал о данном тексте. Об этом факте я упоминаю только потому, что совпадение наглядно выражает параллелизм в открытиях восточной и западной психологии.

Наш текст также подтверждает сказанное ранее о невозможности «знающего я»: «Пускай все вокруг совершенное бытие, никто не может его видеть, и сие поистине чудесно». Это и вправду чудесно – и непонятно, ибо каким образом нечто подобное может осуществиться в истинном смысле слова? Оно остается «незапятнанным злом» и «незатронутым добром». На память сразу приходят «6000 футов по ту сторону человека и времени» у Ницше[50]. Однако последствия такого утверждения обычно упускаются из вида приверженцами восточной мудрости; сидя в безопасности и веруя в расположение своих богов, можно, конечно, восхищаться такой возвышенной моральной неразборчивостью. Но разве сопоставима она с нашим темпераментом или с нашей историей, которая в результате не усваивается, а, скорее, забывается? Не думаю, что это правильно. Тот, кто с упоением отдается высшей йоге, должен доказывать свою приверженность моральной неразборчивости – и как виновник зла, и как его жертва. Психологам хорошо известно, что моральные конфликты не улаживаются одним признанием превосходства, которое граничит с бесчеловечностью. Нынешняя действительность дает нам ужасающие примеры вознесения сверхчеловека над моральными принципами.

Я не сомневаюсь в том, что восточное освобождение от пороков и добродетелей в любом отношении связано с отрешенностью, и йогин выводится за пределы дольнего мира в состояние активной и пассивной невинности. Но подозреваю, что любая европейская попытка достичь отрешенности будет означать всего-навсего освобождение от моральных обязательств. Каждый, кто пробует свои силы в йоге, должен поэтому осознавать далеко идущие последствия данного занятия, иначе его духовной авантюре суждено остаться ничего не значащим времяпрепровождением.

Великая четверная тропа

Текст гласит: эта медитация происходит «без сосредоточения мыслей». Принято думать, будто йога заключается главным образом в упорном сосредоточении. Мы полагаем, будто нам известно, что такое сосредоточенность, однако очень непросто прийти к подлинному пониманию восточного сосредоточения. Наша разновидность вполне может считаться прямой противоположностью восточной, в чем убеждает изучение дзен-буддизма[51]. Если же трактовать изречение «без сосредоточения мыслей» дословно, то получится, что медитация не направлена ни на что. Поскольку у нее нет центра, она выступает, скорее, как своего рода растворение сознательности, а тем самым открывает прямую дорогу к бессознательному состоянию. Сознательность всегда предполагает известную степень сосредоточенности, без которой нет ясности и сознаваемости. Медитация без сосредоточения – пустое бодрствование на границе засыпания. Поскольку в нашем тексте говорится о превосходнейшей из медитаций, то, надо полагать, существует и менее превосходная медитация, для которой, по-видимому, характерна большая степень сосредоточения. Та же медитация, о которой идет речь в нашем тексте, является, похоже, царской дорогой к бессознательному.

Великий свет

Главным мистическим переживанием предстает просветление, которое в большинстве форм мистицизма уместо символизируется светом. Любопытно и парадоксально, что движение в сторону области, как нам кажется, глубочайшей тьмы, приносит плод в виде сияния просветленности. Между тем это употребительная энантиодромия «per tenebras ad lucem» (сквозь тьму к свету). Во многих инициационных церемониях[52] имеет место κατάβασις εἰς ἄνδρoν (спуск в пещеру), погружение в глубины крестильной воды или возвращение в лоно нового рождения. Символика нового рождения описывает соединение противоположностей – сознательного и бессознательного – посредством простых и конкретных аналогий. В основе всей символики нового рождения лежит трансцендентная функция. Поскольку эта функция обусловливает прирост сознательности (когда к прежнему состоянию прибавляются ранее бессознательные содержания), то это новое состояние несет с собой большее прозрение, что символизируется через усиление света[53]. Следовательно, в сравнении с относительно темным предыдущим состоянием налицо обретение просветленности. Во многих случаях свет выступает даже в форме видений.

Йога тропы в нирвану

Этот раздел дает одну из лучших формулировок полного растворения сознательности, которое, по всей видимости, и составляет цель йоги: «Нет двух таких предметов, как действие и действующий, а потому, если разыскивается действующий, но невозможно найти кого-то действующего, то цель всех взращиваемых плодов достигается вместе с полнотой совершенства».

Эта предельно исчерпывающая формулировка метода и его цели служит достойным завершением моего комментария. Сам текст, прекрасный и мудрый, не нуждается в дальнейшем комментировании. Его можно перевести на язык психологии и подвергнуть истолкованию при помощи тех принципов, которые я изложил в первой и показал во второй части своего материала.

Психологический комментарий к «Бардо Тхедол»[54]

Прежде чем приступить к этому вводному комментарию, нужно сказать несколько слов о самом тексте. Книга «Бардо Тхедол» содержит наставления для только что усопшего. Подобно «Египетской Книге мертвых», она призвана служить путеводителем в посмертном существовании бардо – символическом промежуточном состоянии, которое охватывает 49 дней между смертью и новым рождением. Текст состоит из трех частей. Первая часть, или «Чикхай-бардо», описывает психические события в мгновение смерти. Во второй части, или «Чьенид-бардо» (см. далее. – Ред.), рассматриваются сновидческое состояние после фактической смерти и так называемые кармические иллюзии. Третья часть, или «Сидпа-бардо», повествует о возникновении инстинктивного желания родиться и о пренатальных событиях. Показательно, что наивысшая степень прозрения и просветленности, следовательно, наиболее благоприятная возможность спасения, достигаются непосредственно в процессе умирания. Вскоре после этого приходят «иллюзии», ведущие в конце концов к реинкарнации, причем свет «лампад разума» постепенно гаснет и дробится на части, а видения становятся все более пугающими. Это погружение обозначает отчуждение сознания от спасительной истины и приближение к физическому возрождению. Наставления постоянно – на каждой стадии блужданий и треволнений – привлекают внимание усопшего к неизбывно присутствующей возможности спасения и объясняют ему природу его видений. В повседневной практике текст книги лама зачитывает рядом с телом покойника.

Полагаю, наилучшим способом выразить благодарность обоим первым переводчикам «Бардо Тхедол», покойному ламе Кази Дава-Самдупу и доктору Эвансу-Венцу, будет попытка облегчить западному человеку понимание величественного идейного мира и проблематики этого произведения посредством психологического комментария. Уверен, что всякий, кто прочтет эту книгу без шор на глазах и непредвзято воспримет ее содержание, получит от чтения большую пользу.

Текст «Бардо Тхедол», с полным на то основанием охарактеризованный его издателем У. Эвансом-Венцем как «Тибетская Книга мертвых», первой своей публикацией в 1927 г. вызвал изрядную шумиху в англоязычных странах. Этот текст относится к тем сочинениям, которые интересны не только специалистам по буддизму махаяны[55]; благодаря своей глубокой человечности и еще более глубокому прозрению таинств человеческой души, такие сочинения привлекательны и для профанов, жаждущих расширить свое понимание жизни. Со времени выхода в свет эта книга стала, если можно так выразиться, моим постоянным спутником, и я обязан ей многими подсказками и открытиями, а также ряду важнейших прозрений. В отличие от «Египетской Книги мертвых», о которой либо высказываются крайне сдержанно, либо говорят очень много, «Бардо Тхедол» предлагает читателю доступную для человека философию, обращенную именно к человеку, а не к божествам или дикарям. Эта философия является квинтэссенцией буддийской психологической критики и обладает в качестве таковой неоспоримым превосходством. Не только «гневные», но и «мирные» божества мыслятся как проекции в сансару человеческой души; эта мысль кажется просвещенному европейцу само собой понятной лишь потому, что напоминает о его собственных банализирующих упрощениях. Однако тот же европеец, усматривая в этих божествах проекции, вряд ли сумел бы воспринимать их как реальные силы. Зато книга «Бардо Тхедол» на это способна, она в некоторых своих важнейших метафизических посылках равно оставляет позади как просвещенных, так и непросвещенных европейцев. Эта книга исходит из молчаливого допущения об антиномическом характере любых метафизических высказываний и подразумевает качественные различия между ступенями сознания и метафизическими реальностями, им соответствующими. Величественная двойственность составляет опору этой необычной книги. Наверное, западному философу такой подход покажется спорным, поскольку Запад предпочитает ясность и однозначность; вдобавок одни отстаивают утверждение, что «бог есть», а другие столь же истово уверяют, будто «бога нет». Любопытно, как повели бы себя эти враждующие собратья с таким, например, положением: «Когда поймешь, что пустота твоего ума есть Состояние Будды и что Состояние Будды есть твое собственное сознание, ты сольешься с божественным умом Будды»?

Боюсь, что подобные высказывания не встретят сочувствия ни у нашей западной философии, ни у нашего богословия. В этом отношении книга «Бардо Тхедол» в высшей степени психологична, а наши философия и богословие все еще пребывают на средневековой, допсихологической стадии развития, где принято выслушивать, пояснять, защищать, критиковать и обосновывать лишь те высказывания, которые исходят от инстанции, единодушно выводимой за рамки обсуждения.

Впрочем, метафизические утверждения, будучи высказываниями души, целиком психологичны. Западному уму эта очевидная истина либо представляется слишком уж очевидной, когда такой ум в силу понятной враждебности впадает в просветительство, либо кажется недопустимым отрицанием метафизической «истины». Стоит западному человеку различить слово «психологический», он непременно толкует услышанное как «всего лишь психологический». Для него «душа» есть нечто крошечное и неполноценное, личное и субъективное, и тому подобное. Поэтому гораздо чаще говорят о «духе», всегда при этом как бы притворяясь, будто «дух» и вправду способен высказываться субъективно (разумеется, это некий «Всеобщий дух», или даже, если угодно, «Абсолют»). Такая отчасти забавная самоуверенность выступает, пожалуй, компенсацией за прискорбную малость души. Поневоле думаешь, что Анатоль Франс в своем «Острове пингвинов» выразил истину, вложив в уста святой великомученицы Екатерины Александрийской просьбу к Всевышнему: «…de leur accorder une ame immortelle, mais petite»[56].

Душа изрекает метафизические высказывания благодаря врожденной божественной творческой силе; проводит различия между метафизическими сущностями. Она есть и условие метафизической реальности, и сама эта реальность.

«Бардо Тхедол» открывается этой великой психологической истиной, доказывая, что перед нами не погребальный обрядовый текст, а наставление усопшим, проводник по изменчивым состояниям бардо, существования на протяжении 49 дней – от смерти вплоть до следующей инкарнации. Если забыть сейчас о вневременности души, принимаемой Востоком за само собой разумеющееся, то в качестве читателей книги мы без труда сможем поставить себя на место усопшего и внимательно рассмотреть содержание первого раздела, кратко изложенное мною выше. Тут произносятся следующий слова (не нарочито торжественно, а с подобающим смирением):

О сын благородного рода (имярек), слушай! Ныне чистая лучезарность дхарматы сияет пред тобою. Распознай ее! О сын благородного рода, сущность твоего ума в этот миг – чистая пустота, чистая пустота, лишенная всякой вещественности, качества и цвета; и это – сама дхармата…

Ум твой пуст, но это – не пустота небытия; ум твой свободен и полон сияния, чист и трепетен… Ум твой, чья сущность пуста и невещественна, и ум твой, трепещущий и светозарный, – нераздельны; и это – дхармакайя Будды»[57].

Познавший эту истину достигает состояния дхармакайи, совершенной просветленности; или, если обратиться к нашему языку, творческой праосновой всех метафизических высказываний выступает сознание как зримое и осязаемое проявление души. Пустота обозначает состояние до всякого высказывания, до всякого действия. Полнота же различных явлений содержится в душе в скрытом виде.

«Ум твой, – продолжает текст, – нераздельность ясности и пустоты в форме великого света; он не рождается и не умирает, а посему он есть Будда Бессмертного Света».

На самом деле душа вовсе не ничтожна, она воплощает лучезарную божественность. Для Запада такое утверждение выглядит крайне смелым, если не откровенно кощунственным; если оно принимается безоговорочно, и тогда наблюдается богословская инфляция. Мы почему-то неизменно выказываем ошибочную установку в ее отношении. Но если настолько овладеть собой, что мы сможем удержаться от вечного искушения что-либо сделать, то, не исключено, мы сумеем извлечь отсюда важные для нас выводы – или хотя бы оценить величие книги «Бардо Тхедол», дающей усопшему в дорогу ту последнюю и самую высокую истину, что даже боги суть сияние и свет собственной души. Эта истина отнюдь не заслоняет солнце для восточного человека, как происходит с христианином, который счел бы себя в такой ситуации ограбленным и лишенным Бога; нет, сама душа изливает свет божественного, а божественность и есть душа. Восток лучше выдерживает эту парадоксальность, чем было суждено бедному Ангелусу Силезиусу (который, впрочем, и сегодня в психологическом отношении оказался бы впереди эпохи).

Крайне важно то обстоятельство, что в первую очередь усопшему раскрывают глаза на первенство души, ибо жизнь, как правило, дает понять что-то совсем иное. В жизни мы втиснуты в бесчисленное множество противоречий, и мы, очутившись посреди чистых «данностей», вынуждены бесплодно гадать, а кто, собственно, их «дал». От этого-то и освобождается усопший, а наставление призвано помочь ему добиться освобождения. Ставя себя на место усопшего, мы извлечем из такого наставления не меньшую пользу, – ведь уже из начальных строк текста следует, что податель «данностей» обитает в нас самих: эта истина, вопреки всей очевидности, никогда не осознается ни в больших делах, ни в мелочах, хотя слишком часто бывает необходимо, причем насущно, ее познать. Конечно, это учение годится только для людей вдумчивых, которым важно понять цель существования, для своего рода гностиков по складу характера, верующих в Спасителя, что, подобно спасителю мандеев[58], называет себя «постижением жизни» (manda d’hajie). Ощущать мир как «данность» способны, по всей видимости, лишь немногие. Требуется принципиальное, жертвенное изменение точки зрения для того, чтобы постичь «данность» мира самой сутью души. Куда проще, выразительнее, нагляднее и потому убедительнее наблюдать за всем, что творится с самим человеком, нежели наблюдать, как он сам что-то делает. Да, животная природа человека негодует, когда он ощущает себя творцом собственных данностей. Поэтому попытки подобного рода всегда служили предметом тайных инициаций, в которых обыкновенно претерпевалась символическая смерть, выражавшая целостный характер обращения. Наставления «Бардо Тхедол» фактически должны вызывать в памяти усопшего переживания, связанные с инициацией, и заветы гуру, поскольку эти наставления, вообще-то, суть не что иное, как инициация усопшего в состояние бардо (а инициация живого – не что иное, как подготовка к потустороннему бытию; во всяком случае, это содержание всех культовых мистерий, начиная с египетских и Элевсинских). Впрочем, «потустороннее» при инициации живого человека олицетворяет не мир после смерти, оно выражает обращение внутренней установки, то есть потусторонность психологическую; на языке христианства, подразумевается «спасение» из оков дольнего мира греха. Спасение – это освобождение, выход из прежнего состояния помраченности и бессознательности, переход к состоянию просветленности, несвязанности, преодоления и триумфа над «данностями».

В этом отношении текст «Бардо Тхедол» описывает процесс инициации (такое мнение разделяет и Эванс-Венц), нацеленный на восстановление божественности души, утраченной при рождении человека. Для Востока вполне обыденно начинать поучения с самого главного, то есть с изложения важнейших, наивысших принципов, которые у нас попали бы в конец (вспомним Апулея, у которого Луция чтят как Гелиоса лишь в конце мытарств[59]). Потому инициация согласно «Бардо Тхедол» протекает как climax a maiori ad minus (подытоживание от большего к меньшему) и завершается новым рождением in utero (в утробе). В области же западной культуры единственной доселе живой и имеющей практическое употребление формой «процесса инициации» является применяемый врачами «анализ бессознательного». Такое предпринимаемое в терапевтических целях изучение подоплеки и корней сознания есть прежде всего рациональная майевтика[60] в сократовском смысле, – осознавание некоего психического содержания, которое находится еще в зачаточном состоянии, еще сублиминально и не родилось. Первой терапией такого рода был, как известно, психоанализ Фрейда, который уделял первостепенное внимание сексуальным фантазиям. Эта область соответствует последнему разделу «Сидпа-бардо»: усопший, будучи неспособен воспринять учения «Чикхай-бардо» и «Чьенид-бардо», начинает подвергаться сексуальным фантазиям, озирает совокупляющиеся пары, затем попадает в материнское лоно и вновь рождается на свет. При этом, как и полагается, в действие вступает «Эдипов комплекс». Если карма умершего предопределяет новое рождение в качестве мужчины, то человек влюбляется в свою будущую мать, а к будущему отцу относится с омерзением и ненавистью; наоборот, будущая дочь станет воспринимать предполагаемого отца как в высшей степени привлекательного, а мать – как отвратительную. Эту специфически фрейдовскую область в ходе аналитического процесса осознания бессознательных содержаний европеец пересекает в обратном направлении. Он в известном смысле возвращается в мир инфантильно-сексуальных фантазий usque ad uterum (в материнском лоне). Психоаналитики даже заявляли, что травма есть par excellence само рождение; кто-то поговаривал и о стремлении продвигаться в анализе вплоть до воспоминаний о внутриматочном происхождении. Здесь, к сожалению, западная рациональность достигает своего предела. Фрейдовскому психоанализу можно пожелать, чтобы он вел свои изыскания все дальше назад, в поисках следов так называемых внутриматочных переживаний; ведь в ходе этого смелого предприятия он, пройдя через «Сидпа-бардо», доберется с изнанки до последней главы предшествующего раздела – «Чьенид-бардо». Исходя из нынешних биологических представлений, такой шаг вряд ли, пожалуй, увенчался бы успехом, поскольку тут необходима совершенно иная философская подготовка, нежели та, которой располагает естественно-научная точка зрения. Но, случись нам вправду обнаружить хотя бы следы субъекта переживания, последовательное движение вспять позволило бы выдвинуть предположение о существовании доматочной преджизни (praeute-rinen Vorlebens) – настоящей жизни в состоянии бардо. Увы, дело не пошло дальше предположений о следах внутриматочных переживаний, даже пресловутой «родовой травме» суждено, похоже, оставаться прописной истиной, которая, вообще говоря, объясняет не больше, чем утверждение, будто жизнь есть болезнь с неблагоприятным диагнозом: ведь она всегда приводит к летальному исходу.

Таким образом, фрейдовский психоанализ в своих основных достижениях застрял на уровне переживаний, описанных в разделе «Сидпа-бардо», то есть среди сексуальных фантазий и тому подобных «несовместимых» влечений, вызывающих страх и иные аффективные состояния. Но все же фрейдовская теория представляла собой первую на Западе попытку разведать ту область душевной жизни, которая в тантристском ламаизме соответствует разделу «Сидпа-бардо» (в известном смысле это движение изнутри, из области животных инстинктов). Вполне оправданный страх перед метафизикой не позволил Фрейду углубиться в «оккультное». Кроме того, если уж принимать психологию «Сидпа-бардо», состояние сидпа характеризуется крепким ветром кармы, который гонит умершего дальше и дальше, в сторону места нового рождения; это состояние не дает отступать, ибо, в сравнении с состоянием чьенид, оно ограничено упорным стремлением вниз, в область животных инстинктов и нового физического воплощения. Иначе говоря, тот, кто исследует бессознательное из сугубо биологических предпосылок, застревает в области инстинктов и уже не может выйти за ее пределы в ином направлении, кроме обратного, – к физическому существованию. Потому-то плодом фрейдовской теории попросту не могло не стать преимущественно негативное отношение к бессознательному: оно трактуется как «всего-навсего существующее». При этом такое отношение к душе свойственно Западу в целом, только здесь оно выражено яснее, недвусмысленнее, беспощаднее и грубее, чем отважились высказываться другие. По сути же, они думают приблизительно сходно. Что касается значения деятельности «духа», будем лишь надеяться, что он обретет бо́льшую убедительность. Но даже Макс Шелер[61] с сожалением признал, что усилия этого духа в лучшем случае сомнительны.

Можно, наверное, согласиться с тем, что западный рационалистический дух впал благодаря психоанализу прямиком, так сказать, в невротическое состояние сидпа, где угодил в неизбежный застой вследствие некритического допущения, будто всякая психология есть дело субъективное и личное. Тем не менее в результате этого вторжения мы сделали хотя бы один шаг в тыл нашему сознательному существованию. Теперь, когда мы о том знаем, имеется указание на правила чтения «Бардо Тхедол»: этот текст нужно изучать в обратном порядке. Если при помощи западной науки нам в какой-то мере удалось постичь психологический уклон раздела «Сидпа-бардо», то теперь нужно приступать к следующей, более высокой задаче – к объяснению предыдущего раздела «Чьенид-бардо».

Состоянию чьенид присущи кармические иллюзии, те, что вызываются психическими остатками (или заслугами) предыдущей жизни. Восточное представление о карме есть своего рода учение о психической наследственности, исходящее из гипотезы реинкарнации, а в конечном счете сводимое к положению о вневременности души. Ни наша система знаний, ни наш рациональный склад ума не в состоянии воспринять подобное представление. Для нас тут слишком много всяких «если» и «но». Прежде всего, мы крайне мало знаем о возможностях существования индивидуальной психики за чертой смерти – так мало, что не можем даже вообразить, каким могло бы быть доказательство чего-либо из этой области. Кроме того, нам слишком хорошо известно, что по причинам теоретико-познавательного характера такое доказательство невозможно, как и доказательство бытия Бога. Поэтому можно с осторожностью принимать понятие кармы лишь в той мере, в какой оно в самом широком смысле может пониматься в качестве психической наследственности вообще. Психическая наследственность и вправду существует, это наследование таких психических признаков, как предрасположенность к заболеваниям, свойства характера, способности и т. д. Психическая природа таких явлений не несет никакого урона, даже когда наша естественно-научная мода сводит ее к якобы физическим условиям (строению клеток). В жизни немало того, что оказывает преимущественно психическое воздействие на человека, а также имеются и такие наследственные черты, которые выражаются в первую очередь физиологически, то бишь физически. Среди психических наследуемых комплексов имеется при этом особая их разновидность, не ограниченная в главном ни семейной, ни расовой наследственностью. Это всеобщие духовные предрасположенности, под которыми следует понимать своего рода формы (платоновские eidola – «идолы», образы), служащие духу образцами для организации психических содержаний. Эти формы можно назвать категориями, по аналогии с логическими категориями, этими повсеместно наличными, насущными предпосылками мышления. Только наши «формы» будут категориями не рассудка, а воображения. Плоды фантазии в самом широком смысле всегда наглядны, и потому ее формы изначально носят характер образов, причем типических образов, которые я по этой причине вслед за Августином называю архетипами. Настоящим кладезем архетипов выступают сравнительные исследования религии и мифологии, а также психология сновидений и психозов. Поразительный параллелизм указанных образов и выражаемых ими идей нередко служит отправной точкой при построении самых смелых гипотез о переселении народов, хотя гораздо уместнее было бы обсуждать удивительную однородность человеческой души во все времена и во всех странах. По сути, архетипические формы фантазии спонтанно репродуцируются всегда и всюду, не вызывая ни малейшего подозрения в непосредственном заимствовании. Исходные психические связи отличаются таким же удивительным единообразием, которое свойственно структурным связям зримого тела. Архетипы суть нечто вроде органов дорациональной психики. Это постоянно наследуемые, всегда одинаковые формы и идеи, лишенные специфического содержания. Последнее возникает лишь в индивидуальной жизни, где личный опыт облекается именно в эти формы. Не существуй эти архетипы везде и всюду в тех же самых формах, как можно было бы объяснить, например, тот факт, что книга «Бардо Тхедол» почти в каждом своем предложении утверждает, будто мертвые не знают, что они мертвы? Схожее утверждение столь же часто встречается в наиболее вульгарной и некультурной спиритической литературе Европы и Америки. Мы встречаем это утверждение уже у Сведенборга[62], но его сочинения все же известны не столь широко, чтобы любой обыкновенный медиум им прилежно следовал. А предполагать связь между Сведенборгом и «Бардо Тхедол» вовсе немыслимо. С древних времен принято верить, что мертвецы просто продолжают вести земную жизнь – и по этой причине часто не подозревают, что стали бестелесными духами. Это архетипическая идея, которая обретает чувственное восприятие, едва кто-либо переживает опыт соответствующего содержания. Важно и то обстоятельство, что призраки повсюду обнаруживают некоторые общие черты. Разумеется, я рассуждаю об этой недоказуемой спиритической гипотезе, но сам в нее не верю; мне достаточно гипотезы о наличии у человека как вида некой дифференцируемой и наследуемой психической структуры, что направляет все переживания в определенную сторону и придает им определенную форму. Органы тела нельзя считать пассивными данностями, это, скорее, динамические комплексы функций, утверждающие свое наличие твердо и решительно; архетипы же, психические органы, суть динамические (инстинктивные) комплексы, в высокой степени определяющие душевную жизнь. Потому-то я и усматриваю в них доминанты бессознательного. Тот слой бессознательной психики, что состоит из этих повсеместно распространенных динамических форм, я называю коллективным бессознательным.

Насколько мне известно, не существует никакой индивидуальной пренатальной или даже «доматочной» наследственной памяти, зато имеются наследуемые архетипы, которые, впрочем, лишены содержания, поскольку не содержат пока никаких субъективных переживаний. Они, как уже говорилось, достигают сознания лишь тогда, когда их делает воспринимаемыми личностный опыт. Как мы видели, психология сидпа выражает желания жизни и рождения (сидпа = «бардо поиска способов нового рождения»). Поэтому данное состояние само по себе не допускает переживания транссубъективных психических реальностей – разве что индивидуум категорически отвергает возможность вновь родиться в мире сознания. Согласно книге «Бардо Тхедол», в каждом состоянии бардо существует возможность взойти к дхармакайе, покорив четырехликую гору Меру, – в случае, если усопший не следует своей склонности идти за тусклым светочем. В переводе на наш язык это означает, что разум, каким мы его понимаем, встречает отчаянное сопротивление, из-за чего отрицается священная привилегия трактовки собственной сущности как «Я». Практически это не что иное, как имеющая тяжкие последствия капитуляция перед объективными силами души, своего рода символическая смерть, в разделе «Сидпа-бардо» соответствующая суду над умершими. Это завершение рационально-сознательной и морально-ответственной жизни, добровольное подчинение тому, что книга «Бардо Тхедол» называет «кармической иллюзией». Последняя возникает вследствие веры в воображаемый мир чрезвычайно иррациональной природы; она никак не соотносится с суждениями рассудка и не объясняется ими, порождается исключительно произвольной, ничем не сдерживаемой силой воображения. Это сновидение или попросту «фантазия», от которой любой благонамеренный человек не преминет сразу же отодвинуться. Действительно, с первого взгляда нелегко отличить такую фантазию от бреда сумасшедшего. Во всяком случае, довольно часто бывает достаточно небольшого ослабления сознания, abaissement du niveau mental, чтобы этот иллюзорный мир вырвался на свободу. Страх и тьма этого прорыва соответствуют начальным главам раздела «Сидпа-бардо». Также этот раздел раскрывает архетипы, или кармические образы, что являются поначалу в ужасающем облике. Состояние чьенид соответствует состоянию искусственно вызванного психоза.

Много говорят и пишут об опасностях, которые заключает в себе йога, особенно пользующаяся недоброй славой кундалини-йога[63]. Искусственно вызванное психотическое состояние, которое у некоторых предрасположенных индивидуумов при определенных обстоятельствах легко может перерасти в настоящий психоз, сходно с такой опасностью, и к ней следует относиться со всей серьезностью. Здесь и вправду подразумевается немалая угроза, которой нужно избегать, вопреки нашим западным повадкам. Иначе это будет вмешательство в судьбу, доходящее до последних глубин человеческого бытия и способное пробудить источник таких страданий, о которых в здравом уме никому и не грезилось. Им соответствуют адские мучения состояния чьенид, которые наш текст живописует следующим образом.

«И тогда Владыка Смерти накинет тебе на шею петлю и повлечет тебя за собой. Он отсечет тебе голову, вырвет сердце, вывернет чрево, высосет мозг, выпьет кровь, пожрет твою плоть и изгложет твои кости. Однако ты не умрешь: хотя тело твое и будет разорвано на части, ты оживешь вновь. Так тебя будут рассекать на части снова и снова, причиняя тебе ужасные муки».

Эти мучения точно передают характер опасности: налицо угроза распада для целостного тела бардо, которое в качестве subtle body (тонкого тела) составляет зримую оболочку души умершего. Психологическим аналогом этого расчленения выступает психическая диссоциация в своей губительной форме – шизофрения (расщепление сознания). Эта наиболее часто встречающаяся душевная болезнь заключается главным образом в выраженном abaissement du niveau mental, которое, с одной стороны, упраздняет нормальное торможение, исходящее от сознания, и тем самым, с другой стороны, придает беспредельный размах игре бессознательных доминант.

Переход от состояния сидпа к состоянию чьенид выражает, таким образом, опасное изменение направления и ориентации сознательного состояния в обратную сторону, принесение в жертву безопасности от сознательного ощущения себя, подчинение крайне рискованной игре хаотически возникающих фантастических образов. Фрейд заявил, что «Я» является «самым настоящим очагом страха»[64], и выказал этим замечанием верное и очень глубокое прозрение. Страх перед самопожертвованием таится внутри любого «Я», и зачастую этот страх оказывается не чем иным, как с трудом подавляемым стремлением бессознательных сил получить полное господство. Любому самостановлению (индивидуации) приходится преодолевать этот опасный и узкий проход, ведь в цельности себя находится все ужасное, нижний и верхний миры душевных доминант, от которых «Я» непросто и лишь в известной степени освобождается, получая более или менее воображаемую свободу. Это освобождение есть, конечно, необходимое и героическое предприятие, но оно отнюдь не сулит окончательного результата, поскольку выступает только порождением субъекта, которому для полноты необходима еще встреча с объектом. Поначалу кажется, будто этот объект – мир вокруг, с такой-то целью раздвинутый при помощи проекций. Люди ищут и находят себе затруднения, ищут и находят себе недругов, ищут и находят нечто любезное сердцу и дорогое, и сладко сознавать, что все дурное и хорошее заключено в зримом объекте, где можно побеждать, наказывать, уничтожать или радоваться. Но сама природа не всегда позволяет этому состоянию райской невинности сохраняться долго. Есть и всегда были люди, которые не могут удержаться от интуитивного понимания того, что мир и переживание мира имеют одну и ту же сущность, что они отражают нечто, сокрытое в глубинах самого субъекта, в его собственной транссубъективной действительности. Эту глубочайшую интуицию и предполагает, по ламаистскому учению, состояние чьенид, а потому раздел «Чьенид-бардо» и имеет подзаголовок «Бардо переживания действительности».

Та действительность, которая переживается в состоянии чьенид, есть, как учит последняя глава раздела, реальность мысли. «Мыслеформы» становятся реальностями, фантазия принимает наглядный облик, начинается сновидение, вызывающее ужас, обусловленное кармой и разыгрываемое бессознательными доминатами. Вначале появляется несущий уничтожение бог смерти, олицетворение всякого страха; за ним следуют (мы читаем текст в обратном направлении) 28 могущественных и страшных богинь и 58 божеств, пьющих кровь. Вопреки демоническому обличию, неразберихе пугающих атрибутов и безобразных картин, здесь уже проступает некий порядок. Эти группы богов организованы по четырем сторонам небосвода и характеризуются типичными для них мистическими цветами. Постепенно выясняется, что все эти божества собраны в мандалы (окружности), поделенные крестом на четыре цвета. Эти цвета соотносятся с четырьмя формами мудрости:

Белый = светозарный путь зерцалоподобной мудрости

Желтый = светозарный путь мудрости равенства Красный = светозарный путь мудрости различения

Зеленый = светозарный путь мудрости свершения деяний

На высшей ступени прозрения усопший узнает, что эти реальные мыслеформы исходят от него самого и что четыре светозарных пути мудрости, перед ним открытые, суть эманации его собственных психических возможностей. Так мы оказываемся в самом сердце психологии ламаистской мандалы, которую я истолковал в изданной совместно с покойным Рихардом Вильгельмом книге «Тайна Золотого цветка»[65].

В движении обратно через раздел «Чьенид-бардо» мы доходим наконец до видения четырех «великолепий»: 1) зеленый будда Амогхасиддхи; 2) красный будда Амитабха; 3) желтый будда Ратнасамбхава и 4) белый будда Ваджрасаттва; путь ведет наверх, в ослепительную голубизну Дхармадхату, тела Будды, что сверкает в центре мандалы из сердца будды Вайрочаны.

С этим заключительным видением кармическая иллюзия рассеивается; сознание отвязывается от всякой формы и всякой привязанности к объекту и возвращается во вневременное, изначальное состояние дхармакайи. Тем самым, при чтении в обратном направлении, достигается состояние чикхай, наступающее в миг смерти.

Мне кажется, этих указаний вполне достаточно для того, чтобы внимательный читатель получил некоторое представление о психологии текста «Бардо Тхедол». Эта книга описывает обращенный вспять путь инициации, который, в противоположность христианским эсхатологическим ожиданиям, подготавливает душу к погружению в глубины психического становления. Полная интеллектуальная и рационалистическая растерянность европейца в мире побуждает развернуть текст «Бардо Тхедол» и усмотреть в нем картину переживания восточной инициации, причем божеств раздела «Чьенид-бардо» можно при желании заменить христианскими символами. Так или иначе, последовательность событий представляет собой близкую параллель феноменологии европейского бессознательного в условиях так называемого процесса инициации, то есть в случае, когда бессознательное подвергается анализу. Процесс трансформации бессознательного, имеющий место в ходе анализа, служит естественной аналогией искусственно организованным религиозным инициациям, которые, безусловно, принципиально отличаются от естественного процесса. Они упреждают естественный ход событий, а естественное производство символов подменяют намеренно отобранными, закрепленными традицией символами, как происходит, например, в «Духовных упражнениях» Игнатия Лойолы или в медитативных упражнениях буддийской и тантрической йоги.

* * *

Изменение порядка чтения текста, предложенное мною ради облегчения понимания, разумеется, никак не отражает исходный смысл книги «Бардо Тхедол». А психологическое ее применение соответствует разве что некоему вторичному назначению текста, очевидно, не запрещенному ламаизмом. Собственной же целью этой необычной книги является попытка, крайне диковинная для образованного европейца двадцатого столетия, помочь обрести просветление усопшему, который находится в состоянии бардо. Католическая церковь – единственное место в мире белого человека, где еще возможно отыскать следы попечения о душах умерших. У жизнерадостного протестантизма имеются, собственно, лишь некоторые спиритические rescue circles (кружки духовного спасения), призванные побудить умерших осознать, что те мертвы[66]. Но в целом у нас на Западе нет ничего такого, что можно было бы сравнить с «Бардо Тхедол», не считая отдельных тайных сочинений, не попадающих в поле зрения широкой публики и официальной науки. В соответствии с традицией, текст «Бардо Тхедол», по-видимому, тоже нужно причислять к тайным сочинениям[67]. Как таковой он образует особую главу магического свода о «попечении души», действие которого распространяется на мир по ту сторону смерти. Этот культ мертвых зиждется, с рациональной точки зрения, на вере во вневременность души, тогда как иррациональной его основой выступает психологическая потребность живых сделать что-нибудь для усопших. Это элементарная потребность, которую перед лицом смерти близких и друзей испытывает даже самый просвещенный человек. Вот почему у нас повсюду соблюдаются обряды поминовения, независимо от степени просвещенности общества. Даже Ленину пришлось смириться с бальзамированием и роскошным мавзолеем, в духе какого-нибудь египетского владыки, и можно не сомневаться, что так случилось вовсе не по причине веры его соратников в телесное восстание из мертвых. Если оставить в стороне католические мессы по душам всех усопших, то окажется, впрочем, что наше попечение об умерших находится на зачаточной, самой низкой ступени, но не потому, что мы недостаточно убеждены в бессмертии души, а потому, что мы рационализировали эту душевную потребность сверх всякой меры. Мы ведем себя так, как будто у нас ее нет; не умея верить в посмертное существование, мы не делаем ничего вообще. Более наивное чувство воспринимает все серьезнее, и, как, например, в Италии, люди в страхе сооружают себе величественные и скорбные надгробия. Значительно выше стоит месса по душам всех умерших, которая прямо призвана обеспечить душевное благополучие усопших, а не выражать незатейливое удовлетворение сентиментов. Наивысшей же духовной щедростью по отношению к усопшему являются наставления книги «Бардо Тхедол». Они столь обстоятельны и приспособлены к «изменениям состояния» умершего, что внимательный читатель попросту не может не задаться вопросом, а не проникли ли те древние ламаистские мудрецы в четвертое измерение, сорвав покров с великих тайн жизни.

Пускай истине суждено принести нам разочарование, человек испытывает немалое искушение наделить видение жизни в бардо некоторой долей реальности. Как бы то ни было, по меньшей мере крайне оригинально усматривать в посмертном состоянии, по поводу которого наша религиозная фантазия сотворила обилие самых величественных картин, прежде всего опасное сновидческое состояние поступательного упадка[68]. Предельное видение приходит не в конце состояния бардо, а в самом его начале, в миг смерти, а происходящее далее есть долгое соскальзывание в иллюзию и помрачение – вплоть до перехода к новому физическому рождению. Духовный предел достигается в конце жизни. Человеческая жизнь, таким образом, видится средством наибольшего свершения; только в ней создается та карма, которая дает мертвому возможность без привязки к объекту пребывать в пустоте полноты света и тем самым держаться оси колеса перерождений, избавившись от всех иллюзий возникновения и исчезновения. Жизнь в состоянии бардо несет не вечные радости или мучения, она ведет вниз, к новой жизни, которая должна приблизить человека к его конечной цели. Эсхатологическая же цель состоит в принесении к новому рождению своих последних и высших плодов жизни, трудов и исканий своего земного бытия. Такое воззрение возвышенно, мужественно и героично.

Упадок, присущий состоянию бардо, прекрасно подтверждается западной спиритической литературой, которая с удручающим постоянством воспроизводит впечатление полной банальности общения с духами. Наша научная проницательность, разумеется, без промедления толкует эти сообщения как эманации бессознательного медиумов и участников сеанса и применяет тот же принцип для истолкования посмертного существования, которую рисует Книга мертвых. Несомненно, вся книга опирается на архетипические содержания бессознательного. За ними не стоят – в данном случае западная рациональность совершенно права – никакие физические или метафизические реальности; они зиждутся на «простой» реальности психических переживаний. Существует ли нечто в качестве «данного» субъективно или объективно, – не имеет значения; важно, что оно существует. Большего не говорит и «Бардо Тхедол», даже пять дхьяни-будд[69] которой воплощают именно психические факты, о чем и предстоит узнать усопшему, если он еще при жизни не успел осознать, что его душа и «податель всех данностей» суть одно и то же. Мир богов и духов – это «всего-навсего» коллективное бессознательное в человеке. Чтобы перевернуть с ног на голову это высказывание, которое в таком случае будет гласить: «Бессознательное есть мир богов и духов вне меня», не требуется никакой интеллектуальной акробатики, зато нужна целая человеческая жизнь – может быть, даже много жизней при все возрастающем приближении к законченности. Намеренно не употребляю слово «совершенство», поскольку «совершенные» делают совсем другие открытия.

Книга «Бардо Тхедол» была и остается тайной книгой, какие бы комментарии к ней ни составлялись, ибо постижение этого текста предполагает наличие духовных способностей, с которыми никто не рождается, но которыми возможно овладеть благодаря особому обучению и особому образу жизни. Хорошо, что существуют такие «бесполезные» с точки зрения содержания и своих задач книги. Они предназначены для людей, которым суждено иметь не слишком высокое мнение о пользе, цели и смысле нынешнего «культурного мира».

Йога и Запад[70]

Менее столетия прошло с тех пор, как йога сделалась известной на Западе. Всякого рода истории о баснословной Индии – земле мудрецов, гимнософистов и омфалоскептиков – распространялись в Европе две тысячи лет подряд, но о реальном знании индийской философии и философской практики нельзя было говорить до тех пор, пока усилиями француза Анкетиля-Дюперрона Запад не познакомился с Упанишадами. Более глубокое и разностороннее знание удалось почерпнуть благодаря трудам Макса Мюллера, издававшего в Оксфорде священные книги Востока. Вначале это знание оставалось уделом специалистов – санскритологов и философов, однако довольно скоро теософское движение, вдохновленное идеями мадам Блаватской, присвоило себе право делиться восточными традициями с самой широкой публикой. Понадобилось всего несколько десятилетий для того, чтобы знания о йоге стали развиваться по двум различным направлениям: с одной стороны, йога – предмет сугубо академического изучения; с другой же – нечто вроде религии, пусть и без церковной организации, несмотря на все усилия Анни Безант и Рудольфа Штайнера. Штайнер, основоположник антропософского раскола, начинал как последователь Блаватской.

Этот специфический итог западного развития вряд ли уместно сопоставлять с той йогой, которую издавна развивают в Индии. Восточное учение угодило на Западе в особую ситуацию, столкнулось с таким состоянием умов, которого Индия – ранняя Индия, во всяком случае – никогда не знала. Для этого состояния характерно строгое размежевание между наукой и философией, и данное разделение в той или иной мере существовало на протяжении приблизительно трехсот лет до того времени, как йога стала известна Западу. Начало этого раскола – специфически западного феномена – восходит к эпохе Возрождения, к пятнадцатому столетию. Именно тогда пробуждается широкий и страстный интерес к античности, вызванный падением Византийской империи под натиском ислама. Впервые в Европе не осталось, пожалуй, ни единого уголка, где не знали бы греческий язык и греческую литературу. Прямым результатом этого вторжения так называемой языческой философии стала Великая схизма в Римской церкви. Возник протестантизм, которому предстояло вскоре охватить всю Северную Европу. Но даже такое обновление христианства не могло удержать в рабстве освобожденные умы европейцев.

В эпоху освоения мира, в пору Великих географических и научных открытий, человеческая мысль все в большей степени освобождалась от оков религиозной традиции. Церкви, разумеется, продолжали существовать, удовлетворяя насущные религиозные потребности населения, однако утратили былое первенство в области культуры. Римская церковь сумела сохранить единство благодаря своей непревзойденной организации, а вот протестантизм разделился едва ли не на четыре сотни деноминаций. С одной стороны, это говорило о его несостоятельности, с другой же – доказывало жизнеспособность религии как таковой. В девятнадцатом столетии этот процесс привел к зарождению религиозного синкретизма, а также к широкому заимствованию экзотических религиозных систем, таких как религия Абдула Бахаи, суфийские секты, «Миссия Рамакришны», буддизм и пр. Многие из этих систем, например антропософия, содержали в себе элементы христианства. Возникшая в итоге картина чем-то походила на эллинистический синкретизм третьего – четвертого столетий нашей эры, в котором также присутствовали следы индийской мысли (можно вспомнить Аполлония Тианского, орфико-пифагорейские тайные учения, гностицизм и т. д.).

Все эти системы подвизались на поприще религии и привлекали большую часть своих сторонников из числа протестантов. Поэтому их по происхождению можно причислять к протестантским сектам. Своими нападками на власть Римской церкви протестантизм в значительной мере разрушил веру в церковь как необходимое орудие божественного спасения. Теперь вся тяжесть спасения оказалась возложенной на плечи индивидуума, а вместе с нею – и невиданная прежде религиозная ответственность. Постепенное отмирание практик исповеди и отпущения грехов обострило моральный конфликт в человеке и отяготило его вопросами, которые ранее улаживала церковь. Ведь таинства, в особенности месса, сулили индивидууму спасение посредством священного ритуала, имевшего силу благодаря отправлявшим его священнослужителям. Требовалось только исповедаться, покаяться и принять заслуженное наказание. Ныне же, с упадком ритуала, который некогда осуществлял за человека всю эту работу, пришлось обходиться без божественного отклика на поступки и мысли. Эта неудовлетворенность индивидуума отчасти объясняет спрос на системы, которые обещали хоть какой-то ответ, явную или угадываемую благосклонность иной силы (высшей, духовной или божественной).

Европейская наука не уделяла ни малейшего внимания этим надеждам и чаяниям индивидуума. Она жила своей интеллектуальной жизнью, которая не касалась религиозных нужд и убеждений. Этот исторически неизбежный раскол западного сознания также затронул и йогу, стоило последней закрепиться на западной почве. С одной стороны, она сделалась объектом научного исследования, с другой же – ее приветствовали как путь спасения. Что касается самого религиозного движения, известно немало попыток сочетать науку с верой и практикой религии – упомяну, к примеру, «Христианскую науку»[71], теософию и антропософию. Именно антропософия, кстати, тяготеет к желанию придавать себе научную видимость, а потому, как и «Христианская наука», она легко проникает в интеллектуальные круги.

Поскольку нет заранее предопределенного пути к спасению, протестант готов принять чуть ли не всякую систему, которая обещает успех. Ему приходится самому делать все то, что ранее исполняла церковь в качестве посредника, однако он ведать не ведает, как все делается. При серьезном отношении к религии он вынужден предпринимать чрезвычайные усилия к обретению веры, поскольку протестантская доктрина ставит веру исключительно высоко. Но вера есть харизма, дар благодати, а вовсе не метод. Протестанты настолько лишены метода, что многие из них глубоко интересуются, скажем, чисто католическими духовными упражнениями Игнатия Лойолы. Что бы протестант ни делал, более всего угнетает его противоречие между религиозной доктриной и научной истиной. Конфликт веры и знания вышел далеко за пределы протестантизма – и даже католицизма. Этот конфликт обусловлен историческим расколом в европейском сознании. С точки зрения психологии данный конфликт напрочь лишился бы оснований в отсутствие естественной психологической потребности верить – и в отсутствие неестественной веры в силу науки. Вполне можно вообразить такое состояние умов, когда мы просто знаем и одновременно верим в то, что кажется нам по тем или иным причинам возможным. Для конфликта между верой и знанием на самом деле нет никаких предпосылок, обе стороны равно необходимы человеку, ибо по отдельности недостаточно ни только знания, ни только веры.

Поэтому, когда «религиозный» метод притворяется в то же время методом «научным», можно быть уверенным, что он найдет на Западе теплый прием. Йога целиком отвечает этим чаяниям. Помимо притягательности всего нового и очарования полупонятного, есть немало иных причин появления у нее многочисленных поклонников. Прежде всего, она не только открывает перед человеком долгожданный путь к спасению, но и предлагает непревзойденную по глубине философию. Еще йога обещает возможность получать контролируемый опыт, тем самым удовлетворяя стремление ученого к «фактам». Более того, глубокомысленность йоги, ее почтенный возраст, широта учения и метода, что охватывают все стороны жизни, сулят неслыханные перспективы, о чем не устают напоминать проповедники этого движения.

Я не стану рассуждать о том, что значит йога для Индии, поскольку не могу судить о чем бы то ни было, не обладая личным опытом. Зато я могу сказать кое-что о ее значении для Запада. Отсутствие духовной ориентации граничит у нас с психической анархией, поэтому любая религиозная или философская практика равнозначна установлению психологической дисциплины; иными словами, это способ психической гигиены. Многие сугубо физические процедуры йоги представляют собой и средства физиологической гигиены, намного превосходящие обычную гимнастику или дыхательные упражнения, так как йога не просто механистична и научна, она наполнена философским содержанием. Тренируя различные части тела, йога как бы объединяет их в единое целое, подключает к сознанию и духу, что совершенно ясно следует, к примеру, из упражнений пранаямы, где прана – это и дыхание, и универсальная динамика космоса. Если любое деяние человека предстает одновременно событием космическим, то телесное возвышение (иннервация) сочетается с возвышением духа (всеобщая идея), из чего рождается жизненное целое. Его никогда не добиться никакой «психотехникой», даже самой что ни на есть научной. Практика йоги немыслима – и бесполезна, по сути, – без тех идей, на которые она опирается. В ней удивительно совершенным образом сливаются вместе физическое и духовное.

На Востоке, откуда происходят эти идеи и эта практика, где непрерывная традиция на протяжении более четырех тысячелетий создавала необходимые состояния духа, йога служит, во что я охотно верю, превосходным методом слияния тела и сознания. Такое их единение вряд ли можно поставить под сомнение. Тем самым создаются психические предрасположенности, благодаря которым возможны интуитивные прозрения с выходом за пределы сознания. Индийское мышление без труда управляется с такими понятиями, как та же прана. Иначе обстоит дело на Западе. Обладая дурной привычкой верить, с одной стороны, и располагая, с другой стороны, развитым научно-философским критицизмом, Запад неизбежно оказывается перед дилеммой: либо впасть в ловушку веры и без малейшего проблеска мысли усвоить такие понятия, как прана, атман, чакра, самадхи и т. п., – либо под влиянием научного критицизма отвергнуть все это разом как «чистейшую мистику». Раскол западного ума с самого начала делает невозможным сколько-нибудь правомерное использование богатств йоги. Она становится либо исключительно религиозным делом, либо чем-то вроде мнемотехники, дыхательной гимнастики, эуритмики[72] и т. д. Мы не находим здесь и следа того единства природной целостности, которое столь характерно для йоги. Индиец никогда не забывает ни о теле, ни об уме, тогда как европеец всегда забывает то одно, то другое. Благодаря этой забывчивости он сумел к настоящему времени покорить весь мир. Не так с индийцем: он помнит как о собственной природе, так и о том, скольким обязан природе. Европеец, наоборот, располагает наукой о природе и удивительно мало знает о собственной сущности, о своей внутренней природе. Для индийца знание метода, позволяющее контролировать высшую силу природы внутри и вовне самого себя, есть дарованное свыше благо. Для европейца же подавление собственной природы, и без того искаженной, добровольное превращение себя в некое подобие робота (Roboter) выглядит сущим наказанием.

Говорят, что йогины способны двигать горы, хотя затруднительно, пожалуй, найти тому доказательства. Власть йогина ограничена тем, что приемлемо для его окружения. Европеец, с другой стороны, и вправду может поднимать горы на воздух, и мировая война принесла горькое осознание того, на что мы отваживаемся, когда интеллект, сделавшийся чуждым природе, утрачивает всякую узду. Как европеец, я не пожелал бы другим европейцам еще больше «могущества» и власти над природой, будь то внутренней или внешней. К стыду своему, я должен признаться, что лучшими своими прозрениями (а бывали среди них и совсем недурные) обязан тому обстоятельству, что всегда поступал как раз вопреки предписаниям йоги. Пройдя долгий путь исторического развития, европеец настолько удалился от своих корней, что ум его в конце концов раскололся на веру и знание; так всякое психологическое преувеличение всегда разрывается на внутренне ему присущие противоположности. Европейцу нужно возвращаться не к Природе, как звал Руссо, а к собственной натуре. Он должен заново отыскать в себе естественного человека. Но вместо этого он всячески развивает системы и методы, способные далее подавлять в человеке естественное, которое все время становится ему поперек дороги. Поэтому он наверняка будет применять йогу во зло, ведь психические предрасположенности у него совсем иные, нежели у человека Востока. Я готов сказать каждому: «Изучай йогу, и ты многому научишься, но не пытайся ее применять, поскольку мы, европейцы, попросту не так устроены, чтобы правильно использовать эти методы. Индийский гуру все тебе объяснит, и ты сможешь во всем ему подражать. Но знаешь ли ты, кто таков применяющий йогу? Иными словами, знаешь ли ты, кем являешься и как ты сам устроен?»

Власть науки и техники в Европе столь велика и несомненна, что нет необходимости перечислять все то, что благодаря им сделано или может быть сделано, не нужно восхвалять все изобретенное. Перед лицом таких изумительных возможностей можно лишь содрогаться, и совсем другой вопрос встает перед нами сегодня: кто применяет всю эту технику? В чьих руках находится эта сила? Временным средством защиты ныне выступает государство – оно оберегает гражданина от огромных запасов ядовитых газов и прочих адских машин разрушения, каковые можно изготовить в любых количествах, если понадобится. Наши технические навыки сделались настолько опасными, что настоятельно и неотложно следует разбираться не с тем, что еще можно сделать, а с человеком, которому доверено управление всеми этими достижениями. Надо менять сознание западного человека, дабы он смог избавиться от привычки к этим ужасающим навыкам. Куда важнее лишить его иллюзии всевластия, нежели продолжать укреплять ложную уверенность в том, будто ему доступно все, чего он ни пожелает. В Германии мы часто слышим: «Где есть воля, найдется и путь» – этот лозунг стоил жизни миллионам человеческих существ.

Западный человек не нуждается в усилении господства над природой, внешней или внутренней. Господство над обеими достигло у него едва ли не дьявольского совершенства. Зато отсутствует, к сожалению, ясное понимание собственной неполноценности по отношению к природе вокруг себя и к своей внутренней природе. Он должен понять, что не может творить по своему произволу. Без осознания этого факта его участь будет незавидной: его сокрушит собственная природа. Он не ведает того, что против него самоубийственно восстает его собственная душа.

Так как западный человек с легкостью обращает все в технику, то в целом верно, что все, имеющее видимость метода, для него опасно или бесполезно. Поскольку йога есть форма гигиены, она столь же полезна, как и всякая другая система. Однако в более глубоком смысле и при правильном истолковании йога означает нечто совсем иное – куда большее. Это освобождение сознания от всякого порабощения, отрешение от субъекта и объекта. Но поскольку нельзя отрешиться от того, что является для нас бессознательным, то европейцу надлежит сначала выяснить, каков субъект. На Западе мы говорим о бессознательном. Практика йоги рассчитана исключительно на сознательный ум и сознательную волю. Такое предприятие обещает успех лишь в том случае, если бессознательное не обладает потенциалом, который заслуживает внимания; иначе говоря, если в нем не содержится значительная часть личности. В противном случае сознательные усилия останутся тщетными, а все судороги ума породят карикатуру или вызовут прямую противоположность желаемому результату.

Богатая метафизическая и символическая мысль Востока выражает важнейшие части бессознательного, уменьшая тем самым его потенциал. Когда йогин говорит о пране, он имеет в виду нечто много большее, чем просто дыхание. Слово «прана» нагружено для него всей полнотой метафизики, он как бы сразу знает, что означает прана в этом отношении. Европеец же только подражает, заучивает идеи и не может выразить с помощью индийских понятий свой субъективный опыт. Я сильно сомневаюсь в том, что европеец станет выражать соответствующий опыт, даже научись он получать его посредством таких интуитивных понятий (и состояний), как прана.

Первоначально йога представляла собой естественный интровертивный процесс с изобилием индивидуальных разновидностей. Интроверсия ведет к своеобразным внутренним процессам, которые изменяют личность. На протяжении нескольких тысячелетий интроверсия организовывалась как совокупность достаточно сильно отличных друг от друга методов. Сама индийская йога принимает многочисленные и крайне разнообразные формы. Причиной этого является изначальное многообразие индивидуального опыта. Не всякий из этих методов пригоден, когда речь идет об особой исторической структуре европейского сознания. Скорее, йога, как бы естественная для европейца, имеет неведомые Востоку исторические образцы. Сравнимые с йогой методы возникали в двух культурных образованиях, которые на Западе соприкасались с душой, так сказать, практически – в медицине и в католическом попечении о душе. Я уже упоминал духовные упражнения Игнатия Лойолы. Что касается медицины, то ближе всего к йоге подошли методы современной психотерапии. Психоанализ Фрейда возвращает сознательный ум пациента во внутренний мир детских воспоминаний, к вытесненным из сознания желаниям и влечениям. Техника психоанализа представляет собой логическое развитие исповеди, искусственную интроверсию, целью которой является осознание бессознательных элементов субъекта.

Несколько отличается метод так называемой аутогенной тренировки, предложенный профессором Шульцем[73] и вполне сочетаемый с йогой. Главная цель здесь состоит в сломе перегородок сознания, которые служат причиной подавления бессознательного.

Мой собственный метод, подобно фрейдовскому, основывается на практике исповеди. Как и Фрейд, я уделяю особое внимание сновидениям, но в отношении бессознательного наши пути расходятся. Для Фрейда оно представляет собой какой-то придаток сознания, куда свалено все то, что несовместимо с сознанием индивидуума. Для меня же бессознательное есть коллективная психическая предрасположенность, творческая по своему характеру. Столь фундаментальное различие точек зрения ведет и к совершенно различной оценке символики и методов ее истолкования. Процедуры Фрейда в основном аналитические и редукционистские. Я дополняю их синтезом, который подчеркивает целесообразный характер бессознательных устремлений и развития личности. В этих исследованиях обнаружились важные параллели с йогой – в особенности с кундалини-йогой, а также с символикой тантрической, ламаистской йоги и параллели с китайской йогой даосов. Эти формы йоги с их богатой символикой предоставляют бесценный сравнительный материал при истолковании бессознательного. Впрочем, я стараюсь не применять методы йоги, поскольку у нас на Западе ничто не должно насильно навязываться бессознательному. Нашему сознанию присущи насыщенность и узость действия, а потому нет нужды еще более их усиливать. Напротив, требуется помогать бессознательному проникать в сознание, освобождаться от жестких рамок последнего. Потому я использую метод активного воображения, заключающийся в особого рода тренировке способности переключать сознание (хотя бы относительно), что открывает перед бессознательным возможность свободного развития.

Мое столь критичное неприятие йоги вовсе не означает, что я не вижу в ней в этом достижении восточного духа одно из величайших изобретений человеческого ума. Надеюсь, я достаточно ясно дал понять, что моя критика направлена лишь против применения йоги западными народами. Духовное развитие Запада шло совсем иными путями, чем на Востоке, а потому обеспечило, пожалуй, самые неблагоприятные условия для применения йоги. Западная цивилизация едва достигла возраста одного тысячелетия и должна прежде избавиться от своей варварской односторонности. Это означает в первую очередь более глубокое постижение человеческой природы. Посредством подавления и принуждения бессознательного никакого прозрения не добьешься, что уж говорить об имитации методов, взращенных совсем иными психологическими условиями. Со временем Запад наверняка создаст собственную йогу, которая будет опираться на фундамент, заложенный христианством.

Предисловие к работе Д. Судзуки «Введение в дзен-буддизм»[74]

Кто Время и Вечность

В себе совместил,

От всякого горя

Себя оградил[75].

Якоб Беме (1575–1624)

Работы Дайсэцу Тейтаро Судзуки о дзен-буддизме представляют собой важнейший вклад последних десятилетий в познание живого буддизма, а сам дзен-буддизм является наиболее значимым плодом, произросшим на древе, корнями которого служат тексты Палийского канона[76]. Нужно искренне и со всей признательностью поблагодарить автора, во-первых, за то, что он приблизил дзен-буддизм к западному человеку, а во-вторых, за то, как он справился с этой задачей. Восточные религиозные понятия, как правило, настолько сильно отличаются от наших западных, что даже простой перевод нередко доставляет величайшие затруднения, что уж говорить о значении употребляемых терминов, которые в определенных обстоятельствах лучше вовсе не переводить. Показательный пример – китайское «дао», к точной передаче смысла которого европейские переводы пока не приблизились. Оригинальные буддийские сочинения содержат взгляды и идеи, более или менее неприемлемые для большинства европейцев. Скажем, не готов указать, какого рода умственные (или, возможно, климатические?) основы или подготовка необходимы, прежде чем возникнет сколько-нибудь ясное представление о том, что подразумевается под прабуддийской «каммой»[77]. Насколько нам вообще известна природа дзен-буддизма, здесь мы тоже сталкиваемся с основополагающим понятием поистине грандиозной значимости. Это диковинное понятие обозначается как «сатори», данное слово условно можно перевести как «просветление». «Во всяком случае, не может быть дзена без сатори, которое поистине является альфой и омегой дзен-буддизма»[78], – говорит Судзуки. Западному уму не будет слишком трудно понять, что именно мистик понимает под «просветлением», что называется таковым на религиозном языке. Зато сатори обозначает особый вид и способ просветления, который европейцу постичь практически невозможно. Для наглядности отсылаю читателя к рассуждениям о просветлении Хякудзе (Бай-чжана, 724–814) и конфуцианского поэта и государственного деятеля Кодзанкоку (Хуан Сань-гу) в описании Судзуки.

Следующее может служить еще одним примером: однажды некий монах пришел к наставнику Гэнся и захотел узнать, как вступить на путь истины. Гэнся спросил, слышит ли он журчание ручья. «Да, слышу», – отвечал монах. «Вот так и становись», – велел ему мастер.

Ограничусь этими немногими примерами, которые хорошо показывают непрозрачность переживания сатори. Даже если множить примеры далее, все равно останется почти непонятным, что это такое, как приходит просветление, из чего оно состоит, – иными словами, посредством чего или благодаря чему человек просветляется. Кайтэн Нукария, сам профессор буддийского колледжа Сотосю в Токио, говорит о просветлении так:

Освободившись от неверного представления о «Я», мы должны пробудить глубочайшую мудрость, чистую и божественную, которую учителя дзен называют умом Будды, или бодхи, или праджней[79]. Это божественный свет, внутренний рай, ключ к сокровищнице морали, центр мышления и сознания, источник любого влияния и силы, престол доброты, справедливости, сочувствия, беспристрастной любви, человечности, милосердия, мера всех вещей. Когда эта глубочайшая мудрость полностью пробуждена в нас, мы можем осознать свое единство по духу, по сущности, по природе со вселенской жизнью Будды, осознать, что живем лицо к лицу с Буддой, окруженные бесконечной милостью Благословенного, который пробуждает в нас моральную природу, открывает духовные глаза, раскрывает новые способности, указывает цель; осознать, что жизнь – это не океан рождений, болезней, старости и смерти, не юдоль слез, но священный храм Будды, Чистая Земля, где каждый может насладиться блаженством нирваны[80].

Вот как восточный человек, сам последователь дзен, описывает сущность просветления. Надо признать, что этот отрывок требует лишь некоторых незначительных изменений, чтобы быть включенным в христианские молитвенники и мистические сочинения. При этом он исподволь уводит нас с пустыми руками от понимания опыта сатори, снова и снова описываемого в литературе. По-видимому, Нукария обращается к западному рационализму, хорошо им усвоенному, а потому-то его слова и звучат настолько поучительно. Заумность историй дзен-буддизма явно предпочтительнее этой адаптации ad usum Delphini[81]: она передает гораздо больше, говоря куда меньше.

Дзен – что угодно, но только не философия в западном смысле этого слова[82]. Сходного мнения придерживается Рудольф Отто, который в предисловии к книге Охазамы о дзен-буддизме отмечает, что Нукария «импортировал волшебный мир восточных идей и вместил его в наши западные философские категории», смешав с последними. «Если психофизический параллелизм, самое плоское среди всех учений, приходится призывать для объяснения мистических прозрений недвоичности и Единства, а также coincidentia oppositorum (совпадения противоположностей), то человек оказывается целиком вне области коанов, квацу и сатори»[83]. Намного выгоднее исходно позволить себе глубоко погрузиться в экзотическую тьму историй дзен-буддизма и все время помнить, что сатори есть mysterium ineffabile (невыразимая тайна), как настаивают мастера дзен. Между историей и мистическим просветлением, по нашему мнению, лежит пропасть, на возможность преодоления которой в лучшем случае намекается, но сама возможность никогда не реализуется[84]. Кажется, будто прикоснулся к подлинной тайне, а не к чему-то впустую воображаемому или измышленному. Дело вовсе не в мистификации или откровенном шарлатанстве: мы переживаем опыт, который заставляет онеметь. Сатори всегда приходит нежданно и негаданно.

Когда христианин зрит видения Святой Троицы, Богоматери, Распятого или своего святого покровителя – после долгой духовной подготовки, – то складывается впечатление, что все происходит более или менее так, как должно было происходить. Вполне понятно, каким образом Якоб Беме сумел заглянуть в centrum naturae (естественное средоточие) посредством солнечного луча, что отразился от оловянного блюда. Труднее принять видение Майстера Экхарта – этого «маленького нагого мальчика», не говоря уже о сведенборговском «мужчине в лиловом сюртуке», желавшем отговорить провидца от обжорства (в нем, вопреки обстоятельствам – или, возможно, благодаря им – Сведенборг распознал Всевышнего)[85]. Такое непросто воспринять, ибо все это близко к гротеску, а вот множество историй дзен-буддизма не только граничит с гротеском, но в него вовлекается, а потому представляется полной чепухой.

Всякий, кто, исполнившись любви и чувства сопричастия, посвятил себя изучению яркого восточного склада ума, согласится, что многие загадочные особенности, способные повергнуть наивного европейца в недоумение, в ходе изучения попросту исчезают. Дзен по праву считается одним из прекраснейших цветков китайского духа[86]; а этот дух оплодотворен необъятной буддийской мыслью. Человек, всерьез пытавшийся понять буддийское учение, пусть даже в той мере, какая предусматривает отказ от ряда западных предрассудков, начинает подозревать коварную пучину под причудливой поверхностью индивидуального опыта сатори – или обнаруживает настораживающие затруднения, которые религия и философия Запада до сих пор благополучно не замечала. Философа заботит в первую очередь такое понимание, которое не имеет ничего общего с повседневной жизнью. А христианину не пристало снисходить до язычников («Хвала Господу, я не такой, как другие»). В этих западных пределах нет места сатори, оно остается сугубо восточным событием. Но так ли это на самом деле? Мы действительно лишены сатори?

При внимательном чтении дзенских текстов невольно создается впечатление, что сатори, каким бы странным оно ни казалось, на самом деле предстает естественным явлением, чем-то чрезвычайно простым[87], того рода, когда за деревьями не видно леса; а все попытки объяснить неизменно ставят в тупик и приводят в полнейшее замешательство. Нукария прав, утверждая, что любые старания объяснить или проанализировать содержание дзен-буддизма (то же просветление) бесполезны. Тем не менее он осмеливается утверждать, что просветление «предполагает понимание своей природы» и что это «освобождение ума от иллюзии, связанной с собой»[88]. Иллюзия относительно природы «Я» часто ведет к смешению самости с «Я». Нукария понимает под «самостью» Всебудду, полную осознанность жизни. Он цитирует Пань-шаня, который говорит: «Луна ума заключает всю вселенную в своем свете» и добавляет: «Это космическая жизнь и космический дух и в то же время это индивидуальная жизнь и индивидуальный дух»[89].

Как ни определяй себя кто-либо, это определение всегда будет отличаться от «Я», а поскольку более ясное постижение «Я» ведет к самости, самость является более всеобъемлющим понятием, включает в себя опыт «Я» и, следовательно, его превосходит. «Я» есть конкретное переживание меня самого, а самость – это переживание моего «Я». Причем переживается оно уже не в форме более объемлющего или возвышенного «Я», а в форме «не-Я».

Подобные мысли не были чужды анонимному автору «Немецкой теологии»[90]:

В любом творении должно быть познано Совершенное, в нем тварная природа, тварное состояние, личное, свое и тому подобное должны быть отброшены и устранены… Ныне, когда я присваиваю себе что-нибудь благое, как если бы я совершал, творил, знал или мог совершить что-либо благое, или как если бы оно было моим от роду, то все это по слепоте и глупости моей. Будь во мне сокрыта подлинная истина, я понял бы, что вовсе не благ и что благо не мое и не во мне. Тогда человек восклицает: «Вот! Сирый, я думал, что мое сие, но узрел, что сие Господь![91]

Это многое говорит нам о «содержании просветления». Ощущение сатори толкуется и формулируется как прорыв сознания, ограниченного формой «Я», в самость, лишенную «Я». Этот взгляд согласуется не только с сущностью дзен, но и с мистицизмом Майстера Экхарта:

Когда я стоял в моей первопричине, у меня не было Бога, и я был причиною себя самого; там я ничего не хотел и ничего не желал, ибо я был пустым бытием и был испытателем себя самого в духе Истины. Там я хотел себя самого и не хотел прочих вещей: чего я хотел, тем я был, и чем я был, того я хотел; и там я был свободен от Бога и всяких вещей. Но когда, по своей свободной воле, я вышел[92] и воспринял свое тварное бытие, тогда я возымел Бога; ведь до того, как возникли творения, Бог не был «Богом», но был тем, чем Он был. Когда же творения возникли, получив свое тварное бытие, то Бог уже не был Богом в Себе Самое; нет, Он был «Богом» в творениях… Итак, скажем мы, пусть стоит человек пустым и порожним[93], да не ведает он и не сознает, что в нем действует Бог; так он сможет стяжать нищету… мы скажем: Бог – не бытие и Он не разумен и не познает ни этого, ни того. Посему Бог пуст от всяких вещей, и посему Он – все вещи. Кто должен быть нищ духом, да станет тот нищ всем своим собственным знанием, дабы не знать ничего: ни Бога, ни творение, ни себя самого. Вот потому-то и нужно человеку стремиться к тому, чтобы суметь не ведать и не знать ничего…[94]

Здесь Экхарт описывает на самом деле нечто близкое переживанию сатори, вытеснение «Я» и возвышение самости, наделенной «природой Будды» – или божественной универсальностью. Поскольку из научной честности я не берусь выносить метафизические суждения, но указываю только на изменение сознания, которое возможно пережить, то для меня сатори есть в первую очередь психологическое событие. Для всякого, кто не разделяет или не понимает эту точку зрения, «объяснение» будет состоять всего-навсего в словах, не имеющих реального значения. Этот человек не сумеет перебросить мост между абстракциями и наблюдаемыми фактами; иными словами, он не сможет понять, как аромат цветущего лавра или нос, за который ущипнули[95], способны привести к столь серьезному изменению сознания. Естественно, проще всего было бы причислить все эти истории к области забавных баек – или, принимая факты как данность, усмотреть в них случаи самообмана. (Другим излюбленным объяснением будет «самовнушение», вечное оправдание великого множества интеллектуальных недостатков!) Но никакое тщательное и ответственное исследование не может пройти мимо указанных фактов. Конечно, нельзя сказать наверняка, действительно ли человек достиг «просветления», вправду ли он «освободился» – или просто воображает, что это так. Мы не располагаем критериями для точного ответа на этот вопрос. Более того, достаточно хорошо известно, что воображаемая боль зачастую гораздо мучительнее, чем так называемая реальная, поскольку она сопровождается моральным страданием, обусловленным тайным самообвинением. В этом смысле, следовательно, речь идет не о «реальных фактах», а о психической реальности, то есть о психическом процессе, известном как сатори.

Каждый психический процесс сочетает в себе образ и «воображение», иначе не могло бы существовать сознание, а события лишились бы феноменальности. Воображение само по себе является психическим процессом, поэтому совершенно не важно, называем ли мы просветление «реальным» или «воображаемым». Человек, который достиг просветления – или утверждает, что он его достиг, – будет, во всяком случае, думать, что просветлился. Мнение других по этому поводу для него ничего не значит применительно к собственному опыту. Даже если он лжет, его ложь все равно будет психическим фактом. И то сказать, будь даже все сообщения о религиозном опыте не чем иным, как преднамеренными выдумками и фальсификациями, мы могли бы сочинить крайне любопытный психологический трактат о распространенности такой лжи, причем придерживаясь той же самой научной объективности, с какой описываем психопатологию бредовых идей. Тот факт, что существует религиозное движение, которому множество блестящих умов было привержено на протяжении многих столетий, является достаточной причиной для того, чтобы хотя бы ввести такие процессы в область научного исследования.

Выше я уже задавался вопросом о том, есть ли на Западе что-либо, схожее с сатори. Если оставить в стороне рассуждения западных мистиков, поверхностный взгляд не выявит ничего такого, что подлежало бы и малейшему сопоставлению. Потенциальное наличие этапов в развитии сознания никак не сказывается на нашем мышлении. Сама мысль о том, что существует большое психологическое различие между осознанием существования объекта и «осознанием осознания» объекта, представляется пустой придиркой, которая едва ли заслуживает внимания. По той же причине никто не готов воспринимать это различие достаточно серьезно и учитывать психологические условия, которые к нему привели. Примечательно, что вопросы такого рода, как правило, диктуются отнюдь не какими-либо интеллектуальными потребностями; там, где ими задаются, они почти непременно восходят к изначально религиозной практике. В Индии йога, а в Китае буддизм оказались той движущей силой, что стояла за попытками вырваться из духовного рабства в состояние сознания, ощущаемое как неполное. Что касается западного мистицизма, в этих сочинениях хватает наставлений насчет того, как человек может и должен освободиться от «Я» – сознания и через познание собственной природы подняться над нею и прийти к единству с внутренним (богоподобным) человеком. Ян ван Рейсбрук[96] использовал образ, также известный индийской философии, – образ дерева, корни которого находятся вверху, а ветви – внизу[97]: «И он поднимется на дерево веры, которое растет сверху вниз, ибо его корни в божестве»[98]. Еще Рейсбрук рассуждал подобно йогинам, что «человек [должен быть] свободен от образов, привязанностей и от всякой твари»; «должен быть безразличен к радости или скорби, к приобретению или потере, к возвышению или унижению, к чуждым заботам, к счастью или страху, и свободным от всякой твари». Именно в этом заключается «единство» его бытия, то есть он должен «обратиться вовнутрь». Такое обращение подразумевает, что человек глядит «внутрь, в свое собственное сердце, чтобы постичь и испытать внутреннее действие или приветствие Бога». Это новое состояние сознания, порожденное религиозной практикой, отличается тем, что внешние события более не затрагивают сознание, связанное с «Я», и не укрепляют взаимную привязанность; теперь пустое сознание открыто для иного влияния. Это «иное» влияние больше не ощущается как собственная деятельность, это уже влияние «не-Я», объектом которого выступает сознательный ум[99]. Словно субъектное качество «Я» было присвоено или захвачено другим субъектом, который заменил собою «Я»[100]. Это хорошо известный религиозный опыт, уже описанный апостолом Павлом[101]. Здесь явно характеризуется новое состояние сознания, резко отделенное от более раннего посредством религиозной трансформации.

Можно было бы возразить, что сознание само по себе не изменилось, в отличие от осознания чего-то конкретного, как если бы мы перевернули страницу книги и теперь теми же глазами смотрим на следующую. Боюсь, это не более чем произвольное истолкование, которое не соответствует фактам. Дело в том, что в восточных текстах описывается не просто другая картина или другой объект, что они, скорее, предлагают опыт трансформации, часто происходящей под воздействием сильнейших психических конвульсий. Вытеснение одной картины и замена на другую – повседневные явления, у которых отсутствуют любые признаки трансформационного опыта. Дело не в том, что видится нечто другое; дело в том, что то же самое видится иначе, как если бы пространственный акт видения приобрел новое измерение. Когда мастер спрашивает монаха, слышит ли тот журчание ручья, он, очевидно, имеет в виду что-то, ничуть не похожее на обыденный «слух»[102]. Сознание подобно восприятию и, заодно с последним, подвержено влиянию условий и ограничений. К примеру, можно сознавать на разных уровнях, в более узком или более широком понимании, поверхностно или глубоко. Эти различия в степени часто оказываются и видовыми различиями, поскольку они обусловлены развитием личности в целом, то есть природой воспринимающего субъекта.

Интеллект не интересуется природой воспринимающего субъекта, ведь последний мыслит исключительно логически. В сущности, интеллект озабочен лишь содержаниями сознания и способами взаимодействия с ними. Для попыток выйти за пределы интеллекта и прорваться к знаниям знающего (Erkenntnis des Erkennenden) необходима редкая философская страсть. Такая страсть практически неотличима от движущей силы религии; следовательно, речь идет о религиозном преображении, несоизмеримом с интеллектом. Классическая философия в свое время много рассуждала об этом процессе, но более новая философия старательно избегает о нем говорить. Шопенгауэр в этом отношении вполне может считаться классиком, пусть и с оговорками, а вот «Заратустра» Ницше уже не является философией в привычном понимании: это драматический процесс трансформации, полностью поглотивший интеллект. Нет никакой связи с мышлением, говорится, в самом возвышенном смысле, о том, кто мыслит, причем на каждой странице книги. Ожидается появление нового человека, полностью преображенного, разрушившего старую оболочку, не просто взирающего на новые небеса и новую землю, но их сотворившего. Ангелус Силезиус выражался чуть скромнее Заратустры:

Плоть – скорлупа моя, я в ней – птенец живой,

Его высиживал от века Дух Святой[103].

Сатори соответствует в христианской области переживания религиозной трансформации. Поскольку существуют разные степени и виды такого опыта, будет, пожалуй, полезно определить более точно категорию, которая наиболее полно соответствует опыту дзен. Это, без сомнения, мистический опыт, который отличается от других типов опыта тем, что его предварительные стадии состоят в «освобождении», в избавлении «от образов и идей», вопреки тем религиозным переживаниям, что, подобно духовным упражнениям Игнатия Лойолы, опираются на зримое представление священных образов. Сюда же я включил бы трансформацию посредством веры и молитвы, а также коллективный опыт протестантизма, поскольку решающую роль здесь играет вполне конкретное предположение, а не какая-то «пустота» или «свобода». Характерное утверждение о том, что «Бог есть Ничто», вполне может быть принципиально несовместимым с созерцанием Страстей Господних, с верой и с коллективными упованиями.

Значит, соответствие между сатори и западным опытом нужно прослеживать лишь у тех немногочисленных христианских мистиков, чьи парадоксальные утверждения приближаются к порогу инакомыслия – или даже его переступают. Как мы знаем, именно это обстоятельство привело к осуждению церковью проповедей Майстера Экхарта. Существуй в буддизме «церковь» в нашем понимании, она, несомненно, посчитала бы дзен-буддизм недостойной вольностью. Причиной послужил бы крайний индивидуализм его методов, а также иконоборчество многих наставников[104]. В той мере, в какой дзен-буддизм можно считать движением, его коллективные формы возникали на протяжении столетий, как видно из книги Судзуки о подготовке буддийских монахов[105]. Но это все только внешние признаки. Помимо типичного образа жизни, духовное обучение, или развитие, опирается, как кажется, на метод изучения коанов. Под коаном понимаются парадоксальный вопрос, утверждение или действие наставника. Из описания Судзуки явствует, что в основном мастера задают ученикам вопросы, а сами истории больше похожи на байки, и всякий раз учитель отправляет ученика размышлять. Вот показательный пример: однажды монах спросил учителя, обладает ли собака природой Будды; учитель ответил: «Му». Как замечает Судзуки, «“My” буквально означает “нет” или «никакой», но когда это слово дается в качестве коана, оно не имеет никакой связи с буквальным значением: это “му”, простое и чистое»[106].

С первого взгляда кажется, что такой вопрос в качестве объекта медитации способен предвосхитить и предопределить конечный результат, то есть задать содержание переживания; так в иезуитских духовных упражнениях и в некоторых йогических медитациях содержание задается задачей, которую ставит учитель. Впрочем, коаны настолько разнообразны, настолько неоднозначны и, главное, настолько беспредельно парадоксальны, что даже знаток порой оказывается в полном неведении относительно того, что можно счесть подходящим ответом. Вдобавок описания конечного результата зачастую столь туманны, что попросту невозможно обнаружить какую-либо рациональную связь между коаном и переживанием просветления. А с учетом видимого отсутствия логической последовательности остается предположить, что метод коана не налагает никаких ограничений на свободу психического процесса и что конечный результат, следовательно, обусловливается разве что индивидуальной предрасположенностью ученика. Полное разрушение рационального интеллекта, достигаемое посредством обучения, обеспечивает почти полное отсутствие сознательных утверждений. Они по возможности исключаются, зато бессознательные предположения, существующие, но неосознаваемые психологические предрасположенности, отнюдь не считаются пустыми или бессмысленными. Это факты от природы, и в таких ответах, безусловно, проявляется переживание сатори; это ответ Природы, которой удалось передать свою реакцию прямиком в сознающий ум[107]. Бессознательная природа ученика противопоставляет себя учителю или коану, отвечая на вопросы, – и обретает, по всей видимости, сатори. Такая, насколько я могу судить, точка зрения более или менее верно отражает сущность сатори. Мою правоту подтверждает и то наблюдение, что умение «заглянуть в собственную природу», в «изначального человека» и в глубины своего естества нередко особенно заботит наставников дзен-буддизма[108].

Дзен отличается от всех других упражнений в медитации, философских или религиозных, принципиальным отсутствием предположений. Часто даже самого Будду наотрез отвергают, фактически – почти кощунственно игнорируют, пусть он является сильнейшей духовной предпосылкой всего упражнения (или, может быть, именно поэтому). Но это тоже образ, подлежащий отбрасыванию. Присутствует лишь то, что существует на самом деле, то есть человек со всеми его бессознательными допущениями, от которых попросту никогда не избавиться до конца в силу их бессознательности. Ответ, который будто бы звучит из пустоты, свет, вспыхивающий в густейшем мраке – они всегда воспринимаются как чудесное и благословенное озарение.

Мир сознания с неизбежностью предстает миром, полным ограничений и стен, что преграждают путь. Это необходимая односторонность, обусловленная природой самого сознания. Никакое сознание не может вместить больше крайне малого числа одновременных восприятий. Все остальное должно прятаться в тени, вне поля зрения. Любое увеличение одновременных содержаний тут же вызывает затемнение сознания, замешательство до растерянности. Сознание не просто требует условий – оно по своей природе строго ограничено малым, то бишь четко определенным. Нашим общим свойством ориентироваться мы обязаны исключительно тому факту, что посредством внимания удается отслеживать довольно быструю смену образов. Но внимание представляет собой усилие, которое нельзя предпринимать постоянно. Мы должны, так сказать, обходиться минимумом одновременных восприятий и последовательностей образов. Следовательно, при широком внимании возможные восприятия непрерывно исключаются, а сознание всегда привязано к чему-то предельно узкому. Попробуем вообразить, что могло бы произойти, имей индивидуальное сознание способность улавливать с одного взгляда общую картину всех возможных восприятий. Если кто-то преуспел в создании картины мира из нескольких отдельных предметов, которые он может воспринимать одновременно, какое поистине божественное зрелище открылось бы его взору, сумей он воспринимать гораздо больше – мгновенно и четко! Сказанное касается только возможного для нас восприятия. А если теперь добавить сюда бессознательные содержания, то есть те, которые пока не поддаются (или уже не поддаются) осознанию, а затем попытаться вообразить целостное видение, то картина выйдет далеко за рамки самых дерзких фантазий. Разумеется, подобное вряд ли возможно представить сознательно, однако в бессознательном это получится, ведь все сублиминальные содержания наделены потенцией быть воспринятыми и отобразиться в сознании. Бессознательное есть невообразимая совокупность всех сублиминальных психических факторов, потенциальное «тотальное видение». Оно образует целостную предрасположенность, из которой сознание время от времени выделяет крошечные фрагменты.

Что ж, если сознание опустошено до предела от своего содержимого, эти содержания очутятся в бессознательном – по крайней мере, на время. В дзен-буддизме это смещение обычно происходит вследствие того, что энергия извлекается из сознательного содержания и передается либо в представление о пустоте, либо в коан. Поскольку то и другое должно быть стабильным, последовательность образов отвергается, а с нею перестает расходоваться и энергия на кинетику сознания. Сохраненная таким образом, энергия переходит в бессознательное и усиливает его природный заряд до взрывоопасного состояния. Тем самым возрастает опасность прорыва бессознательных содержаний в сознание. Но поскольку опустошение и заглушение сознания осуществить не так-то легко, нужна особая подготовка неопределенной продолжительности[109], которая позволит оценить максимальное напряжение перед окончательным прорывом содержаний бессознательного.

Прорываются вовсе не случайные содержания. Как показывает психиатрическое лечение душевнобольных, существуют определенные отношения между содержаниями сознания и теми бредовыми идеями, что вторгаются в явь. Те же отношения налицо между сновидениями и бодрствующим сознанием нормальных людей. По сути, это компенсационные отношения[110]: бессознательные содержания выносят на поверхность сознания все необходимое – в самом широком смысле[111] – для завершения и достижения целостности сознательной ориентации. Если фрагменты, предлагаемые бессознательным или вытесненные из него, осмысленно встраиваются в сознательную жизнь, возникает форма психического существования, которая лучше соответствует всей личности и тем самым устраняет бесплодные конфликты между сознательным и бессознательным «Я». Современная психотерапия основана на этом принципе в той мере, в какой она смогла освободиться от исторического предубеждения против бессознательного, якобы пестующего лишь инфантильные и морально неполноценные содержания. Там определенно есть своего рода заветный уголок, кладовая, полная грязных секретов, хотя они не столько бессознательны, сколько скрыты от сознания и лишь наполовину забыты. Но все это имеет такое же отношение к бессознательному как целому, что и больной зуб – к личности как таковой. Бессознательное есть материнское лоно всех метафизических высказываний, всей мифологии, всей той философии, что не сводится к огульной критике, и всех проявлений жизни, обусловленных психологическими предпосылками.

Каждое вторжение бессознательного представляет собой ответ на конкретную сознательную ситуацию, и этот ответ вытекает из совокупности наличествующих возможных идей, то есть из общей предрасположенности, которая, как объяснялось выше, является картиной единовременного психического бытия in potentia (в потенции). Расщепление на отдельные единицы, односторонность и фрагментарность суть важнейшие признаки сознания. Реакция, обусловленная предрасположенностью, всегда носит целостный характер, поскольку она отражает природу, не разделенную на составные части различающим сознанием[112]. Этим объясняются ее подавляющие последствия. Вот неожиданный, всеобъемлющий, полностью все проясняющий ответ, который во многом схож с просветлением и откровением, ибо сознательный разум загоняется в безнадежный тупик[113].

Когда после многолетней тяжелейшей практики и самого упорного разрушения рационального понимания приверженец дзен-буддизма получает ответ (единственно верный) от самой Природы, становится понятным все, что принято рассказывать о сатори. Нетрудно увидеть, что в историях дзен сильнее всего поражает естественность ответов. Да, кто-то воспримет с этаким старомодным удовлетворением историю о просвещенном ученике, который наградил мастера пощечиной[114]. А сколько мудрости заключено в ответе учителя на вопрос о душевной природе собаки! Но всегда нужно помнить, что очень многие люди не в силах отличить метафизическую шутку от бессмыслицы, тогда как не меньшее их число искренне убеждено в своей сообразительности и считает всех вокруг сущими глупцами.

При всей значимости дзен-буддизма для понимания процесса религиозной трансформации возможность его распространения на Западе видится крайне сомнительной. У нас попросту нет подходящего воспитания для ума. Кто из нас готов безоговорочно верить и почитать мастеров с их непостижимыми поступками? Такое безусловное уважение к человеческой личности встречается только на Востоке. Может ли кто-нибудь из нас похвастаться тем, что верит в возможность бесконечно парадоксальной трансформации, причем в той степени, какая подразумевает необходимость пожертвовать многими годами своей жизни ради изнурительного движения к цели? Наконец кто отважится взвалить на себя бремя столь неортодоксального опыта трансформации – разве что человек, которому нельзя доверять, тот, кто слишком много говорит о себе (быть может, по патологическим причинам). У такого человека не будет поводов жаловаться на отсутствие последователей. Но стоит такому «мастеру» поставить трудную задачу, которая потребует большего, нежели простая болтовня, как европеец начнет в нем сомневаться, ибо крутой путь саморазвития для него прискорбен и мрачен, как путь в преисподнюю.

Я уверен в том, что переживание сатори действительно возможно на Западе; у нас тоже есть люди, которые видят конечную цель и не жалеют усилий в своем стремлении к ней. Но они будут хранить молчание – не только из-за стеснительности, но и потому, что знают: любая попытка передать свой опыт другим обречена на провал. В нашей цивилизации нет ровным счетом ничего, что способствовало бы развитию этих стремлений; даже церковь, хранительница религиозных ценностей, их не поддерживает. Более того, задача церкви – противостоять всему изначальному опыту, поскольку тот может быть лишь неортодоксальным. Единственной средой внутри нашей цивилизации, где этих усилия могут (или должны) рассчитывать хотя бы на толику понимания, является психотерапия. Так что не случайно написать это предисловие попросили психотерапевта.

Психотерапия по своей сути является диалектическим отношением между врачом и пациентом. Это встреча, дискуссия между двумя психическими цельностями, знание в ней используется лишь как инструмент. Целью служит трансформация, не предопределенное, а, скорее, неопределимое изменение, единственным критерием которого выступает исчезновение «Я». Никакие усилия со стороны врача не могут вызвать это переживание насильственно. Врач способен только облегчить пациенту путь и помочь прийти к установке наименьшего сопротивления прозрениям. Знание существенно для нашей западной практики, и в этом оно не уступает традиционной духовной атмосфере буддизма в дзен-буддизме. Дзен с его техниками мог возникнуть лишь в рамках буддийской культуры, которая ощущается в нем буквально на каждом шагу. Нельзя уничтожить рационалистический ум, которого там не было, ибо ни один сторонник дзен не пришел к учению из тьмы невежества и бескультурья. Потому и среди нас тоже часто случается, что к сознательному «Я» и тонкостям понимания сначала приходят посредством анализа, а уже потом задумываются об уничтожении «Я» – сознания или рационализма. Более того, психотерапия имеет дело не с теми людьми, которые, подобно дзенским монахам, готовы на любые жертвы ради истины; очень часто врачей посещают самые упрямые из европейцев. То есть задачи психотерапии чрезвычайно разнообразны, а отдельные стадии длительного процесса лечения куда более противоречивы, чем в случае с дзен-буддизмом.

По этим и многим другим причинам прямая пересадка дзен-буддизма в наши западные условия не стоит стараний – и вряд ли возможна. Тем не менее психотерапевт, всерьез озабоченный целями своей деятельности, не может оставаться равнодушным, когда он видит цель, к которой стремится этот восточный метод психического «исцеления», иначе «восстановления». Как мы знаем, этот вопрос занимал самые смелые умы Востока более двух тысяч лет, и были разработаны методы и философские доктрины, решительно затмевающие все западные порывы в этом направлении. Все наши же попытки, за некоторыми исключениями, сводились либо к магии (мистические культы, в число которых нужно включить и христианство), либо к интеллектуализму (философии от Пифагора до Шопенгауэра). Только «Фауст» Гёте и «Заратустра» Ницше ознаменовали первые проблески проникновения универсального опыта в наше Западное полушарие[115]. Причем мы по сей день не знаем, каково значение этих наиболее многообещающих плодов западного разума, поскольку они скрыты в тени материальности и конкретности нашего мышления, восходящего к древним грекам[116]. Несмотря на то, что наш интеллект развился почти до совершенства, до способности хищных птиц замечать крохотную мышь с большой высоты, сила тяготения влечет нас вниз, а самскары (бессознательные впечатления) опутывают узами в мире сбивающих с толку образов в миг, когда такая птица перестает искать добычу и устремляет взор на себя в поисках того, кто ищет. Далее человек впадает в пучину демонического возрождения, будучи окружен неведомыми ужасами и опасностями, и ему мерещатся обманчивые миражи в лабиринте ошибок. Наихудшая участь грозит смельчакам – это безмолвное и ужасное одиночество в эпоху, которую он считает своей. Что нам известно о скрытых мотивах «главного труда», как Гёте называл своего «Фауста», или о муках «дионисийского опыта»[117]? Нужно прочитать «Бардо Тхедол», «Тибетскую Книгу мертвых», причем в обратном порядке, как я предлагал, чтобы отыскать восточную параллель мучениям и катастрофам западного «пути освобождения» к целостности. Беда не в благих намерениях, умных подражаниях или интеллектуальной акробатике. Вот с чем, в виде туманных намеков в большей или меньшей степени, сталкивается психотерапевт, когда избавляется от поспешных и близоруких доктринальных мнений. Будучи рабом своего квазибиологического кредо, он всегда постарается сводить увиденное к банальному и известному, к рационалистическому знаменателю, который удовлетворяет только тех, кто готов довольствоваться иллюзиями. Но главная из всех иллюзий состоит в следующем: что угодно может удовлетворить кого угодно. Эта иллюзия стоит за всем невыносимым в жизни и препятствует движению вперед, а преодолеть ее очень и очень непросто. Если психотерапевт сможет отвлечься от своей полезной повседневной деятельности и немного поразмышлять – или если по какой-либо причине ему придется развеять собственные иллюзии, – он, возможно, поймет, насколько пустыми и плоскими, насколько враждебными для жизни являются все рационалистические редукции в столкновении с тем живым, что хочет расти дальше. Поддавшись этому осознанию, он вскоре поймет, что значит стих: «И грозные врата, которых избегает / Со страхом смертный, смело сам открой».

Ни при каких обстоятельствах я не хотел бы сойти за того, кто дает какие-либо рекомендации или предлагает какие-либо советы. Но когда кто-то начинает рассуждать о дзен-буддизме на Западе, я считаю своим долгом разъяснить европейцам, каково наше положение на том «самом длинном пути», что ведет к сатори, и какие трудности ожидают людей, ступивших на тропу, пройденную лишь немногими из великих (они сияют сквозь мглу грядущего кострами в высоких горах). Будет губительной ошибкой предполагать, будто сатори или самадхи можно достичь где-то ниже. Подобно опыту целостности, эти состояния обретаются очень дорогой ценой. Что это означает с психологической точки зрения, можно понять по тому простому соображению, что сознание всегда составляет только часть психики и, следовательно, не способно само по себе к психической целостности: для этого необходимо бесконечное расширение бессознательного. Но бессознательное нельзя ни описать посредством заумных формул, ни опровергнуть посредством научных догматов, поскольку оно отчасти судьбоносно – и даже порой оказывается самой судьбой, что убедительно доказывают истории Фауста и Заратустры. Стремление к целостности требует от человека поставить на карту все свое существо. Меньшее неприемлемо, и бесполезно ждать облегченных условий, замен или компромиссов. Учитывая то обстоятельство, что «Фауст» и «Заратустра», несмотря на высочайшее признание, образуют границу европейского понимания, вряд ли стоит ожидать, что образованная публика, только-только прослышавшая о темном мире психического, составит сколько-нибудь ясное представление о духовном состоянии человека, вовлеченного в тяжкий труд процесса индивидуации (так я называю «становление целостности»). Зато люди охотно увеличивают перечень патологий и утешают себя терминологией неврозов и психозов – или же шепчутся о «творческих тайнах». Что способен «сотворить» человек, которому не выпало родиться поэтом? Данное недоразумение побудило многих в последнее время именовать себя – по собственной воле – «художниками», как если бы искусство не имело ничего общего со способностями. Если не дано творить, следовало бы, пожалуй, сотворить себя.

Дзен-буддизм показывает, как много значит «целостность» для Востока. Озабоченность загадками дзен сможет, не исключено, укрепить хребет слабовольных европейцев или снабдит очками от психической близорукости, дабы он из «проклятой норы» смог хотя бы мельком узреть мир психических переживаний, который до сих пор был окутан туманом. Урона от этого не будет, ибо слишком напуганных защитят надежно от дальнейших страданий, а также от всего значимого, с помощью полезного «самовнушения»[118]. Хочу предостеречь внимательного и отзывчивого читателя от недооценки духовной глубины Востока, не нужно думать, будто дзен-буддизм прост и доступен для постижения[119]. Усердно развиваемая уязвимость Запада перед восточной мыслью в данном случае представляет меньшую опасность, поскольку в дзен-буддизме, к счастью, нет ни единого удивительно невнятного словечка из тех, которыми так богаты индийские культы. Вдобавок дзен не заигрывает с трудными для исполнения техниками хатха-йоги[120], которые вводят физиологически мыслящего европейца в заблуждение ложной надеждой на то, что дух возможно обрести простым правильным дыханием. Напротив, дзен требует интеллекта и силы воли, как и все великие дела, которые жаждут осуществления.

К психологии восточной медитации[121]

В книге «Искусство и йога» моего безвременно умершего друга Генриха Циммера[122] уже рассматривалась глубокая связь между индийской иератической архитектурой и йогой. Всякому, кто посетил Боробудур или видел ступы в Бхархуте или Санчи, нелегко избавиться от ощущения, что здесь потрудилась чуждая европейцу установка сознания, иное видение, – если он не пришел к этой мысли еще раньше под воздействием тысячи других впечатлений от индийской жизни. В обильном потоке индийской духовности отображается представление о души, которое поначалу кажется чуждым и недоступным для воспитанного на греческом наследии европейца. Наш ум воспринимает объекты, наши взоры, по словам Готфрида Келлера, пьют «сладкий жизни сок, / все, что я вобрать душою смог»[123]. Мы делаем выводы относительно внутреннего мира на основании полноты внешних впечатлений. Мы даже выводим содержание внутреннего из внешнего согласно убеждению, что «нет ничего в рассудке, чего ранее не было бы в чувствах». В Индии, похоже, этот принцип не имеет ценности: индийское мышление и индийская образность лишь присутствуют в чувственном мире, но не выводятся из него. Несмотря зачастую на поразительную чувственность, эти образы по своей подлинной сущности внечувственны, если не сказать – сверхчувственны. Это не чувственный мир тела, цветов и звуков, это не человеческие страсти, возрождаемые творческой силой индийской души в преображенной форме или с реалистическим пафосом. Скорее, это иной мир метафизической природы, лежащий ниже или выше земного; из него прорываются в знакомую нам земную картину странные образы. Если внимательно приглядеться к производящим необычайное впечатление воплощениям богов в исполнении танцоров катхакали на юге Индии, мы не увидим ни одного естественного жеста. Все тут странно, недо– или сверхчеловечно. Танцоры не ходят по-людски, но скользят, думают не головой, но руками. Даже человеческие лица прячутся под голубой эмалью масок. Знакомый мир не предлагает ничего хоть сколько-нибудь сравнимого с этим гротескным великолепием. Такого рода зрелище как бы переносит нас в мир сновидений – единственное место встречи с чем-то отдаленно схожим. Но танцы катхакали и храмовые скульптуры вовсе не являются ночными призраками; это динамически напряженные фигуры, во всем сообразные и органичные до мельчайших подробностей. Это не пустые схемы и не отпечатки какой-то реальности; скорее, это еще не возникшие, потенциальные реальности, которые в любое мгновение готовы переступить порог бытия.

Тот, кто всем сердцем предается этим впечатлениям, быстро замечает, что индийцам названные образы отнюдь не кажутся сновидческими: для них это реальность в полном смысле слова. А в нас эти образы затрагивают нечто безымянное своей почти ужасающей жизненностью. Чем глубже они захватывают, тем заметнее сновидческий характер нашего чувственного мира – мы пробуждаемся от снов нашей самой непосредственной действительности и вступаем в мир богов.

Сначала европеец замечает в Индии явленную телесность во всем. Но иную Индию наблюдает сам индиец, не такова его действительность. Действительность – то, что действует. Для нас действенно то, что связано с миром явлений, а для индийца действительна душа. Мир для него – видимость, подлинность которой близка тому, что мы называем сновидением.

Это странное противоречие между Востоком и Западом выражается наиболее отчетливо в религиозной практике. Мы говорим о религиозной возвышенности и возбуждении. Бог для нас – Владыка мироздания, мы следуем заповедям любви к ближнему, а в наших церквях с острыми шпилями установлены алтари. Индиец же рассуждает о дхьяне («созерцании»), медитации и погружении в себя; божество пребывает во всем, прежде всего в человеке. От внешнего здесь движутся к внутреннему; в старых индийских храмах алтари опущены на два-три метра ниже уровня земли; то, что мы стыдливо скрываем, для индийца – священный символ[124]. Мы верим в деяние, а индиец – в неподвижное бытие. Наша религиозная практика заключается в молитве, поклонении и распевании гимнов; главнейшим упражнением индийца является йога, погружение в состояние, которое мы назвали бы бессознательным, но которое сам он полагает состоянием наивысшего сознания. С одной стороны, йога есть нагляднейшее проявление индийского духа, а с другой стороны, она выступает как тот самый инструмент, с помощью которого и достигается особое состояние.

Что же такое йога? Само слово буквально означает «обуздание», подчинение дисциплине душевных влечений (на санскрите «клеши»). Обуздание имеет своей целью овладение теми силами, которые привязывают человека к миру. На языке святого Августина клешам соответствовали бы superbia и concupiscentia (гордыня и похоть). Существует множество форм йоги, но все они преследуют одну и ту же цель. Я не стану рассматривать их во всем многообразии, лишь упомяну, что помимо чисто психических упражнений имеется и форма под названием хатха-йога: это своего рода гимнастика, в основном дыхательные упражнения и специальные позы. В своем докладе я намерен описать один йогический текст, дающий внятное представление о психических процессах йоги. Это сравнительно малоизвестный буддистский текст на китайском языке, переведенный с оригинала на санскрите и датируемый 424 годом нашей эры. Он называется «Амитаюрдхьяна-сутра», в переводе – «Трактат по медитации об Амитабхе»[125]. Эта сутра высоко ценится в Японии и принадлежит к так называемому теистическому буддизму, в котором содержится учение об Адибудде, или Махабудде, изначальном Будде, что воплощается позднее в пяти дхьяни-буддах, или бодхисаттвах. Одним из последних является Амитабха – Будда заходящего солнца несравненного света, повелитель Сукхавати, или земли блаженства. Он – защитник нашего нынешнего мирового цикла, а Шакьямуни, исторический Будда, был его наставником. В культе Амитабхи можно обнаружить, как ни странно, своего рода тайную вечерю с освящением хлеба. Его изображают обычно человеком, что держит в руке сосуд с дающей жизнь пищей бессмертия или со святой водой.

Текст начинается с вводного рассказа, содержание которого нас почти не интересует. Наследник (Kronprinz) пытается лишить жизни своих родителей, и правительница в отчаянии призывает Будду послать ей на помощь двух своих учеников – Маудгальяяну и Ананду. Будда откликается на мольбу, оба ученика являются, а одновременно перед ее глазами предстает и Шакьямуни, сам Будда. Он показывает правительнице в видении все десять миров, чтобы она могла выбрать тот, в каком хотела бы вновь родиться. Она выбирает западное царство Амитабхи. Тогда Будда обучает правительницу йоге, которая позволит ей родиться вновь в этом царстве, а после различных моральных предписаний делится с нею следующим знанием:

Тебе и всем живым существам следует сосредоточивать сознание в одной точке и визуализировать солнце, которое находится в западной стороне. Как осуществлять такую визуализацию? Любой, кто визуализирует это, все живые существа, которые родились слепыми, все последователи буддизма, у которых есть глаза, должны визуализировать солнце, которое готово закатиться. Сиди, обратясь лицом прямо на Запад, и внимательно созерцай место, где должно закатиться солнце. Сосредоточь свое сознание, чтобы оно имело твердую опору. Сосредоточивай свои мысли и не позволяй им колебаться. Наблюдай солнце, которое готово закатиться и имеет вид подвешенного барабана. После того, как ты увидела солнце, ты должна видеть солнце ясно и отчетливо вне зависимости от того, закрыты твои глаза или открыты. Это визуализация солнца. Она называется начальным созерцанием[126].

Как мы уже видели, заходящее солнце – это аллегория одаряющего бессмертием Амитабхи. Далее текст гласит:

Затем визуализируй воду. Ты должна ясно и отчетливо видеть чистую и прозрачную воду. Твое сознание не должно рассеиваться.

Как уже отмечалось, Амитабха еще раздает воду бессмертия.

После того, как ты увидела воду, визуализируй лед. Ты должна видеть блестящий и прозрачный лед, имеющий вид хрусталя. Когда ты уже визуализировала это, наблюдай хрустальную землю, блестящую и прозрачную внутри снаружи. Внизу находится алмаз и золотые зонтообразные знамена, сделанные из семи драгоценностей, которые поддерживают хрустальную землю. Каждое из этих зонтообразных знамен имеет восемь граней с восьми сторон, каждая из граней состоит из ста драгоценностей. Каждая из драгоценных жемчужин испускает тысячу сияющих лучей. Каждый из сияющих лучей имеет восемьдесят четыре тысячи оттенков и отражается в хрустальной земле, подобно тысяче коти[127] солнц, так что невозможно смотреть. Над хрустальной землей висят золотые шнуры, переплетающиеся друг с другом. Они делятся на части… драгоценностями…

После того, как ты увидела это, ты должна видеть все по отдельности, ясно и отчетливо, а твое сознание не должно рассеиваться вне зависимости от того, закрыты твои глаза или открыты. За исключением времени вкушения пищи постоянно визуализируй все это. Если ты осуществляешь такую визуализацию, то это называется грубым видением Страны Высшей Радости. Если обретешь самадхи, то узришь ту страну четко и ясно, так, что невозможно описать. Это визуализация земли. Она называется третьим созерцанием.

Самадхи – это «отдаление от мира», состояние, при котором все связи с миром поглощаются. Самадхи считается восьмой ступенью восьмеричного пути.

Затем следует медитация об Алмазном древе в земле Амитабхи, а за ней идет медитация о воде:

…В Стране Высшей Радости есть восемь прудов, наполненных водой. Вода каждого из прудов состоит из семи драгоценностей. Эти драгоценности мягки и нежны. Они рождены царем-жемчужиной, исполняющей желания. Эта вода разделена на четырнадцать ручьев… Русла, по которым течет вода, сделаны из желтого золота; вместо песка на дне там разноцветные алмазы. В каждом из потоков есть шестьдесят коти лотоса, состоящих из семи драгоценностей. Каждый лотос имеет форму двенадцать йоджан[128] в окружности. Эта вода, порожденная драгоценностями, течет среди цветов, под и над деревьями. Эта вода нежно и чудесно журчит. Журчание этой воды повествует о страдании, пустоте, отсутствии индивидуального «Я» и о всех парамитах[129]. Снова и снова оно восхваляет приметы облика всех Будд. Царь-жемчужина, исполняющая желания, испускает тонкое и чудесное золотое сияние; это сияние превращается в птиц, имеющих окраску ста драгоценностей. Эти птицы поют гармонично, печально и изящно. Они постоянно восхваляют памятование о Будде, памятование о Дхарме, памятование о Сангхе[130]. Это визуализация воды восьми заслуг и добродетелей. Она называется пятым созерцанием.

По поводу медитации о самом Амитабхе Будда так наставляет правительницу: «Над землей, состоящей из семи драгоценностей, необходимо визуализировать лотос. Каждый из листьев этого лотоса окрашен в цвета ста драгоценностей и имеет восемьдесят четыре тысячи прожилок, подобных божественным картинам. Каждая из прожилок испускает восемьдесят четыре тысячи ярких лучей, каждый из которых должен быть виден совершенно отчетливо и ясно».

После того как вы уже увидели все это, необходимо визуализировать Будду. Каким образом осуществить это? Все Будды и Татхагаты[131] являются телом мира дхарм; они входят в сознание всех живых существ. Поэтому, когда вы созерцаете Будду, ваше сознание само по себе является тридцать двумя признаками и восьмьюдесятью сопутствующими прекрасными предметами Будды. Это сознание порождает Будду; это сознание и есть Будда. Океан всеобъемлющей мудрости Будд порождается визуализацией, поэтому необходимо объединять сознание и сосредоточивать мысли, внимательно созерцать того Будду Татхагату, Архата, Самьяксамбудду (полностью освобожденного. – Ред.).

Для того чтобы визуализировать того Будду, прежде всего необходимо визуализировать его фигуру. Закрыв ли глаза, открыв ли глаза, необходимо видеть драгоценную фигуру Будды, имеющую цвет золотого песка реки Джамбунада (сок дерева Джамбу)[132].

Будда восседает на том цветке лотоса. Когда увидишь фигуру восседающего Будды, око твоего сознания откроется, и все будет видно чрезвычайно отчетливо и ясно. Тогда узришь украшенную семью драгоценностями Страну Высшей Радости, драгоценную землю, драгоценные пруды, ряды драгоценных деревьев, божественные драгоценные балдахины, висящие над ними, драгоценные цепи, висящие в пустоте. Все это нужно видеть чрезвычайно ясно, как будто созерцаешь собственную ладонь…

Только лишь осуществляя визуализацию, возможно узреть их (признаки и приметы Будд. – Ред.) оком сознания. Тот, кто узрит это, узрит всех Будд десяти сторон света. Так как он узревает всех Будд, это называется самадхи памятования о Будде. Осуществление этого созерцания называется созерцанием тела всех Будд. Так как созерцаешь всех Будд, то вместе с тем узреваешь сознание Будды. Сознание Будды само по себе есть великое сострадание; необусловленное сострадание Будды объемлет всех живых существ. Тот, кто осуществляет это созерцание, окажется в иных мирах, родится пред ликом Будд, обретет нерожденное терпение. Поэтому мудрый должен сосредоточивать свое сознание и внимательно созерцать Будду Амитаюса.

О тех, кто прибегает к такой медитации, говорится, что они живут отныне уже не в эмбриональном состоянии, но получают свободный доступ в великие и чудесные земли Будд.

Когда увидишь все это, необходимо представлять собственное рождение в Западном Мире Высшей Радости. Визуализируй себя сидящим скрестив ноги на цветке лотоса. Представляй, что лотос закрывается; представляй, что лотос открывается, лучи пятисот цветков озаряют твое тело. Представляй, что ты открываешь глаза и видишь Будд и бодхисаттв (тех, кто решил стать Буддой. – Ред.), заполняющих пространство. Звуки воды, птиц, деревьев, а также голоса Будд повествуют о чудесной Дхарме…

Будда говорит затем Ананде и Вайдехи (правительнице):

Если вы желаете устремить свое сознание к рождению в Западном Краю, то прежде всего необходимо созерцать фигуру Будды, имеющую в высоту шестнадцать чи. Она находится над прудом… Размеры тела Будды Амитаюса безграничны, сознанию обычного человека не под силу их воспринять… Кто памятует о нем и визуализирует его, непременно добьется успеха.

Текст продолжается:

Когда Будда сказал эти слова, пятьсот дев, составлявших свиту Вайдехи, услышали то, что говорил Будда, и тотчас же узрели величественный облик Мира Высшей Радости. Они узрели самого Будду Амитабху, а также двух бодхисаттв. Они пережили небывалую радость, испытали внезапное великое просветление и обрели нерожденное ликование. Пятьсот дев из свиты Вайдехи тоже устремили свое сознание на достижение цели и пожелали возродиться в Западном Краю… Будда в тот же момент изрек пророчество о том, что они непременно родятся в Сукхавати[133] и, родившись в той стране, обретут самадхи пред ликом Будд.

В отступлении об участи непросветленных Будда так подводит итог размышлениям о йогических упражнениях:

Допустим, имеется живое существо, которое совершает дурные поступки… Этот глупый человек совершает множество дурных деяний и не раскаивается в этом. Незадолго до смерти он встречает благого друга, который произнесет заглавия сутр… Благодаря тому, что он услышит названия сутр, тот человек устранит чрезвычайно тяжелую дурную карму… Мудрый наставник затем велит ему сложить руки и произносить мантру «Намо Буддхая Амитабхи». Благодаря тому, что он будет произносить имя Будды, тот человек устранит дурную карму, накопленную в жизнях и смертях… Тот, кто созерцает, узрит сияние магически созданных Будд… После смерти он воссядет на драгоценный лотос и, следуя за магически созданным Буддой, родится в драгоценном пруду. По прошествии семи раз по семи дней лотос откроется… Он (тот человек. – Ред.) направит свое сознание к достижению наивысшего пути.

Нас интересует в данном случае преимущественно содержание йогических упражнений. Текст подразделяется на шестнадцать медитаций, из которых я выбрал лишь несколько описаний. Их, впрочем, вполне достаточно для того, чтобы дать представление о возрастании по ступеням медитаций, ведущих к самадхи, наивысшему восторгу и просветлению.

Упражнения начинаются с сосредоточения на заходящем солнце. В южных широтах свет заходящего солнца так ярок, что и краткого созерцания довольно для того, чтобы запечатлелся насыщенный след. Даже с закрытыми глазами человек продолжает какое-то время видеть солнце. Как известно, один из гипнотических методов заключается в фиксации на блестящем объекте, например, бриллианте или кристалле. Можно предположить, что фиксация на солнце призвана вызывать сходный гипнотический эффект. Правда, усыпления быть не должно, ведь с этой фиксацией должна быть связана последующая «медитация» о солнце. Медитация – это размышление о солнце, его «прояснение», осознание образа солнца, его свойств и значений. Поскольку круглая форма в последующих медитациях играет столь значительную роль, то можно допустить, что солнечный диск должен служить образцом для последующих фантазий о круглых образованиях. Вдобавок яркий свет подготавливает к последующим лучезарным видениям. Как сообщается в тексте, «так складывается восприятие».

Следующая медитация (о воде) уже опирается не на какое-то чувственное впечатление, но посредством активного воображения создает образ отражающей водной поверхности, от которой, что известно по опыту, прекрасно отражается солнечный свет. Теперь можно вообразить, что вода превращается в «светящийся и прозрачный» лед. Благодаря этой процедуре нематериальный свет солнечного образа трансформируется в субстанцию воды, каковая затем обретает плотность льда. Очевидной целью видения выступают конкретизация и овеществление плода фантазии, который замещает физическую природу знакомого нам мира. Иная действительность созидается, так сказать, из вещества души. Лед, обладающий от природы голубоватым цветом, видоизменяется в ляпис-лазурь, твердую камневидную субстанцию, в «блестящее и прозрачное» основание. Возникает не подверженная изменениям, полностью реальная опора. Это голубое прозрачное основание подобно стеклянному озеру, сквозь прозрачные слои которого взгляд свободно проникает в глубины.

Далее из глубин проступают «золотые знамена», как сказано в тексте. Нужно отметить, что санскритское слово dhvaia означает не только стяг, оно имеет более общее значение «знака» и «символа». То есть можно с уверенностью говорить о появлении «символов». Очевидно, что символ, растянутый «по восьми граням с восьми сторон», представляет собой начертание системы из восьми лучей. Как говорится в тексте, он «поддерживает хрустальную землю». Система сверкает как «тысяча коти солнц». Сияющий отпечаток солнца на глазнице существенно увеличил свою светимость и приобрел безмерную яркость. Диковинные образы «золотых шнуров», что сетью разбросаны по системе, предположительно означают ее взаимосвязанность и закрепленность: система уже не может распасться. К сожалению, в тексте ничего не говорится о возможных осечках при применении этого способа, о распадении системы в результате ошибки. Но возмущения такого рода в ходе воображения не являются чем-то неожиданным для знатоков и случаются довольно часто. Неудивительно поэтому, что в этом йогическом видении для закрепления образа предусмотрены золотые канаты.

Хотя в тексте прямо не сказано, система восьми лучей уже относится к владениям Амитабхи. Там растут чудесные деревья, как и подобает райской обители. Особая важность придается водам во владениях Амитабхи. В соответствии с октогональной системой они распределены по восьми озерам. Источником этих вод выступает центральный драгоценный камень Чинтамани, «жемчужина желаний», символ «труднодостижимого сокровища»[134] и наивысшей ценности. В китайском искусстве он предстает лунным образом, который часто связывается с драконом[135]. Чудесные звуки вод составляют две пары противоположностей, выражающих основные догматические истины буддизма: страдание и не-существование, изменчивость и не-Я. Всякое бытие полно страдания, а все, что цепляется к «Я», преходяще. От всех заблуждений освобождают учения о не-бытии и о бытии не-Я. Журчащая вода в некотором роде подобна учению Будды как таковому; это освобождающая вода мудрости, aqua doctrinae (вода вероучения) по выражению Оригена. Источником этих вод и несравненной жемчужиной является Татхагата, то есть сам Будда. Отсюда проистекает воображаемая реконструкция образа Будды: вместе с его возвышением в возбужденной психике йогина появляется понимание того, что Будда есть не кто иной, как сам медитирующий. Из «собственных сознания и помыслов» возникает не только образ Будды, но и душа, созидающая эти мысленные образы; она и есть сам Будда.

Образ Будды помещен в круглый лотос, в центр восьмиугольной земли Амитабхи. Будда наделен великим состраданием, посредством которого он «улавливает все существа», в том числе медитирующего, то есть саму внутреннюю сущность Будды, которая проступает и выявляется в видении как самость медитирующего. Последний испытывает себя как единственно сущего, как высшее сознание, даже как Будду. Для достижения этой цели и нужен весь этот трудный путь духовных упражнений по реконструкции, призванной помочь освободиться от искажающего «Я» – сознания, что причастно к полной страданий иллюзии мира; человек должен достичь иного полюса души, при достижении которого мир как иллюзия исчезает.

* * *

Наш текст вовсе не является музейной древностью: в других подобных текстах и во многих других формах все вышеописанное живо в душе индийцев. Эти формы пронизывают их сердца до мельчайших деталей, и такая жизнь кажется европейцам совершенно чуждой. Индийская душа была сформирована и воспитана не буддизмом, а йогой. Сам буддизм есть порождение духа йоги, которая много старше и универсальнее той исторической реформы, которую осуществил Будда. С этим духом так или иначе должен сдружиться всякий, кто стремится понять изнутри индийские искусство, философию и этику. Наше привычное понимание, основанное на наружном, внешнем, здесь отказывает, безнадежно расходится с сутью индийского духа. Но в особенности мне хочется предостеречь от столь частых ныне попыток подражания восточным практикам. Как правило, из этого не выходит ничего хорошего, кроме искусственного отступления нашего западного рассудка. Конечно, если человек готов во всем отказаться от Европы и действительно сделаться йогином, со всеми вытекающими из этого факта этическими и практическими последствиями, если он готов сидеть в позе лотоса на шкуре газели под пыльным баньяном и проводить свои дни в безмятежном не-бытии, то по поводу такого человека я буду вынужден признать, что он постиг йогу на индийский манер. Но тому, кто на это не способен, не следует даже притворяться, будто он понимает йогу. Он не может и не должен отрекаться от своего западного рассудка; напротив, должен его укреплять, чтобы опытным путем, без подражательства и обезьянничанья, усвоить из йоги ровно столько, сколько вообще возможно для нашего рассудка. Ведь тайны йоги значат для индийца столько же, или даже больше, сколько значат таинства христианской веры для нас; мы не позволяем чужакам смеяться и осквернять наше mysterium fidei (таинство веры), и нам не пристало недооценивать или принимать за абсурдные заблуждения эти диковинные индийские представления и практики. Тем самым мы лишь закроем себе доступ к разумному их пониманию. Правда, у себя в Европе мы настолько далеко зашли по этому пути, что даже духовное содержание христианских догматов в ощутимой степени скрылось за рационалистическим и «просвещенческим» туманом. Поэтому мы с такой легкостью недооцениваем все то, что нам незнакомо и непонятно.

Если мы вообще хотим что-либо понять, это возможно для нас только по-европейски. Да, многое постигается сердцем, но разуму трудно угнаться за ним с интеллектуальными формулировками, чтобы придать понятому подобающее выражение. Присутствует также и постижение в уме, в особенности посредством научного разума, где остается мало места для сердца. Самому читателю мы предоставляем решать, пользоваться ли одним или другим способом, а сами попробуем обратиться сначала к уму, чтобы отыскать или перекинуть мостки между йогой и европейским ее пониманием.

Для этого придется вернуться к рассмотренным выше символам и на сей раз изучить их смысловое содержание. Солнце, с которого начинается этот символический ряд, есть источник тепла и света, несомненное средоточие зримого для нас мира. Как податель жизни, оно всегда и повсюду воображалось либо как само божество, либо как его образ. Даже в мире христианских представлений это излюбленная allegorie Christi (аллегория Христова). Вторым источником жизни, особенно в южных краях, считается вода, играющая заметную роль в христианских аллегориях – вспомним, например, четыре райских реки или те воды, что текут из-под порога храма (Иез. 47:1). Эти воды уподобляли крови, стекающей по боку Христа. В этой связи упомяну также о разговоре Христа с самаритянкой у колодца (Ин. 4:5 и далее) и о реках живой воды от «чрева Христова» (Ин. 7:38). Медитация о солнце и воде наглядно пробуждает такие и сходные с ними смысловые связи, а медитирующий движется от видимых явлений к их подоплеке, то есть к скрытому за объектом медитации духовному смыслу. Тем самым он переносится в область психического, где солнце и вода утрачивают свою физическую предметность и становятся символами психических содержаний, а именно образами источников жизни в индивидуальной психике. Наше сознание ведь не творит само себя, оно поднимается на поверхность из неведомых глубин. Оно постепенно пробуждается у ребенка – и каждое утро вырывается из пучины сна, то бишь из бессознательного состояния. Оно подобно ребенку, который ежедневно рождается из материнского лона бессознательного. При тщательном изучении бессознательных процессов мы понимаем, что сознание не просто находится под влиянием бессознательного, но непрерывно исходит из него посредством бесчисленных спонтанных представлений и проблесков мысли. Медитация о солнце и воде тем самым оказывается чем-то вроде спуска к душевным истокам, даже к самому бессознательному.

Тут дает о себе знать различие между восточным и западным духом. С этим различием мы встречались ранее, когда описывали алтари – вознесенный над землей и скрытый в земле. Запад всегда ищет возвышения, а Восток стремится к погружению и углублению. Внешняя действительность с ее телесностью и весомостью кажется европейцу куда более живой и требовательной, чем индийцу. Поэтому первый ищет способы вознестись над миром, а второй охотно возвращается к материнским недрам природы.

Вот почему христианское созерцание, примером которого служат те же «Духовные упражнения» Игнатия Лойолы, стремится уловить священный лик во всей его конкретности, всеми органами чувств, а йогин уплотняет измысленную воду сначала в лед, затем в ляпис-лазурь, творя прочное «основание», как он сам выражается. Из своего взгляда на мир он, так сказать, создает твердое тело, придавая внутреннему, а именно образам своего душевного мира, сугубую реальность, что замещает внешний мир. Сначала он видит только зеркальную голубую поверхность, схожую с поверхностью озера или океана; это и в сновидениях европейцев излюбленный символ бессознательного. Но за зеркальной поверхностью вод обнаруживаются неведомые глубины, темные и таинственные.

Как говорится в тексте, голубой камень прозрачен, а взгляд медитирующего пробивается в пучину душевных тайн. Там он усматривает ранее невиданное, то есть бессознательное. Подобно тому, как солнце и вода суть физические источники жизни, в качестве символов они выражают важнейшие тайны бессознательной жизни. В стяге, символе, увиденном йогином сквозь ляпис-лазурь, улавливается образ чего-то, ранее непознанного и явно лишенного формы; это источник сознания. Посредством дхьяны, через погружение и углубленное созерцание, бессознательное уверенно приобретает зримый облик. Словно свет сознания прекращает высвечивать предметы чувственного мира и начинает светить в темноту бессознательного. Вместе с угасанием чувственного мира и всякой мысли о нем внутреннее бытие проступает все отчетливее.

Здесь восточный текст совершает скачок через психическое явление, неизменно затрудняющее европейцам понимание. Когда европеец пробует изгнать все мысли о внешнем мире и очистить свой дух от всего стороннего, он сразу становится добычей собственных субъективных фантазий, которые не имеют ничего общего с образностью нашего текста. Фантазии не пользуются доброй славой, они считаются дешевыми, ничего не стоящими, а потому отбрасываются как бесполезные и бессмысленные. Это клеши, беспорядочные и хаотичные силы влечений, которые как раз и призвана «обуздать» йога. Ту же цель преследуют «Духовные упражнения», и оба способа предоставляют медитирующему объект созерцания, на котором он мог бы сосредоточиться, чтобы исключить полагаемые бесполезными фантазии. Оба способа, восточный и западный, стремятся к цели прямым путем. Пока упражнения в медитации выполняются в строгих рамках той или иной церкви, я не ставлю под сомнение их результат. Но за церковными пределами, как правило, ничего не получается, либо результаты откровенно печалят. Через пролитие света на бессознательное человек исходно попадает в область хаотичного личностного бессознательного, в котором содержится все то, что хотелось бы забыть, в чем никак нельзя признаться себе или кому-то еще, что вообще отрицается. Наилучшим выходом поэтому будет по возможности не заглядывать в этот темный угол. Понятно, что любой, ступивший на этот путь, не сумеет все же пройти мимо – и не обретет того, что сулит йога. Лишь тот, кто прошел сквозь эту темноту, вправе надеяться на дальнейшее продвижение. Я принципиально против некритичного принятия европейцами йоги, поскольку слишком хорошо знаю, что с ее помощью они надеются избежать собственных темных углов. Но такое предприятие совершенно бессмысленно и попросту бесполезно.

Здесь заключается и глубинная причина того, почему на Западе, не считая узкой области иезуитских «Упражнений», не появилось ничего сравнимого с йогой. Мы испытываем бездонный страх перед чудовищностью нашего личностного бессознательного. Потому европеец предпочитает советовать другим, что надо делать, но ему и в голову не приходит, что улучшение целого начинается с отдельного человека – с него самого. Многие даже считают, что заглядывать внутрь себя самого крайне неприятно, что это вызывает меланхолию, как уверял меня некогда один теолог.

Было сказано об отсутствии у нас чего-либо сравнимого с йогой. Это не совсем верно. В соответствии с европейскими предрассудками у нас развилась медицинская психология – именно она имеет дело с клешами. Мы называем ее «психологией бессознательного». Это направление, проложенное Фрейдом, признает значимость теневой стороны психики и ее влияния на сознание, но оно путается в определениях и способах. Психология эта занята именно тем, что молчаливо опускается нашим текстом, полагается давно уже пройденным. Йога отлично знакома с миром клешей, но в силу привязанности к природному не знает того морального конфликта, который для нас олицетворяется в клешах. Моральная дилемма отделяет нас от нашей тени. Индийский дух вырастает из природы, а наш дух природе противостоит.

Основание ляпис-лазури для нас не прозрачно как раз потому, что нам сначала требуется ответ на вопрос о природе зла. Ответ дать можно, но только без плоско-рационалистических доводов или интеллектуальной болтовни. Достойным ответом может стать моральная ответственность индивидуума, однако тут нет рецептов и предписаний, и каждый сам должен расплачиваться до последнего гроша, пока основание из ляпис-лазури не сделается прозрачным. Наша сутра предполагает, что теневой мир личных фантазий, иначе говоря, личностное бессознательное, уже преодолен, и она идет дальше, к описанию символической фигуры, которая поначалу выглядит крайне странной. Речь о радиальной геометрической восьмичастной фигуре, так называемой огдоаде, или восьмерке. В середине расположен лотос с сидящим Буддой; подлинное переживание заключено в осознании того, что Буддой является сам медитирующий, чем развязываются и узлы судеб, вплетенные в ткань вступительного повествования. Концентрический символ выражает высшую степень сосредоточенности, которой можно достичь только через ранее описанное отдаление от мира, через перенос внимания от чувственного мира и его объектов к скрытому основанию сознания. Сознательный мир с его объектами растворяется вместе со своим центром («Я»), а на его место приходит великолепное и яркое владение Амитабхи.

Психологически это означает, что за миром личностных фантазий и влечений или под ним лежит еще более глубокий слой бессознательного. В противоположность хаотичному беспорядку клешей он наделен высшим порядком и гармонией; в противоположность множественности клешей здесь налицо всеохватывающее единство, символом которого является бодхимандала – чудесный круг просветления.

Что может сказать наша психология об индийском утверждении относительно сверхличностного, объемлющего мироздание бессознательного, которое появляется лишь с прозреванием сквозь тьму личностного бессознательного? Наша современная психология знает, что личностное бессознательное – лишь верхний слой, под которым залегает основание совсем иной природы. Это так называемое коллективное бессознательное. Причина такого обозначения следующая: в отличие от личностного бессознательного с его чисто личностным содержанием, образы глубинного бессознательного носят отчетливо мифологический характер. То есть по форме и по содержанию они совпадают с теми распространенными примордиальными представлениями, что составляют основу мифов. Эти образы уже не личностные, а надличностные, они присущи всем людям. Поэтому они обнаруживаются в мифах и сказках всех времен и народов, а равно и встречаются у тех индивидуумов, которые нисколько не сведущи в мифологии.

Наша западная психология на деле достигла того же, что и йога, а именно развила способность достигать глубинного слоя бессознательного и давать ему научное описание. Мифологические мотивы, наличие которых установлено исследованием бессознательного, многообразны, но соединяются в концентрически-радиальном порядке, в центре, или в сущности, коллективного бессознательного. В силу удивительного согласия между прозрениями йоги и результатами психологического исследования я выбрал для обозначения этого центрального символа санскритское слово «мандала», что значит «круг».

Могут спросить, а как же наука дошла до таких утверждений? На это можно ответить двояко. Во-первых, исторически. Скажем, при изучении средневековой натурфилософии мы видим, что для символизации центрального принципа она постоянно прибегает к форме круга, чаще всего поделенного на четыре части. По всей видимости, это представление заимствовано из церковных аллегорий четвертичности, которая обнаруживается в бесчисленных образах Rex gloriae (Царя славы) с четырьмя евангелистами, в четырех сторонах рая, четырех ветрах и т. д.

Второй путь – это путь эмпирической психологии. На определенной стадии психологического лечения пациенты начинают спонтанно изображать такие мандалы – либо потому, что те им снятся, либо по причине неожиданно ощутимой потребности в изображении упорядоченного единства для преодоления душевного хаоса. Похожая история, например, случилась с нашим швейцарским святым – блаженным братом Николаем из Флюэ. Результаты мы доныне можем видеть в приходской церкви Заксельна, где изображено видение о Троице. Николаю удалось упорядочить жуткое видение, потрясшее его до самых глубин души, с помощью символики круга, почерпнутой из книжки одного немецкого мистика[136].

Но что скажет наша эмпирическая психология о сидящем в лотосе Будде? Стоило бы ожидать, наверное, чтобы и западный Христос восседал на престоле в центре мандалы. Такие картины и вправду рисовали в Средние века. Но наблюдаемые нами сегодня мандалы, спонтанно возникающие у бесчисленных индивидуумов без всякого к тому повода или вмешательства извне, не содержат фигуры Христа, не говоря уже о Будде в позе лотоса. Зато часто встречаются равносторонний греческий крест или даже безошибочно узнаваемая свастика. Я не имею возможности обсуждать здесь этот необычный факт, при всем его несомненном интересе[137].

Между христианской и буддистской мандалами имеется тонкое, но чрезвычайно важное различие. Христианин никогда не скажет в созерцания: «Я Христос», зато вместе с Павлом признает: «И уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гл. 2:20). В нашей же сутре сказано: «Ты узнаешь, что ты – Будда». В основе своей оба исповедания тождественны, поскольку буддист достигает этого знания, лишь когда становится «анатманом»[138], когда лишается самости. Но в формулировке содержится важнейшее отличие: христианин достигает своей цели в Христе, а буддист узнает, что он Будда. Христианин выходит из преходящего и привязанного к «Я» мира сознания, буддист же стоит как стоял на вечном основании своей внутренней природы, единство которой с божеством или с универсальной сущностью очевидно и в других индийских исповеданиях.

Об индийских святых[139]

На протяжении нескольких лет Циммер интересовался Махариши[140] из Тируваннамалаи, и первый же вопрос, который он задал мне, когда я вернулся из Индии, касался этого новоявленного святого и мудреца с юга Индии. Уж не знаю, счел ли мой друг непростительным или необъяснимым, должно быть, грехом, что я не навестил Шри Раману. У меня было такое чувство, что сам-то он наверняка не упустил бы случая проведать мудреца, – настолько живым было его участие в судьбе и учении этого святого. Для меня это было ничуть не удивительно, ибо я знал, насколько глубоко Циммер проникся духом Индии. Его страстное желание увидеть эту страну своими глазами, к сожалению, так никогда и не осуществилось, а сама возможность окончательно исчезла в последний час перед началом разразившейся Мировой войны. Зато тем более величественным был его образ духовной Индии. В ходе нашей совместной работы он щедро делился своими прозрениями по поводу души Востока, в которую заглядывал не только благодаря своим богатым специальным познаниям, но главным образом в силу поистине гениального понимания смыслов индийской мифологии. Увы, и над ним исполнилось слово о рано умирающих любимцах богов, а нам остается лишь скорбеть об утрате духа, преодолевшего ограниченность своего предмета и предложившего, обратясь лицом к человечеству, благодетельный дар «бессмертных плодов».

С незапамятных времен носителем мифологической и философской мудрости в Индии считался «святой» – это западное выражение, правда, не совсем точно передает суть и внешний облик параллельной фигуры на Востоке. Образ святого воплощает в себе духовную Индию и постоянно встречается в литературе. Поэтому неудивительно, что Циммер страстно заинтересовался новейшей и наиболее наглядной инкарнацией этого типа в человеческом облике Шри Раманы. В этом йоге он узрел истинную аватару фигуры риши, провидца и философа, сколь легендарной, столь же и исторической, шагающей сквозь тысячелетия.

Пожалуй, мне все-таки следовало посетить Шри Раману. Но я боялся, что, отправившись в Индию снова, чтобы наверстать упущенное, не добьюсь лучшего исхода: несмотря на уникальность и неповторимость этого, без сомнения, достойного человека, я не смогу собраться с силами, чтобы встретиться с ним лично. Дело в том, что я сомневаюсь в его уникальности: он типичен, а такой тип был и всегда будет. Потому-то у меня и не было необходимости его разыскивать; я видел подобных ему в Индии повсюду – в портретах Рамакришны, в его учениках, в буддистских монахах и в бесчисленных иных фигурах индийской будничной жизни, а слова его мудрости были sous-entendu (основой) индийской душевной жизни. В этом отношении Шри Раману можно, кажется, назвать hominum homo, настоящим «сыном человеческим» индийской земли. Это «подлинный» индиец, к тому же «явление», что с точки зрения Европы подтверждает его уникальность. Но в Индии он – белейший просвет на белой ткани (белизна которой упомянута потому, что имеется и черная ткань). Вообще в Индии видишь столько всего, что в конце концов начинаешь желать, чтобы всего этого было хоть чуть-чуть поменьше, и чудовищная пестрота местностей и человеческих существ возбуждает тоску по чему-то совсем простому. Это простое тоже присутствует: оно пронизывает духовную жизнь Индии подобно дымку благовоний или мелодии, оно повсюду одинаково, но не бывает монотонным и беспрестанно разнится. Чтобы это осознать, достаточно прочесть какую-нибудь упанишаду или несколько бесед Будды. Выражаемое в них звучит повсюду, отражается в миллионах глаз, проявляется в бесчисленных жестах, и нет такой деревушки или тропинки, где рядом не росло бы раскидистое дерево, в тени которого «Я» пристало размышлять о собственном упразднении, о том, чтобы потопить мир множества в сущем всеедином бытии. Этот зов до того ясно слышался мне в Индии, что вскоре я уже не мог избавиться от его очарования. Поэтому я совершенно уверился в том, что никто не в состоянии достичь большего, менее же всех – сам индийский мудрец; если бы Шри Рамана высказал нечто, противное этой мелодии, или если бы он притязал на большее знание, его просветленность показалась бы ложной. Руководствуясь таким не требовавшим усилий с моей стороны обоснованием, климатически вполне подходившим зною южной Индии (если святой прав, то он воспроизводит древний напев, а если от него исходит что-то другое, то он неправ), – я без сожалений удержался от визита в Тируваннамалаи.

Тем не менее сама неисчерпаемость Индии позаботилась о том, чтобы я все-таки повстречал святого, притом в более удобном для себя случае, без поездки в иные края: в Тривандраме, столице Траванкора, я познакомился с учеником Махариши. Это был скромный мужчина, учитель младших классов; он живейшим образом вызвал в моей памяти того сапожника из Александрии, которого (в романе Анатоля Франса[141]) в качестве примера большей святости приводил святому Антонию ангел. Как и тот сапожник, мой маленький святой имел перед другими то преимущество, что воспитывал многочисленных детей и ревностно старался обеспечить возможность учиться своему старшему сыну. (Не стану вдаваться здесь в обсуждение неизбежно встающего вопроса о том, всегда ли святой мудр, и наоборот, все ли мудрецы непременно святы. В этом отношении имеются некоторые сомнения.) В этом человеке, в его скромной, любезной, по-детски благочестивой натуре я увидел того, кто, с одной стороны, жадно и преданно впитывал в себя мудрость Махариши, а с другой – превосходил своего учителя в том, что, помимо всякой учености и святости, истово «вкушал» и мир вокруг. Я с немалой признательностью вспоминаю эту встречу, ведь ничего лучшего со мной не могло и случиться. Дело в том, что только мудрец или только святой интересуют меня приблизительно столько же, сколько какой-нибудь редкостный костяк допотопного ящера, который совсем не растрогает до слез. Зато глупое противоречие между бытием вне Майи в космической самости и милыми слабостями натуры, каковые, суля обильный урожай, погружены множеством корней в черную землю, чтобы на все будущие времена повторять, как вечную мелодию Индии, плетение и раздирание покрывала, – это противоречие меня восхищает; ибо как возможно увидеть свет без тени, ощутить тишину без грохота, достичь мудрости без глупости? Пожалуй, мучительнее всего на свете переживание святости. Мой знакомец был, слава Богу, маленьким святым – отнюдь не сияющей вершиной над мрачными безднами, не потрясающей воображение игрой природы, а примером того, как мудрость, святость и человечность могут «уживаться дружно» – поучительно, ласково, восприимчиво, в лад и терпеливо, без судорог, без желания выделяться, без всякой сенсационности, не нуждаясь в особой огласке, но воплощая извечную культуру под нежный шелест кокосовых пальм, что колышутся на морском ветру; он отыскал смысл в суматошной фантасмагории бытия, спасение в связанности и победу – в поражении.

Сами по себе мудрость и святостъ, боюсь, в наиболее выгодном освещении представлены в литературе, где их слава неоспорима. Лао-цзы превосходно и непревзойденно сходит со страниц «Дао дэ цзин», а вот Лао-цзы со своей танцовщицей на западном склоне горы, празднующий вечер жизни, уже не столь привлекателен. Особенно же отторгает запущенное телесное естество сугубо святого – по вполне понятным причинам, тем паче если веришь, что красота – одно из возвышеннейших творений Божества.

Мысли Шри Раманы воодушевляют при чтении. В них перед нами встает подлинная Индия, истинное дыхание вечности, отвратившейся и отвращающейся от мира, песнь тысячелетий, подхватываемая миллионами живых существ, подобно стрекоту цикад в летней ночи. Эта мелодия надстраивается над единым великим напевом, что без устали, пряча свое однообразие под пеленой тысячи цветовых отражений, вечно обновляется в индийском духе; его новейшей инкарнацией и является сам Шри Рамана: это драма ахамкары (действующего «Я», то есть «Я» – сознания), что противостоит атману (самости, или non-ego[142]) и одновременно с ним нерасторжимо связано. Махариши называет атман «Я – Я»; это показательно, ибо самость переживается как субъект субъекта, как собственный источник и повелитель «Я», чье (ложное) стремление всегда направлено на присвоение автономии, предчувствием которой оно обязано именно самости.

Этот конфликт известен и западному человеку, для которого все сводится к отношениям человека с Богом. Современная Индия, судя по моему собственному опыту, в значительной степени усвоила европейское словоупотребление: самость, атман и Бог сделались фактическими синонимами. Но, в отличие от западного «человек и Бог», эта пара противоположностей – своего рода гармония – характеризуется как «Я и самость». «Я» в противопоставлении «человеку» – понятие чисто психологическое, как и «самость» в том виде, в каком мы ее воспринимаем. Поэтому велик соблазн признать, что метафизическая проблема «человек и бог» в Индии смещена в психологическую плоскость. При ближайшем рассмотрении все выглядит иначе, поскольку индийские понятия «Я» и «самости» вообще-то не психологические; можно сказать, они столь же метафизичны, как и пара «человек и Бог». Индус столь же далек от познавательно-критической точки зрения, как и наш религиозный язык. Он, индус, находится еще в «до-кантовском» состоянии. Это затруднение в Индии неизвестно, да и у нас мало кто о нем знает. Поэтому в Индии еще нет психологии в нашем смысле слова. Индия «до-психологична»: говоря о «самости», она ее предполагает. Психология этого не делает. В науке вовсе не отрицается наличие этого драматического конфликта, но наука оставляет за собой право на нищету или богатство незнания о самости. Мы, быть может, осведомлены о своеобразной и парадоксальной феноменологии самости, но отдаем себе отчет в том обстоятельстве, что познаем нечто неизвестное ограниченными средствами и вторгаемся в психические структуры, о которых не ведаем, соответствуют ли они природе того, что мы хотим познать, или нет.

Это познавательно-критическое ограничение отдаляет нас от того, что мы обозначаем как «самость» или как Бога. Уравнение самость = Богу должно казаться европейцу возмутительным. Поэтому, как явствует из высказываний Шри Раманы и многих других, оно является специфически восточным прозрением, к которому психологии нечего добавить, за исключением признания, что такие суждения находятся в принципе за пределами ее компетенции. С точки зрения психологии можно лишь утверждать, что «самость» обнаруживает религиозную симптоматику, как и все те высказывания, которые подразумевают обращение к Богу. Пусть явление религиозного возвышения выходит за рамки любой критики познания, будучи несоизмеримым с нею, это состояние с прочими эмоциональными проявлениями роднит познавательный напор человека с присущим ему «богоборческим», или «люциферовским», упрямством: налицо своенравие и даже непреклонность, будь то во благо или во вред любому, кто мыслит. Поэтому рано или поздно человек окажется в познавательной противоположности собственным чувствам и попытается ускользнуть из их удушающей хватки, чтобы получить возможность разобраться в происходящем. Если он поведет себя осмотрительно и добросовестно, то все вновь и вновь будет обнаруживать, что по меньшей мере часть его переживания есть человечески ограниченное толкование, как было, скажем, с Игнатием Лойолой, которому привиделась многоглазая змея, воспринятая поначалу как божественное, а затем – как сатанинское порождение[143]. Индусу же ясно, что самость как исток души неотличима от Бога и что в той мере, в какой человек существует в собственной самости, он не только содержится в Боге, но и есть сам Бог. Шри Рамана недвусмысленно высказывается об этом. Разумеется, приведенное уравнение тоже является толкованием. Равным образом будет толкованием осознание самости как «высшего блага» или как совершенной, желанной цели, хотя феноменология такого переживания не оставляет сомнений в том, что эти качества априорно наличествуют и представляют собой необходимые составные части религиозного опыта. Но и это не мешает критическому разуму задаваться вопросом о том, являются ли эти свойства общезначимыми. Конечно, нельзя сказать заранее, как он ответит на вопрос в том или ином случае, ведь для такого ответа у него нет никакой мерки. А то, что могло бы служить меркой, вновь вызовет, в свою очередь, критический вопрос об общезначимости. Решающим здесь выступает само преобладание психических фактов.

Цель восточной практики сходна с целью западного мистицизма: сместить центр тяжести от «Я» к самости, от человека к Богу, что должно означать исчезновение «Я» в самости, а человека – в Боге. Очевидно, что Шри Рамана либо и вправду сильно поглощен самостью, либо (по крайней мере) всеми силами и в течение всей жизни стремится растворить свое «Я» в самости. Подобное стремление обнаруживают и «Духовные упражнения», которые норовят полностью подчинить «владение собой», то есть «Я» – бытие, вступающему во владение Христу. У старшего современника Шри Раманы, Рамакришны, с точки зрения отношения к самости налицо та же установка, вот только конфликт между «Я» и самостью проявляется у него, как кажется, более четко. Шри Рамана выказывает «сочувственное» терпение к светской профессии своих учеников, но все же добивается растворения «Я» как прямого следствия духовных упражнений, а Рамакришна ведет себя здесь несколько более неопределенно. Он говорит: «Пока имеется сознающее «Я», невозможны ни познания (джняна), ни освобождение (мукти), а рождениям и смертям нет конца». Однако ему приходится признать фатальную неизбывность ахамкары: «Сколь немногие способны достичь единения (самадхи) и освободиться от этого «Я» (ахам). Это редко бывает возможным… Спорь сколько угодно и отделяй непрестанно – все равно это я постоянно возвращается к тебе… Свали сегодня тополь, а завтра увидишь, что он пустил новые побеги»[144]. Он даже заходит так далеко, что намекает на неуничтожимость «Я»: «Если не смогли уничтожить это «Я», считайте, что оно осталось прислуживать»[145]. В смысле такой уступки по отношению к «Я» Шри Рамана куда более радикален – или, в рамках индийской традиции, более консервативен. Тем самым старший, Рамакришна, оказывается из них двоих более современным, что, видимо, объясняется следующим: его гораздо сильнее и глубже, чем Шри Раману, затронуло духовное влияние Запада.

Если рассматривать самость как сущность душевной целостности (то есть как тотальность сознания и бессознательного), то фактически она предстает в качестве чего-то наподобие цели психического развития, притом помимо любых сознательных суждений и ожиданий. Самость – субъективное содержание процесса, который, как правило, протекает вне сознания и обнаруживает свое присутствие лишь через своего рода долговременное воздействие. Критическая установка по отношению к этому естественному процессу позволяет задавать вопросы, которые, по сути, заранее исключаются формулой самость = Богу. Эта формула выявляет растворение «Я» в атмане как четкую религиозно-этическую цель, что можно видеть на примере жизни и мышления Шри Раманы. То же самое верно и в христианской мистике, которая отличается от восточной философии всего-навсего терминологией. Неизбежным следствием тут оказывается неполноценность и устранение физического и психического человека (живой плоти и ахамкары) в пользу человека пневматического. Шри Рамана, к примеру, называет свое тело «колодой». В противовес сказанному и с учетом комплексной природы переживания (эмоция + толкование) критическая точка зрения оставляет за «Я» – сознанием значимую роль, – понимая, видимо, что без ахамкары не было бы вообще никого, кто узнал бы об этом событии. Без личностного «Я» Махариши, которое эмпирически дано только вместе с принадлежащей ему «колодой» (= телом), никогда не было бы никакого Шри Раманы. Даже если согласиться с ним в том, что высказывается вовсе не «Я», а атман, то все равно именно психическая структура сознания, наряду с телом, дает возможность сообщать что-либо при помощи слов. Без физического и психического человека, при всей его уязвимости, самость будет чем-то полностью беспредметным, как догадывался уже Ангелус Силезиус:

Аз вем, что без меня и Бог почиет вскоре,

Умру – испустит Дух и Он в смертельном горе[146].

Априорно целеустремленный характер самости и жажда добиться этой цели существуют, как уже было сказано, без участия сознания. Не признавать их невозможно, но нельзя обойтись и без «Я» – сознания. Оно тоже настоятельно заявляет о своих требованиях, нередко – довольно громко или тихо противореча необходимости самостановления. В действительности, то есть за немногочисленными исключениями, энтелехия самости состоит в достижении бесконечных компромиссов, причем «Я» и самость с трудом сохраняют равновесие, если все в порядке. Слишком большой перевес в ту или другую сторону часто означает поэтому не более чем образец того, как не надо поступать. Не следует понимать все так, будто крайности – там, где они устанавливаются естественным образом, – уже поэтому ниспосланы злом. Мы поведем себя правильно, если станем исследовать их смысл, для чего они – к нашей благодарности – предоставляют достаточно возможностей. Люди исключительные, тщательно взлелеянные и огражденные, всегда предстают подарками природы, обогащают нас и умножают объем нашего сознания, но только если наша осмотрительность не терпит катастрофы. Благоговейные чувства могут быть истинным даром богов – или адским проклятием. Присущая им восторженность наносит вред, даже когда связанное с ними помутнение сознания как будто предельно приближает к достижению высочайшей цели. Пользу, настоящую и непреходящую, приносит лишь повышенная и усиленная осмотрительность.

Кроме банальностей, нет, к сожалению, никаких философских или психологических утверждений, которые уже с самого начала не имели бы обратной стороны. Так, разумность в качестве самоцели означает не что иное как ограниченность, если она не утверждается в сумятице хаотических крайностей, а чистая динамика ради нее самой ведет к слабоумию. Для своего существования все нуждается в противоположности, иначе всему грозит раствориться в небытии, «Я» нуждается в самости, и наоборот. Изменчивые отношения между этими двумя величинами составляют область опыта, откуда интроспективное знание Востока черпает и черпает – с размахом, почти недостижимым для западного человека. Философия Востока, столь бесконечно отличная от нашей, кажется нам необычайно ценным даром, который, конечно же, надо еще – «что дал тебе отец в наследное владенье, / Приобрети, чтоб им владеть вполне». Слова Шри Раманы, блестяще переданные нам Циммером как последний дар его пера, вновь сводят воедино все самое благородное, что во внутреннем созерцании накопил за тысячелетия дух Индии, а индивидуальные жизнь и деяния Махариши снова свидетельствуют о глубочайшем стремлении индийцев к спасительной первопричине. Я говорю «снова», поскольку Индия стоит перед роковым шагом – сделаться государством и тем вступить в сообщество народов, руководящие принципы которых полностью вписаны в программу, где отсутствуют и «отрешенность», и душевный покой.

Восточным народам грозит быстрое исчезновение их духовных богатств, а то, что придет на освободившееся место, не всегда можно причислить к цвету западной духовности. Поэтому таких людей, как Рамакришна и Шри Рамана, нужно воспринимать в качестве современных пророков, которым в отношении своих народов подобает та же компенсаторная роль, что и пророкам Ветхого Завета в отношении «отпавших» детей Израиля. Они не только заставляют соотечественников вспомнить о тысячелетней духовной культуре Индии, но и прямо воплощают ее собой, возвещая тем самым внушительное предостережение: за всей новизной западной цивилизации с ее материалистически-технической и коммерческой посюсторонностью нельзя забывать о потребностях души. Горячечный порыв к политическому, социальному и духовному присвоению, с якобы неутолимой страстью раздирающий душу западного человека, неудержимо распространяется и на Востоке, угрожая последствиями небывалого охвата. Не только в Индии, но и в Китае уже исчезло многое из того, чем некогда жила и плодоносила душа. Переход к внешней культуре, с одной стороны, поможет, безусловно, покончить с многочисленными недостатками, устранение которых видится в высшей степени желательным и полезным, но, с другой стороны, как показывает опыт, этот шаг вперед покупается слишком дорогой ценой – утратой духовной культуры. Вне сомнения, жить в хорошо спланированном и гигиенически оборудованном доме намного удобнее, но каков обитатель этого дома, вкушает ли его душа те же порядок и опрятность, как в доме, где ведется внешняя жизнь? Человек, настроенный на внешнее, никогда не удовлетворяется необходимым, всегда стремится, помимо этого, получить что-то большее и лучшее, чего он, верный своему предрассудку, постоянно ищет вовне. При этом он полностью забывает, что сам, при всем внешнем благополучии, внутренне остается тем же самым, а потому, жалуясь, что у него только один автомобиль, а не два, как у большинства, печалится из-за внутренней нищеты. Конечно, внешняя жизнь человека претерпит множество усовершенствований и приукрашиваний, но они будут утрачивать свою значимость, если внутренний человек будет от них отставать. Насыщение всем «необходимым» представляется источником счастья, который нельзя недооценивать, но свои требования выдвигает и внутренний человек, а его требования невозможно утолить никакими внешними благами. Чем слабее этот голос будет слышен в погоне за удовольствиями мира сего, тем больше внутренний человек будет превращаться в источник необъяснимого злополучия и непонятных несчастий в жизненных условиях, которые позволяют надеяться на нечто совсем иное. Переход ко внешнему становится неисцелимым страданием, потому что никто не может понять, почему надо страдать от себя самого. Никто не дивится своей ненасытности, все мнят ее своим неотъемлемым правом, не думая о том, что односторонность психической диеты (seelichen diät) ведет в результате к самым тяжким нарушениям равновесия. Вот почему болен человек Запада, и он не успокоится, пока не заразит своей алчной неутомимостью весь мир.

Именно поэтому мудрость и мистика Востока должны значить для нас так много, хотя они говорят на собственном языке, которому невозможно подражать. Они должны напомнить нам о том похожем, что есть в нашей культуре и о чем мы уже забыли, и приковать наше внимание к тому, от чего мы отмахнулись как от несущественного, – а именно к участи нашего внутреннего человека. Жизнь и учение Шри Раманы имеют значение не только для индусов, но и для людей Запада. Это не просто document humain (человеческий документ), а предостерегающее послание человечеству, которое вот-вот потеряет себя в хаосе своей бессознательности и неразберихи. Поэтому в самом глубоком смысле, видимо, неслучайно, что последняя работа Генриха Циммера передает нам, как завещание, труд жизни современного индийского пророка, столь убедительно воплотившего задачу трансформации души.

Предисловие к «И-цзин»[147]

С искренним удовольствием я иду навстречу желанию переводчицы вильгельмовского издания «И-цзин» получить от меня предисловие, ибо так сполна могу выразить свою признательность моему покойному другу Рихарду Вильгельму[148]. Он глубоко постиг культурно-историческое значение обработки и изложения «И-цзин» – текста, которому нет равных на Западе, – и я испытываю глубочайшее уважение к этому творению, а чувство долга побуждает меня по мере сил и возможностей способствовать его распространению в англоговорящем мире.

Будь «Книга перемен» популярным, легким для понимания произведением, она не нуждалась бы во введении. Однако такого о ней никак не скажешь; напротив, ее содержание столь неоднозначно, что доводилось слышать, будто это собрание древних заклинаний, слишком уж дремучих, чтобы в них разобраться, – или вовсе лишенных какой бы то ни было ценности. Перевод Легга для серии Макса Мюллера «Священные книги Востока» (Sacred Books of the East) мало содействовал тому, чтобы сделать эту книгу достаточно доступной западному складу ума[149]. А вот Вильгельм постарался раскрыть перед читателем символику этого текста, зачастую едва доступную пониманию. Это ему вполне удалось, недаром он в течение многих лет осваивал на практике своеобразные гадательные техники этой книги, благодаря чему сумел развить ощущение живого смысла текста: его перевод трактата обладает глубиной, недоступной строгому, более или менее буквальному переводу.

Я обязан Вильгельму, во-первых, содержательными разъяснениями относительно самой сущности «И-цзин», а во-вторых, указаниями на практическое применение текста. Сам я более двух десятков лет занимался изучением данной гадательной техники, которая показалась мне крайне любопытной с психологической точки зрения, и ко времени нашей первой встречи с Вильгельмом в начале двадцатых годов успел довольно подробно ознакомиться с текстом. Несмотря на это, труды Вильгельма произвели на меня сильное впечатление, и я получил возможность воочию наблюдать, как он добивается таких великолепных результатов. Не стану скрывать, что был польщен, когда осознал, что мои собственные познания в области психологии бессознательного пригодились при обращении к этому тексту.

Поскольку я не владею китайским языком, для меня было вполне естественно подходить к трактату с сугубо практическими намерениями, а единственным предметом моего научного интереса была применимость и пригодность метода исследований. Запутанная символика китайских «заклинаний» почти меня не интересовала, при моем-то полном незнании синологии. Меня занимали не филологические изыски текста, а только и исключительно психологическая сторона применяемого в «И-цзин» метода.

Когда Вильгельм в свое время навещал меня в Цюрихе, я попросил его истолковать одну гексаграмму применительно к положению нашего психологического общества. Мне самому, разумеется, положение дел было известно, однако он не имел о нем ни малейшего представления. Результат гадания оказался обескураживающе верным – наряду с прогнозом о событии, наступившем гораздо позднее; предвидеть это событие я никак не мог. Впрочем, для меня этот результат был не так уж удивителен, поскольку я сам ранее успел провести ряд показательных опытов по этому методу. Вначале я использовал более утонченную технику 49 стеблей тысячелистника[150], но позднее, составив общее мнение о применимости метода, стал довольствоваться так называемым гаданием на монетах, к которому часто обращался впоследствии. Со временем выяснилось, что между рассматриваемой ситуацией и толкованием выпадающей гексаграммы обнаруживаются некоторые регулярные, так сказать, взаимосвязи. Следует признать, что это странно, что такого, по общепринятым воззрениям, происходить не должно, что возможны в лучшем случае лишь так называемые случайные совпадения. Но здесь нельзя не отметить, что, вопреки своей вере в закономерность Природы, мы слишком вольно трактуем понятие случайности. К примеру, сколь много психических явлений мы называем «случайными», хотя человеку сведущему совершенно ясно, что речь идет менее всего о случайности! Достаточно вспомнить только обо всех оговорках, очитках, ошибках памяти и пр., которые уже Фрейд характеризовал как совсем не случайные. Поэтому в отношении так называемых случайных совпадений «И-цзин» я склонен проявлять сомнение. Более того, мне кажется, что число точных попаданий очень велико и выходит за пределы всякой вероятности. Полагаю, тут мы вправе говорить не о случайности, а именно о закономерности.

Поневоле приходится задаваться вопросом, как доказать то, что объявляется закономерностью. Вынужден разочаровать читателя: подобное доказательство крайне затруднительно, если вообще возможно (последнее условие лично мне видится неуместным). С рационалистической точки зрения это утверждение выглядит полной катастрофой, и я ожидаю упреков в том, что позволил себе необдуманное заявление по поводу регулярности соответствия жизненных ситуаций и гексаграмм. На самом деле я бы и сам предъявил себе этот упрек, не ведай я по своему практическому опыту, как трудно – поистине невозможно – доказать что-либо в определенных психологических ситуациях. Сталкиваясь с несколько более сложными, чем обычно, обстоятельствами повседневной жизни, мы улаживаем конфликты с опорой на свои воззрения, чувства, аффекты, интуицию, убеждения и пр., то есть на то «научное» доказательство оправданности или даже пригодности, чего попросту невозможно; тем не менее все заинтересованные лица могут остаться довольными исходом. Как правило, встречающиеся в практике психологические ситуации настолько запутаны, что их удовлетворительное – с «научных» позиций – изучение и описание вряд ли вообразимо. Разве что можно говорить о вероятности того или иного исхода, да и то лишь тогда, когда заинтересованные лица проявляют предельную честность и готовы действовать добросовестно. Здесь, разумеется, хочется спросить, бываем ли мы абсолютно честны или абсолютно добросовестны? Мы стремимся к честности и добросовестности лишь до той отметки, до которой позволяет дойти наше сознание. А воображение на бессознательном уровне ускользает от нашего внимания, ибо сознание может сколько угодно считать себя честным и добросовестным, но бессознательное гораздо лучше знает, что наши мнимые честность и добросовестность лишь суть фасад, прикрывающий нечто противоположное. При наличии бессознательного никакой человек и никакая психологическая ситуация не могут быть описаны и осмыслены целиком, следовательно, какие-либо достоверные доказательства в принципе отсутствуют. Да, отдельные, строго определенные явления все-таки возможно доказать статистически (в качестве вероятностей) на основе огромного эмпирического материала[151]. Однако в индивидуальных, уникальных, в высшей степени сложных психологических ситуациях доказывать, в общем-то, нечего, ведь в соответствии со своей природой они не содержат в себе ничего такого, что годилось бы для экспериментальной проверки. К этим уникальным, невоспроизводимым ситуациям принадлежит и оракул «И-цзин». Как и во всех подобных случаях, многое зависит от того, видится ли нечто возможным или невозможным. Если, например, кто-то после долгих раздумий принимает решение исполнить задуманное, но внезапно осознает, что этим шагом он затронет интересы других людей, а потому в некоторой растерянности хочет посоветоваться с оракулом, то совсем не исключено, что среди прочих он получит следующий ответ (гексаграмма 41):

Обладателю правды – изначальное счастье.

Хулы не будет.

Возможна стойкость.

Благоприятно иметь, куда выступить[152].

Вряд ли возможно доказать, что это высказывание, пусть оно в целом соответствует вопросу, имеет что-то общее с психологической ситуацией спрашивающего. Человек либо дивится тому, насколько значение гексаграммы близко его жизненной ситуации, либо попросту отвергает эту мнимую согласованность как смехотворную случайность – либо вообще откажется признавать такую согласованность. В первом случае он, пожалуй, продолжит чтение текста и узнает, что

Разобравшись в деле, убавь то, что должно быть убавлено…

Прибавь к тому, чего не убавляешь.

Быть может, он признает мудрость этого совета – или останется равнодушным к нему, сочтя, что совет не имеет подтверждения. Если выберет первое, он обнаружит, что тут нет и не может быть никакой случайности, а если второе, то поймет, что случайность допускается – или что она, в конце концов, лишена всякого значения. Так или иначе, доказывать здесь нечего. Потому-то я взялся писать это предисловие, обращаясь к тем, кто склонен проявлять некоторое доверие к этой своеобразной процедуре.

Несмотря на обилие подобных «буквальных» соответствий, за ними нет численного перевеса. Нередко связь между событием и предсказанием выглядит настолько зыбкой, что она требует полного доверия. Такое чаще всего случается, когда исходная психологическая ситуация понимается не до конца (остается темной) или однобокой. В этих обстоятельствах, если вопрошающий готов рассматривать свою ситуацию в ином свете, возможно на ощупь отыскать условную, символическую связь с гексаграммой «Книги перемен». Я выражаюсь намеренно осторожно, дабы не сложилось впечатления, будто следует устанавливать взаимосвязь a tout prix (любой ценой). Подобные искусственные построения не имеют ни малейшего смысла и ведут к нездоровым спекуляциям. Этот метод гадания допускает любое злоупотребление. Поэтому он непригоден для людей незрелых, ребячливых, игриво настроенных, а также, конечно, для интеллектуалов и рационалистов; скорее, он годится для натур, склонных к размышлению, к погружению в себя, любящих обдумывать свои действия и происходящее вокруг. Это отнюдь не равнозначно ипохондрическому самокопанию, так как последнее представляет собой болезненное злоупотребление способностью мыслить. «Книга перемен» предлагает свои услуги без всяких доказательств и результатов, но не навязывает себя и неохотно идет навстречу вопрошающему; словно частица природы, она ждет пробуждения. Она не сулит ни знания, ни могущества; по всей видимости, это отличное средство для любителей самопознания, для тех, кто жаждет прикоснуться к мудрости мышления и действия, если таковые существуют. Она ничего не обещает, и потому ей незачем что-либо хранить; она никоим образом не несет ответственности за сделанные на основании ее текста неверные выводы. Этот метод гадания требует известной осмотрительности и разумности. А для проявлений глупости не нужно, как известно, никакого особого умения.

Выдвинем гипотезу, что содержание «Книги перемен» не является откровенной нелепицей, а в голову вопрошающему приходят мысли, которые не объяснишь простым самовнушением; тогда наш западный, философски и естественно-научно образованный ум всерьез начинает всматриваться в эмпирические факты – при всей своей готовности доверять. Когда налицо хотя бы малейшая склонность серьезного отношения, это означает, что необходимо разобраться с тем досадным обстоятельством, что психологическая ситуация, оказывается, может характеризоваться случайным распределением 49 стеблей тысячелистника либо столь же произвольным (или еще более случайным) выпадением монет, притом настолько полно, что для вопрошающего становится очевидной некая смысловая взаимосвязь. Такой ход мысли мнится невозможным для нашего западного рассудка, который привык мыслить совершенно иначе. Поэтому не вызывает удивления неприятие гадания. Впрочем, при желании можно еще вообразить, что кто-то хорошо знаком с гексаграммами и «бессознательным образом» управляется с ними очень и очень ловко, благодаря чему стебли распределяются «как надо». Но при гадании на монетах эта сама по себе призрачная условность теряет смысл, поскольку тут в действие вступает множество дополнительных внешних условий (материал, на который падают монеты, способы падения и т. д.); в итоге упомянутая психическая склонность – во всяком случае, по нашему представлению – проявляться не должна. Если же с методом все в порядке, следует предполагать существование особого параллелизма между психическими и физическими событиями. Эта мысль «шокирует» (shocking), но ее никак не назовешь свежей; на этом основании построена вся астрология, а также современная характерогороскопия[153], пускай последняя ориентируется больше на время, чем на изучение расположения созвездий (время тоже определяется и измеряется физически). Если считать, что характероскопия в общем и целом верна (к чему побуждают некоторые соображения), данное обстоятельство должно поражать нас не больше, чем способность хорошего знатока по свойствам вина точно определять, из какой оно местности, с какого виноградника и какого года урожая, пусть профан исходно сомневается в суждениях этого человека. Точно так же опытный астролог может ответить сразу же, в каком знаке находились Солнце и Луна в миг моего рождения и каков мой асцендент[154]. Психофизический параллелизм, составляющий, надо полагать, сущность гадания по «Книге перемен», есть не что иное, как другая сторона процесса, лежащего в основе астрологии, если, конечно, мы вообще готовы придавать хоть какое-то значение астрологическим толкованиям человеческих судеб. Астрологией увлечены многие, и не подлежит сомнению, что эти люди, вдумчивые и интересующиеся психологией, получают от своих занятий немалую познавательную пользу. Правда, и тут всегда присутствует, конечно, возможность злоупотреблений.

Я вышел бы далеко за пределы своей научной области, если бы взялся отвечать на поставленный выше вопрос. Могу лишь отметить, что вопрошающий неизменно ведет себя так, будто исходит из признания параллелизма внутренних и внешних, психических и физических событий; придавая значение результатам своего вопроса, он тем самым уже делает выбор в пользу такой возможности. Мое отношение к подобным установкам можно назвать прагматическим, а той великой наставницей, что привила мне это отношение в практическом и приносящем пользу виде, была психотерапия заодно с медицинской психологией. Пожалуй, нигде не приходится считаться с чем-то неведомым больше, нежели именно в этой области, и нигде больше не привыкаешь так быстро применять техники, приносящие успех, – даже когда сам долго не понимаешь, почему все происходит вот так. Бывает, что терапия, которая вызывает сомнения, неожиданно ведет к исцелению, а вроде бы надежные способы оказываются бесполезными. В исследовании бессознательного хватает странностей, от которых рационалист с отвращением отшатывается и утверждает, будто ничего не видел. Иррациональная полнота жизни научила меня никогда и ничего не отвергать, даже если наблюдаемый факт идет вразрез с общепринятыми (увы, столь недолговечными) теориями или каким-то иным образом предстает необъяснимым. Согласен, такие события заставляют испытывать волнение, поскольку нет уверенности в том, что компас показывает верное направление; однако открытия, как все знают, не совершаются в безопасности, надежности и покое. Сходная картина открывается нам с этим китайским гадательным методом. Он с очевидностью нацелен на самопознание, пускай рядом с ним всегда и всюду маячит суеверный обычай. Самопознание мнится вредным только тем людям, которые страдают от глупости и неполноценности: их ничто не заставит отказаться от своих убеждений. Те же, кто более разумен, могут пойти на хладнокровный риск, дабы приобрести, быть может, благодаря этому методу кое-какие поучительные знания.

Сам метод гадания легок и прост. Затруднения, как уже было сказано, возникают при истолковании результатов. Начнем с того, что понимать символы далеко не просто, даже если под рукой блестящий и содержательный комментарий Вильгельма. Чем больше у читателя познаний в области психологии бессознательного, тем легче пойдет толкование. Другое, более существенное затруднение состоит в том, что среди человеческих существ широко распространено неведение о собственной тени, то бишь о неполноценной стороне своей личности, образованной прежде всего вытесненными комплексами. Сознающая личность нередко и решительно восстает против таких содержаний и тяготеет к передаче их ближним в форме проекций. Люди охотно замечают соринку в глазу ближнего, а в своем, по пословице, не видят и бревна. Тот факт, что мы частенько рвем на себе волосы, сетуя на собственную слепоту, необходимо иметь в виду при изучении и толковании «И-цзин». Так и хочется съязвить, что человек, при частом применении этого метода не находящий в нем ничего разумного, отмечен, по всей видимости, изрядных размеров бельмом на глазу. Наверное, будет полезно составить комментарий к отдельным знакам гадания с точки зрения современной психологии (а комментировали его по-другому еще со времен Конфуция). Однако такой труд выходит далеко за рамки обычного предисловия и представляется чрезмерным, поэтому я выбрал иной способ действий.

Еще только приступая к предисловию, я сказал себе, что не стану ничего писать, не посоветовавшись предварительно с «И-цзин». Поскольку от меня требовалось познакомить с этим трактатом новую публику в доступной форме, я счел, что будет правильным и справедливым предоставить китайскому гадательному методу случай проявить себя в отношении моего замысла. Согласно древним китайским представлениям, в мире существуют некие духовные силы, таинственным образом побуждающие стебли тысячелистника к осмысленному ответу[155], и потому я решил вообразить готовящуюся к изданию книгу в виде действующего лица и задать ей вопрос о том, как она относится к своему нынешнему положению, то есть к моему намерению поведать о ней современной публике. Для гадания я воспользовался монетами – и получил гексаграмму 50 (Дин. Жертвенник).

В соответствии с тем планом, которым я руководствовался, задавая свой вопрос, мы далее будем рассматривать содержание гексаграммы так, как если бы нам отвечал сам текст. Получается, что это гексаграмма обозначает себя как жертвенник, как ритуальный сосуд с приготовленной пищей. Последнюю, к слову, нужно понимать как «духовную пищу». Вильгельм комментирует: «Жертвенник, примета утонченной культуры, намекает на попечение и пропитание благородных мужей, забота о которых служит на благо государству… Значит, культура здесь достигает вершины своего развития в религии. Жертвенник используется для жертвоприношения Божеству… Высшее откровение Господа доносится через пророков и святых. Их почитание есть истинное почитание Бога. Воля Божья, явленная через них, должна приниматься смиренно».

В соответствии с нашей гипотезой мы должны считать, напомню, что «Книга перемен» говорит сама о себе.

Когда та или иная линия гексаграммы получает значение 6 или 9, это означает, что она особо выделяется как крайне важная для толкования[156]. Эти «духовные движущие силы» (spiritual agencies) с числовым значением 9 заняли в моей гексаграмме вторую и третью позиции. Текст гласит:

Сильная черта на втором месте.

В жертвеннике есть полнота.

У моих противников нужда, но до меня она

не достигнет.

Счастье.

Таким образом, «И-цзин» говорит о себе: «Во мне содержится (духовная) пища». Поскольку обладание чем-то большим всегда возбуждает зависть, хор завистников примыкает к этому образу[157]. Завистники хотят забрать имущество, ограбить или разрушить смысл «Книги перемен», но их стремление тщетно. Смысловое богатство хранится надежно, книга убеждена в своих позитивных свершениях, которые никто не в состоянии отнять. Далее читаем

Сильная черта на третьем месте.

Ушки жертвенника изменены.

В действии будут препятствия.

Жиром фазана не насытишься.

Как только пройдет дождь, так он и иссякнет.

Раскаяние.

Но в конце концов – счастье.

Ушки – это захват, за который можно поднять жертвенник. То есть это понятие[158], которое складывается об «И-цзин» (= жертвенник). По прошествии времени это понятие, разумеется, изменяется, поэтому «Книга перемен» и кажется непонятной. Отсюда «препятствия в действии»: оракул больше не может поддержать человека ни мудрым советом, ни глубоким прозрением, вследствие чего исчезают ориентиры в лабиринте судьбы и во мраке собственной самости. Никто больше не насыщается «жиром фазана», наилучшей и сочнейшей частью угощения. Но когда на страждущую от засухи землю наконец проливается дождь – когда устраняется состояние нужды, – «раскаянию», сожалению о потере мудрости, приходит конец, появляется долгожданная возможность. Вильгельм пишет: «Под этим подразумевается человек, который в период высокой культуры занимает такое место, где никто не обращает на него внимания и не признает. Для его полезности это существенная помеха». Следовательно, «Книга перемен» фактически жалуется на то, что ее отменные свойства не замечаются и не используются, но утешает себя надеждой, что ей помогут вновь обрести признание.

Значение обеих указанных линий гексаграммы в ответ на поставленный мною перед «И-цзин» вопрос не требует сколько-нибудь хитроумного истолкования, умственных трюков или нетипичных познаний. Смысл ответа доступен любому, кто воспользуется хотя бы толикой человеческого здравомыслия: это ответ того, кто считает себя полезным, но его подлинная ценность либо всеми отвергается, либо вообще неизвестна другим. Субъект ответа выказывает любопытное понимание себя; он ощущает себя сосудом, в который кладут жертву богам, ритуальную еду для их пропитания. Иными словами, он понимает себя как культовую принадлежность, назначение которой – обеспечивать духовную пищу, уделять подобающее внимание тем бессознательным факторам или энергиям (spiritual agencies!), которые проецируются в виде богов, дабы те могли принять участие в жизни индивидуума. В этом и заключается исходное значение слова religio – «тщательное наблюдение и внимание» (от religere[159]) к божественным numina (нуменами).

При посредстве гадательного метода «И-цзин» бессознательная жизнь предметов и людей, включая их собственную бессознательную самость, и вправду становится доступной вниманию. Задавая свой вопрос, я, как уже отмечалось, обращался к «Книге перемен» как к субъекту, словно тот, кто желает познакомить кого-то со своими друзьями, когда сначала спрашивает, будет ли знакомство приятным этому человеку. В ответ книга сообщила мне о своей религиозной значимости, о том факте, что ныне она забыта и заброшена, но надеется однажды вновь оказаться в чести (последнее явно предусматривало мое еще не написанное предисловие[160] и, конечно, перевод миссис Бейнс). На мой взгляд, это вполне разумная и осмысленная реакция, какой можно было бы ожидать и от находящегося в подобном положении человека.

Но откуда взялась такая реакция? Каким образом «Книга перемен» сумела дать столь внятный для человека ответ? Все произошло благодаря тому, что я подбросил три маленьких монетки и позволил им упасть как полагается упасть, прокатиться и замереть, той или иной стороной вверх, по законам физики. У меня не было никаких предчувствий по поводу того, какой из 64 знаков выпадет. Тот удивительный факт, что из техники, которая, как считается, заранее исключает всякую осмысленность, все-таки проистекает осмысленная реакция, является позитивным достижением «И-цзин». Этот случай не уникален, он, скорее, является правилом. От синологов и достойных китайцев я не раз слышал, что «И-цзин» – это сборник устаревших заклинаний. В ходе таких бесед неоднократно случалось, что мои собеседники признавались: мол, им самим приходилось обращаться к оракулу через заклинателя. По их словам, это было «нелепо», однако показательно, что полученные ими предсказания в точности соответствовали «слепым пятнам» вопрошающих.

Разумеется, на мой вопрос можно дать неисчислимое множество ответов, а потому не смею утверждать, будто не воспринял бы в качестве сколько-нибудь осмысленного какой-либо другой ответ. Но этот ответ я получил в качестве первого и единственного, а о других ответах не ведаю. Он обрадовал меня и вполне удовлетворил. Задавать вопрос повторно было бы, по моему мнению, столь же невежливо, сколь и непочтительно, а потому я этого не сделал. «Учитель не повторяет сказанного». Стилистическая безвкусица в обхождении с иррациональным так или иначе ненавистна мне как признак низкой, «просветительской» ступени культуры, которая находит своего героя в школьном учителе-всезнайке. Иррациональное должно оставаться таким, каким оно впервые попадает в поле нашего зрения, иначе мы не узнаем, как именно ведет себя природа, не потревоженная человеческой назойливостью. Не следует думать, будто жизнь можно изучать по мертвым телам. Кроме того, повторение эксперимента невозможно по той простой причине, что неповторима сама исходная ситуация. А потому в каждом случае существует всего один – первый и единственный – ответ.

Вот почему не кажется удивительным, что гексаграмма 50, в сущности, охватывает весь предмет, заданный обеими основными линиями[161]. Первая черта толкуется так:

Жертвенник опрокинут вверх ногами.

Благоприятствует изгнанию упадка.

Наложницу берут ради ее потомства.

Хулы не будет.

Опрокинутым жертвенником вряд ли пользуются. Значит, «Книга перемен», как сам жертвенник, не находит применения. Как сказано, она служит для изгнания упадка. Мужчина берет наложницу, когда жена не может родить ему сына, а к «И-цзин» обращаются, когда не знают, как себе помочь иным способом. При всей сомнительности их положения в Китае наложницы все-таки признавались этаким вспомогательным средством, а магическая процедура гадания сходным образом выступает в качестве временного инструмента, к которому можно прибегнуть ради достижения высокой цели. В этом «нет хулы», но гадать допустимо лишь в виде исключения.

Вторую и третью линии мы уже обсудили. Четвертая гласит:

У жертвенника надломилась нога.

Опрокинуты жертвы князей и снаружи жертвенник выпачкан.

Несчастье.

Здесь жертвенник пускают в дело, но явно неудачно, то есть процедурой гадания злоупотребляют или неверно истолковывают ответ. Божественное пропитание в результате теряется, а жертвующий обрекает себя на позор. Легг переводит это место так: «Its subject will be made to blush for shame» («субъекта заставят покраснеть от стыда»). Злоупотребление культовыми принадлежностями вроде жертвенника (то есть «И-цзин») есть признак грубой профанации. «Книга перемен» явно настаивает на своем достоинстве в качестве ритуального сосуда и предостерегает от недолжного употребления.

Пятая линия гласит:

У жертвенника желтые ушки и золотая дужка.

Благоприятна стойкость.

Кажется, что «Книга перемен» отыскала новое, корректное (желтый цвет) понимание, новое «понятие», за которое ее можно «ухватить». Это понятие крайне ценное (золото). Такое высказывание гексаграммы я расцениваю как признание работы переводчицы и как благоприятное для меня самого. В необходимой для изучения «И-цзин» стойкости я не испытывал недостатка на протяжении двадцати с лишним лет, а миссис Бейнс тоже годами трудилась над своим переводом.

Шестая линия гласит:

У жертвенника яшмовая дужка.

Великое счастье.

Ничего неблагоприятного.

Яшма славится красотой и мягким блеском. Если дужка жертвенника яшмовая, то тем самым весь сосуд как бы купается в красоте, почете и ценности. «Книга перемен» высказывается не только вполне удовлетворенно, но и крайне оптимистично, что доставляет мне особенное удовольствие. Все это, разумеется, основано на допущении, что наша исходная гипотеза верна. Не знаю, правда, как можно добыть доказательства правоты этой гипотезы. Можно лишь ожидать дальнейших событий, между тем получая удовольствие от осознания того приятного факта, что «Книга перемен» как будто дала согласие на задуманное предисловие и на новое издание.

Предельно объективно и честно я показал, как работает гадательная процедура в конкретном случае. Ясно, что эта процедура будет отчасти меняться в зависимости от поставленного вопроса. Если, к примеру, человек оказывается в непонятной ситуации, он при известных обстоятельствах сам может стать субъектом высказывания – или, если речь идет об отношении к другому человеку, субъектом высказывания может выступать тот другой человек; все зависит от правильной постановки вопроса. Впрочем, дело тут не столько в нашем желании, сколько в том, в какой степени отношения с ближними определяются – пусть не всегда или только в общем и целом, или почти исключительно – нами самими, даже когда мы того не осознаем. Поэтому человек испытывает настоящее потрясение, становясь, вопреки собственным ожиданиям, действующим субъектом гадания, о чем текст порой недвусмысленно сообщает. Может случиться и так, что кто-то переоценивает свою ситуацию, считая ее чрезвычайно важной, а оракул придерживается иной точки зрения на сей счет и обращает внимание на какой-то другой, неожиданный, но заложенный в вопросе смысл. Подобные случаи порой побуждают к тому, чтобы признавать изречения оракула ошибочным. Конфуций, как говорят, лишь однажды получил неподходящий оракул, гексаграмму 22 – «Би. Убранство», сугубо эстетический знак. Тут на память сразу приходит совет, полученный Сократом от даймона: «Играй музыку!» – после чего он занялся игрой на флейте[162]. Конфуций и Сократ оспаривают друг у друга первенство по части рациональности и педагогики, но они вряд ли стали бы заниматься тщательным уходом за «пальцами на ногах», как предлагает вторая линия этой гексаграммы. Разуму и педагогике, к сожалению, часто недостает «украшения», значит, оракул в данном случае не так уж и неправ.

Но вернемся к нашей гексаграмме. Хотя «Книга перемен» не просто одобрила мое намерение написать предисловие, но выразила оптимизм в этом отношении, это еще не означает, что успех у публики, на который она может рассчитывать, предопределен. Поскольку в нашей гексаграмме имеются две усиленные девяткой линии ян, мы должны попасть в положение, соответствующее прогнозу, который дает для себя книга. Линии, усиленные шестеркой или девяткой, обладают, по древним представлениям, таким внутренним напряжением, которое побуждает их превращаться – благодаря энантиодромии – в свою противоположность: ян переходит в инь, и наоборот. Скажем, посредством такой трансформации получается гексаграмма 35: «Цзинь. Восход».

Субъектом гексаграммы является тот, кто в стремлении наверх сталкивается со всевозможными превратностями судьбы, и текст советует, как себя следует вести. В схожем положении находится сама книга. Восходя, подобно солнцу, и заявляя о себе, она отвергается и не встречает признания, при том, что «не будет доверия». Но все же она обретает «великую милость от матери твоего государя». В этом неясном месте на помощь приходит психология: бабушка или родоначальница в сновидениях и сказках нередко олицетворяет бессознательное, ведь у мужчин оно характеризуется женскими чертами. Значит, когда книга не находит понимания у сознания, на полпути к ней присоединяется бессознательное, с которыми она, по своей природе, связана даже более тесно, нежели с рационалистической установкой сознания. Бессознательное в сновидениях часто предстает в женском облике; быть может, в этом и заключается объяснение. Женской фигурой могла выступать и переводчица, миссис Бейнс, окружившая книгу поистине материнской заботой. С точки зрения «Книги перемен», это вполне заслуживает определения «великое счастье». Да, книга предвидит всеобщее одобрение, но опасается злоупотреблений («не будет доверия»). Утрату и приобретение не нужно «принимать близко к сердцу». Надлежит оставаться безучастным к партийным пристрастиям, к успехам и неудачам. Книга никому себя не навязывает.

Выходит, что «И-цзин» равнодушно относится к своему будущему на американском книжном рынке и высказывается о нем приблизительно так, как в подобном случае поступает любой разумный человек, размышляющий об участи столь спорного произведения. Это предсказание, плод случайного выпадения монет, настолько осмысленно и по-будничному разумно, что вряд ли возможно придумать более подходящий ответ.

Когда в работе над предисловием я дошел до этого места, мне стало любопытно, как «И-цзин» воспримет новую ситуацию, что сложилась благодаря моему тексту. В силу написанного ранее предыдущая ситуация изменилась в той степени, в какой я стал участником событий, и потому мне захотелось узнать, каковы будут последствия моих действий. Должен признаться, что, когда я обдумывал свое предисловие, на сердце у меня лежала тяжесть: будучи человеком по-научному ответственным, я не привык утверждать что-то такое, чего не могу доказать или, по крайней мере, представить в приемлемом для рассудка виде. Не слишком-то приятной задачей мне поэтому виделось желание предъявить публике «сборник древних заклинаний» и сделать его хоть сколько-нибудь приемлемым для современного, критически настроенного читателя, пусть сам я субъективно убежден в том, что за этим содержанием кроется нечто большее.

Посему мне немного неловко из-за необходимости взывать к доброй воле и фантазии читателя, вместо того чтобы выложить на стол убедительные доказательства и неуязвимые, достаточно обоснованные с научной точки зрения доводы. Увы, мне чересчур хорошо известно, какого рода упреки могут озвучить против этой древней гадательной техники, ближайшая родственница которой, призванная мною в качестве главного свидетеля, – астрология – и подавно пользуется не самой лучшей репутацией. Нельзя даже быть уверенным в том, что в судне, которому предстоит покорять неизвестные воды, нет роковой течи. Быть может, древний текст испорчен? Быть может, имеются расхождения между частями перевода? Быть может, наши истолкования сродни самообману? При всей моей безусловной убежденности в ценности самопознания что толку ратовать за него, если даже величайшие мудрецы всех стран и времен не добились успеха на этом поприще?

Лишь субъективная убежденность в том, что «Книга перемен» содержит «кое-что важное», заставила меня взяться за это предисловие. Ранее я лишь однажды – в речи, посвященной памяти Рихарда Вильгельма[163], – позволил себе публично высказаться об «И-цзин», но из соображений тактичности о многом умолчал. Теперь настала пора отринуть эту осознанную осторожность; я отважился сделать следующий шаг на пороге восьмого десятилетия жизни, и ныне переменчивые мнения мало меня волнуют, а размышления древних учителей мне интереснее, нежели академические диспуты. Наверное, я и вправду не посмел бы рассуждать о столь сомнительных материях так откровенно, как делаю это сейчас.

Не хотелось бы обременять читателя этими личными подробностями, однако, о чем уже говорилось выше, при гадании часто затрагивается собственная личность вопрошаемого. Своей постановкой вопроса я, по сути, прямо предложил оракулу принять во внимание мои действия. Результатом стала гексаграмма 29 – «Си-кань. Повторная опасность». Третья ее линия усилена шестеркой и гласит:

Придешь или уйдешь – будет бездна за бездной.

Пусть и опасно, но все же есть поддержка.

Войдешь в пещеру в бездне – не действуй.

Доброму совету «не действовать» я бы ранее последовал беспрекословно и отказался бы делиться своим мнением о «Книге перемен» – по той простой причине, что у меня его не было. Но теперь этот совет служил указанием на то, как вообще работает гадание. Действительно, я не могу двинуться ни вперед, за пределы уже сказанного об оракуле, ни назад, отвергнув собственное предисловие. Для честного интеллектуала «И-цзин» и вправду воплощает «бездну за бездной», а среди опасностей многочисленных некритических спекуляций стоит остановиться и подождать, оглядываясь, чтобы не очутиться невзначай в тупике. Можно ли в интеллектуальном отношении оказаться в более неловком положении, нежели когда витаешь в облаках недоказанных возможностей и не понимаешь, истина перед тобой или иллюзия? Но такова уж сновидческая атмосфера «Книги перемен», где не на что опереться, где приходится полагаться лишь на собственное, столь подверженное заблуждениям субъективное суждение. Мне не остается, пожалуй, ничего другого, кроме как признать, что указанная линия гексаграммы очень точно передает то душевное состояние, в котором я писал свое предисловие. Столь же уместным представляется и успокаивающее душу начало этой гексаграммы: «Обладателю правды – только в сердце свершение», ибо оно показывает, что решающим является не внешняя опасность, а субъективное состояние, тот факт, считаешь ты себя самого «обладателем правды» или нет.

Гексаграмма уподобляет жизненное событие, характеризуемое такой ситуацией, току воды, который не пугается опасных мест, торит путь сквозь камни и наполняет пещеры. (Знак «кань» означает и «воду».) Именно так поступает высший человек («благородный муж»), следуя учению. Да и я не робел перед самообманом, зыбкостью и сомнительностью доводов, перед непониманием – словом, перед всеми этими «пещерами», в которые можно угодить, – и постарался донести до читателя свой взгляд на «И-цзин».

Знак «кань» относится к числу менее благоприятных. Я нередко встречал его проявления у пациентов, в значительной степени подверженных власти бессознательного (= вода!) и потому ощущавших угрозу наступления психотических состояний. Суеверие, полагаю, по этой причине с легкостью согласилось бы с тем, что этому знаку такое значение присуще в принципе. При гадании изначальная постановка вопроса совершенно определенно ограничивает истолкование и должна быть выявлена с той же скрупулезной точностью, что и содержание сновидения при толковании сновидений. При первом гадании, задавая свой вопрос, я думал прежде всего о значении моего еще не написанного предисловия, которое тем самым как бы заранее возвысилось до степени действующего субъекта; во втором же случае действующим субъектом, подлежащим рассмотрению, был я сам. То есть было бы сущим произволом сопоставлять субъекта с книгой и фактически обесценивать толкование. Если субъектом выступаю я сам, то и толкование, по моему субъективному ощущению, становится осмысленным, ведь оно четко выражает снедавшие меня ощущения зыбкости и опасности. Вступая на столь коварную почву, очень просто подпасть под господство бессознательного.

Первая линия гексаграммы отмечает наличие опасной ситуации («Войдешь в пещеру в бездне»); вторая прибавляет добрый совет: «Добиваясь, кое-что получишь». Этот совет я предвосхитил тем, что ограничился в предисловии всего несколькими примерами и отказался от выполнения куда более взыскательной задачи, а именно от психологического комментария к книге в целом.

Упрощение задачи выражается в четвертой линии:

Всего кружка вина, миска еды и в придачу нужен

лишь глиняный кувшин.

Принятие обязательств через окно.

Вильгельм комментирует это место так: «Когда чиновник готовится к вступлению в должность, обыкновенно полагается совершить определенные подношения и представить рекомендации. Здесь же все крайне упрощено. Подношения скудны, поручителя нет, нужно представляться самому, но опасаться этого не надо, поскольку налицо честное желание помогать друг другу при угрозах».

Пятая линия продолжает тему ограничения. Если изучать природу воды, мы поймем, что вода заполняет любую яму до краев и течет дальше. Яма не является преградой.

Бездна не наполняется.

Когда уже выровняешь ее, хулы не будет.

Трудности встают стеной, стоит попасть в западню, то есть в состояние как бы убежденности и одновременно неуверенности; тут необходимы особые усилия, например, специальные комментарии, казуистика и т. п. Слова насчет бездны удачно описывают это состояние «связанности», а вторая строка ясно указывает на последствия, которые наступят, если не усвоить значение гексаграммы всем сердцем.

В нашей гексаграмме на третьем месте стоит шестерка. Напряженное состояние инь благодаря энантиодромии преобразуется в ян и тем самым порождает новую гексаграмму, изображающую как бы грядущую возможность – или потенцию таковой. Получается гексаграмма 48 – «Цзин. Колодец». Очевидно, что мотив водяной пещеры сохраняется, но тут она означает уже не опасность, а нечто полезное.

Если бы царь был просвещен,

то все обрели бы свое благополучие.

Последнее замечание относится, по-видимому, к восстановлению колодца, который запущен, в котором «вода падает» и в котором ил. Даже животные из него не пьют. Там есть рыба («просвечивает на дне»), но для питья, для употребления людьми вода непригодна. Такая картина заставляет вспомнить об опрокинутом и бесполезном жертвеннике, который следует поднять вновь. Так и этот колодец – «очищен, но из него не пьют».

В этом скорбь моей души.

Ведь можно было бы черпать из него.

Опасная водяная пещера и колодец указывают на «И-цзин». Колодец, впрочем, имеет позитивное значение: это яма с водой жизни. Он подобен бессознательному в том, что опасен и в то же время полезен. Нужно его восстановить. Но никто этого не понимает, и нет приспособления, чтобы носить воду, поскольку «бадья ветхая и из нее течет». Жертвенник получает новую дужку или ушки для переноски, за которые его можно ухватить, а колодец предстоит заново «облицевать черепицей». Ведь внутри он «чист, как холодный ключ», и «из него пьют». Его надо восстановить, потому что «из колодца берут воду».

Ясно, что субъектом, изрекающим этот «прогноз», опять-таки, выступает сама «Книга перемен»: она воображает себя колодцем с живой водой. Предыдущая гексаграмма наглядно описала опасность для того, кто случайно попадает в яму; он должен выбраться из нее, после чего выяснить, что это старый, заброшенный и забитый илом колодец, но его можно восстановить.

* * *

Я поставил перед техникой гадания на монетах с ее случайными результатами два вопроса – один перед выпадением первой и второй гексаграмм, а другой – после этого. Первый вопрос ставился в некотором смысле перед самой «Книгой перемен» и касался ее отношения к моему намерению написать предисловие. Второй же вопрос касался моих собственных действий, ситуации, в которой я был действующим лицом, именно тем, о ком шла речь в первой гексаграмме. На исходный вопрос книга ответила, сравнив себя с жертвенником, которым нужно воспользоваться снова, с ритуальным сосудом, почти позабытым людьми. Ответ на второй вопрос гласил, что я оказался в затруднении: книга предстала бездонными и небезопасными водами, глубокой водяной ямой, в которой можно утонуть. Но это старый колодец, который следует подновить, чтобы снова появилась возможность благополучно им пользоваться.

Эти четыре гексаграммы в своих мотивах (сосуд, яма, колодец) вполне последовательны, а с точки зрения духовного содержания разумны и осмысленны – конечно, на мой субъективный взгляд. Отвечай мне так человек, то я как психиатр должен был бы по этим материалам признать его вменяемым. При всем моем желании я не смог бы выявить в этих четырех ответах ничего бредового, идиотического или шизофренического. Ввиду преклонного возраста и китайского происхождения текста-«пациента» я вряд ли счел бы патологией его определенно архаический, символический и цветистый язык. С другой стороны, мне пришлось бы в положительном смысле поздравить его с его глубоким проникновением в мое комплексное, оставшееся невысказанным сомнение. Я расценил бы его ответы как превосходную интуицию.

Мне представляется, что непредвзятый читатель благодаря этим примерам сумеет вынести хотя бы предварительное суждение о том, каким образом воздействует «И-цзин»[164]. На большее мое скромное введение и не рассчитывает.

Если мне удалось при помощи этого наглядного урока разъяснить психологическую феноменологию «Книги перемен», то я исполнил свое намерение. Конечно, я не могу дать ответ на те тысячи вопросов, сомнений, критических суждений и пр., которые возбуждает эта особенная книга. Ее дух кому-то покажется ясным, кому-то – смутным, а кому-то – черным как ночь. Тот, кому книга не по нраву, пусть отложит ее в сторону, а тот, кому она пришлась по сердцу, пусть не считает ее последней истиной. Она должна выйти в мир для тех, кто с ее помощью прозреет и обретет некое новое знание.

Сноски

1

Написано в 1939 г., опубликовано на английском языке в работе «Тибетская Книга Великого освобождения» под ред. У. Эванса-Венца (1954). На немецком впервые опубликовано в 1955 г.

2

Американский антрополог, пионер изучения тибетского буддизма, первый публикатор «Тибетской Книги мертвых». – Примеч. пер.

3

Я намеренно оставляю за рамками рассмотрения модернизированный Восток. – Примеч. авт.

4

См.: «Психологические типы», определения экстравертности и интровертности. – Примеч. авт.

5

Одно из основных понятий буддизма, круговорот рождений и смертей в мирах, где действует карма (воздаяние за прожитую жизнь). – Примеч. пер.

6

То есть причинно-следственных зависимостей. – Примеч. пер.

7

См.: Samyutta-nikaya 12; Xidana-samyutta. – Примеч. авт. Это сборник буддийских текстов, вторая часть палийского канона (Типитаки). Существует любительский перевод сборника на русский язык. – Примеч. пер.

8

Также «дхармакая», высшее из трех тел Будды, духовная сущность мироздания. – Примеч. пер.

9

Из подзаголовка первой части «Двух назидательных бесед» (1843) – «О назидательной мысли, что в своем отношении к Богу мы всегда неправы». – Примеч. пер.

10

Ср.: Otto, Das Heilige. – Примеч. ред. оригинального издания.

11

Ср.: «…истинное обладание Богом заключается в духе, а равно в сокровенном, разумном обращении и стремлении к Богу… наличие в мыслях было бы для природы невозможным и весьма тяжким и к тому же не наилучшим» (Майстер Экхарт). – Примеч. авт. Перевод М. Реутина; см. библиографию. – Примеч. ред.

12

Автор обоснованно трактует хатха-йогу как совокупность психофизических практик, а не как комплекс гимнастических упражнений, что часто встречается в европейских обществах. – Примеч. пер.

13

Состояние полной поглощенности предметом медитации, обретение внутренней гармонии и гармонии с миром. – Примеч. пер.

14

Понятия «высшего» и «низшего» являются категориальными суждения сознания, но западная психология подразделяет бессознательные содержания вовсе не по этому признаку. А вот Восток как будто признает некие субчеловеческие психические условности, так что подлинное «подсознание» содержит в себе влечения и наполовину физиологические психизмы, но обозначается как «высшее сознание». – Примеч. авт.

15

См.: «Психологические типы», абз. 691 и далее. – Примеч. авт.

16

Женская первопричина сущего, во взаимодействии с Пурушей (здесь: пассивное мужское начало) творит и развивает мир. – Примеч. пер.

17

В этот год случилась хиджра – переселение пророка Мухаммада и мусульманской общины из Мекки в Медину; с этой даты ведется новое исламское летоисчисление. – Примеч. пер.

18

Это слово надлежит понимать в духе старинных авторов – Тертуллиана, Оригена и др. – Примеч. авт.

19

См.: «Психологические типы», определение «Символ». – Примеч. авт.

20

Некоторые отрицают достоверность таких утверждений, но они либо ничего не слышали о психологии первобытных народов, либо ничего не знают о результатах психопатологических исследований. См. в первую очередь мои работы «Символы трансформации» и «Психология и алхимия»; а также: Nelken, Analytische Beobachtungen uber Phantasien eines Schizophrenen; Spielrein, Über den psychologischen Inhalt eines Falles von Schizophrenie; Meier, Spontan-manifestationen des kollektiven Unbewusten. – Примеч. авт.

21

Буддийская космология делит сансару на три мира – камалока (мир желаний), рупалока (мир форм, обитель богов) и арупалока (мир, полностью избавленный от чувств). – Примеч. пер.

22

См.: Levi-Bruhl, La Mythologie primitive. – Примеч. авт. Это понятие довольно долго вызывало споры среди европейских этнографов и антропологов, поскольку оно обладает множеством значений. Сегодня выделяется, как правило, одно значение – «время сновидений», мифический период, в котором обитали и творили свои дела первопредки нынешних людей. – Примеч. пер.

23

Термин французского врача-психиатра П. Жане, букв. «понижение умственного уровня». – Примеч. ред.

24

Пусть будет, как будет, или вообще не будет (лат.). – Примеч. ред.

25

В разуме нет ничего, что прежде отсутствовало бы в чувствах (лат.). – Примеч. ред.

26

См.: Shri-Chakra-Sambhara Tantra // Avalon, Tantric Texts, VII. – Примеч. авт.

27

См. мою работу «Психология и алхимия», часть III. – Примеч. авт.

28

«Что внизу, то и наверху; что наверху, то и внизу, дабы могло совершиться чудо Единого» (лат.). – Примеч. ред. См.: Ruska, Tabula smaragdina. – Примеч. авт.

29

Дуалистическая индийская философия, одна из наиболее влиятельных в истории развития восточной цивилизации. – Примеч. пер.

30

Как сидел Будда Гаутама. – Примеч. ред.

31

Комплекс укрепленных сооружений для духовного обучения; сочетает монастырь и университет. – Примеч. пер.

32

Мэйфер – фешенебельный район в Лондоне (особенно во времена написания данной работы); Пятая авеню – аналогичный район в Нью-Йорке. – Примеч. пер.

33

См.: «Психологические типы», определение «иррациональный». – Примеч. ред. оригинального издания.

34

То есть философский камень. – Примеч. пер.

35

См. мои «Очерки по аналитической психологии», а также «Психологические типы», определение «Самость»; «Психология и алхимия», ч. II; Эон. – Примеч. авт.

36

Один такой случай описан в работе «Психология и алхимия», ч. II. – Примеч. авт.

37

Это вовсе не критика восточной точки зрения in toto (в целом); согласно Амитаюурдхъяна-сутре (см. работу «К психологии восточной медитации» в настоящем издании. – Ред.), тело Будды тоже вовлекается в медитацию. – Примеч. авт.

38

См., например: Чхандогья-упанишада, VIII, 8. – Примеч. авт.

39

См. «О психической энергии», абз. 88 и далее. – Примеч. авт.

40

См.: Tibetan Book of the Great Liberation. – Примеч. авт.

41

Ирландский инженер, парапсихолог-любитель, автор широко известной в свое время книги «Эксперимент со временем». – Примеч. пер.

42

См.: Дж. У. Данн. Эксперимент со временем. – Примеч. авт. Ср. также работу Юнга «О синхронистичности». – Примеч. ред. оригинального издания.

43

Я описал его в своем комментарии к «Тайне Золотого цветка», абз. 46 и далее. – Примеч. авт.

44

См.: Wilhelm, Chinesische Blaetter. – Примеч. авт. См. библиографию. – Примеч. ред.

45

Перевод К. Конышева. – Примеч. ред.

46

См.: «Психологические типы», определение «отождествление». – Примеч. авт.

47

См.: Levi-Bruhl, Les Functions mentates dans les societes inferieures. Недавно это понятие наряду с понятием etat prelogique (пралогического состояния) подверглось серьезной критике со стороны этнологов, да и сам Леви-Брюль в последние годы жизни начал сомневаться в его уместности. Сначала он убрал прилагательное «мистический», из опасения, что оно вызовет отторжение в интеллектуальных кругах. Остается сожалеть, что он пошел на такую уступку рационалистическому суеверию, ибо слово «мистический» верно передает характерные черты «бессознательного отождествления». В нем ощущается нечто нуминозное. Бессознательное отождествление есть хорошо засвидетельствованное психологическое и психопатологическое явление (люди отождествляют себя с другими личностями, предметами, функциями, ролями, вероисповеданиями и т. д.). У дикаря оно выражено лишь ненамного сильнее, чем у цивилизованного человека. Леви-Брюль, к сожалению, не располагал знаниями по психологии, потому-то он прошел мимо этого факта; его противники, кстати, тоже сей факт проигнорировали. – Примеч. авт.

48

«Критика чистого разума», I, абз. 9. – Примеч. авт. (Перевод Н. Лосского. – Примеч. ред.)

49

См.: «О психологии западных и восточных религий» (Психология и религия, гл. 2 и 3). – Примеч. авт.

50

Ecce Homo. Перевод Ю. Антоновского. – Примеч. ред.

51

См.: Suzuki, Essays. – Примеч. авт.

52

Например, в античных мистериях. – Примеч. авт. (В английском издании этой работы Юнга уточняется: «в Элевсинских мистериях, в культах Митры и Аттиса». – Примеч. ред.)

53

В алхимии «камень мудрости» зовется, среди прочего, lux moderna (свет новый), lux lucis (свет света), lumen luminem (светоч светочей) и т. д. – Примеч. авт.

54

Опубликовано в виде предисловия к переводу на немецкий язык работы У. Эванса-Венца «Тибетская Книга мертвых» (1935). Для третьего издания «Книги мертвых» текст предисловия был значительно переработан.

55

Одно из двух основных классических и современных направлений буддизма, «Большая Колесница» буддийского пути к самосовершенству. – Примеч. пер.

56

«…наделить их бессмертными душами, однако лишь небольшого размера» (фр.). Перевод З. Венгеровой. – Примеч. ред.

57

Здесь и далее перевод В. Рынкевича (см. библиографию). – Примеч. ред.

58

Единственная ныне существующая гностическая секта. – Примеч. ред.

59

Имеется в виду знаменитый античный роман «Метаморфозы» («Золотой осел»). – Примеч. ред.

60

Философский «метод Сократа», раскрытие истины через последовательные вопросы. – Примеч. пер.

61

Немецкий социолог и философ, один из основоположников философской антропологии. – Примеч. пер.

62

Э. Сведенборг – шведский естествоиспытатель, натурфилософ и христианский мистик, утверждал, что вступал в мысленные контакты с жителями других планет. – Примеч. пер.

63

Эта «ультрадуховная», по выражению современного журналиста, форма йоги чрезвычайно популярна на Западе с 1960-х гг.; она предусматривает достижение просветления за счет подъема энергии кундалини из основания позвоночника в высшую чакру. – Примеч. пер.

64

См.: З. Фрейд. Я и Оно. – Примеч. ред.

65

О бессознательном принципе организации см. также мою работу «К психологии восточной медитации» (абз. 908 и далее. – Ред.). – Примеч. авт.

66

Об этой спиритической деятельности см. сочинения лорда Даудинга: Many Mansions (1944); Lychgate (1945); God’s Magic (1945). – Примеч. авт. Х. Даудинг – британский маршал авиации, после выхода в отставку увлекся спиритизмом и вступил в Теософское общество, а также опубликовал несколько спиритуалистических книг. – Примеч. пер.

67

См. предисловие Эванса-Венца к английскому изданию текста. – Примеч. авт.

68

Ср. сочинение Олдоса Хаксли «Время должно остановиться». – Примеч. авт. См.: Хаксли О. Время должно остановиться. М.: АСТ, 2017. – Примеч. ред.

69

Воплощения высшей мудрости изначального Будды – Ади-Будды: Вайрочана – сознание; Акшобхья – форма; Ратнасамбхава – ощущения; Амитабха – представления; Амогхасиддхи – воля и опыт. – Примеч. пер.

70

Впервые опубликовано в переводе на английский язык в журнале «Prabuddha Bharata» (Калькутта) в 1936 г.

71

Американское религиозное течение, ратует за духовное исцеление верующих посредством «пробуждения мышления». – Примеч. пер.

72

Имеется в виду искусство «художественного движения», которое разработал и пропагандировал Р. Штайнер: фактически это танцевальный комплекс, для которого предполагается вдобавок целительная составляющая. – Примеч. пер.

73

См.: Schultz, Das autogene Training. – Примеч. авт.

74

Впервые опубликовано в издании: Suzuki D. T. Die grosse Befreiung. Einfuehrung in den Zen-Buddhismus. Zurich, Rascher, 1939; нов. изд. 1958.

75

Перевод Ф. Тютчева. – Примеч. ред.

76

Истоки дзен-буддизма, как признают сами восточные авторы, можно отыскать в так называемой Цветочной проповеди Будды, когда тот, не произнеся ни слова, протянул цветок собравшимся ученикам. Понял его один Кашьяпа. См.: Ohasama, Zen: Der lebendige Buddhismus in Japan. – Примеч. авт.

77

Автор употребляет в тексте именно палийский вариант написания слова «карма». – Примеч. ред.

78

Здесь и далее перевод Н. Селиверстова (см. библиографию). – Примеч. ред.

79

Высшей интуитивной мудростью, лишенной каких бы то ни было качеств. – Примеч. пер.

80

Перевод О. Макаровой (см. библиографию). – Примеч. ред.

81

Букв. «для использования дофином» (лат.); такое название носила библиотека «душеполезных» книг, составленная для сына короля Людовика XIV под присмотром видного французского богослова Ж. Боссюэ; эта библиотека насчитывала 64 тома – сочинения античных историков, драматургов и философов. Здесь выражение употребляется в метафорическом значении – для широкой публики. – Примеч. пер.

82

«Дзен – не психология и не философия» (Судзуки). – Примеч. авт.

83

Otto in: Ohasama, Zen. – Примеч. авт. Квацу (кацу) – особый крик, издаваемый дзен-буддистом для сосредоточения. – Примеч. пер.

84

Если, несмотря на сказанное, пытаться «объяснять» подробнее, нужно сразу признать, что по поводу сатори я не могу сказать ничего значимого. Но попытка необходима, чтоб направить наше западное понимание хотя бы в сторону начатков постижения; задача эта столь трудна, что я вынужден идти на определенные прегрешения против духа дзен. – Примеч. авт.

85

См.: White, Emmanuel Swedenborg. – Примеч. авт.

86

Ср.: «…как одна из величайших духовных традиций Востока дзен продолжает оказывать большое Влияние» (Судзуки, указ. соч.). – Примеч. авт.

87

«Когда человек еще не начал изучать дзен, горы для него – это горы, а воды – это воды. После того как он проникает в сущность дзен под руководством достойного мастера, горы для него – уже не горы, а воды – не воды. Но потом, когда он действительно достигает обители покоя, горы снова становятся горами, а воды водами» (Судзуки, указ. соч.). – Примеч. авт.

88

Ср.: «Просветление предполагает понимание природы «Я»… Это освобождение ума от иллюзии, связанной с «Я»…» (Нукария, указ. соч.). – Примеч. авт.

89

Нукария, указ. соч. – Примеч. ред.

90

Сборник текстов религиозного содержания на немецком языке, выпущенный в 1920 г. – Примеч. пер.

91

См.: Buettner, Das Buechlein vom vollkommenen Leben. – Примеч. авт.

92

В дзен-буддизме встречается схожий образ: у наставника спросили, в чем смысл состояния Будды, а он ответил: «У клетки отваливается днище». Другая аналогия – «веер порван на куски» (Судзуки). – Примеч. авт.

93

Ср.: Судзуки, указ. соч. Дзен – это уловление истинной природы человека, признание «изначального человека». – Примеч. авт.

94

Майстер Экхарт. Проповеди. Перевод М. Реутина. – Примеч. ред.

95

Судзуки, указ. соч. – Примеч. авт.

96

Фламандский мистик. – Примеч. пер.

97

«Наверху [ее] корень, внизу – ветви, это вечная смоковница… это Брахман, это зовется бессмертным» («Катха-упанишада», перевод А. Сыркина; см. библиографию. – Ред.). – Примеч. авт.

98

Здесь и далее перевод М. Сизова (см. библиографию). – Примеч. ред. Вряд ли разумно предполагать, что этот фламандский мистик 1273 года рождения заимствовал образы из индийских текстов. – Примеч. авт.

99

«О Господь, наставь меня в своем учении, основанном на самоприроде ума (self-nature of mind), раскрой мне учение о не-Я» («Ланкаватара-сутра; цит. по: Suzuki, Die Grosse Befreiung). – Примеч. авт.

100

Наставник дзен говорит: «Будда – это не что иное, как Разум, или, пожалуй, то, что желает видеть этот Разум» (Судзуки). – Примеч. авт.

101

Гл. 2:20: «И уже не я живу, но живет во мне Христос». – Примеч. авт.

102

Судзуки говорит об этом изменении: «Старый взгляд на вещи оставлен, и мир приобретает новый смысл… новую красоту, которая присутствует и в свежем ветре, и в сверкающей драгоценности» (указ. соч.). – Примеч. авт.

103

Перевод Н. Гучинской (см. библиографию). – Примеч. ред.

104

Сатори – «интуитивное постижение истины». Мастер говорит ученику: «Мне на самом деле нечем с тобой поделиться, и если бы я попытался это сделать, впоследствии ты, вполне возможно, посмеялся бы надо мной. Кроме того, чему бы я тебя ни научил, это осталось бы моим, но никогда не стало бы твоим». Ученик спрашивает у мастера: «Мне хотелось бы знать о Будде: кто он такой?» – и получает ответ: «Это как искать быка, сидя на нем» (Судзуки). – Примеч. авт.

105

См.: Suzuki, The Training of Zen Buddhist Monk. – Примеч. авт.

106

В оригинале приводится авторская интерпретация: мол, такой звук издала бы сама собака, пожелай она ответить на этот вопрос. – Примеч. пер.

107

«Когда оно (сознание. – Ред.) достигает действительной зрелости, то непременно происходит взрыв, называемый сатори, которое представляет собой глубокое проникновение в высшее бессознательное» (Судзуки). – Примеч. авт.

108

Четвертая максима дзен гласит, что нужно стремиться к «прозрению собственной природы и достижению состояния Будды». Когда некий монах попросил Хуэй-нэна дать наставление, мастер ответил: «Покажи мне свое настоящее лицо, которое было до твоего рождения». В японском сочинении по дзен-буддизму говорится: «Если ты хочешь найти Будду, ты должен прозреть свою собственную природу, поскольку эта природа есть сам Будда». Опыт сатори показывает мастеру «изначального человека». Хуэй-нэн говорит: «Не думай ни о добре, ни о зле, но старайся увидеть в данный момент свое изначальное лицо, которое у тебя было еще до рождения» (Судзуки). – Примеч. авт.

109

Бодхидхарма, основатель дзен (чань. – Ред.) в Китае, говорит: «Несравненное учение буддизма может быть постигнуто только в ходе долгой трудной дисциплины и претерпения того, что труднее всего терпеть, практики того, что труднее всего практиковать. Люди с внешними достоинствами и мудростью не допускаются к пониманию о ней. Все их труды пойдут прахом» (Судзуки). – Примеч. авт.

110

Скорее так, нежели «дополнительные». – Примеч. авт.

111

Эта «необходимость» есть не более чем рабочая гипотеза. Люди могут придерживаться и придерживаются самых разных взглядов на сей счет. Например, являются ли «необходимыми» религиозные воззрения? Это покажет лишь индивидуальная жизнь, индивидуальный человеческий опыт. Абстрактных критериев нет. – Примеч. авт.

112

«Если сознание различает, возникает многообразие всех вещей, если нет – оно смотрит в истинную суть вещей» («Ланкаватара-сутра». Цит. по: Suzuki, Die Grosse Befreiung). – Примеч. авт.

113

Сюань-цзе сказал: «Пусть твой ум будет как пространство, но не вынашивай в нем никакой мысли о пустоте. Тогда истина будет действовать беспрепятственно. Каждое твое движение будет исходить из невинного сердца, и твое отношение к невежде и мудрецу будет одинаково» (Судзуки). – Примеч. авт.

114

См.: Suzuki, Die Grosse Befreiung. – Примеч. авт.

115

В этой связи нужно также упомянуть английского мистика Уильяма Блейка. Ср. отличную его биографию: Milton O. Percival, William Blake’s Circle of Destiny. – Примеч. авт.

116

Гений греков заключался в прорыве сознания в материальность мира, лишившем мироздание изначального сновидческого качества. – Примеч. авт.

117

О Ницше и его дионисийстве см. выше, абз. 44. – Примеч. ред.

118

См.: Suzuki, Die Grosse Befreiung. – Примеч. авт.

119

«Это не пустое времяпрепровождение, но задача, достойная целой жизни, поэтому ленивому не стоит и пытаться с нею справиться» (Судзуки). – Примеч. авт.

120

Мастер сказал: «Если ты ищешь состояния Будды, сидя со скрещенными ногами, ты его убиваешь. Пока ты не освободишься от такого способа сидения, ты никогда не придешь к истине» (Судзуки). – Примеч. авт.

121

Доклад, прочитанный на заседании Швейцарского общества друзей восточноазиатской культуры в Цюрихе весной 1943 г. и опубликованный в журнале «Mitteilungen» (V, 1943). В книжном варианте увидел свет в 1948 г. в авторском сборнике «Символика духа».

122

См.: Zimmer, Kunstform und Yoga im indischen Kultbild. – Примеч. авт.

123

«Вечерняя песня», перевод Б. Слуцкого. – Примеч. ред.

124

Имеются в виду фаллические символы, чрезвычайно популярные в индийской культуре, – йони (женское начало) и лингамы (мужское начало). – Примеч. пер.

125

В русском переводе – «Сутра о созерцании будды Амитаюса» (см. библиографию). – Примеч. ред.

126

Здесь и далее перевод Д. Поповцева (см. библиографию). – Примеч. ред.

127

В индийской системе мер один коти равен 10 000 000. – Примеч. пер.

128

Традиционная индийская мера длины, восходящая к ведическим временам (одна йоджана – от 8 до 13 км). – Примеч. пер.

129

Парамита – ступень и практика самосовершенствования; всего их шесть, и они взаимосвязаны между собой. – Примеч. пер.

130

То есть о буддийской общине (или Kirche – церкви, как указано в немецком тексте). – Примеч. пер.

131

Букв. «вышедшие за пределы», т. е. достигшие просветления, архаты, разорвавшие цепочку перерождений. – Примеч. ред.

132

Река из сока от плодов чудесного дерева Джамбу течет вокруг горы Меру и возвращается обратно к дереву. – Примеч. авт.

133

Иначе Обитель блаженства, Западный рай и т. д. – «чистая земля» Будды Амитабхи. – Примеч. пер.

134

См.: «Символы трансформации», абз. 248. – Примеч. авт.

135

См.: «Психология и алхимия», рис. 61. – Примеч. ред. оригинального издания.

136

См. выше: «Брат Клаус», абз. 474 и далее. – Примеч. ред.

137

См. выше: «Психология и религия», абз. 136 и далее. – Примеч. ред.

138

Когда исчезает представление о себе и сознание человека сливается с мирозданием. – Примеч. пер.

139

Предисловие к книге Генриха Циммера «Der Weg zum Selbst: Lehre und Leben des indischen Heiligen Shri Ramana Maharshi aus Tiruvannamalai» (Цюрих, 1944).

140

Букв. «великим святым». – Примеч. ред.

141

Имеется в виду роман «Таис». – Примеч. ред.

142

«Не-Я» (лат.). – Примеч. ред.

143

Ср. увещевание Иоанна (1 Ин. 4:1): «…не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они». – Примеч. авт.

144

См.: Worte des Meisters. – Примеч. авт.

145

Там же. – Примеч. авт.

146

Перевод Н. Гучинской (см. библиографию). – Примеч. ред.

147

Написано в 1948 г. для английского издания «Книги перемен» в переводе Кэри Ф. Бэйнс, которая взяла за основу немецкий текст китайского трактата, подготовленный к изданию Р. Вильгельмом.

148

Немецкий синолог, с которым Юнг активно сотрудничал и работы которого высоко ценил. – Примеч. ред.

149

О тексте, толкующем отдельные линии, Легг делает следующее замечание: «According to our notions, a framer of emblems should be a good deal of a poet, but those of the Yi only make us think of dryasdust. Out of more than 350, the greater number are only grotesque» («По нашим представлениям, составитель знаков должен быть во многом поэтом, но знаки И заставляют думать о каком-то сухом пне. Из более чем 350 знаков бо́льшая часть гротескна»; Sacred Books of the East, XVI). О lessons (прочтениях) гексаграмм тот же автор говорит: «But why, it may be asked, why should they be conveyed to us by such an array of lineal figures, and in such a farrago of emblematic representations?» («Можно, однако, задаться вопросом, почему они должны были дойти до нас в виде скопища линеарных фигур и мешанины эмблематических представлений?»; там же). Отмечу, что Легг, похоже, ни разу не опробовал этот метод на практике. – Примеч. авт.

150

Это стебли растения Ptarmica Sibirica (чихотная трава, чихотник обыкновенный. – Ред.); Легг видел их на могиле Конфуция. – Примеч. авт.

151

Здесь могут оказаться полезными работы Дж. Б. Райна «Extrasensory Perception» и «New Frontiers of the Mind». – Примеч. авт.

152

Здесь и далее перевод Ю. Шуцкого (см. библиографию). – Примеч. ред.

153

То есть описание нрава человека и предсказание его судьбы по знакам Зодиака. – Примеч. пер.

154

В астрологии асцендент – восходящий знак, астрологический знак в восточной части неба на момент рождения человека. – Примеч. пер.

155

По древним представлениям, шан = spirit-like (духоподобный). Heaven produced the spirit-like things – «Небо породило духоподобных существ» (Legge). – Примеч. авт.

156

Здесь я вынужден сослаться на изложение методики в тексте Вильгельма. – Примеч. авт.

157

Так, например, invidi (завистники) – это устойчивая фигура речи в старой латыни алхимических трактатов, особенно Turba philosophorum (XI–XII вв.). – Примеч. авт.

158

Англ. concept, от лат. concipere – «собирать»; например, во что-то. Con-cipere – от capere: «брать, хватать». – Примеч. авт.

159

Это классическая этимология. Лишь отцы церкви стали выводить religio из religare («заново связывать, воссоединять»). – Примеч. авт.

160

Я провел этот эксперимент перед тем, как взяться за предисловие. – Примеч. авт.

161

Китайцы подвергают толкованию лишь те строки гексаграммы, полученной в результате гадания, которые изменяются. Я же в большинстве случаев не делаю между строками гексаграмм никакого различия по важности. – Примеч. авт.

162

Имеется в виду следующее место из диалога «Федон»: «В течение жизни мне много раз являлся один и тот же сон. Правда, видел я не всегда одно и то же, но слова слышал всегда одинаковые: “Сократ, твори и трудись на поприще Муз”. Как зрители подбадривают бегунов, так, думал я, и это сновидение внушает мне продолжать мое дело – творить на поприще Муз, ибо высочайшее из искусств – это философия, а ею-то я и занимался. Но теперь, после суда, когда празднество в честь бога отсрочило мой конец, я решил, что, быть может, сновидение приказывало мне заняться обычным искусством, и надо не противиться его голосу, но подчиниться: ведь надежнее будет повиноваться сну и не уходить, прежде чем не очистишься поэтическим творчеством. И вот первым делом я сочинил песнь в честь того бога, чей праздник тогда справляли…» (перевод С. Маркиша). – Примеч. ред.

163

См.: Юнг К. Г. О духовных явлениях в искусстве и науке М.: АСТ, 2023. – Примеч. ред.

164

Я бы посоветовал читателю разыскать в тексте книги эти четыре гексаграммы и прочитать все комментарии к ним. – Примеч. авт.

Content

Карл Густав Юнг
Психология восточной религии

Психологический комментарий к тибетской «Книге Великого освобождения»

1. Различия между восточным и западным мышлением

2. Комментарии к тексту

Посвящение

Предисловие

Приветствие Единому разуму

Если кто не изведал Единый разум

Последствия желаний

Трансцендентное единение

Великое самоосвобождение

Природа ума

Именования ума

Вневременность Разума

Ум в своем истинном состоянии

Несотворенность Разума

Йога внутреннего созерцания

Дхарма в тебе

Великолепие учений

Великая четверная тропа

Великий свет

Йога тропы в нирвану

Психологический комментарий к «Бардо Тхедол»

Йога и Запад

Предисловие к работе Д. Судзуки «Введение в дзен-буддизм»

К психологии восточной медитации

Об индийских святых

Предисловие к «И-цзин»

Сноски