Юсеф Мусаб Хасан

Брэкин Рон

Сын Хамаса

Сын Хамаса

Мусаб Хасан Юсеф, Брэкин Рон

Книга отражает исключительно авторскую точку зрения. Издание не направлено на оскорбление, пропаганду и оценку действий кого-либо.

Любимому отцу и моей оскорбленной семье

Жертвам палестино-израильского конфликта

Каждому человеку, спасенному нашим Господом

Захватывающий рассказ о терроре, предательстве, политических интригах и немыслимом выборе.

Son of Hamas: A Gripping Account of Terror, Betrayal, Political Intrigue, and Unthinkable Choices by Yousef, Mosab Hassan

Моя семья, я очень горжусь вами. Один лишь Господь ведает, через что вам пришлось пройти. Я понимаю, что своим поступком нанес вам еще одну глубокую рану, которая вряд ли затянется в этой жизни, и что вам, возможно, придется существовать с этим позором вечно.

Я мог бы стать героем, которым гордился бы мой народ. Я знал, в каком герое они нуждались: им нужен был воин, который отдал бы всю свою жизнь и не пожалел бы даже семьи ради национальных идеалов. Даже если бы меня убили, обо мне слагали бы легенды для грядущих поколений и вечно гордились бы мной, хотя на деле я не был бы таким уж героем.

Но вместо этого я стал предателем в глазах своего народа. Когда-то я внушал вам гордость, теперь же заставляю испытывать стыд. Когда-то я был принцем королевской крови, теперь я чужак в чужой стране, сражающийся с одиночеством и тьмой.

Я знаю, что вы считаете меня предателем. Но, прошу, поймите: я решился предать не вас, а ваше представление о том, что значит быть героем. Когда народы Ближнего Востока, как евреи, так и арабы, поймут кое-что из того, что понял я, — только тогда наступит мир. И если моего Господа отвергли за спасение мира от адских мук, то и я не возражаю быть отвергнутым!

Я не знаю, что ждет меня в будущем, но точно понимаю, что не боюсь. Теперь я хочу поведать вам, что до сих пор помогает мне выживать: вся вина и тот стыд, которые я несу столько лет, — не такая уж великая плата за возможность спасти хотя бы одну невинную человеческую жизнь.

Многие ли ценят, что я сделал? Немногие. Но это нормально. Я верил, что я на правильном пути, и продолжаю верить до сих пор, и эта вера — единственный источник моей энергии для столь долгого путешествия. Каждая спасенная капля невинной крови дарит надежду, что я продержусь до последнего дня.

Я заплатил свою цену, вы заплатили свою, и все же счета за войну и мир продолжают накапливаться. Да пребудет со всеми нами Бог, пусть Он даст нам все необходимое, чтобы достойно вынести этот тяжкий груз.

С любовью, ваш сын

Слово от автора

Время непрерывно, как струна, протянутая между рождением и смертью.

Однако события больше похожи на персидский ковер, в котором тысячи разноцветных нитей сплетаются в замысловатые узоры и рисунки. Любая попытка разложить события в простом хронологическом порядке подобна выдергиванию нитей и укладыванию их впритык друг к другу. Такой подход упрощает дело, но и разрушает композицию.

События, изложенные в книге, — мои самые яркие воспоминания, извлеченные из водоворота жизни на оккупированных Израилем территориях. Я сплел их воедино по мере того, как они происходили — последовательно или одномоментно.

Чтобы дать вам исторические ориентиры и некоторое понимание арабских названий и терминов, я включил в качестве приложений краткую хронологию, а также глоссарий и список действующих лиц.

По соображениям безопасности я намеренно опустил бо́льшую часть деталей отчетов о секретных операциях, проводимых израильской службой безопасности Шин-Бет[1]. Информация, раскрытая в этой книге, никоим образом не ставит под угрозу продолжающуюся глобальную войну с терроризмом, в которой Израиль играет ведущую роль.

Наконец, история «Сына ХАМАСа», как и всего Ближнего Востока, еще далека до завершения. Поэтому я приглашаю вас поддерживать со мною связь, подписавшись на мой блог по адресу http://www.sonofhamas.com[2], где я делюсь своим мнением по поводу важнейших событий региона. Кроме того, я регулярно публикую свежую информацию о том, как Господь распоряжается судьбой этой книги и моей семьей и куда он ведет меня сегодня.

МХЮ

Предисловие

Уже более полувека мир на Ближнем Востоке — это что-то вроде святого Грааля для дипломатов, премьер-министров и президентов. Каждое новое лицо в мировой политике считает, что именно он или она станет тем самым, кто разрешит арабо-израильский конфликт. И каждый терпит неудачу — так же удручающе и бескомпромиссно, как все его предшественники.

Печальная истина состоит в том, что лишь немногие представители западных стран способны приблизиться к пониманию всех сложностей Ближнего Востока и населяющих его народов. Но я могу это сделать — в силу совершенно уникального опыта. Дело в том, что я сын как этого региона, так и его главного конфликта. Я дитя ислама и сын осужденного террориста. А еще я последователь Иисуса.

Не успел я достигнуть совершеннолетия, как уже повидал такое, что лучше бы не видеть никому: крайнюю нищету, произвол властей, пытки и даже смерть. Я стал свидетелем закулисных сделок ближневосточных лидеров высшего ранга — тех, о ком пишут в газетах по всему миру. Я пользовался доверием на самом высоком уровне в ХАМАСе и участвовал в так называемой интифаде. Я сидел в заключении в недрах самой страшной израильской тюрьмы. И, как вы увидите далее, я сделал выбор, превративший меня в предателя в глазах народа, который я люблю.

Моя удивительная судьба провела меня по темным местам и дала доступ к необычайным секретам. На страницах этой книги я в кои-то веки раскрою некоторые из этих тщательно скрываемых тайн, показав истинную подоплеку событий и процессов, в курсе которой до сих пор была лишь горстка мало кому известных личностей.

Раскрытие этих тайн, вероятно, вызовет волну возмущения в некоторых регионах Ближнего Востока, но, как я надеюсь, оно также принесет утешение и успокоение семьям многих жертв этого нескончаемого конфликта.

Общаясь сегодня с американцами, я обнаруживаю, что остается много вопросов об арабо-израильском конфликте, на которые у них имеется мало ответов и еще меньше полезной информации. Мне постоянно задают одни и те же вопросы:

— Почему люди на Ближнем Востоке никак не могут ужиться друг с другом?

— Кто прав — израильтяне или палестинцы?

— Кому на самом деле принадлежит эта земля? Почему бы палестинцам просто не переехать в другие арабские страны?

— Почему Израиль не возвращает земли и собственность, которые он захватил в Шестидневной войне 1967 года?

— Почему так много палестинцев до сих пор живут в лагерях беженцев? Почему у них нет собственного государства?

— Почему палестинцы так горячо ненавидят Израиль?

— Как Израилю защитить себя от террористов-смертников и частых ракетных обстрелов?

Это хорошие вопросы, все без исключения. Но ни один из них не затрагивает сути проблемы. Нынешний конфликт восходит к вражде между Саррой и Агарью, описанной в первой книге Библии. Однако, чтобы разобраться в современных политических и культурных реалиях, вряд ли стоит заглядывать в историю глубже Первой мировой войны и ее последствий.

Когда эта война закончилась, палестинские территории, на которых наш народ жил веками, подпали под власть Великобритании. И у британского правительства сложилось довольно необычное представление об этом регионе, изложенное в Декларации Бальфура от 1917 года: «Правительство Его Величества с одобрением рассматривает вопрос о создании в Палестине национального очага для еврейского народа».

С этого момента на палестинские территории хлынули, поощряемые британским правительством, сотни тысяч еврейских иммигрантов, в основном из Восточной Европы. Столкновения между арабами и евреями стали неизбежны.

Израиль обрел государственность в 1948 году. Однако палестинские территории так и не получили суверенитет. Когда нет конституции, поддерживающей хоть какое-то подобие порядка, высшей властью становится религиозный закон. А когда каждый волен толковать закон и обеспечивать его соблюдение так, как считает нужным лично он, наступает хаос. Для внешнего мира ближневосточный конфликт — это не более чем перетягивание каната из-за небольшого участка земли. Но настоящее несчастье в том, что никто до сих пор не понял истинной проблемы. Как результат, на всех переговорах — от Кэмп-Дэвида до Осло — продолжают уверенно накладывать шины на руки-ноги пациента, у которого отказывает сердце.

Прошу меня понять, я писал эту книгу не потому, что считаю себя умнее или мудрее великих мыслителей нашего времени. Я не такой. Но я верю, что Господь дал мне уникальный опыт, проведя меня через разные стороны кажущегося неразрешимым конфликта. Моя жизнь разделилась на части, как тот безумный маленький кусочек земли на берегу Средиземного моря, известный одним как Израиль, другим — как Палестина, а третьим — как оккупированные территории.

Моя цель — поведать о некоторых ключевых событиях, раскрыть ряд тайн и, если все пойдет хорошо, подарить вам надежду на то, что невозможное в принципе достижимо.

Глава первая

Арестованный

1996

Повернув за угол на своем маленьком белом «Субару», я выехал на одну из тех узких улочек, что ведут к главному шоссе, а оно служит выездом из города Рамалла на Западном берегу. Слегка нажимая на тормоз, я медленно подъехал к одному из бесчисленных контрольно-пропускных пунктов, которыми усеяны дороги, ведущие в Иерусалим и из него.

— Заглушить двигатель! Остановить машину! — выкрикнул кто-то на ломаном арабском.

Внезапно из кустов выскочили шестеро израильских солдат, перекрыв проезд. Каждый держал в руках автомат, и каждый целился мне в голову.

К горлу подступила паника. Я остановил машину, заглушил двигатель и бросил ключи в открытое окно.

— Выходи! Выходи!

Не теряя времени, один из солдат рывком распахнул дверь и швырнул меня на пыльную землю. Я едва успел прикрыть голову, прежде чем меня начали бить. Даже если мне удавалось защитить лицо, тяжелые солдатские ботинки мгновенно находили другие цели: ребра, почки, спину, шею, затылок.

Одним рывком двое солдат подняли меня на ноги и потащили к контрольно-пропускному пункту, где за бетонным заграждением заставили встать на колени. Мне завели руки за спину и слишком туго стянули их пластиковой стяжкой с острыми краями. Мне завязали глаза и запихнули в джип, бросив прямо на пол возле заднего сиденья. Как только я задавался вопросом, куда меня везут и как долго там продержат, внутри начинал клокотать страх вперемешку с гневом. Мне едва исполнилось восемнадцать, и до выпускных школьных экзаменов оставалось всего несколько недель. Что теперь со мной будет?

После довольно непродолжительной поездки джип замедлил ход и остановился. Один из солдат вытащил меня наружу и сдернул повязку с глаз. Щурясь на ярком солнечном свете, я понял, что мы приехали на военную базу «Офер». Израильская база «Офер» была одним из крупнейших и наиболее защищенных военных объектов на Западном берегу.

Направившись к главному зданию, мы прошли мимо нескольких танков, накрытых брезентовыми полотнищами. Эти исполинские чудовища всегда притягивали мое внимание, когда я видел их. Накрытые брезентом, они были похожи на огромные высокие скалы.

На входе в здание нас встретил врач, который быстро осмотрел меня, видимо желая убедиться, что я буду в состоянии выдержать допрос. Наверное, он счел, что со мной все в порядке, поскольку через несколько минут мне вновь надели наручники и повязку на глаза, после чего затолкали обратно в джип.

Как только я попытался изогнуться так, чтобы тело поместилось в небольшом пространстве, обычно предназначенном для человеческих ног, один из здоровенных солдат придавил ботинком мне бедро и прижал дуло штурмовой винтовки М16 к моей груди. Я чуть не задохнулся от горячей вони бензиновых паров, скопившихся у пола машины. Всякий раз, когда я пытался пошевелиться, солдат еще сильнее вжимал в меня ствол винтовки.

Внезапная жгучая боль пронзила тело, заставив пальцы ног сжаться. В черепе будто взорвалась ракета. Сильный удар прилетел со стороны переднего сиденья, и я понял, что кто-то из солдат, должно быть, ударил меня прикладом винтовки по голове. Но прежде чем я успел прийти в себя, он ударил меня снова, в этот раз сильнее, — и почти попал в глаз. Я попытался отодвинуться, однако солдат, пользовавшийся моим телом как скамеечкой для ног, дернул меня обратно.

— Не шевелись, или я тебя застрелю! — крикнул он.

Но я был не в силах не реагировать на удары. Каждый раз, когда его товарищ бил меня, я невольно отшатывался.

Глаз под грубой повязкой начал опухать, лицо онемело. Я перестал ощущать ноги и с трудом дышал. Никогда прежде мне не доводилось испытывать такую боль. Но куда сильнее, чем физическая боль, меня мучил страх оказаться во власти чего-то абсолютно безжалостного, разнузданного и бесчеловечного. Ум заходил за разум, пока я силился понять мотивы моих мучителей. Я знал, что значит сражаться и убивать из ненависти, ярости, мести или даже по объективной необходимости. Но что лично я сделал этим солдатам? Я не сопротивлялся. Я исполнил все, что было приказано. Я не представлял для них никакой угрозы. Я был скован наручниками, безоружен и ничего не видел из-под повязки на глазах. Кем же были эти люди, если они получали такое удовольствие, причиняя мне боль? Даже самое примитивное животное убивает по какой-то причине, а не просто из интереса.

Я думал, что почувствует мать, когда узнает, что меня арестовали. Поскольку отец уже сидел в израильской тюрьме, я стал старшим мужчиной в семье. Продержат ли меня в тюрьме месяцы и годы, как его? Если да, то как будет справляться без меня мать? Я начал понимать, что чувствовал отец — беспокоясь о семье и огорчаясь от осознания того, что и мы беспокоимся о нем. Как только я представил себе лицо матери, на мои глаза невольно навернулись слезы.

Еще я задавался вопросом, не пропадут ли все мои школьные годы? Если меня действительно заключат в израильскую тюрьму, я пропущу выпускные экзамены. Поток вопросов и криков проносился в моей голове, несмотря на продолжающиеся удары: «Почему вы поступаете со мной вот так? Что я вам сделал? Я не террорист! Я всего лишь подросток. Зачем вы меня избиваете?»

Я почти уверен, что несколько раз терял сознание, но всякий раз, когда приходил в себя, вновь ощущал удары. И уклониться от них не было возможности.

Единственное, что я мог, — это кричать. Я почувствовал подступающую к горлу желчь, тело скрутил спазм, и меня вырвало прямо на себя. Я ощутил глубокую тоску, прежде чем окончательно впасть в беспамятство. Неужели это конец?

Неужели я умру, так и не начав по-настоящему жить?

Глава вторая

Лестница веры

1955–1977

Меня зовут Мусаб Хасан Юсеф.

Я старший сын шейха Хасана Юсефа, одного из семи основателей организации ХАМАС. Я родился в городе Рамалла на Западном берегу и принадлежу к одной из самых религиозных исламских семей на Ближнем Востоке.

Моя история начинается с моего деда, шейха Юсефа Дауда, служившего духовным лидером, сиречь имамом, в деревне Аль-Джания, что расположена в той части Израиля, которую Библия знает как Иудею и Самарию. Я обожал дедушку. Его мягкая белая борода щекотала мне щеку, когда он обнимал меня, и в те времена я мог часами сидеть и слушать звук его сладкого голоса, повторяющего азан — мусульманский призыв к молитве. Возможностей для этого было предостаточно, поскольку мусульман призывают к молитве по пять раз на дню. Хорошо возвещать азан и читать Коран — дело сложное, но, когда за него принимался мой дед, звук его голоса становился волшебным.

Помню, в детстве некоторые муэдзины так сильно надоедали мне, что хотелось заткнуть уши тряпками. Но дедушка был страстен от природы и, если уж начинал петь, глубоко погружал слушателей в смысл азана. Он сам верил каждому произносимому им слову.

В те дни, когда Аль-Джания находилась под властью Иордании и израильской оккупацией, в ней проживало около четырехсот человек. Однако жители этой мелкой деревушки мало интересовались политикой. Раскинувшаяся на пологих холмах в нескольких милях к северо-западу от Рамаллы, Аль-Джания была довольно мирным и красивым поселением. Закаты окрашивали стены домов в розовые и фиолетовые оттенки. Воздух был чист и прозрачен, и с вершин холмов открывался вид вплоть до Средиземного моря.

Каждый день примерно в четыре часа утра дедушка направлялся в мечеть. Закончив утреннюю молитву, он выводил в поля своего маленького ослика и обрабатывал там землю, ухаживал за оливковыми деревьями, утолял жажду свежей водой из стекавшего с гор ручья. О загрязнении окружающей среды тогда не могло идти и речи, поскольку в Аль-Джании лишь у одного человека имелась машина.

Даже будучи дома, дедушка постоянно принимал посетителей. Для жителей деревни он был больше чем имамом — для них он был всем. Он читал молитвы над каждым новорожденным и шептал азан в детские уши. Когда кто-нибудь умирал, дедушка омывал и умащивал тело, прежде чем завернуть его в похоронный саван. Он венчал, и он же хоронил.

Мой отец Хасан был его любимым сыном. Даже будучи совсем маленьким, раньше, чем это становится обязательным, отец регулярно ходил с дедушкой в мечеть. Никто из его братьев не проявлял такого интереса к исламу, как он.

Рядом с отцом Хасан научился распевать азан. И как у его отца, у него обнаружились голос и страсть, на которые откликались люди. Дедушка очень им гордился. Когда отцу исполнилось двенадцать лет, дедушка сказал: «Хасан, ты показал, что очень интересуешься Богом и исламом. Поэтому я хочу отправить тебя в Иерусалим изучать шариат». Шариат — это исламский религиозный закон, определяющий повседневную жизнь — от семейных отношений и гигиены до политики и экономики.

Хасан ничего не знал ни о политике, ни об экономике и даже не интересовался ни тем ни другим. Ему просто хотелось быть похожим на отца. Он хотел читать и распевать Коран и служить людям. Он еще не знал, что его отец был кем-то бóльшим, чем просто имамом в маленькой деревушке, пользующимся доверием ее жителей.

Поскольку ценности и традиции всегда значили для арабов больше, чем конституции и суды, такие люди, как мой дед, часто приобретали высочайший авторитет. А в тех районах, где светская власть была слаба или коррумпирована, слово религиозного лидера становилось законом.

Отца послали в Иерусалим не просто для того, чтобы он получил там религиозное образование. Дедушка подготавливал его к правлению. Итак, несколько следующих лет отец жил и учился в Старом городе Иерусалима рядом с Куполом Скалы — культовым златоглавым сооружением, которое визуально определяет облик Иерусалима в глазах большинства людей во всем мире. В восемнадцать лет он окончил учебу и переехал в Рамаллу, где его тут же взяли имамом в мечеть Старого города. Преисполненный страстью к служению как Аллаху, так и его народу, отец горел желанием начать работу в местной общине точно так же, как его отец трудился в Аль-Джании.

Однако Рамалла — далеко не Аль-Джания. Город оказался шумным, не похожим на маленькую сонную деревушку, в которой прошло детство Хасана. Когда отец впервые вошел в мечеть, он с удивлением обнаружил там всего пятерых стариков. Все остальные жители города, казалось, только и делали, что проводили время в кофейнях и порнокинотеатрах, напивались и играли в азартные игры. Даже человек, распевавший азан в соседней мечети, делал это через микрофон, подключенный к аудиоколонке на минарете, чтобы соблюдать традицию, не прерывая игру в карты.

Отца это ужасно огорчало. Он не понимал, сможет ли когда-либо достучаться до сердец этих людей. Даже пятеро стариков, пришедших в его мечеть, признались, что явились сюда лишь потому, что думали о скорой смерти и хотели попасть на небеса, но они хотя бы были готовы слушать имама. Так что отец стал просто работать с тем, что было. Он руководил этими стариками в молитве и учил их Корану. Очень скоро они полюбили его так, будто увидели в нем ангела, посланного с небес.

За пределами мечети все было иначе. Многих задевала любовь моего отца к богу Корана, поскольку лишь подчеркивала их собственное легкомысленное отношение к вере.

— Кто этот ребенок, читающий азан? — насмехались они, указывая на детское лицо отца. — Ему здесь не место. От него одни проблемы.

— Почему этот паренек ставит нас в неловкое положение? В мечеть ходят одни старики.

— Я бы лучше стал собакой, чем таким, как ты! — однажды выкрикнули Хасану в лицо.

Отец спокойно переносил травлю, никогда не кричал в ответ и даже не защищался. Однако его любовь и сострадание к людям не позволяли ему сдаваться. Он продолжал выполнять ту работу, к которой чувствовал призвание: он убеждал людей вернуться к исламу и Аллаху.

Он поделился своими переживаниями с моим дедушкой, и тот быстро понял, что Хасан обладает еще бóльшим рвением и потенциалом, чем казалось изначально. Дедушка отправил его в Иорданию для углубленного изучения ислама. И, как вы вскоре убедитесь, люди, с которыми он познакомился там, в конечном счете изменили ход истории моей семьи и даже повлияли на историю конфликта на Ближнем Востоке. Но прежде чем продолжить, я должен сделать короткую паузу и разъяснить вам несколько важных моментов исламской истории, которые помогут понять, почему бесчисленные дипломатические решения неизменно проваливаются и не могут дать никакой надежды на заключение мира. ***

В период с 1517 по 1923 год ислам, олицетворяемый Османским халифатом, распространился из турецкого ядра на три континента. Однако после нескольких столетий огромной экономической и политической мощи сверхцентрализованную Османскую империю стала разъедать коррупция, что привело к ее упадку.

При турках жители мусульманских деревень по всему Ближнему Востоку притеснялись и облагались непомерными налогами. Просто Стамбул был слишком далеко, чтобы халиф имел возможность защищать верующих от злоупотреблений со стороны военных и местных чиновников.

К XX веку многие мусульмане стали склоняться к другому образу жизни. Некоторые переняли атеизм от недавно появившихся коммунистов. Другие принялись топить свои проблемы в алкоголе, азартных играх, порнографии и других пороках, которые в основном привносили сюда люди с Запада, — их в этот регион привлекали богатые полезные ископаемые и развивающаяся индустриализация.

В египетском Каире набожный молодой учитель начальных классов по имени Хасан аль-Банна оплакивал своих бедных, безработных, отрекшихся от веры соотечественников. Однако он обвинял Запад, а не турок, считая, что единственная надежда для его народа, особенно для молодежи, — это возвращение к чистоте и простоте ислама.

Он ходил по кофейням, взбирался на столы и стулья и читал проповеди. Пьяницы смеялись над ним. Религиозные деятели критиковали. Но большинство простых людей полюбили его, поскольку он давал им надежду.

В марте 1928 года Хасан аль-Банна основал общество, известное как «Братья-мусульмане» [3]. Целью новой организации была перестройка общественной жизни в соответствии с исламскими догмами. В течение следующего десятилетия ячейки «Братьев-мусульман» появились в каждой провинции Египта. Родной брат аль-Банны в 1935 году основал филиал Общества на палестинских территориях. И уже через двадцать лет в одном только Египте Братство насчитывало около полумиллиона человек.

«Братья-мусульмане» пополняли свои ряды в основном выходцами из беднейших и наименее влиятельных классов, но эти люди были беззаветно преданы общему делу. Они жертвовали последним, помогая собратьям-мусульманам, как того требует Коран.

Многие западные люди, которые считают всех мусульман террористами, не знают о стороне ислама, которая отражает любовь и милосердие. Ислам призывает заботиться о бедных, вдовах и сиротах. Он способствует образованию и социальному благополучию. Он объединяет и укрепляет. Именно эта сторона ислама мотивировала первых лидеров «Братьев-мусульман». Конечно, есть и иная сторона — та, что призывает всех мусульман к джихаду, к борьбе и конфликту со всем миром, пока не установится глобальный халифат во главе с праведником, который станет править и говорить от имени Аллаха. Это важно понимать и помнить. Однако вернемся к нашему уроку истории…

В 1948 году «Братья-мусульмане» предприняли попытку государственного переворота в Египте, обвинив правительство в растущем секуляризме[4] страны. Однако восстание закончилось прежде, чем успело как следует разгореться, поскольку в тот момент закончился Британский мандат и Израиль провозгласил себя независимым еврейским государством.

Мусульмане по всему Ближнему Востоку пришли в возмущение. Коран гласит, что, когда враг вторгается в любую мусульманскую страну, все мусульмане должны сражаться плечом к плечу, защищая свою землю. С точки зрения арабского мира иностранцы вторглись и оккупировали Палестину, где находится мечеть Аль-Акса, третья по значимости исламская святыня после Мекки и Медины. Мечеть была возведена на том месте, откуда, как считают верующие, Мухаммед вознесся с ангелом Джабраилом[5] на небеса, чтобы поговорить с Авраамом, Моисеем и Иисусом.

Египет, Ливан, Сирия, Иордания и Ирак немедленно вторглись в новое еврейское государство. Среди десяти тысяч египетских военных оказались и тысячи добровольцев из числа «Братьев-мусульман». Однако арабская коалиция была в меньшинстве и хуже вооружена. Менее чем через год арабские войска были отброшены.

В ходе войны более семисот тысяч палестинских арабов бежали или были изгнаны из своих домов на территориях, которые теперь принадлежали Государству Израиль.

Хотя Организация Объединенных Наций (ООН) и приняла Резолюцию № 194, в которой, помимо прочего, говорилось, что «беженцам, желающим вернуться в свои дома и жить в мире с соседями, должна быть предоставлена такая возможность» и что «за имущество тех, кто решил не возвращаться, должна быть выплачена компенсация», она так и не была исполнена. Десятки тысяч палестинцев, бежавших из Израиля во время арабо-израильской войны, до сих пор не вернули свои дома и землю. Многие из этих людей и их потомков по сей день живут в убогих лагерях для беженцев, находящихся в ведении ООН.

Как только с войны вернулись вооружившиеся «Братья-мусульмане», государственный переворот, ранее приостановленный, возобновился с новой силой. Однако планы свержения не удалось сохранить в тайне, и в результате египетское правительство запретило Братство, конфисковало его активы и отправило в тюрьму многих его членов. Несколько недель спустя те, кому удалось избежать ареста, убили премьер-министра Египта.

Хасан аль-Банна, в свою очередь, был застрелен 12 февраля 1949 года, предположительно правительственной секретной службой. Однако Братство не было разгромлено. Всего за двадцать лет Хасан аль-Банна вывел ислам из состояния апатии и устроил революцию руками вооруженных бойцов. В течение следующих нескольких лет организация продолжала увеличивать численность и свое влияние не только в Египте, но и в близлежащих Сирии и Иордании.

К середине 1970-х годов, когда в Иорданию для продолжения учебы прибыл мой отец, «Братья-мусульмане» уже зарекомендовали себя там с хорошей стороны и пользовались любовью народа. Члены организации занимались тем же самым, что грело сердце отца: они поощряли возрождение веры среди тех, кто отклонился от исламского образа жизни, врачевали раны и пытались спасти людей от разлагающего иностранного влияния. Отец верил, что эти люди были реформаторами ислама, подобно тому как Мартин Лютер[6] и Уильям Тиндейл[7] стали реформаторами христианства. Они хотели лишь спасать людей и улучшать их жизнь, а не убивать и разрушать. И когда отец встретился с некоторыми из ранних лидеров Братства, он сказал: «Да, это именно то, что я искал».

То, что отец увидел в те далекие дни, было стороной ислама, которая отражает любовь и милосердие. Но чего он не видел, чего, возможно, даже не позволял себе увидеть, так это иную его сторону.

Жизнь в исламе подобна лестнице, нижняя ступенька которой — молитва и восхваление Аллаха. Более высокие ступени подразумевают помощь бедным и нуждающимся, открытие школ, поддержку благотворительных организаций. Наивысший уровень — это джихад.

Лестница высока. Немногие поднимают глаза, чтобы увидеть, что там наверху. И подъем обычно постепенный, почти незаметный. Его можно сравнить с охотой амбарного кота на ласточку. Ласточка не сводит глаз с кота. Она просто сидит на месте, наблюдая, как тот расхаживает взад-вперед, туда-сюда. Но ласточка недооценивает опасность. Кот с каждым разом подбирается все ближе и ближе, но ласточка этого не замечает — до тех пор, пока в мгновение ока когти кота не окрасятся ее кровью.

Традиционные мусульмане стоят у подножия лестницы, испытывая чувство вины за то, что недостаточно рьяно исповедуют ислам. На самой вершине — фундаменталисты, именно те, кого вам показывают в новостях; те, кто убивает детей и женщин во славу бога Корана. Умеренные располагаются где-то посередине.

Однако на самом деле умеренный мусульманин еще более опасен, чем фундаменталист, поскольку кажется безобидным, и вы никогда не сможете сказать, когда он сделает следующий шаг по направлению к вершине. Большинство террористов-смертников начинали как умеренные.

В тот день, когда мой отец впервые поставил ногу на нижнюю ступеньку лестницы, он и представить не мог, как далеко отойдет в итоге от своих первоначальных идеалов. И тридцать пять лет спустя я хотел бы спросить его: помнишь ли ты, с чего начинал? Ты видел всех этих потерянных людей, из-за них разрывалось твое сердце, ты хотел, чтобы они пришли к Аллаху и обрели спасение. Однако теперь террористы взрывают себя, льется невинная кровь. Ты уверен, что мечтал именно об этом? Но говорить с отцом о таких вещах в нашей культуре не принято. И вот он продолжил свой опасный путь.

Глава третья

«Братья-мусульмане»

1977–1987

Когда отец, отучившись в Иордании, вернулся на оккупированные территории, его переполняли оптимизм и надежда на мусульман всего мира. Воображение рисовало светлое будущее, которое принесет с собой умеренное воплощение идей и принципов «Братьев-мусульман».

Сопровождал его Ибрахим Абу Салем, один из основателей отделения организации «Братья-мусульмане» в Иордании. Абу Салем приехал, чтобы помочь вдохнуть жизнь в застоявшееся Братство в Палестине. Он неплохо сработался с моим отцом. Вместе они набирали молодых людей, разделявших их страсть, и формировали из них небольшие группы активистов.

В 1977 году, имея в кармане всего пятьдесят динаров, Хасан женился на сестре Ибрахима Абу Салема — Сабхе Абу Салем. На следующий год родился я.

Когда мне исполнилось семь, наша семья переехала в Эль-Биру, город, вплотную примыкающий к Рамалле, и мой отец стал имамом в лагере беженцев Аль-Амари, созданном в муниципальных границах Эль-Биры. Девятнадцать таких лагерей были разбросаны по всему Западному берегу, в том числе и Аль-Амари, развернутый в 1949 году примерно на двадцати двух акрах[8] земли. К 1957 году потрепанные палатки сменились на бетонные дома, построенные вплотную, стена к стене. Улицы там были шириной с автомобиль, по сточным канавам текли неочищенные воды, превращавшиеся в реки грязи. Лагерь был перенаселен, вода в нем была непригодна для питья. В центре стояло одинокое дерево. Беженцы зависели от ООН во всем — в жилье, продовольствии, одежде, медицинском обслуживании и образовании.

Когда отец впервые вошел в мечеть, он испытал разочарование, обнаружив только два ряда молящихся — по двадцать человек в каждом. Однако несколько месяцев спустя, после того как он начал проповедовать в самом лагере, мечеть стало посещать столько людей, что не все помещались внутри. Отец не только ревностно служил Аллаху, но и испытывал огромную любовь и сострадание к мусульманам. В ответ люди тоже полюбили его.

Хасан Юсеф внушал симпатию, поскольку ничем не выделялся среди окружающих. Он не считал себя выше тех, кому служил. Он жил так, как жили они, ел то, что ели они, и молился вместе с ними. Он не носил модную одежду. Зарплата от правительства Иордании была совсем небольшой — ее едва хватало для покрытия его расходов, куда было включено и техническое обслуживание религиозных объектов. Его официальным выходным был понедельник, которым он почти никогда не пользовался. Он работал не за зарплату, он трудился, чтобы угодить Аллаху. Для него это было святым долгом, целью всей жизни.

В сентябре 1987 года отец устроился на вторую работу: стал преподавать основы религии студентам-мусульманам, посещавшим частную христианскую школу на Западном берегу. Разумеется, это означало, что мы стали видеть его гораздо реже, чем раньше, — и не потому, что он не любил семью, просто Аллаха он любил больше. Но тогда мы еще не понимали, что очень скоро наступит время, когда мы перестанем его видеть вообще.

Пока отец работал, мать несла бремя воспитания детей в одиночку. Она учила нас быть хорошими мусульманами, будила на утренние молитвы, когда мы достаточно для этого подросли, и поощряла соблюдение поста в священный для мусульман месяц Рамадан. Теперь нас стало шестеро: я, мои братья Сухейб, Сейф и Увейс, а также сестры Сабиля и Тасним. Даже при доходах отца от двух работ у нас едва хватало денег, чтобы оплачивать счета. Мать усердно трудилась, стараясь экономить каждый динар.

Сабиля и Тасним начали помогать матери по дому с самого юного возраста. Милые, чистенькие и красивые, сестры никогда не жаловались — даже когда их игрушки покрывались пылью, поскольку у них не было времени с ними играть. Привычными новыми игрушками для них стала кухонная утварь.

— Ты слишком много трудишься, Сабиля, — говорила мама моей сестре. — Остановись, отдохни слегка.

Но Сабиля лишь улыбалась и продолжала работать.

Мы же с братом Сухейбом очень рано научились разводить огонь и пользоваться духовкой. Мы вносили свою лепту в приготовление еды, мыли посуду и все вместе присматривали за малышом Увейсом.

Наша любимая игра называлась «Звездочки». Мама писала наши имена на листе бумаги, и каждый вечер перед сном мы собирались в круг для награждения нас «звездочками» за то, что мы сделали за день. В конце месяца победителем объявлялся тот, кто набрал больше всего звезд. Обычно это была Сабиля. Конечно, у нас не было денег на настоящие призы, но это и не имело значения. «Звездочки» были скорее способом заслужить уважение и признательность нашей матери, нежели способом заработать, и мы всегда с нетерпением ждали наших маленьких мгновений славы.

Мечеть Али находилась всего в полумиле от нашего дома, и я очень гордился тем, что мог ходить туда в одиночку. Я отчаянно хотел быть похожим на своего отца — точно так же, как он мечтал быть похожим на своего.

Через дорогу от мечети Али раскинулось одно из самых больших кладбищ, которые я когда-либо видел. Кладбище, обслуживающее одновременно Рамаллу, Эль-Биру и лагеря беженцев, окруженное стеной высотой в два фута, было в пять раз больше, чем весь наш район. Пять раз в день, когда азан призывал нас к молитве, я ходил в мечеть и обратно мимо тысяч могил. Для мальчика моего возраста это место было невероятно жутким, особенно по вечерам, когда становилось совершенно темно. Я невольно представлял корни больших деревьев, питающиеся погребенными телами.

Однажды, когда имам призвал нас к полуденной молитве, я умылся, надушился каким-то одеколоном, надел красивую одежду, как отец, и отправился в мечеть. День был прекрасный. Приблизившись к мечети, я заметил больше, чем обычно, припаркованных машин, а у самого входа стояла группа людей. Я, как и всегда, снял обувь и зашел внутрь. Сразу перед дверью в открытом ящике лежало мертвое тело в белом хлопковом саване. Никогда прежде мне не доводилось видеть покойника. Я понимал, что не следует пялиться, но не мог отвести от него взгляд. Тело было полностью завернуто — открытым оставалось лишь лицо. Я внимательно наблюдал за грудью мертвого человека, почему-то ожидая, что он вот-вот задышит снова.

Имам призвал нас выстроиться на молитву, и я прошел вместе со всеми вперед, хотя то и дело оглядывался на тело в ящике. Как только мы закончили чтение Корана, имам приказал вынести тело вперед для совершения погребальной молитвы. Восемь человек подняли гроб на плечи, и один из них крикнул: «Ля иляха илляллах! [Нет бога, кроме Аллаха!]» Как по команде все остальные подхватили за ним: «Ля иляха илляллах! Ля иляха илляллах!»

Я как можно скорее обулся и последовал за толпой, двигавшейся в сторону кладбища. Поскольку я был маленького роста, мне приходилось бежать рядом с парнями постарше — чтобы не отставать. Я никогда раньше не был на самом кладбище, но рассудил, что, пока рядом со мной так много других людей, ничего плохого не случится.

— Не наступайте на могилы, — крикнул кто-то. — Это грех!

Я осторожно пробирался сквозь толпу, пока мы не приблизились к глубокой открытой могиле. Я заглянул за край глубокой восьмифутовой[9] ямы, на дне которой стоял старик. Я слышал, как соседские дети рассказывали об этом человеке. Его звали Джума. Говорили, что он никогда не посещает мечеть и не верит в бога Корана, но он хоронил здесь всех, иногда по два-три покойника за день.

«Неужели он совершенно не боится смерти?» — задумался я.

Мужчины опустили труп в крепкие руки Джумы. Затем они вручили ему флакон одеколона и какую-то зеленую жидкость, которая пахла приятно и свежо. Джума распеленал тело и вылил на него содержимое обоих флаконов.

Он перевернул тело на правый бок, лицом к Мекке, и соорудил вокруг него из обломков бетона небольшую оградку. Как только четверо мужчин с лопатами принялись засыпать яму, имам приступил к проповеди. Он начал, как мой отец.

— Этот человек умер, — говорил он, пока земля падала на лицо, шею и руки мертвеца. — Он оставил все — деньги, дом, сыновей, дочерей и жену. Это судьба каждого из нас.

Имам призвал нас покаяться и перестать грешить. Но затем он сказал нечто такое, чего я никогда не слышал от отца:

— Душа этого человека скоро вернется к нему, и два ужасных ангела по имени Мункар и Накир спустятся с небес, чтобы испытать его. Они схватят его тело и будут трясти, вопрошая: «Кто твой Бог?» Если он ответит неправильно, его изобьют большим молотом и отправят под землю на семьдесят лет. Аллах, мы просим тебя дать нам правильные ответы, когда придет наше время!

Я в ужасе посмотрел вниз, в зев открытой могилы. К этому моменту тело почти скрылось под слоем земли, и я стал гадать, как скоро начнется допрос.

— И если он не сможет удовлетворить ответами ангелов, вес земли над ним сокрушит ребра его. Черви станут медленно пожирать его плоть. Его будет мучить змея с девяноста девятью головами и скорпион размером с шею верблюда. И так будет длиться до воскресения мертвых — до того дня, когда его страдания помогут заслужить прощение Аллаха.

Я не мог поверить, что всякий раз, когда кого-то хоронят, все эти ужасы происходят прямо возле нашего дома. Мне никогда не нравилось это кладбище. Теперь я стал думать о нем еще хуже. Я решил, что надо обязательно запомнить вопросы, чтобы в тот момент, когда ангелы придут допрашивать меня после смерти, я смог ответить правильно.

Имам сказал, что испытание начнется, как только последний человек покинет кладбище. Я пошел домой, но не мог заставить себя перестать думать о словах имама. Я решил, что надо вернуться на кладбище и прислушаться, раздадутся ли звуки пыток. Я обошел весь район, пытаясь уговорить кого-нибудь из друзей составить мне компанию, но все лишь отвечали, что я сошел с ума. Поэтому мне пришлось идти одному. Всю обратную дорогу до кладбища я дрожал от страха и особо не понимал, зачем я это делаю. Вскоре я обнаружил себя стоящим посреди океана могил. Мне захотелось убежать, но любопытство взяло верх над страхом. Я хотел услышать вопросы, крики — что угодно. Но ничего не происходило. Я стал подходить ближе, пока не коснулся надгробия рукой. Ничего. Только тишина, и все. Через час мне сделалось скучно, и я вернулся домой.

Мама возилась на кухне. Я сказал ей, что ходил на кладбище, где, по словам имама, ангелы должны были пытать только что похороненного человека.

— И?..

— И я пошел туда после того, как люди покинули кладбище, но ничего не произошло.

— Пытки слышат только животные, — объяснила она, — но не люди.

Восьмилетнего мальчика такое объяснение полностью удовлетворило.

После этого я каждый день наблюдал, как на кладбище привозили все новые тела. Как ни странно, но спустя некоторое время я начал привыкать к этому и даже стал слоняться поблизости, чтобы просто посмотреть, кто умер. Вчера это была женщина. Сегодня мужчина. Однажды привезли двух человек, а затем, спустя несколько часов, еще кого-то. Когда никого не привозили, я ходил среди могил и читал надписи на надгробиях. Один умер сто лет назад. Другой — двадцать пять. Как звали этого? Откуда родом была та женщина? Кладбище стало моей игровой площадкой.

Как и я, друзья мои поначалу боялись кладбища. Но мы подначивали друг друга на то, чтобы заходить ночью за стены, и, поскольку никто не хотел прослыть трусом, в конце концов все преодолели свои страхи. Дошло до того, что мы даже стали играть в футбол на кладбищенских пустырях. ***

По мере того как росла наша семья, разрастались и «Братья-мусульмане». Вскоре из организации, состоявшей преимущественно из бедных и беженцев, Братство превратилось в объединение образованных молодых мужчин и женщин, бизнесменов и специалистов, которые жертвовали из собственных карманов на строительство школ, больниц и приютов.

Наблюдая это, многие молодые люди в исламском движении, особенно в Газе, решили, что Братству необходимо выступить против израильской оккупации. Мы заботились об обществе, говорили они, и будем продолжать о нем заботиться. Но станем ли мы мириться с оккупацией вечно? Разве Коран не велит нам изгнать еврейских захватчиков? Эти молодые люди были безоружны, но они были сильны, упрямы и рвались в бой.

Мой отец, как и другие лидеры Западного берега, не был с этим согласен. Они не хотели повторять ошибки Египта и Сирии, где Братство предприняло попытки государственного переворота и проиграло. В Иордании, говорили они, наши братья не воюют. Они участвуют в законных выборах и оказывают сильное влияние на общество. Мой отец не отрицал насилие, но считал, что его народ пока не в состоянии дать отпор израильским военным.

Дебаты внутри Братства продолжались несколько лет, в это же время все более усиливалось давление со стороны народных масс, требующих действий. В конце 1970-х годов разочарованный бездействием «Братьев-мусульман» Фатхи Шкаки основал палестинский «Исламский джихад» [10]. Но даже после этого «Братья-мусульмане» сумели сохранить свою ненасильственную позицию еще на десятилетие.

В 1986 году в Хевроне, к югу от Вифлеема, состоялась тайная историческая встреча. Мой отец присутствовал на ней, хотя рассказал мне об этом только много лет спустя. Вопреки некоторым неточным документальным источникам, на встрече присутствовали следующие люди:

• прикованный к инвалидной коляске Ахмед Ясин, ставший духовным лидером новой организации;

• Мухаммед Джамаль ан-Натше из Хеврона;

• Джамаль Мансур из Наблуса;

• шейх Хасан Юсеф (мой отец);

• Махмуд Муслех из Рамаллы;

• Джамиль Хамами из Иерусалима;

• Айман Абу Таха из Газы.

Участники этой встречи наконец-то созрели для борьбы. Они согласились начать с простых актов гражданского неповиновения — с забрасывания камнями и сжигания шин. Цель состояла в том, чтобы пробудить, объединить и мобилизовать палестинский народ и заставить его осознать потребность в независимости под знаменем Аллаха и ислама{1}.

Так родился ХАМАС.

Так мой отец поднялся сразу на несколько ступенек к вершине лестницы ислама.

Глава четвертая

Град камней

1987–1989

ХАМАСу нужен был повод — причем любой, — который мог бы послужить оправданием для восстания. Этот повод появился в начале декабря 1987 года, хотя и в форме трагического недоразумения.

В Газе зарезали израильского агента по продаже изделий из пластика по имени Шломо Сакаль. Несколько дней спустя в Газе в результате обычного дорожно-транспортного происшествия погибли четыре человека из лагеря беженцев Джебалия. Однако быстро разлетелся слух, что их убили израильтяне в отместку за убийство Сакаля. В Джебалии вспыхнули беспорядки. Семнадцатилетний подросток швырнул коктейль Молотова в израильских солдат и был ими застрелен. В Газе и на Западном берегу все жители вышли на улицы. ХАМАС подхватил инициативу, принявшись разжигать беспорядки, которые стали новым стилем ведения боевых действий в Израиле. Дети забросали камнями израильские танки, и через несколько дней их фотографии появились на обложках журналов по всему миру.

Началась Первая интифада, и дело палестинцев стало мировой новостью номер один. На кладбище, служившем нам игровой площадкой, тоже все изменилось. С каждым днем стали привозить гораздо больше тел, чем раньше. Гнев и ярость шли рука об руку с горем. Толпы палестинцев начали забрасывать камнями машины евреев, которым приходилось проезжать мимо кладбища, чтобы добраться до расположенного в миле от нас израильского поселения. Вооруженные до зубов израильские поселенцы убивали всех без разбора. А когда в проблемные районы прибыла Армия обороны Израиля (ЦАХАЛ), стрельбы, ранений, убийств стало еще больше.

Наш дом оказался в самом центре всего этого хаоса. Баки для воды на нашей крыше много раз пробивались израильскими пулями. Мертвые тела, которые приносили на наше кладбище фидаины, или борцы за свободу, скрывавшие лица масками, принадлежали не только старикам. Иногда я видел окровавленные трупы на носилках — даже не омытые и не завернутые в простыни. Каждого мученика хоронили сразу — чтобы никто не смог забрать тело, вырезать органы и вернуть семье труп, набитый тряпьем.

В то время было так много насилия, что мне даже становилось скучно в те редкие моменты, когда все затихало. В конце концов мы с друзьями тоже начали бросать камни, внося свой вклад в общее буйство, — из желания заслужить уважение в глазах бойцов сопротивления. С кладбища, расположенного на вершине высокого холма, мы разглядывали израильское поселение, окруженное высоким забором и сторожевыми вышками. Я размышлял о пятистах местных жителях, разъезжавших на новеньких, часто бронированных автомобилях. Они возили с собой оружие и, казалось, были вольны стрелять в кого пожелают. Десятилетнему ребенку они казались пришельцами с другой планеты.

Однажды вечером, незадолго до вечерней молитвы, мы с друзьями спрятались у дороги и стали ждать. Мы решили закидать камнями автобус поселенцев, поскольку в эту мишень попасть было легче, чем в легковой автомобиль. Мы знали, что автобус проходит каждый день в одно и то же время. Пока мы ждали, из громкоговорителей доносились знакомые слова имама: «Хаййя ‘аля с-салях [Поспешите на молитву]».

Когда мы наконец услышали низкий рокот дизельного двигателя, каждый из нас взял по два камня. Хотя мы сидели, затаившись, и не могли видеть дорогу, по звуку было точно понятно, где проезжает автобус. В нужный момент мы одновременно вскочили и пустили в ход наши «боеприпасы». Характерный стук камня о металл убедил нас, что по крайней мере несколько снарядов достигли цели.

Но это оказался не автобус. Мы увидели большую военную машину, набитую крайне озлобленными израильскими солдатами. Когда машина остановилась, мы мгновенно нырнули обратно в канаву, служившую нам укрытием. Мы не видели солдат, а они не могли видеть нас. Поэтому они просто стали палить наугад. Бесцельная стрельба продолжалась минуты две, в течение которых мы, низко пригибаясь, быстро скрылись в близлежащей мечети.

Молитва уже началась, но я не думаю, что кто-то был всерьез сосредоточен на том, что говорил имам. Все прислушивались к треску автоматов снаружи и гадали, что происходит. Мы с друзьями проскользнули в последний ряд, надеясь, что никто этого не заметит. Но как только имам закончил молитву, все бросили на нас сердитые взгляды.

Через несколько секунд перед мечетью стали с визгом тормозов останавливаться автомобили Армии обороны Израиля. Солдаты ворвались в помещение, выгнали нас наружу и, приказав лечь лицом вниз на землю, стали проверять документы. Я вышел последним, испытывая ужас оттого, что солдаты могут узнать, что во всех этих неприятностях виноват я. Мне казалось, что они наверняка забьют меня до смерти. Но никто не обратил на меня никакого внимания. Возможно, они решили, что у такого дохляка, как я, не хватило бы наглости бросать камни в машину ЦАХАЛа. Какова бы ни была причина, я был просто рад, что они целились не в меня. Допрос продолжался несколько часов, и я понимал, что многие из присутствовавших чрезвычайно на меня злятся. Конечно, они не знали точно, в чем я виноват, но не могло быть никаких сомнений в том, что этот рейд был устроен из-за меня. Но мне было все равно. На самом деле, я даже испытывал воодушевление. Мы с друзьями бросили вызов мощной израильской армии и вышли из переделки невредимыми. Всплеск адреналина сделал нас смелее.

На другой день мы с другом спрятались снова, на этот раз еще ближе к дороге. Когда подъехала машина поселенцев, я поднялся и бросил камень изо всех своих детских сил. Камень влетел в лобовое стекло со звуком, похожим на взрыв гранаты. Стекло выдержало удар, однако по лицу водителя я понял, что он очень испугался. Проехав еще ярдов сорок, водитель нажал на тормоза, после чего дал задний ход.

Я забежал на кладбище. Водитель последовал за мной, но остался снаружи, положив винтовку М16 на забор и принявшись осматривать могилы. Мой друг убежал в другую сторону, оставив меня наедине с разъяренным и вооруженным израильским поселенцем.

Я замер на земле между могилами, понимая, что водитель просто ждет, когда я подниму голову и меня станет видно из-за низких надгробий. Наконец напряжение достигло такой силы, что я больше не мог оставаться на месте. Я вскочил и побежал так резво и быстро, как только мог. К счастью, уже начинало темнеть, и израильтянин, кажется, боялся заходить на кладбище.

Но не успел я отбежать далеко, как почувствовал, что земля ушла из-под ног. В одно мгновение я оказался на дне могилы, вырытой для нового покойника. Что, если я так в ней и останусь? От этой мысли мне стало не по себе. Израильтянин продолжал поливать кладбище пулями. В могилу посыпался дождь из каменных осколков.

Я корчился на дне ямы, не в силах пошевелиться. Примерно через полчаса, услышав чьи-то разговоры, я понял, что стрелявший ушел и теперь можно вылезать.

Несколько дней спустя, когда я шел по дороге, мимо проехала та же машина. Теперь в ней сидело двое парней, но водитель был тот же. Он узнал меня и быстро выскочил из машины. Я снова попытался убежать, но в этот раз мне не повезло. Он поймал меня, сильно ударил по лицу и потащил обратно к машине. Ни один из парней не произнес ни слова, пока мы ехали к поселению. Оба парня, казалось, нервничали и, сжимая в руках оружие, оборачивались время от времени и смотрели на меня, сидевшего на заднем сиденье. Я не был террористом, я был всего лишь испуганным маленьким ребенком. Но они вели себя будто охотники, добывшие тигра.

Солдат у ворот проверил права у водителя и махнул рукой, разрешая ему проехать. Почему он не задался вопросом, с какой стати с этими парнями прибыл маленький палестинский ребенок? Я знал, что должен бояться, — я и в самом деле испугался, — но не мог заставить себя не оглядываться по сторонам. Я никогда еще не бывал внутри израильского поселения. Здесь было очень красиво: чистые улицы, бассейны, великолепный вид на долину с вершины горы.

Водитель отвез меня на военную базу ЦАХАЛа внутри поселения, где солдаты сняли с меня обувь и заставили сесть на землю. Я думал, меня пристрелят и бросят тело где-нибудь в поле.

Но когда начало темнеть, они приказали мне идти домой.

— Но я не знаю, как дойти до дома, — возразил я.

— Иди, или я застрелю тебя, — сказал один из них.

— Вы не могли бы отдать мне ботинки? Пожалуйста.

— Нет. Просто иди. А в следующий раз, когда тебе придет в голову бросать камни, я тебя убью.

Мой дом находился более чем в миле отсюда. Я прошел весь обратный путь в носках, стиснув зубы, когда камни и гравий впивались в мои ступни. Как только мать увидела меня, бредущего по тротуару, она подбежала и обняла так крепко, что я едва смог дышать. Ей сказали, что меня похитили израильские поселенцы, и она боялась, что меня убьют. Она причитала и бранила меня за то, что я такой глупый, но не переставала целовать в макушку и крепко прижимать к груди.

Казалось бы, стоило усвоить урок, но тогда я был неразумным маленьким ребенком. Мне не терпелось рассказать своим трусоватым друзьям о своем героическом приключении. К 1989 году для израильских солдат стало обычным делом вышибать нашу дверь и врываться в дом. Они постоянно искали кого-то, кто бросал в них камни и якобы убегал через наш задний двор. Солдаты всегда были вооружены до зубов, и я никак не мог понять, почему их так тревожат какие-то камни.

Поскольку Израиль контролировал все границы, во время Первой интифады палестинцам было почти невозможно достать оружие. Я не помню, чтобы видел в то время хотя бы одного вооруженного палестинца, — в ход шли только камни и бутылки с зажигательной смесью. С другой стороны, мы все время слышали рассказы о том, как ЦАХАЛ стрелял по безоружным толпам или полиция избивала людей дубинками. В новостях сообщали, что до тридцати тысяч палестинских детей получили настолько серьезные ранения, что им потребовалась медицинская помощь. Я воспринимал это как какую-то фантасмагорию.

Однажды отец вернулся домой особенно поздно. Я сидел у окна с урчащим от голода животом и наблюдал, как поворачивает из-за угла его маленькая машина. Мама уговаривала меня поесть с младшими детьми, но я отказался, решив дождаться отца. Наконец я услышал шум старого двигателя и крикнул, что папа дома. Мама немедленно принялась расставлять на столе дымящиеся тарелки.

— Простите за опоздание, — сказал отец. — Пришлось съездить за город, я должен был решить спор между двумя семьями. Почему вы не поели?

Он быстро переоделся, вымыл руки и подошел к столу.

— Умираю с голоду, — сказал он с улыбкой. — Целый день ничего не ел.

В этом не было ничего необычного, ведь он почти никогда не позволял себе есть вне дома. Восхитительный аромат маминых фаршированных кабачков возбуждал аппетит.

Как только мы устроились и приступили к трапезе, я ощутил прилив восхищения своим отцом. Я видел усталость на его лице, но все же знал, как сильно ему нравилось то, чем он занимался. Степень его сострадания к людям, которым он служил, могла сравниться лишь с его преданностью Аллаху. Наблюдая, как он беседует с матерью, а также с моими братьями и сестрами, я думал, насколько он отличается от большинства мужчин-мусульман. Он никогда не считал зазорным помогать матери по дому или заботиться о нас, своих детях. Каждый вечер он даже сам стирал свои носки в раковине — просто чтобы не нагружать лишней работой маму. Это было неслыханно для культуры, в которой женщины считают за честь мыть ноги мужьям после долгого рабочего дня.

Мы обходили стол, и каждый из нас по очереди рассказывал отцу, чему научился в школе и чем занимался в свободное время. Поскольку я был старшим, я позволил малышам говорить первыми. Но как только настала моя очередь, меня прервал стук в заднюю дверь. Кто мог явиться в гости в такое время? А вдруг у кого-то случилось что-то очень плохое и он пришел просить о помощи?

Я подбежал к двери и открыл маленькое оконце, служившее глазком. По ту сторону стоял незнакомый мне мужчина.

— Абук мавджуд? — спросил он на беглом арабском, что означало: «Твой отец здесь?»

Мужчина был одет как араб, но что-то в нем казалось неправильным.

— Да, здесь, — ответил я. — Сейчас позову.

Дверь открывать я не стал.

За моей спиной уже стоял отец. Он открыл дверь, и в наш дом вошли несколько израильских солдат. Мама быстро накинула на голову шарф. Ходить простоволосой перед семьей — это нормально, но ни в коем случае не при посторонних.

— Вы шейх Хасан? — спросил незнакомец.

— Да, — ответил отец, — я шейх Хасан.

— Капитан Шай, — представился мужчина и пожал отцу руку. — Как ваши дела? — вежливо спросил он. — Все ли в порядке? Мы из Армии обороны Израиля и хотели бы, чтобы вы прошли с нами на пять минут.

Что им понадобилось от отца? Я вглядывался в лицо капитана, пытаясь прочесть его мысли. Отец ласково улыбнулся капитану — без всякого намека на подозрение или гнев.

— Хорошо, я пойду с вами, — согласился он, после чего кивнул матери и направился к двери.

— Жди дома. Твой отец скоро вернется, — сказал мне израильский военный.

Я вышел за ними на улицу и оглядел окрестности в поисках других солдат. Но их не было. Тогда я сел на ступеньки крыльца и стал ждать возвращения отца. Прошло десять минут. Час. Два часа. Его все еще не было.

Никогда прежде нам не доводилось проводить ночь без него. Несмотря на его постоянную занятость, вечером он всегда возвращался домой. Каждое утро он будил нас на утреннюю молитву, и именно он каждый день отводил нас в школу. Что мы будем делать, если он не придет сегодня домой?

Когда я вошел в дом, сестра Тасним спала на диване с мокрыми от слез щеками. Мама пыталась занять себя чем-нибудь на кухне, но по мере того, как тянулись часы, она становилась все более расстроенной и тревожной.

На следующий день мы отправились в Красный Крест, желая что-либо разузнать об исчезновении отца. Человек за стойкой сказал, что его определенно арестовали, но если так, то ЦАХАЛ предоставит Красному Кресту сведения об этом только через восемнадцать дней.

Мы вернулись домой, морально подготовившись к двум с половиной неделям ожидания. За все это время ничего нового мы не узнали. Как только истекли восемнадцать дней, я вернулся в Красный Крест, чтобы спросить, что им стало известно. Мне ответили, что никакой новой информации нет.

— Но вы же сказали — восемнадцать дней! — воскликнул я, изо всех сил сдерживая слезы. — Просто скажите, где мой отец?

— Сынок, иди домой, — ответил мужчина. — Подойди еще раз на следующей неделе.

Я действительно возвращался, снова и снова в течение сорока дней, и всякий раз получал один и тот же ответ: «Новой информации нет. Приходите на следующей неделе». Это было очень необычно. В большинстве случаев семьи палестинских заключенных узнавали, где содержат их близкого человека, в течение двух недель после задержания.

Когда кого-нибудь из заключенных освобождали, мы обязательно расспрашивали его, не видел ли он нашего отца. Все слышали, что его арестовали, но ничего сверх того. Ничего не знал даже его адвокат, поскольку ему не разрешили его навестить.

И только потом мы узнали, что его доставили в «Маскобийю», израильский центр временного содержания, где пытали и допрашивали. Шин-Бет, служба внутренней безопасности Израиля, знала, что мой отец входил в высшее руководство ХАМАСа, и предполагала, что ему известно все, что происходит или планируется. Израильтяне были полны решимости вытянуть из него все.

Много лет спустя отец рассказал мне, что с ним происходило в то время. В течение нескольких дней его, закованного в наручники, держали подвешенным к потолку. Его били током, пока он не терял сознание. Потом его подсадили к коллаборантам-стукачам, так называемым «пташкам», надеясь, что он все им расскажет. Когда и это не помогло, его снова начали бить. Но мой отец был сильным. Он хранил молчание, так и не предоставив израильтянам никакой информации, которая могла бы навредить ХАМАСу или его палестинским братьям.

Глава пятая

Выживание

1989–1990

Израильтяне думали, что если они захватят в плен кого-нибудь из лидеров ХАМАСа, то все наладится. Но за то время, пока отец сидел в тюрьме, интифада стала только более жестокой. К концу 1989 года Аммар Абу Сархан из Рамаллы стал свидетелем стольких смертей палестинцев, что уже не мог этого вынести. Не имея огнестрельного оружия, он схватил кухонный нож и зарезал троих израильтян, фактически запустив цепную реакцию. Этот инцидент ознаменовал начало значительной эскалации насилия.

Сархан стал героем для тех палестинцев, которые потеряли друзей или родных, чьи земли были захвачены или у которых имелись другие причины для мести. Они не были убежденными террористами. Это были простые люди, у которых не осталось ни надежды, ни выбора. По сути, их загнали в угол. У них больше не было ничего, и им стало нечего терять. Их не волновало ни мнение мировой общественности, ни даже собственная жизнь.

В те дни для нас, детей, настоящей проблемой стало посещение школы. Очень часто, выходя из нее, я видел, как по улицам разъезжают израильские джипы. Солдаты в них в громкоговорители объявляли о наступлении комендантского часа. Это не было похоже на комендантские часы в американских городах, когда власти разыскивают родителей подростков, пойманных за рулем после 11 часов вечера. В Палестине, если бы вы по какой-либо причине оказались на улице после наступления комендантского часа, вас бы расстреляли. Без предупреждения, без попытки ареста. Просто застрелили бы, и все.

Когда объявили комендантский час в первый раз, я был в школе и не знал, что теперь делать. Мне предстояло пройти четыре мили пешком, и я понимал, что ни за что не успею домой вовремя. Улицы быстро пустели, и мне стало страшно. Я не мог оставаться на месте, и, несмотря на то что был всего лишь ребенком, пытавшимся вернуться домой из школы, я знал, что, если попадусь на глаза израильским солдатам, они меня застрелят. Как застрелили уже многих других палестинских детей.

Я стал перебегать от дома к дому, пробираясь через задние дворы и прячась в кустах. Я изо всех сил старался избегать лающих собак и людей с автоматами, и когда повернул наконец за угол и вышел на свою улицу, то испытал безмерное облегчение, увидев, что братья и сестры тоже благополучно добрались домой.

Однако комендантские часы были лишь одним из многих новшеств, с которыми мы столкнулись в интифаду. Часто бывало так, что в школе появлялся человек в маске и говорил, что объявлена забастовка и теперь всем следует разойтись по домам. Забастовки, организуемые одной из палестинских группировок, были направлены на то, чтобы Израиль собирал как можно меньше налога с продаж, которым правительство обложило владельцев магазинов. Если магазины не открывались, владельцы могли платить меньше налогов. Но и израильтяне были далеко не дураки. Они начали арестовывать владельцев магазинов за уклонение от уплаты налогов.

Ну и кто в результате больше страдал от забастовок?

Вдобавок ко всему различные отряды сопротивления непрерывно боролись друг с другом за власть и влияние. Они были похожи на детей, дерущихся из-за футбольного мяча. Тем не менее ХАМАС неуклонно набирал силу и в какой-то момент стал представлять угрозу доминированию Организации освобождения Палестины (ООП). ***

ООП была основана в 1964 году, чтобы представлять интересы палестинского народа. В нее вошли три крупнейшие организации: ФАТХ, левонационалистическая группировка; коммунистическая организация «Народный фронт освобождения Палестины» (НФОП); «Демократический фронт освобождения Палестины» (ДФОП) — еще одна группировка, в основе которой лежала марксистско-ленинская идеология.

ООП потребовала, чтобы Израиль вернул все земли, принадлежавшие палестинцам до 1948 года, и предоставил Палестине право на самоопределение. С этой целью ООП развернула глобальную пиар-кампанию, положила начало партизанской войне и стала организовывать теракты — сначала в соседней Иордании, затем в Ливане и Тунисе.

В отличие от ХАМАСа и «Исламского джихада», ООП никогда не была исламистской организацией. Ее группировки состояли из националистов, далеко не все из которых соблюдали правила ислама. Многие даже не верили в Бога. Еще будучи мальчишкой, я считал ООП коррумпированной и пекущейся только о своих интересах. Ее главари заставляли людей — часто это были всего лишь подростки — совершать один или два громких теракта в год, чтобы оправдать сбор средств на борьбу с Израилем. Молодые фидаины были не более чем топливом для разжигания гнева и ненависти, а также гарантией того, что пожертвования продолжат поступать на личные банковские счета лидеров ООП{2}.

Поначалу в Первую интифаду идеологические разногласия удерживали ХАМАС и ООП на совершенно разных позициях. ХАМАС в значительной степени воодушевлялся религиозным пылом и идеями джихада, в то время как ООП руководствовалась национализмом и идеологией власти. Когда ХАМАС объявлял забастовку и угрожал сжечь все открытые магазины, лидеры ООП, сидевшие через улицу, предупреждали, что будут сжигать тех, кто закроется.

Однако обе группы объединяла ненависть к тому, что они называли «сионистским территориальным образованием». Наконец две организации договорились, что ХАМАС будет наносить свои удары девятого числа каждого месяца, а ФАТХ (как крупнейшая фракция ООП) — первого. Теперь, когда объявляли забастовку, останавливалось все: занятия в школах, торговля, автомобильное движение. Никто не работал, не торговал и не учился.

Деятельность всего Западного берега замирала. Люди в масках проводили демонстрации, жгли шины, разрисовывали стены граффити и заставляли предприятия закрываться. При этом кто угодно мог надеть лыжную маску и говорить, что он из ООП. На деле никто никогда не знал, кто скрывается под маской. Каждый руководствовался личными интересами и чувством мести. Постепенно нарастал хаос.

Разумеется, Израиль воспользовался этой неразберихой. Поскольку бойцом интифады мог стать кто угодно, сотрудники израильских сил безопасности надевали маски и проникали на демонстрации. Они могли входить в любой палестинский город средь бела дня, переодевшись в фидаинов, и проводить впечатляющие операции. Так как никто не знал точно, кто именно закрыл лицо маской, то люди, как правило, выполняли все, что от них требовали, — из страха быть избитыми, потерять в пожаре свой бизнес или быть обвиненным в произраильском коллаборационизме, что часто приводило к повешению.

Довольно скоро хаос и неразбериха достигли такого уровня, что все происходящее стало напоминать какой-то абсурд. Несколько раз, когда дело близилось к экзаменам, мы с одноклассниками уговаривали учеников постарше прийти в школу в масках и сказать, что началась забастовка. Нам это казалось забавным.

Короче говоря, мы становились злейшими врагами самим себе.

Те годы для нашей семьи выдались особенно тяжелыми. Отец по-прежнему сидел в тюрьме, а из-за нескончаемой череды забастовок мы, дети, почти год не ходили в школу. Мои дяди, религиозные деятели, и все прочие вокруг, казалось, решили, что их главная задача — воспитывать меня. Поскольку я был первенцем шейха Хасана Юсефа, ко мне предъявляли невероятно высокие требования. И когда я не оправдывал ожиданий, меня били. Что бы я ни делал — даже если ходил в мечеть по пять раз на дню, — этого никогда не бывало достаточно, чтобы заслужить одобрение.

Как-то раз я стал бегать по мечети, просто разыгравшись с другом, и за мной погнался имам. Он поймал меня, поднял над головой и бросил. Я упал на спину — у меня перехватило дыхание, мне показалось, что я сейчас умру. Потом он продолжил бить меня кулаками и пинать ногами. Почему? Ведь я не совершил ничего такого, чего бы не делали другие дети. Но поскольку я был сыном Хасана Юсефа, от меня ожидали, что я буду вести себя по-особенному.

Я дружил с мальчиком, чей отец был религиозным лидером и большой шишкой в ХАМАСе. Этот человек постоянно призывал людей бросать камни. Но одно дело, когда стреляли в чужих детей, забрасывающих поселенцев камнями, и совсем иное, если речь заходила о его собственном сыне. Узнав однажды, что мы тоже бросали камни, он позвал нас к себе. Мы подумали, что он хочет с нами поговорить. Но он вырвал электрический шнур из обогревателя и принялся сильно, до крови, хлестать нас. Он запретил сыну дружить со мной — чтобы спасти, по его словам, — но сделал этим только хуже: в конце концов мой друг ушел из дома, ненавидя отца больше, чем дьявола.

Кроме попыток держать меня в узде, пока отец сидел в тюрьме, нашей семье больше никто ничем не помогал. С его арестом мы потеряли дополнительный доход, который он зарабатывал учителем в христианской школе. Школа пообещала сохранить за ним рабочее место до его освобождения, но в тот момент мы остались без денег даже на самое необходимое.

Поскольку отец был единственным в семье, у кого имелись водительские права, мы не могли пользоваться нашей машиной. Матери приходилось преодолевать большое расстояние пешком, чтобы добираться до рынка, и я часто ходил с ней, помогая нести пакеты. Я думаю, стыд терзал нас даже больше, чем нужда. Когда мы шли по рынку, я проползал под тележками и подбирал мятые, гниющие продукты, упавшие на землю. Мать договорилась о более низкой цене на эти неаппетитные, никому не нужные овощи, объяснив продавцам, что мы якобы покупаем их на корм скоту. Она и по сей день договаривается обо всем сама, поскольку отец сидел в тюрьме тринадцать раз — больше, чем любой другой лидер ХАМАСа. (Он сидит в тюрьме даже сейчас, когда я пишу эти строки.)

Возможно, нам не помогали потому, что все были убеждены, что у нашей семьи нет проблем с деньгами. В конце концов, отец был выдающимся религиозным и политическим деятелем. Люди, безусловно, верили, что нам помогают наши многочисленные родственники. Да и сам Аллах никогда не позволит нам пропасть. Однако дяди игнорировали нас. А Аллах никак себя не проявлял. Так что матери приходилось самой заботиться обо всех семерых детях (самый младший брат Мухаммед появился на свет в 1987 году).

И вот, когда положение сделалось совершенно отчаянным, мама попросила у друга отца взаймы — не для того, чтобы пройтись по магазинам и купить себе одежду и косметику, а чтобы кормить своих детей хотя бы раз в день. Но этот человек ей отказал. И даже более того — вместо того чтобы помочь нам, он поведал своим друзьям-мусульманам, что моя мать приходила к нему просить денег.

— Но она получает зарплату от правительства Иордании, — ответили они с осуждением. — Почему она просит больше? Неужели эта женщина решила разбогатеть, пользуясь тем, что ее муж сидит в тюрьме?

Больше мать никогда никого ни о чем не просила.

— Мусаб, — сказала она мне однажды, — а что, если я приготовлю пахлаву или какие-нибудь другие сладости, а ты пойдешь и продашь их рабочим на стройке?

Я ответил, что буду рад сделать все возможное, чтобы помочь семье. С этого дня я стал ежедневно переодеваться после школы, наполнять поднос маминой выпечкой и выходить из дома, чтобы продать столько, сколько смогу. Вначале я стеснялся, но в конце концов стал смело подходить к каждому рабочему и просить купить у меня что-нибудь.

Однажды зимним днем я, как обычно, вышел продавать нашу выпечку. Но когда добрался до стройки, обнаружил, что она пуста. В тот день никто не вышел на работу, поскольку было очень холодно. У меня замерзли руки, начался дождь. Держа покрытый полиэтиленом поднос над головой вместо зонта, я заметил машину, припаркованную на обочине, внутри которой сидело несколько мужчин. Увидев меня, водитель открыл окно и высунулся наружу.

— Эй, парень, что там у тебя?

— Пахлава, — ответил я и подошел к машине.

Заглянув внутрь, я испытал шок, увидев дядю Ибрахима. Его друзья впали в не меньшее изумление, увидев, как племянник Ибрахима чуть ли не просит милостыню в холодный дождливый день. Мне стало стыдно, что я поставил дядю в такое неловкое положение. Я не знал, что сказать. Как не знали и они.

Дядя купил всю пахлаву, а мне велел возвращаться домой, добавив, что зайдет позже. Когда он появился в нашем доме, его колотило от ярости. Я не слышал, что он выговаривал матери, но после того, как он ушел, она долго плакала. На следующий день я пришел из школы, переоделся и сказал маме, что готов идти продавать выпечку.

— Я больше не хочу, чтобы ты продавал пахлаву, — ответила она.

— Но у меня с каждым днем получается все лучше! Я уже хорошо научился, поверь.

На глаза матери навернулись слезы. Больше с подносом я никуда не ходил.

Я обозлился. Я не понимал, почему соседи и родственники не хотят нам помогать. И вдобавок ко всему у них хватало наглости осуждать нас за то, что мы пытались помочь себе сами! Я задавался вопросом, не состояла ли истинная причина в том, что они сами боялись попасть в беду, протянув руку помощи нашей семье? А вдруг израильтяне подумают, что они помогают террористам? Но мы же не террористы! Как и наш отец.

К сожалению, оказалось, что это ненадолго.

Глава шестая

Возвращение героя

1990

Когда отца наконец освободили, к нашей семье вдруг стали относиться почти как к королевской — и это после того, как избегали нас в течение полутора лет. Герой вернулся домой. Я перестал быть белой вороной, и теперь во мне все видели очевидного наследника. Братья стали принцами, сестры принцессами, а наша мать — королевой. Никто больше не осмеливался судить нас.

Отец вернулся на работу в христианскую школу в дополнение к своей должности в мечети. Теперь, бывая дома, отец старался как можно больше помогать маме. Это облегчило нагрузку, которая ложилась на нас, детей. Разумеется, мы не разбогатели, но теперь у нас стало хотя бы хватать денег на приличную еду и даже на какой-нибудь приз победителю в игре «Звездочки». Если мы и были богаты, то лишь почетом и уважением. Но лучше всего было то, что теперь с нами жил отец. Большего и желать было невозможно.

Жизнь быстро вошла в нормальное русло. Конечно, нормальное — понятие относительное. Мы по-прежнему проживали в условиях израильской оккупации. А на улицах каждый день кого-нибудь убивали. Наш дом все еще стоял возле дороги, которая вела на кладбище, с избытком засеваемое окровавленными трупами. У отца остались ужасные воспоминания об израильской тюрьме, в которой он провел восемнадцать месяцев в качестве подозреваемого в терроризме. А оккупированные территории постепенно превращались в настоящие джунгли беззакония.

Единственное законодательство, которое уважают мусульмане, — это исламское право, определяемое фетвами или религиозными постановлениями по определенной теме. Фетвы нужны, чтобы помогать мусульманам строить повседневную жизнь в соответствии с Кораном, но поскольку не существует какого-либо центрального объединяющего законодательного органа, то по одному и тому же вопросу разные шейхи часто издают разные фетвы. В результате каждый живет по своему набору правил — у кого-то он более строгий, у кого-то менее.

Однажды днем я играл в доме с друзьями, как вдруг мы услышали крики снаружи. Стоит заметить, что крики и драки в нашем мире не были чем-то необычным, но когда мы выбежали на улицу, то увидели нашего соседа Абу Салима, размахивавшего большим ножом. Он пытался убить собственного двоюродного брата, который изо всех сил уворачивался от рассекавшего воздух блестящего лезвия. Весь район старался остановить Абу Салима, но это было не так-то просто. Мало того что он был огромен, он еще и работал мясником. Однажды я видел, как он забил быка у себя на заднем дворе и его с ног до головы залило липкой, дымящейся кровью. Эта картина не выходила у меня из головы, пока я наблюдал, как Салим бегает с ножом за двоюродным братом.

«Да, — подумал я, — мы в самом деле словно в джунглях».

Мы не могли вызвать ни полицию, ни других представителей власти. Что нам оставалось делать, кроме как наблюдать? К счастью, родственник Салима сумел убежать и где-то спрятаться.

Вечером вернулся отец, и мы рассказали ему о случившемся. Рост отца всего пять футов семь дюймов[11], и его вид нельзя назвать устрашающим. Но он постучал в соседскую дверь и спросил:

— Абу Салим, что происходит? Я слышал, сегодня была драка.

В ответ Абу Салим стал как заведенный твердить о желании убить двоюродного брата.

— Ты же знаешь, мы живем под оккупацией, — сказал отец, — и у нас нет времени на всякие глупости. Ты должен сесть и извиниться перед братом, а он должен извиниться перед тобой. Я не хочу, чтобы такое среди нас повторялось.

Как все соседи, Абу Салим уважал моего отца. Он верил в его мудрость даже в таких вопросах, как этот. Он согласился помириться с родственником, после чего присоединился к отцу на встрече с другими мужчинами района.

— Вот какая ситуация, — тихо сказал отец. — У нас здесь нет никаких властей, и положение ухудшается с каждым днем. Мы не можем продолжать воевать друг с другом, проливая кровь своих соседей. Мы сражаемся на улицах, сражаемся в домах, сражаемся в мечетях. Но всему есть предел. Хотя бы раз в неделю нам придется садиться и пытаться решать проблемы как люди. У нас нет полиции, а значит, не должно быть убийств. У нас полно проблем поважнее. Я хочу, чтобы вы сплотились. Я хочу, чтобы вы помогали друг другу. Мы должны стать похожими на единую семью.

Мужчины признали предложение моего отца вполне разумным. Они решили встречаться каждый четверг по вечерам для обсуждения местных проблем и разрешения любых конфликтов, которые могли возникнуть между ними.

Как имам мечети, отец видел свою миссию в том, чтобы дарить людям надежду и помогать им. Кроме того, из всех знакомых он был ближе всех к государственной власти. В этом он стал похож на своего отца. Но теперь он также мог говорить от имени ХАМАСа, обладая авторитетом шейха. Шейх пользуется бóльшим уважением, чем имам, и скорее похож на генерала, чем на священника.

Отец вернулся домой три месяца назад, и с тех пор я старался проводить с ним как можно больше времени. Я стал председателем объединения исламского студенческого движения в нашей школе и хотел знать как можно больше об исламе и изучать Коран. Однажды вечером в четверг я спросил, можно ли присоединиться к нему на еженедельном районном собрании. Я сказал, что уже чувствую себя мужчиной и хотел бы, чтобы ко мне относились соответственно.

— Нет, — ответил отец, — ты останешься дома. Собрание для взрослых. Но я расскажу тебе потом, о чем там шла речь.

Я испытал разочарование, но и понял отца. Из моих друзей никому не разрешалось посещать еженедельные собрания. Но когда вернется отец, я, по крайней мере, буду знать, о чем там скажут.

Итак, он покинул дом на пару часов. И пока мама готовила вкусную рыбу на ужин, кто-то постучал в нашу заднюю дверь. Приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы выглянуть наружу, я увидел капитана Шая — того самого человека, который арестовал моего отца почти два года назад.

— Абук мавджуд?

— Нет, его здесь нет.

— Тогда открой дверь.

Я не знал, что еще делать, поэтому открыл дверь. Капитан Шай вел себя вежливо, как в тот раз, когда он пришел за моим отцом, но я чувствовал, что он мне не верит. Он спросил, можно ли осмотреть дом, и я понял, что у меня нет другого выбора, кроме как согласиться. Но как только военный начал обыскивать дом, переходя из комнаты в комнату, заглядывая во все шкафы и за двери, я пожалел, что никак не смогу предупредить отца. Тогда у нас еще не было сотовых телефонов. Но чем больше я думаю об этом, тем больше понимаю, что это не имело бы никакого значения. Отец все равно бы вернулся.

— Так, всем соблюдать тишину, — приказал капитан Шай отряду солдат, топтавшемуся снаружи.

Все попрятались за кустами и встали за стенами в ожидании отца. Терзаемый чувством беспомощности, я сел за стол и стал прислушиваться. Через некоторое время раздался громкий окрик:

— Стой, ни с места!

Затем послышались звуки шагов и мужские голоса. Мы понимали, что все это не к добру. Неужели отцу придется снова сесть в тюрьму?

Через несколько минут он проскользнул в дом, качая головой и виновато улыбаясь сразу всем.

— Меня снова забирают, — сказал он, целуя маму, а потом каждого из нас по очереди. — Я не знаю, сколько меня не будет. Ведите себя хорошо. Заботьтесь друг о друге.

Затем он надел куртку и ушел, так и не притронувшись к остывшей жареной рыбе.

И снова с нами стали обращаться как с беженцами — даже наши соседи, которых он пытался защитить от самих себя и друг от друга. Некоторые спрашивали об отце с притворным беспокойством, но мне было ясно, что на самом деле им все равно.

Мы знали, что отца содержат в израильской тюрьме, но никто не сказал нам, в какой именно. Мы потратили месяца три на его поиски по всем тюрьмам, пока наконец не услышали, что он сидит в специальном учреждении, в котором содержат только самых опасных преступников. «Почему?» — задумался я. ХАМАС не совершал никаких террористических актов. У отца даже нет оружия.

Как только мы узнали, где заключен отец, израильские власти разрешили нам навещать его раз в месяц по полчаса. К нему могли прийти только двое, поэтому мы, дети, ходили с мамой по очереди. Когда я увидел его в тюрьме в первый раз, меня поразило, что он отрастил длинную бороду и выглядел измученным. Но было приятно увидеть его даже таким. Он никогда не жаловался. Он только хотел знать, как дела у нас, и просил рассказывать о нашей жизни все до мельчайших подробностей.

Во время одного из свиданий он вручил мне пакетик конфет. Он объяснил, что заключенным дают по одной конфете через день, и, вместо того чтобы съедать, он собирал их, чтобы отдать нам. Мы стали бережно хранить конфетные обертки до того дня, когда его вновь выпустят на свободу.

И этот долгожданный день настал! Мы не ждали отца и, когда он вошел, немедленно прижались к нему, будто боясь, что он нам приснился. Весть о его возвращении разлетелась быстро, и в течение следующих нескольких часов люди толпились в нашем доме. Приветствовать его приходило так много людей, что мы мигом опустошили все баки для воды, стараясь напоить каждого. Я ощущал гордость, наблюдая, как восхищаются отцом и какое очевидное уважение испытывают к нему люди, однако в то же время злился. Где они были, пока отец страдал?

После того как все разошлись, отец сказал мне:

— Я тружусь не для них, не ради людской похвалы и не для того, чтобы они заботились обо мне и моей семье. Я тружусь ради Аллаха. И я знаю, что вы все платите такую же высокую цену, как я. Вы тоже слуги Аллаха, а значит, должны проявлять терпение.

Я понимал, что он хочет сказать, но и гадал, знает ли он, насколько все было плохо в его отсутствие?

Прямо во время разговора в заднюю дверь опять постучали. Израильтяне снова его арестовали.

Глава седьмая

Радикализм

1990–1992

В августе 1990 года, когда отец сидел в тюрьме в третий раз, Саддам Хусейн вторгся в Кувейт.

Палестинцы будто с ума посходили. Все радостно выбегали на улицы и высматривали ракеты, которые, несомненно, должны были обрушиться на Израиль. Наши братья наконец-то пришли нам на помощь! Они нанесут Израилю сильный удар, поразив его в самое сердце. Очень скоро оккупации придет конец.

В ожидании новой атаки с применением ядовитых газов — подобной той, в результате которой в 1988 году погибли пять тысяч курдов, — израильтяне раздали противогазы всем своим гражданам. Однако палестинцы получили только по одному противогазу на семью. Так что у нашей матери появилось средство защиты, а у нас семерых — нет. Проявляя творческий подход, мы стали делать себе маски самостоятельно. Еще мы купили полиамидные листы и приклеили их скотчем к окнам и дверям. Однако утром обнаружилось, что из-за влажности весь скотч отклеился.

Мы не отрываясь смотрели израильский телеканал и радовались каждому предупреждению о ракетной угрозе. Мы забирались на крышу, чтобы увидеть, как разрывы иракских «Скадов» осветят Тель-Авив. Но так ничего и не разглядели.

«Возможно, Эль-Бира — не лучшее место для таких наблюдений», — рассуждал я.

Я решил съездить к дяде Дауду в Аль-Джанию, с крыши дома которого можно было разглядеть все вплоть до Средиземного моря. Со мной поехал младший брат Сухейб. И вот мы увидели первую ракету! На самом деле это была просто полоска пламени, но все равно зрелище показалось нам потрясающим!

Когда мы услышали в новостях, что около сорока «Скадов» достигли Израиля, но при этом только двое израильтян погибли, мы были уверены, что правительство лжет. Но, как оказалось, это было правдой. Иракцы, переделавшие ракеты так, чтобы они могли летать на бóльшие расстояния, чем раньше, пожертвовали их мощностью и точностью.

Мы оставались в доме дяди Дауда, пока силы ООН не изгнали Саддама Хусейна обратно в Багдад. В тот момент я ощутил злость и горькое разочарование.

— Почему война закончилась? Вопрос с Израилем не решен. Мой отец так и сидит в израильской тюрьме. Иракцы должны продолжать обстрелы!

Не только я, все палестинцы были разочарованы. После десятилетий оккупации наконец-то была объявлена настоящая война, в ходе которой по Израилю были выпущены разрушительные ракеты. Однако ничего не изменилось. ***

После войны в Персидском заливе отца опять освободили, и мать сказала, что хочет продать золото из приданого, чтобы купить участок земли и получить ссуду на строительство частного дома. До этого момента мы снимали жилье, и всякий раз, когда отца арестовывали, домовладелец начинал обсчитывать нас, а также вел себя грубо и оскорбительно по отношению к нашей матери.

Отца тронуло, что мать была готова расстаться с такой ценностью, но одновременно его беспокоило, что его опять арестуют и он не сможет выплачивать кредит. Тем не менее они решили рискнуть, и в 1992 году мы построили дом, в котором моя семья живет до сих пор, — в городке Бетуния, недалеко от Рамаллы. В тот год мне исполнилось четырнадцать.

Жизнь в Бетунии показалась нам не такой суровой, как в Эль-Бире или Рамалле. Я посещал мечеть рядом с нашим новым домом и даже влился в джалсу — группу, поощрявшую нас к заучиванию Корана и изучению принципов, соблюдение которых, как утверждали ее руководители, приведет к созданию глобального исламского государства.

Через несколько месяцев после нашего переезда отца вновь арестовали. Зачастую ему даже не предъявляли никаких конкретных обвинений. Поскольку мы находились в условиях оккупации, законы о чрезвычайном положении позволяли израильскому правительству арестовывать людей за одно лишь подозрение в причастности к терроризму. Как религиозный (а значит, и политический) лидер, отец был для них легкой добычей.

Это даже как будто входило в привычку — хотя в то время мы еще не осознавали, что череда арестов, освобождений и повторных арестов будет продолжаться много лет, с каждым разом оказывая все большее давление на нашу семью. ХАМАС тем временем становился все более жестоким и агрессивным — его молодые члены требовали от руководства все большей решительности и активных действий.

— Израильтяне убивают наших детей! — кричали они. — Мы бросаем камни, а они стреляют в нас из автоматов. Мы находимся под оккупацией. Организация Объединенных Наций, все международное сообщество, каждый свободный человек мира признают наше право на борьбу. Сам Аллах, да будет прославлено его имя, требует того же. Так чего же мы ждем?

Большинство нападений в то время осуществляли одиночки, а не организации. Лидеры ХАМАСа не контролировали отдельных своих членов, у которых были собственные планы. Целью моего отца было освобождение ислама, и он верил, что борьба с Израилем приведет к ней. Но для новообращенных молодых людей борьба стала самоцелью, а не средством достижения чего-либо — то есть борьбой ради борьбы.

Каким бы опасным ни стал Западный берег, но Газа была еще опаснее. Из-за географического положения основное влияние на Газу оказывали фундаменталистские египетские «Братья-мусульмане». Чрезмерная скученность только усугубляла ситуацию. Газа была одним из самых густонаселенных жилых районов на земле. Фактически это был лагерь беженцев площадью сто тридцать девять квадратных миль, в котором проживало более миллиона человек.

Люди в Газе развешивали на стенах документы на недвижимость и ключи от дверей в качестве молчаливых свидетельств и ежедневных напоминаний о том, что когда-то и у них были дома и прекрасные земельные участки. Вся эта собственность стала военными трофеями Израиля. Газа стала идеальной средой для вербовки неофитов. Беженцы были хорошо мотивированы и готовы к действиям. Их притесняли не только израильтяне, но и палестинцы, с которыми они вроде как были единым народом, но считались гражданами второго сорта. По сути дела, они сами выглядели как захватчики, поскольку лагеря беженцев строились на землях их вчерашних соседей.

Большинство нетерпеливых молодых активистов ХАМАСа были выходцами из таких лагерей. В том числе Имад Акель. Младший из троих сыновей, Имад учился на фармацевта, когда, должно быть, решил, что с него хватит. Оскорбленный несправедливостью и переполненный разочарованием, Имад раздобыл пистолет, убил нескольких израильских солдат и завладел их оружием. Другие стали следовать его примеру. Действуя независимо, Имад создал небольшую военизированную ячейку и перебрался на Западный берег, где было больше объектов для террора и пространства для маневра. Из разговоров в городе я знал, что ХАМАС чрезвычайно гордился им несмотря на то, что Имад не подчинялся организации. Но при этом лидеры хотели, чтобы его деятельность воспринималась отдельно от прочей деятельности ХАМАСа. Поэтому они учредили военное крыло, назвали его «Бригадами Изз ад-Дин аль-Кассам» и поставили Имада ими командовать. Вскоре Имад превратился в самого разыскиваемого палестинца в Израиле.

Таким образом ХАМАС начал вооружаться. Поскольку огнестрельное оружие быстро заменило камни, граффити и бутылки с зажигательной смесью, у Израиля появилась проблема, с которой он никогда прежде не сталкивался. Одно дело — бороться с нападениями ООП с территорий Иордании, Ливана и Сирии, и совсем другое, когда атаки планируются и осуществляются внутри самого государства.

Глава восьмая

Раздувая пламя

1992–1994

13 декабря 1992 года пятеро членов «Изз ад-Дин аль-Кассам» недалеко от Тель-Авива похитили бойца израильской пограничной полиции МАГАВ по имени Нисим Толедано. Они потребовали от Израиля освободить шейха Ахмеда Ясина. Израиль отказался. Через два дня нашли мертвое тело Толедано, и Израиль приступил к жесткому подавлению ХАМАСа. Было немедленно арестовано более тысячи шестисот палестинцев. Затем Израиль решил тайно депортировать четыреста пятнадцать лидеров ХАМАСа, «Исламского джихада» и «Братьев-мусульман». Среди них был отец, все еще сидевший в тюрьме, и еще три моих дяди.

В то время мне было всего четырнадцать, и никто из нас не знал, что происходит. Однако новости постепенно просачивались, и через некоторое время мы смогли собрать воедино достаточно деталей, чтобы выяснить, что отец, скорее всего, оказался среди большой группы учителей, религиозных деятелей, инженеров и социальных работников, на которых надели наручники, завязали глаза и погрузили в автобусы. В течение нескольких часов после обнародования этого факта юристы и правозащитные организации стали подавать ходатайства. Движение автобусов было остановлено — в пять часов утра собрался Верховный суд Израиля для рассмотрения ходатайств. В течение следующих четырнадцати часов, пока длились дебаты, отца вместе с другими депортируемыми держали в автобусах. Повязки с глаз и наручники никто не снимал. Они сидели без еды. Без воды. Без возможности сходить в туалет. В конце концов суд поддержал правительство, и автобусы двинулись на север. Позже мы узнали, что мужчин отвезли на заснеженную заброшенную территорию на юге Ливана. Несмотря на то что стояла суровая зима, их бросили там без крова и провизии. Ни Израиль, ни Ливан не позволили гуманитарным организациям доставлять продовольствие и медикаменты. Бейрут отказался лечить больных и раненых в своих больницах.

18 декабря Совет Безопасности ООН принял резолюцию № 799, призывающую к «безопасному и немедленному возвращению» депортированных. Израиль выполнять ее отказался. Пока отец сидел в тюрьме, мы всегда могли навестить его, но, поскольку ливанская граница была закрыта, у нас не было возможности встретиться с ним в изгнании. Пару недель спустя, впервые после депортации отца, мы наконец увидели его по телевизору. Очевидно, члены ХАМАСа назначили его генеральным секретарем лагеря, вторым после Абд аль-Азиз ар-Рантиси, другого лидера ХАМАСа.

После этого мы каждый день смотрели новости, надеясь еще раз увидеть лицо отца. Время от времени его показывали — раздающим через мегафон указания депортированным. А когда наступила весна, ему даже удалось отправить нам письма и фотографии, сделанные репортерами и членами благотворительных организаций. В конце концов депортированные получили доступ к мобильным телефонам, и мы смогли разговаривать с ним по несколько минут каждую неделю.

В надежде вызвать сочувствие к депортированным на международном уровне СМИ начали брать интервью у членов их семей. Моя сестра Тасним вызвала слезы на глазах у жителей всего мира, когда закричала на камеру: «Баба! Баба! [Папа! Папа!]» И как-то так вышло, что нас стали считать представителями интересов всех остальных семей. Нас приглашали на каждую акцию протеста, включая бессрочную демонстрацию перед офисом премьер-министра Израиля в Иерусалиме. Отец сказал, что очень гордится нами, и мы на самом деле испытывали некоторое утешение от поддержки, которую получали от людей по всему миру — даже от израильских миротворцев. Примерно через полгода мы услышали в новостях, что сто одному депортированному будет разрешено вернуться домой. Как и другие семьи, мы отчаянно надеялись, что среди них окажется наш отец.

Но его не было.

На следующий день мы навестили героев, вернувшихся из Ливана, чтобы узнать от них хоть что-то об отце. Но они смогли лишь сообщить нам, что у него все хорошо и что он скоро будет дома. Прошло еще около трех месяцев, прежде чем Израиль позволил оставшимся депортированным вернуться домой. Мы невероятно этому обрадовались.

В назначенный день мы стояли у тюрьмы Рамаллы и с нетерпением ждали, когда освободят остальных. Сначала вышли десять человек. Потом двадцать. Отца с ними не было. Наконец, мимо прошел последний человек, и солдаты сказали, что на этом все. Никаких следов моего отца, ни слова о его местонахождении. Другие семьи с радостью ушли со своими близкими по домам, а мы остались стоять на улице одни посреди ночи, понятия не имея, что теперь делать. Домой мы вернулись обескураженные, расстроенные и очень встревоженные. Почему его не освободили вместе с остальными? Где он сейчас?

На следующий день позвонил адвокат отца и сообщил нам, что его и нескольких других депортированных вернули в тюрьму. Очевидно, сказал адвокат, депортация вышла для Израиля боком. За время изгнания и отец, и другие палестинские лидеры оказались во всех новостях, заслужив сочувствие по всему миру, поскольку их наказание было воспринято как чрезмерное и нарушающее права человека. Во всех арабских странах этих людей считали героями, и в новом качестве они стали куда более значимыми и влиятельными.

Депортация произвела и еще один непреднамеренный, но катастрофический эффект для Израиля. Изгнанники использовали свое пребывание за границей для установления невозможных прежде отношений между ХАМАСом и «Хезболлой» — главной исламской политической военизированной организацией в Ливане. Эта связь будет иметь самые серьезные исторические и геополитические последствия. Мой отец и другие лидеры ХАМАСа часто покидали лагерь тайком и встречались с главарями «Хезболлы» и «Братьев-мусульман», чего они никогда не смогли бы сделать на палестинских территориях.

Пока отец и его сподвижники находились в Ливане, наиболее радикально настроенные члены ХАМАСа по-прежнему гуляли на свободе, становясь все более безжалостными. И по мере того как эти радикализированные новые члены ХАМАСа занимали временные руководящие посты, увеличивался разрыв между ХАМАСом и ООП.

Примерно в то же время Израиль и Ясир Арафат провели секретные переговоры, итогом которых стали Соглашения «Осло» 1993 года[12]. Так, 9 сентября Арафат написал письмо премьер-министру Израиля Ицхаку Рабину, в котором официально признал «право Государства Израиль на существование на условиях мира и безопасности» и отказался от «использования терроризма и других актов насилия».

В ответ Рабин официально признал ООП «представителем палестинского народа», а президент Билл Клинтон снял запрет на контакты американцев с этой организацией. 13 сентября мир с изумлением увидел фотографию, на которой Арафат и Рабин пожимают друг другу руки в Белом доме. Проведенный в то время опрос показал, что подавляющее большинство палестинцев на Западном берегу и в секторе Газа поддержали условия Соглашений, также известных как «Соглашения о принципах». Этот документ привел к созданию Палестинской администрации (ПА); призвал к выводу израильских войск из Газы и Иерихона; предоставил автономию этим районам; открыл дверь для возвращения Арафата и ООП из изгнания в Тунисе.

Но мой отец был против Декларации. Он не доверял ни Израилю, ни ООП, а следовательно, не доверял и их варианту урегулирования конфликта. У других лидеров ХАМАСа, объяснил он, имелись свои причины выступать против, в том числе из-за возможного заключения мира! Мирное сосуществование двух народов означало бы конец ХАМАСа. С их точки зрения, организация не смогла бы процветать в условиях мира. В продолжении конфликта были заинтересованы и другие группы сопротивления. Трудно достичь мира там, где у стольких людей разные, не совпадающие друг с другом цели и интересы.

Таким образом, нападения продолжились:

• 24 сентября фидаин ХАМАСа зарезал израильтянина во фруктовом саду близ Басры.

• Две недели спустя «Народный фронт освобождения Палестины» и «Исламский джихад» взяли на себя ответственность за гибель двоих израильтян в Иудейской пустыне.

• Еще через две недели ХАМАС застрелил двух солдат ЦАХАЛа возле еврейского поселения в Газе.

Но ни одно из этих убийств не произвело такой шумихи в прессе, как массовое убийство в Хевроне в пятницу, 25 февраля 1994 года.

Прямо во время еврейского праздника Пурим, в священный для мусульман месяц Рамадан израильский врач американского происхождения по имени Барух Гольдштейн вошел в мечеть Аль-Харам Аль-Ибрахими в Хевроне, где, согласно местной традиции, похоронены Адам и Ева, Авраам и Сарра, Исаак и Ревекка, Иаков и Лия. Без предупреждения открыв огонь из винтовки, Гольдштейн убил двадцать девять молившихся там палестинцев и ранил более ста, прежде чем его забила до смерти разъяренная толпа.

Мы сидели и смотрели по телевизору, как из святого места один за другим выносят окровавленные трупы. Я был в ужасе. Все это происходило будто в замедленной съемке. В какой-то момент мое сердце заколотилось от такой злости, какой я никогда прежде не испытывал. В следующую минуту я оцепенел от горя. Потом внезапно пришел в ярость, после чего снова оцепенел. И в этом я не был одинок. Кажется, в ту минуту эмоции каждого человека на оккупированных территориях качались туда-сюда в каком-то бешеном ритме, высасывая из нас все силы.

Поскольку Гольдштейн был одет в израильскую военную форму, все палестинцы были убеждены, что этого человека послало или по меньшей мере прикрыло правительство в Иерусалиме. Для нас не было особой разницы между солдатами, готовыми стрелять, и сошедшими с ума поселенцами. Теперь даже ХАМАС заговорил с ужасающей решимостью. Теперь они могли думать лишь о мести за такое зверство.

6 апреля в Афуле заминированный автомобиль уничтожил автобус, убив восемь человек и ранив сорок четыре. ХАМАС заявил, что это была месть за Хеврон. В тот же день двое израильтян были застрелены и еще четверо ранены во время атаки ХАМАСа на автобусную остановку недалеко от Ашдода.

Неделю спустя был преодолен исторический порог ужаса, когда израильтяне ощутили все последствия первого официально признанного взрыва, совершенного террористом-смертником. Утром в среду, 13 апреля 1994 года, в тот же день, когда моего отца выпустили наконец из тюрьмы после его депортации в Ливан, двадцатиоднолетний Аммар Салах Диаб аль-Амарна пришел на автобусную станцию в Хадере, расположенную между Хайфой и Тель-Авивом. На нем была сумка со скобяными изделиями и четырьмя с лишним фунтами самодельной взрывчатки на основе пероксида ацетона. В 9:30 он сел в автобус до Тель-Авива. Десять минут спустя, когда автобус начал отъезжать от станции, он поставил сумку на пол и взорвал ее.

Содержимое разлетевшегося заряда прошило пассажиров автобуса, убив шестерых и ранив тридцать человек. Еще одна самодельная бомба взорвалась, когда прибыли спасатели. Это было «второе нападение в серии из пяти» в качестве мести за Хеврон, как было позже объявлено в брошюре ХАМАСа.

Я гордился ХАМАСом и рассматривал теракты как огромную победу над израильской оккупацией. В пятнадцать лет я все видел лишь в черно-белых тонах. Есть хорошие парни, и есть плохие. И плохие парни получают то, что заслуживают. Я видел, что способна сотворить с человеческой плотью двухкилограммовая бомба, начиненная гвоздями и шариками от подшипников, и надеялся, что это послужит четким сигналом всему израильскому обществу.

Так и произошло.

После каждой атаки смертника добровольцы из ЗАКА[13] (большинство которых составляют ортодоксальные евреи) прибывали на место происшествия в светоотражающих желтых жилетах. В их обязанности входил сбор крови и частей тел — в том числе неевреев и самого террориста — для доставки в судебно-медицинский центр в Яффе. Местные патологоанатомы должны были исследовать останки для идентификации погибших. Часто один фрагмент с другим удавалось связать только благодаря анализу ДНК.

Люди, которые не могли найти своих близких среди раненых в местных больницах, ехали в Яффу, где им открывалось просто ужасное зрелище.

Патологоанатомы нередко советовали родственникам не смотреть на останки, говорили, что лучше запомнить близких такими, какими они были при жизни. Но большинство все равно желали прикоснуться к телам в последний раз, даже если от кого-то оставалась одна нога.

Еврейский закон требует, чтобы тело было похоронено в день смерти. Поэтому вначале закапывали самые крупные фрагменты. Мелкие добавляли в захоронение позже — после идентификации с помощью ДНК, и это было еще одним ударом для родственников.

Хотя атака в Хадере была официально признана первым террористическим взрывом, на самом деле она стала уже третьей — как часть длительного этапа проб и ошибок, в ходе которого изготовитель бомб ХАМАСа Яхья Айяш совершенствовал свое ремесло. Айяш учился на инженера в университете Бир Зейт и не был мусульманином-радикалом или фанатичным националистом. Он озлобился лишь потому, что однажды попросил разрешения продолжить учебу в другой стране, но правительство Израиля ему отказало. После этого он начал делать бомбы и стал героем для палестинцев и одним из самых разыскиваемых преступников в Израиле.

В дополнение к двум неудачным попыткам и взрывам 6 и 13 апреля на Айяша в конечном счете ляжет ответственность за гибель по меньшей мере тридцати девяти человек в результате еще пяти атак. Он также научит делать бомбы других — например, своего друга Хасана Саламе. ***

Во время войны в Персидском заливе Ясир Арафат поддержал вторжение Саддама Хусейна в Кувейт, что оттолкнуло от него как Соединенные Штаты, так и арабские государства, влившиеся в возглавляемую Америкой коалицию. По этой причине упомянутые государства все больше поддерживали деньгами ХАМАС и все меньше — ООП.

Однако после успеха Соглашений «Осло» Арафат вновь оказался на коне. А в следующем году он разделил Нобелевскую премию мира с премьер-министром Израиля Ицхаком Рабином и министром иностранных дел Израиля Шимоном Пересом.

Соглашения «Осло» требовали от Арафата создания Палестинской национальной администрации на Западном берегу и в секторе Газа. И вот 1 июля 1994 года он добрался до египетской части Рафаха, пересек границу с Газой и обосновался там.

— Национальное единство, — кричал он толпе, празднующей его возвращение из изгнания, — это… наш щит, щит всего нашего народа. Единство. Единство. Единство{3}!

Но палестинские территории были далеки от объединения.

ХАМАС и его сторонников разозлил тот факт, что Арафат тайно встретился с Израилем и пообещал, что палестинцы больше не будут бороться за самоопределение. Наши мужчины по-прежнему сидели в израильских тюрьмах. У нас не было палестинского государства. Единственные наши автономии — это маленький чахлый городок Иерихон на Западном берегу и Газа, большой перенаселенный лагерь беженцев на побережье.

И вот теперь Арафат сидел с израильтянами за одним столом и пожимал им руки.

— А как же вся пролитая палестинская кровь? — спрашивали мы друг у друга. — Неужели он так дешево ее оценил?

Впрочем, некоторые палестинцы признали, что Палестинская администрация, по крайней мере, вернула нам Газу и Иерихон. А что дал нам ХАМАС? Освободил ли он хотя бы одну захудалую палестинскую деревню?

Возможно, они были правы. Но ХАМАС не доверял Арафату главным образом потому, что тот готов был согласиться на создание палестинского государства внутри Израиля вместо возвращения палестинских территорий, существовавших до Израиля.

— Что вы от нас хотите? — всякий раз отвечали Арафат и его представители, когда на них начинали давить. — Десятилетиями мы боролись с Израилем, и оказалось, что победить его невозможно. Нас вышвырнули из Иордании и Ливана, мы оказались за тысячу миль от дома, в Тунисе. Международное сообщество против нас. У нас не было сил. Советский Союз распался, и США остались единственной мировой державой. И они поддержали Израиль. Нам дали возможность вернуть то, что у нас было до Шестидневной войны 1967 года, и начать самим управлять страной. Мы воспользовались этим шансом.

Через несколько месяцев после прибытия в Газу Арафат впервые посетил Рамаллу. Мой отец стоял в очереди к нему на прием — наряду с десятками других религиозно-политических деятелей и влиятельных представителей деловых кругов. Когда глава ООП подошел к шейху Хасану Юсефу, он поцеловал моему отцу руку, признав в нем как религиозного, так и политического лидера.

В течение следующего года отец и другие лидеры ХАМАСа часто встречались с Арафатом в городе Газе в попытке примирить и объединить Палестинскую администрацию и ХАМАС. Однако переговоры зашли в тупик, как только ХАМАС наотрез отказался участвовать в мирном процессе. Наши мировоззрения и цели все еще были слишком далеки друг от друга. ***

Перерождение ХАМАСа в полномасштабную террористическую организацию завершилось. Многие его члены поднялись по лестнице ислама и достигли ее вершины. Умеренные политические лидеры вроде моего отца уже не стали бы говорить боевикам, что они делают что-то неправильное. Они просто не могли. С какой стати это неправильно? Боевики в своей борьбе опирались на всю силу Корана.

Именно поэтому, несмотря на то, что лично он никогда никого не убивал, отец стал поддерживать тактику нападений. А израильтяне, будучи не в силах разыскать и арестовать жестоких молодых боевиков, продолжали преследовать легкие цели — вроде моего отца. Зная, что он один из лидеров ХАМАСа, они решили, что его тюремное заключение положит нападениям конец. Но их ошибка заключалась в том, что они никогда не пытались выяснить, чем на самом деле был ХАМАС. Пройдет мучительно много лет, прежде чем до них дойдет, что ХАМАС — это не организация в привычном большинству людей смысле, с определенными правилами и иерархией. Это призрак. Идея. Нельзя уничтожить идею; ее можно только подстегнуть. ХАМАС напоминал плоского червя. Отрубите ему голову, и у него просто-напросто вырастет новая.

Проблема заключалась и в том, что главный организующий посыл и цель деятельности ХАМАСа в основе своей были иллюзорны. Сирия, Ливан, Ирак, Иордания и Египет неоднократно пытались столкнуть израильтян в море и превратить свои земли в палестинское государство. Но ничего не выходило. Даже Саддам Хусейн с его ракетами «Скад» потерпел неудачу. Для того чтобы миллионы палестинских беженцев могли вернуть себе дома, земельные участки и имущество, которые они потеряли более полувека назад, израильтянам пришлось бы фактически поменяться с ними местами. И поскольку уже было ясно, что этого не произойдет никогда, ХАМАС стал напоминать Сизифа из греческой мифологии — того, кто обречен вечно толкать валун вверх по крутому склону, раз за разом наблюдая, как камень скатывается обратно, так и не достигнув вершины.

Тем не менее даже те, кто признавал невозможность устремлений ХАМАСа, цеплялись за веру в то, что однажды сам Аллах победит Израиль — пусть даже каким-нибудь сверхъестественным образом.

Для Израиля националисты ООП были обычной политической проблемой, требующей политического решения. Но ХАМАС со своей стороны исламизировал палестинский вопрос, превратив его в религиозный. И такая проблема могла решаться только через религию, что, в свою очередь, означало, что она не может быть решена в принципе, поскольку мы верили, что вся земля принадлежит Аллаху. Всё, точка! Конец дискуссии. Таким образом, для ХАМАСа главной проблемой стала не политика Израиля, а само существование национального Государства Израиль.

И что же мой отец? Он тоже стал террористом?

Как-то раз после обеда я прочитал газетный заголовок о недавно взорвавшем себя смертнике (или о «подвиге мученика», как называли это некоторые деятели ХАМАСа), из-за которого погибло множество мирных жителей, включая женщин и детей. Я был не в силах понять, как может совмещаться добрый характер моего отца и его руководство организацией, занимавшейся подобными делами. Я показал ему статью и спросил, что он об этом думает.

— Как-то раз, — ответил он, — я вышел из дома и увидел на улице насекомое. Я дважды подумал, стоит ли его убивать. И не смог этого сделать.

Своим уклончивым ответом он пытался сказать, что лично он никогда бы не смог участвовать в таких бессмысленных убийствах. Но ведь израильские граждане — не насекомые.

Да, мой отец не изготавливал бомбы, не привязывал их к подрывникам и не выбирал для них цели. Но годы спустя, размышляя об ответе моего отца, я наткнулся в Библии на историю, в которой было описано избиение камнями невинного молодого человека по имени Стефан. Далее там сказано: «Савл же одобрял убиение его» (Деяния 8:1).

Я глубоко любил отца и восхищался тем, кем он был и какие ценности отстаивал. Но для человека, который не мог перешагнуть через себя и причинить вред насекомому, отец, очевидно, нашел способ оправдать идею о том, что превращать людей в мясные ошметки — это совершенно нормально, при условии, что лично он никогда не испачкает руки в крови.

В тот момент мое отношение к отцу стало намного сложнее.

Глава девятая

Оружие

Зима 1995 — весна 1996

После Соглашений «Осло» международное сообщество надеялось, что Палестинская администрация сумеет удержать ХАМАС в узде. В субботу, 4 ноября 1995 года, я смотрел телевизор, когда в программу вдруг вклинился срочный выпуск новостей. Во время митинга в поддержку мирного процесса на площади Царей в Тель-Авиве выстрелили в Ицхака Рабина. Ситуация возникла тревожная. Пару часов спустя объявили, что Рабин скончался.

— Ух ты! — сказал я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — Какая-то палестинская группировка все-таки смогла убить премьер-министра Израиля! Давно пора было это сделать!

Я был очень рад его смерти и тому ущербу, который убийство нанесет ООП и ее ползучей капитуляции перед Израилем.

Но потом раздался звонок телефона. Я сразу узнал голос звонившего. Это был Ясир Арафат, и он просил передать трубку моему отцу.

Я слушал, как отец общался по телефону. Он почти ничего не говорил от себя, отвечал с теплотой и уважением и в основном просто соглашался со всем, что говорил Арафат на другом конце провода.

— Я понимаю, — наконец сказал он. — До свидания.

Затем отец повернулся ко мне.

— Арафат попросил, чтобы мы постарались удержать ХАМАС от празднования смерти премьер-министра, — сказал он. — Это убийство стало великой потерей для Арафата, поскольку Рабин проявил большое политическое мужество, согласившись на мирные переговоры с ООП.

Позже мы узнали, что Рабина все-таки убили не палестинцы. Его убил выстрелами в спину израильский студент юридического факультета. Многих в ХАМАСе эта новость разочаровала, но лично мне показалось забавным, что еврейские фанатики разделяли устремления ХАМАСа.

Убийство Рабина встревожило весь мир, и мир стал давить на Арафата, вынуждая его усилить контроль над палестинскими территориями. Так что ему пришлось начать против ХАМАСа тотальные репрессии. Полиция ПА пришла к нам домой, попросила моего отца собраться, отвезла в резиденцию Арафата и там посадила под замок. Правда, все это время с ним обращались с величайшим уважением и добротой.

И все же впервые одни палестинцы заключали под стражу других. Это было ужасно, но к отцу, по крайней мере, относились уважительно. В отличие от многих других, ему предоставили вполне комфортное помещение, и даже сам Арафат навещал его время от времени, чтобы обсудить с ним разные вопросы.

Вскоре все высшие руководители ХАМАСа вместе с тысячами членов организации были рассажены по палестинским тюрьмам. Некоторых пытали. Другие просто-напросто погибли. Однако многие избежали ареста, стали скрываться и продолжили устраивать атаки на Израиль.

Теперь свою ненависть я мог направить сразу на несколько объектов. Я ненавидел Палестинскую администрацию и Ясира Арафата, я ненавидел Израиль, и я ненавидел светских палестинцев. Почему мой отец, любивший Аллаха и его народ, должен платить такую высокую цену, пока безбожники вроде Арафата и его ООП дарят великую победу израильтянам, которых Коран сравнивает со свиньями и обезьянами? И международное сообщество аплодирует Израилю за то, что он заставил террористов признать право на его существование.

Мне было семнадцать лет, и до окончания средней школы оставалось всего несколько месяцев. Всякий раз, когда я навещал отца в заключении и приносил еду или другие необходимые вещи, он подбадривал меня словами: «Единственное, что ты должен сделать, — это сдать экзамены. Сосредоточься на учебе. Не думай обо мне. Я не хочу, чтобы мое нахождение здесь чему-то помешало». Однако жизнь для меня ничего больше не значила. Я не мог думать ни о чем, кроме как о том, чтобы присоединиться к военному крылу ХАМАСа и начать мстить Израилю и Палестинской администрации. Я вспоминал все, что видел в жизни. Неужели эта борьба, стоившая стольких жертв, должна была закончиться вот так, дешевым миром с Израилем? Если я погибну в бою, то хотя бы умру мучеником и попаду на небеса.

Отец никогда не учил меня ненавидеть, но я не понимал, как заглушить это чувство. Хотя он страстно боролся с оккупацией и, я думаю, без колебаний приказал бы нанести ядерный удар по израильскому государству, будь у него бомба, но он никогда не выступал против еврейского народа, как некоторые расистски настроенные лидеры ХАМАСа. Гораздо больше, чем политика, его интересовал бог Корана. Аллах возложил на нас ответственность за уничтожение евреев, и отец никогда не ставил это под сомнение, но лично он против евреев ничего не имел.

— Какие у тебя отношения с Аллахом? — спрашивал он меня всякий раз, когда я его навещал. — Ты молился сегодня? Плакал? Уделял ему время?

Он никогда не говорил: «Я хочу, чтобы ты стал хорошим моджахедом [бойцом за веру]». Его наставлением мне, как старшему сыну, всегда было: «Будь внимателен к матери, к Аллаху и к своему народу».

Я не понимал, как он мог относиться с таким состраданием и всепрощением даже к солдатам, которые раз за разом приходили его арестовывать. Он общался с ними как с детьми. Когда я приносил для него еду на территорию ПА, он часто приглашал охранников присоединиться к нам и отведать специально приготовленное моей мамой мясо с рисом. Через несколько месяцев он стал своим даже для охранников Палестинской администрации. Мне же, хотя и было легко любить его, но в то же время было чрезвычайно трудно его понять.

Преисполненный гнева и жажды мести, я стал искать оружие. К тому времени оружие уже можно было раздобыть на всех территориях. Но для безденежного школьника вроде меня оно по-прежнему оставалось слишком дорогим.

Ибрахим Кисвани, мой одноклассник из деревни близ Иерусалима, разделял мои устремления. Он сказал, что сможет достать деньги. Их вряд ли хватит на что-то серьезное, но этого будет достаточно, чтобы купить пару дешевых винтовок и, возможно, пистолеты. Я спросил у своего двоюродного брата Юсефа Дауда, знает ли он, где можно раздобыть оружие?

Честно говоря, мы с Юсефом никогда особо не общались, но, как я слышал, у него имелись связи, которых не было у меня.

— Есть у меня пара дружков в Наблусе, — ответил он. — Думаю, они смогли бы помочь. Только зачем тебе оружие?

— Каждая семья держит дома оружие, — солгал я. — Я хочу, чтобы у нас было чем защищаться.

Что ж, это было не совсем ложью. Ибрахим жил в деревне, где у каждой семьи действительно имелось огнестрельное оружие для самообороны, и он был мне почти как брат.

Помимо желания отомстить, я думал, как это круто — быть подростком с пистолетом. Меня больше не заботила школа. Зачем ходить в школу в этой безумной стране?

Наконец однажды днем Юсеф мне позвонил.

— Ладно, поехали в Наблус. Я знаю парня из службы безопасности ПА. Думаю, он сможет добыть для нас какое-нибудь оружие, — сказал он.

Когда мы прибыли в Наблус, у дверей маленького домика нас встретил мужчина. Он провел нас внутрь и показал шведские пистолеты-пулеметы «Карл-Густав» М/45 и «Порт-Саид» — египетскую версию того же «Густава». Мужчина отвез нас далеко в горы, чтобы показать, как они работают. Когда он спросил, не хочу ли я пострелять из какого-нибудь ствола, мое сердце учащенно забилось. Я никогда раньше не стрелял из автомата, и мне вдруг стало страшно.

— Нет, я тебе доверяю, — ответил я.

У этого человека я купил пару «Густавов» и один пистолет. Я спрятал их в двери своей машины и тщательно засыпал черным перцем, чтобы отпугивать израильских собак, натасканных на поиск оружия на контрольно-пропускных пунктах.

Возвращаясь в Рамаллу, я уже в пути позвонил Ибрахиму.

— Эй, я достал вещи!

— Правда?

— Правда.

Мы знали, что лучше не произносить такие слова, как «оружие» или «стволы», потому что существовала немалая вероятность, что израильтяне слушают все, что мы говорим. Мы назначили время, когда Ибрахим должен был забрать свои «вещи», и быстро пожелали друг другу спокойной ночи.

Дело было весной 1996 года. Мне только-только исполнилось восемнадцать, и я уже был вооружен. ***

Однажды вечером Ибрахим позвонил мне, и по его тону я понял, что он очень зол.

— Оружие не стреляет! — крикнул он в трубку.

— Что ты несешь? — огрызнулся я в ответ, надеясь, что никто нас не подслушивает.

— Оружие не стреляет, — повторил он. — Нас кинули!

— Я не могу сейчас говорить, — сказал я ему.

— Окей, тогда я хочу встретиться сегодня же вечером.

Как только он доехал до моего дома, я тут же на него набросился:

— Ты что, рехнулся, говорить о таком по телефону?

— Я все понимаю, но автоматы не стреляют. С пистолетом все нормально, но автоматы нерабочие.

— Хорошо, они не стреляют. А ты уверен, что умеешь ими пользоваться?

Он заверил, что умеет, поэтому мне пришлось пообещать, что я разберусь. До выпускных экзаменов оставалось всего две недели, и у меня, в общем-то, не хватало времени ни на что, кроме подготовки, но я не стал тянуть и сразу принял меры, чтобы вернуть неисправное оружие Юсефу.

— Это катастрофа, — сказал я, как только его увидел. — Пистолет стреляет, автоматы — нет. Позвони своим друзьям в Наблус, чтобы мы могли хотя бы вернуть деньги!

Он пообещал попытаться.

На следующий день мой брат Сухейб сообщил мне несколько отрезвляющих новостей.

— Вчера вечером к нам приходили люди из израильской службы безопасности. Они искали тебя, — сказал он мне с беспокойством.

Первой мыслью было: «Мы же даже никого еще не убили!» Мне стало страшно, но одновременно я ненадолго почувствовал себя важной персоной — как будто внезапно сделался для Израиля опасным. Когда я в следующий раз пришел навестить отца, он уже знал, что израильтяне меня разыскивают.

— Что происходит? — строго спросил он.

Я рассказал правду, и он ужасно разозлился. Однако за гневом я увидел его разочарование и обеспокоенность.

— Это очень серьезно, — предупредил он меня. — Зачем ты в это влез? Ты должен был заботиться о матери, братьях и сестрах, а не бегать от израильтян. Неужели ты не понимаешь, что тебя застрелят?

Я пошел домой, собрал учебники и кое-какую одежду, после чего попросил знакомых «Братьев-мусульман» спрятать меня где-нибудь, пока я не сдам экзамены и не окончу школу.

Ибрахим явно недооценивал всю серьезность ситуации. Он продолжил названивать мне, и часто на мобильный телефон моего отца.

— Что происходит? Куда ты пропал? Я отдал тебе все деньги. Мне нужно их вернуть.

Я рассказал ему о сотрудниках сил безопасности, побывавших у нас дома, а он начал кричать и говорить опасные вещи прямо в трубку. Я быстро отключил связь, прежде чем он успел ляпнуть что-нибудь еще о себе или обо мне. Однако уже на следующий день к нему нагрянули солдаты ЦАХАЛа, обыскали дом и нашли оружие. Ибрахим был немедленно арестован.

Я впал в отчаяние. Я доверился тому, кому не следовало доверять. Отец сидел в заключении, и он во мне разочаровался. Мать ужасно за меня волновалась. Я должен был готовиться к экзаменам. И меня разыскивали израильтяне.

Что могло быть хуже?

Глава десятая

«Скотобойня»

1996

Несмотря на все мои старания, израильские силы безопасности меня настигли. Они прослушивали мои разговоры с Ибрахимом, и вот я здесь — в наручниках, с завязанными глазами, лежу на полу армейского джипа возле заднего сиденья и пытаюсь хоть как-то увернуться от ударов прикладами.

Джип остановился. Казалось, мы ехали несколько часов. Когда солдаты подняли меня и потащили вверх по лестнице, наручники так глубоко врезались в запястья, что я перестал чувствовать руки. Повсюду вокруг я ощущал движения людей и слышал крики на иврите.

Меня привели в маленькую комнату, где сдернули повязку с глаз и сняли наручники. Щурясь от света, я попытался понять, где нахожусь. Комната была пуста, только в углу стоял небольшой письменный стол. Я стал гадать, что еще приготовили для меня военные. Допросят? Продолжат бить? Будут пытать? Думать долго не пришлось. Всего через несколько минут дверь открылась, и в комнату вошел молодой солдат. У него было кольцо в носу и русский акцент, который я узнал. Это был один из тех солдат, которые избивали меня в джипе. Он велел идти за ним и повел по длинным извилистым коридорам. Мы оказались в еще одном маленьком кабинете. На старом письменном столе стояли компьютер и небольшой телевизор. Рядом лежала манжета с манометром для измерения артериального давления. Как только я вошел, в ноздри ударила невыносимая вонь. Я сглотнул, уверенный, что меня сейчас опять вырвет.

Следом за нами вошел мужчина в медицинском халате, выглядевший усталым и несчастным. Он, казалось, удивился, увидев мое разбитое лицо и безобразно распухший глаз. Но если его и беспокоило мое самочувствие, то он, конечно, никак этого не проявил. Мне доводилось встречать ветеринаров, которые были куда добрее к животным, чем этот врач по отношению ко мне.

Вошел охранник в полицейской форме. Он развернул меня, снова надел наручники и натянул на голову темно-зеленый мешок. Я тут же нашел источник зловония. Мешок смердел так, будто его никогда не стирали. Пахло нечищеными зубами и смрадным дыханием сотен заключенных. Меня вырвало, и я старался поменьше дышать. Но каждый раз, когда приходилось вдыхать воздух, я засасывал грязную тряпку в рот. Меня охватила паника, я почувствовал, что задохнусь, если не смогу снять с себя мешок.

Охранник обыскал меня, забрав все, включая ремень и шнурки от ботинок. Затем ухватил за мешок и потащил по коридорам. Поворот направо. Налево. Еще раз налево. Направо. Снова направо. Я не знал, где я и куда меня ведут.

Наконец мы остановились, и я услышал, как он ищет ключ. Затем он открыл дверь, на слух показавшуюся мне толстой и тяжелой.

— Ступеньки, — сказал он.

Я на ощупь спустился на несколько ступенек. Сквозь ткань я сумел разглядеть что-то вроде мигалки — вроде тех, что стоят на крышах полицейских машин.

Охранник снял мешок, и я понял, что стою перед занавеской. Справа от себя я увидел корзину с такими же темно-зелеными мешками. Мы подождали несколько минут, пока голос с другой стороны занавески не разрешил нам войти. Охранник защелкнул кандалы у меня на лодыжках и надел на голову другой мешок. Затем схватил за него и потащил меня вперед, за занавески.

Холодный воздух вырывался из вентиляционных отверстий, откуда-то издалека доносилась музыка. Должно быть, я шел по очень узкому коридору, потому что постоянно задевал стены плечами. У меня кружилась голова, я изнемог и шел из последних сил. И вот мы снова остановились. Солдат открыл дверь и втолкнул меня внутрь. Затем он снял мешок и вышел, заперев за собой тяжелую дверь.

Я огляделся, второй раз за сегодня изучая обстановку. Площадь камеры оказалась около шести квадратных футов — места хватало только для небольшого матраса и двух одеял. Тот, кто занимал камеру до меня, скатал одно одеяло, сделав из него подушку. Я сел на матрас. Он был липким, а одеяла пахли не лучше, чем мешки. Я прикрыл нос воротником рубашки, однако от моей собственной одежды несло рвотой. С потолка свисала одинокая тусклая лампочка, но выключателя нигде не было видно.

Небольшое отверстие в двери было единственным в комнате оконцем. Воздух был спертый, пол мокрый, бетон покрыт плесенью. Повсюду кишели насекомые. Все было грязным, полусгнившим и омерзительным на вид.

Я просто сел и долго сидел, не зная, что делать. В какой-то момент мне захотелось в туалет, и я встал, чтобы воспользоваться ржавым унитазом в углу. Закончив, я нажал на ручку смыва и тут же пожалел об этом. Отходы не смылись в отверстие, вместо этого они выплеснулись на пол и впитались в матрас.

Я сел в единственном оставшемся сухом углу и попытался собраться с мыслями. Ну и местечко для ночлега! Глаз пульсировал и горел. Из-за сильной вони было невозможно дышать. Жара в камере стояла невыносимая, отчего вся моя пропитанная потом одежда так и липла к телу.

Я давно ничего не ел и не пил, кроме козьего молока у нас дома. И даже оно теперь скисало на моей рубашке и брюках. Из стены торчала труба с краном, и я повернул его, надеясь, что оттуда польется вода. Однако из крана вытекла лишь вязкая коричневая жижа.

Который теперь час? Они хотят продержать меня здесь до утра?

В голове стучало. Я понимал, что не смогу заснуть. Единственное, что мне было доступно, — это вознесение молитв Аллаху.

«Защити меня, — просил я. — Не дай мне пропасть и поскорее верни семье».

Через толстую стальную дверь я слышал громкую музыку, игравшую где-то вдалеке, — одну и ту же кассету, воспроизводившуюся снова, и снова, и снова. Я начал считать отупляющие повторы, чтобы хоть как-то ориентироваться во времени.

Раз за разом Леонард Коэн пел[14]:

На двадцать лет приговоренный к скуке

За то, что не вписался в общий сплин,

Я буду мстить, я мщу за эти муки.

Раз — и взят Манхэттен, два — и взят Берлин{4}.

Вдалеке открывались и закрывались двери — множество дверей. Постепенно звуки становились ближе. Затем кто-то открыл мою камеру, сунул внутрь синий поднос и захлопнул дверь. Я посмотрел на поднос, стоявший прямо в нечистотах, которые вытекли из унитаза после того, как я в него сходил. На подносе были одно вареное яйцо, кусочек хлеба, примерно ложка кисло пахнущего йогурта и три оливки. Сбоку стоял пластиковый контейнер с водой, но поднеся его к губам, я ощутил неприятный запах. Я отпил немного, а все остальное использовал, чтобы вымыть руки. Я съел все, что лежало на подносе, но так и не наелся. Это был завтрак? Сколько сейчас времени? Я предположил, что полдень.

Я все еще пытался сообразить, как долго здесь нахожусь, когда дверь в мою камеру открылась. Кто-то, а может быть, что-то стояло в проходе. Неужели это человек? Существо было невысокого роста, на вид ему было около семидесяти пяти лет, и оно выглядело как горбатая обезьяна. Оно кричало на меня с русским акцентом, проклинало меня, поносило Бога и в конце концов плюнуло мне в лицо. Трудно представить себе нечто более отвратительное.

Очевидно, это был охранник, поскольку он сунул мне еще один вонючий мешок и велел надеть его на голову. Затем схватил меня за него и грубо потащил по коридорам. Наконец он открыл дверь, втолкнул меня внутрь какого-то помещения и усадил на низкий пластиковый стул — по ощущениям, это был детский стульчик из начальной школы, надежно привинченный к полу.

Охранник надел на меня наручники, просунув мою руку между ножек стула, а другую оставив снаружи. Затем он сковал мне ноги. Маленький стул был наклонен вперед, вынуждая наклоняться и меня. В отличие от камеры, здесь было ужасно холодно — я подумал, что из-за того, что кондиционер включен на самую низкую температуру.

Я просидел там несколько часов, согнувшись в три погибели. От холода меня било крупной дрожью. Принять более удобную позу или согреться я не мог. Я пытался дышать сквозь вонючий мешок, но ни разу не вдохнул как следует. Я был голоден, измучен, один глаз был по-прежнему заплывшим.

Дверь открылась, и кто-то стянул с меня мешок. Я с удивлением увидел перед собой гражданского, а не солдата или охранника. Он сидел на краю стола. Моя голова находилась примерно на уровне его колен.

— Как тебя зовут? — спросил мужчина.

— Мусаб Хасан Юсеф.

— Ты знаешь, где находишься?

— Нет.

Мужчина покачал головой и сказал:

— Некоторые называют это «Темной ночью». Другие «Скотобойней». Ты крепко влип, Мусаб.

Я старался не выказывать никаких эмоций и не отводить взгляда от пятна на стене за спиной этого парня.

— Как поживает твой отец под арестом Палестинской администрации? — спросил он. — Наверное, там веселее, чем в израильской тюрьме?

Я слегка поерзал на стуле, но ничего не ответил.

— Ты понимаешь, что попал в то же место, куда отвезли твоего отца после его первого ареста?

Так вот, значит, где я: в центре временного содержания «Маскобийя» в Западном Иерусалиме. О нем мне рассказывал отец. Когда-то здесь была Русская православная церковь. Правительство Израиля превратило ее в особо охраняемый объект, в котором теперь находились штаб-квартира полиции, офисы и допросный центр Шин-Бет.

Глубоко под землей располагался древний лабиринт, служивший тюрьмой. Черная, в потеках и пятнах, словно кишащее крысами средневековое подземелье, какими их показывают в кино, «Маскобийя» славилась мрачной репутацией.

Теперь я подвергся тому же наказанию, что и мой отец. Это были те же люди, которые избивали и пытали его много лет назад. Они хорошо его знали. Они потратили на него кучу времени, но так и не смогли сломать. Он остался сильным и стал только сильнее.

— Скажи мне, почему ты здесь.

— Понятия не имею.

Конечно, я предполагал, что попал сюда из-за того, что купил дурацкое оружие, которое даже не стреляло. Спина будто горела огнем. Допрашивавший меня мужчина приподнял мою голову за подбородок.

— Хочешь быть таким же крутым, как твой отец? Ты понятия не имеешь, что ждет тебя вне этой камеры. Расскажи, что знаешь о ХАМАСе! Какие секреты тебе известны? Расскажи об исламском студенческом движении! Я хочу знать все!

Он действительно считал меня настолько опасным? Я не мог в это поверить. Но позже, чем больше я думал об этом, тем больше склонялся к мысли, что, скорее всего, так и было. С его точки зрения, я был сыном шейха Хасана Юсефа и я купил оружие — и этого было достаточно, чтобы подозревать меня в чем угодно.

Эти люди заключили в тюрьму и пытали моего отца, а теперь собирались пытать меня. Они действительно верили, что это заставит меня признать право их государства на существование? С моей точки зрения, все обстояло иначе: наш народ боролся за свободу, за свою землю.

Когда я не стал отвечать на вопросы, мужчина ударил кулаком по столу. Затем он снова приподнял мне подбородок.

— Сейчас я пойду домой и проведу хороший вечер с семьей. Счастливо оставаться!

Я просидел на маленьком стульчике несколько часов, неудобно наклонившись вперед. Наконец вошел охранник, снял с меня наручники и кандалы, опять накинул на голову мешок и потащил обратно по коридорам. Голос Леонарда Коэна пел все громче и громче.

Мы остановились, и охранник рявкнул, чтобы я сел. Теперь музыка ревела оглушительно. Меня снова сковали по рукам и ногам и прикрепили к низкому стулу, который вибрировал в безжалостном ритме.

Раз — и взят Манхэттен, два — и взят Берлин!

Мышцы свело судорогой от холода и неудобного положения. Я вдыхал зловоние мешка. Однако в этот раз я точно был не один. Даже сквозь голос Леонарда Коэна я слышал, как кричат от сильной боли другие люди.

— Здесь кто-то есть? — прокричал я сквозь засаленную ткань.

— А ты кто такой? — перекричал музыку голос неподалеку.

— Я Мусаб.

— Ты давно здесь?

— Второй день.

Пару минут голос ничего не отвечал.

— Я сижу на этом стуле уже три недели, — сказал он наконец. — Мне позволяют спать по четыре часа каждую неделю.

Меня это потрясло. Это было худшее, что я мог услышать. Другой человек ответил, что его арестовали примерно в то же время, что и меня. Судя по всему, в комнате сидело около двадцати человек.

Наш разговор был грубо прерван, когда кто-то сильно ударил меня по затылку. Боль пронзила череп. Из глаз выступили слезы.

— А ну, молчать! — рявкнул охранник.

Каждая минута казалась мне часом. Впрочем, я уже почти не помнил, что такое час. Время остановилось. Я знал, что где-то снаружи люди встают, идут на работу и возвращаются домой к семьям. Одноклассники готовятся к выпускным экзаменам. Мама готовит и убирает, а потом обнимает и целует моих младших братьев и сестер.

Но в этой комнате все сидели. Никто не двигался.

Раз — и взят Манхэттен, два — и взят Берлин! Раз — и взят Манхэттен, два — и взят Берлин! Раз — и взят Манхэттен, два — и взят Берлин!

Некоторые люди рядом со мной громко стенали, но я твердо решил не плакать, поскольку был абсолютно уверен, что мой отец не плакал никогда. Он был сильным. Он ни за что бы не сдался.

— Шотер! Шотер! [Охранник! Охранник!] — закричал кто-то из заключенных. Ему никто не ответил, поскольку голос заглушала громкая музыка. Наконец через некоторое время появился шотер.

— Чего тебе надо?

— Я хочу в туалет. Мне нужно в туалет!

— Пока никакого туалета. Сейчас не время туалета.

Охранник ушел.

— Шотер! Шотер! — закричал мужчина.

Полчаса спустя шотер вернулся. Кричавший уже действовал ему на нервы. Проклиная заключенного на чем свет стоит, шотер расстегнул цепи и потащил мужчину прочь. Несколько минут спустя он привел его обратно, снова приковал к маленькому стулу и ушел.

— Шотер! Шотер! — закричал другой.

Я был измучен, у меня болел живот. Болела шея. Раньше я даже не знал, насколько тяжела моя голова. Я нащупал плечом рядом с собой стену и попытался к ней прислониться, но, когда начал задремывать, ко мне подошел охранник и ударил по голове, чтобы я не спал. Единственной его задачей, казалось, было следить за тем, чтобы никто из нас не засыпал и чтобы все вели себя тихо. Я чувствовал себя так, будто меня похоронили заживо и теперь ангелы Мункар и Накир пытают меня после того, как я дал неправильные ответы.

Должно быть, настало утро, когда я вновь услышал шаги охранника. Он стал расстегивать наручники с кандалами и уводить людей по одному. Через несколько минут он приводил человека обратно, вновь приковывал цепями к маленькому стулу и переходил к следующему. Наконец он подошел ко мне.

Сняв с меня цепи, он ухватился за мешок на голове и потащил меня по коридорам. Затем открыл дверь камеры и велел мне войти. Когда он сдернул мешок, я увидел того же горбатого, похожего на обезьяну охранника с моим завтраком. Ногой он подтолкнул ко мне синий поднос с яйцом, хлебом, йогуртом и оливками. Немного вонючей воды, покрывавшей пол, перелилось на поднос. Теперь я скорее умру с голоду, чем стану это есть.

— У тебя две минуты, чтобы пожрать и сходить в туалет, — сказал мне охранник.

Все, что я хотел, — это только потянуться, лечь и уснуть, хотя бы на две минуты. Но я просто стоял на месте, пока истекали секунды.

— Ну все! Иди сюда!

Так и не дав мне перекусить, охранник снова натянул мне на голову мешок, провел обратным путем по коридорам и приковал к маленькому стулу.

Раз — и взят Манхэттен, два — и взят Берлин!

Глава одиннадцатая

Предложение

1996

Весь день открывались и закрывались двери — это таскали заключенных в грязных мешках на головах с одного допроса на другой. Избивали, снимали и надевали наручники, задавали вопросы. Бывало, что допрашивающий сильно встряхивал заключенного. После десятка таких встряхиваний заключенный обычно терял сознание. Наручники снимались и надевались, допросы шли безостановочно. Двери открывались и закрывались…

Каждое утро нас отводили на две минуты к синему подносу с завтраком, а вечером — на две минуты к оранжевому подносу с ужином. И так час за часом. День за днем. Синий поднос с завтраком. Оранжевый поднос с ужином. Очень скоро я стал с нетерпением ждать приемов пищи — не потому, что мне хотелось есть, а просто ради возможности постоять прямо.

А вечерами, после окончания кормежки, двери открываться и закрываться переставали. Следователи расходились по домам. Рабочий день заканчивался. И начиналась бесконечная ночь. Люди плакали, стонали и кричали. Они больше не походили на людей. Некоторые даже не понимали, что говорят. Мусульмане читали аяты из Корана и молили Аллаха дать им сил. Я тоже молился, но сил у меня не прибавлялось. Я думал о глупом Ибрахиме, о дурацком оружии и его идиотских звонках на сотовый моего отца.

Я думал об отце. Мое сердце сжалось, когда я понял, что он, должно быть, пережил в заключении. Но я хорошо знал характер отца. Даже под пытками и унижениями он принял бы свою участь спокойно и с легкой душой. Возможно, он даже подружился с охранниками, которым было велено его избивать. Наверняка он отнесся к ним как к людям и принялся с неподдельным интересом расспрашивать их о происхождении, семьях и увлечениях.

Отец был идеальным примером смирения, любви и преданности. Несмотря на рост всего в пять футов семь дюймов[15], он был на голову выше всех людей, которых я когда-либо встречал. Я мечтал быть похожим на него, но и понимал, что мне предстоит еще очень долгий путь.

Однажды днем обычный распорядок был неожиданно прерван. Вошедший в камеру охранник отстегнул меня от стула. Я знал, что еще слишком рано для ужина, но не стал задавать вопросов. Я был готов пойти куда угодно — даже в ад! — только бы встать поскорее с этого ненавистного стульчика. Меня отвели в маленький кабинет, где снова приковали, но на этот раз к стулу обычному. В комнату вошел офицер Шин-Бет и осмотрел меня с головы до ног. Хотя боль меня уже не терзала, как прежде, но я догадывался, что на лице до сих пор были заметны следы от прикладов.

— В чем дело? — спросил офицер. — Что случилось с твоим глазом?

— Меня избили.

— Кто?

— Солдаты, которые привезли сюда.

— Но это запрещено. Это противозаконно. Я разберусь и выясню, что произошло.

Он выглядел чрезвычайно уверенным в себе и общался со мной довольно уважительно. Я подумал, уж не игра ли это, чтобы заставить меня заговорить?

— У тебя скоро экзамены. Почему ты здесь?

— Я не знаю.

— Нет, знаешь. Ты не дурак, но и мы не глупы. Я Луэй, капитан Шин-Бет, куратор твоего района. Я знаю все о твоей семье и соседях. И я знаю все о тебе.

Он действительно знал. Очевидно, он изучил каждого человека у нас в районе. Он знал, кто где работает, в какие школы ходят их дети и какие предметы изучают, у чьей жены только что родился ребенок и даже, без сомнения, вес новорожденного. Словом, все.

— У тебя есть выбор. Сегодня я долго ехал сюда, чтобы просто сесть с тобой и поговорить. Сомневаюсь, что другие следователи ведут себя столь же любезно.

Я внимательно вглядывался в лицо этого светлокожего блондина, пытаясь понять, о чем он думает. Луэй говорил со спокойствием, подобного которому я никогда прежде не видел. Выражение лица его было добрым, он будто даже немного беспокоился за меня. Я подумал, не часть ли это израильской тактики: сначала деморализовать заключенного побоями, а потом обращаться с ним по-человечески, чтобы он расчувствовался и заговорил.

— Что вы хотите узнать? — спросил я.

— Слушай, ты же сам понимаешь, зачем мы тебя сюда привезли. Ты должен выложить абсолютно все, что тебе известно.

— Я вообще не понимаю, о чем вы говорите.

— Ладно, тогда облегчу тебе задачу.

На белой доске, стоявшей позади стола, он написал всего три слова: ХАМАС, оружие, организация.

— Давай, расскажи мне о ХАМАСе. Что ты знаешь о нем? Насколько ты вовлечен?

— Я ничего не знаю.

— Ты слышал что-нибудь об оружии, которое у них есть: откуда его привозят, каким образом получают?

— Не знаю.

— Что ты можешь сказать об исламском молодежном движении?

— Ничего.

— Ладно. Как хочешь. Я не знаю, как тебя убедить, но ты, как ни крути, выбираешь неверный путь… Принести что-нибудь поесть?

— Нет. Я не хочу есть.

Луэй вышел из комнаты и через несколько минут вернулся с дымящейся тарелкой курицы с рисом и небольшой плошкой супа. Аромат шел такой чудесный, что у меня против воли заурчало в животе. Несомненно, эта еда готовилась не для заключенных.

— Прошу тебя, Мусаб, поешь. Не пытайся казаться круче всех. Просто поешь и немного расслабься. Знаешь, я давно знаком с твоим отцом. Он хороший человек. И не фанатик. Мы даже не понимаем, зачем вы навлекли на себя все эти неприятности. Мы не хотим вас мучить, но вы должны осознать, что вы выступаете против Израиля. Израиль — маленькая страна, и нам приходится себя защищать. Мы никому не можем позволить причинять вред гражданам Израиля. Наш народ достаточно настрадался за свою историю, и мы теперь не станем проявлять жалость к тем, кто пытается навредить ему.

— Я не причинил вреда ни одному израильтянину. А вы мучаете нас. Вы арестовали моего отца.

— Да. Он хороший человек, но он против Израиля. Он вдохновляет людей на борьбу против Израиля. Вот почему нам пришлось посадить его в тюрьму.

Похоже, Луэй действительно верил, что я опасен. Из разговоров с другими людьми, побывавшими в израильских тюрьмах, я знал, что с палестинцами не всегда обращались так жестоко, как со мной. И не всех допрашивали с таким тщанием.

Но я не знал тогда, что почти одновременно со мной был арестован Хасан Саламе.

Саламе организовал множество терактов в отместку за убийство искусного изготовителя бомб Яхьи Айяша. И когда прослушка Шин-Бет услышала, как я разговариваю с Ибрахимом по мобильному телефону своего отца об оружии, они предположили, что я работаю не один. Более того, они были уверены, что меня завербовали в «Бригады аль-Кассам».

Наконец Луэй сказал:

— Это первый и единственный раз, когда я делаю тебе предложение. Потом я уйду. У меня хватает других дел. Мы могли бы разрешить эту проблему с тобой прямо сейчас. Мы бы что-нибудь придумали. Тебе нет необходимости проходить через все допросы. Ты всего лишь ребенок, и тебе нужна помощь.

Да, я хотел быть опасным и вынашивал опасные идеи. Но, судя по всему, не очень годился на роль радикала. Я устал от маленького пластикового стула и вонючих мешков. Очевидно, израильская разведка возложила на меня неоправданно большие надежды. В общем, я рассказал ему всю историю покупки мной оружия, умолчав о том, что хотел вооружиться, чтобы убивать израильтян. Я сказал, что купил оружие, чтобы помочь своему другу Ибрахиму защищать семью.

— Выходит, оружие у тебя все-таки есть?

— Да, есть.

— И где же оно?

Я пожалел, что оно не лежало у меня дома, потому что я бы с радостью сдал его израильтянам. А теперь мне пришлось втягивать сюда и моего двоюродного брата.

— Ну хорошо, дело вот в чем: оружие лежит у того, кто не имеет к этому никакого отношения.

— У кого?

— У моего двоюродного брата Юсефа. Он женат на американке, и у них скоро родится очередной ребенок.

Я надеялся, что они примут во внимание его семейное положение и всего лишь заберут оружие. Но никогда ничего не бывает так просто.

Пару дней спустя я услышал возню по другую сторону стены. Я наклонился к проржавевшей трубе, соединявшей мою камеру с соседней.

— Эй, — позвал я, — там кто-нибудь есть?

Тишина.

А потом…

— Мусаб?

Что?! Я не мог поверить своим ушам. Это был мой двоюродный брат!

— Юсеф? Это ты?

Я так взволновался, услышав его голос. Сердце бешено заколотилось. Это же Юсеф! А потом он стал проклинать меня:

— Зачем ты это сделал? У меня семья…

Я заплакал. Мне так хотелось поговорить с кем-нибудь по-человечески, пока я сидел в тюрьме. Теперь мой родственник сидел по другую сторону стены и кричал на меня. И тут меня осенило: израильтяне нас подслушивают! Они посадили Юсефа в соседнюю камеру, чтобы можно было услышать наш разговор и выяснить, говорю ли я правду. Меня это устраивало. Я сказал Юсефу, что хотел, чтобы оружие могло защитить нашу семью, и оттого-то не ждал подвоха.

Как только в Шин-Бет поняли, что моя история правдива, они перевели меня в другую камеру. Снова оставшись один, я стал думать о том, как испортил жизнь двоюродному брату, как причинил боль семье и как выбросил на ветер двенадцать лет учебы в школе — и все потому, что доверился такому болвану, как Ибрахим!

В новой камере я провел несколько недель, не общаясь ни с кем. Охранники подсовывали еду под дверь, не говоря мне ни слова. Я даже начал скучать по Леонарду Коэну. Мне нечего было читать, и единственное ощущение течения времени давала ежедневная смена цветных подносов с едой. Кроме как думать и молиться, здесь делать было совершенно нечего.

Наконец однажды меня опять отвели в кабинет, где меня снова ждал Луэй.

— Если ты решишь сотрудничать с нами, Мусаб, я сделаю все возможное, чтобы вытащить тебя из тюрьмы.

Момент надежды. Может, мне удастся заставить его думать, будто я собираюсь сотрудничать, и тогда он поможет мне отсюда выбраться?

Мы немного поговорили на отвлеченные темы. Затем он сказал:

— Что, если я предложу тебе работать на нас? Заметь: израильские лидеры стали встречаться с палестинскими. Они долго не переваривали друг друга, а теперь пожимают друг другу руки и ужинают вместе.

— Ислам запрещает мне работать с вами.

— В какой-то момент, Мусаб, даже твой отец придет, сядет и поговорит с нами, и мы ответим ему взаимностью. Надо работать вместе и нести людям мир.

— Разве так несут мир? Мир настанет, когда закончится оккупация.

— Нет, мир приносят смелые люди, которые хотят перемен.

— Я так не думаю. Такой мир не стоит ничего.

— Ты боишься, что тебя убьют как коллаборанта?

— Дело не в этом. После всех пережитых нами страданий я никогда не смогу просто сесть и поговорить с вами как с другом, не говоря уже о работе вместе. Для меня это недопустимо. Это противоречит всему, во что я верю.

Я по-прежнему ненавидел все, что наблюдал вокруг себя: оккупацию, Палестинскую администрацию. Я и радикалом стал лишь потому, что хотел что-нибудь разрушить. Но именно это побуждение ввергло меня в весь этот кошмар. И вот я сижу в израильской тюрьме и смотрю на человека, который предлагает поработать с ними. И я знаю, что если соглашусь, то мне придется заплатить ужасную цену — как в этой жизни, так и в следующей.

— Хорошо, я должен подумать, — услышал я собственный голос.

Вернувшись в камеру, я стал думать о предложении Луэя. Мне рассказывали истории о людях, которые соглашались работать на израильтян, но оставались двойными агентами. Они убивали своих кураторов, забирали у них оружие и использовали любую возможность, чтобы навредить израильтянам еще больше. Если я скажу Луэю «да», то он, скорее всего, меня отпустит. В этот раз он, вероятно, даже даст мне возможность обзавестись настоящим оружием, и этим же оружием я потом убью его!

Внутри меня бушевало пламя ненависти. Я хотел отомстить солдату, который так жестоко избивал меня. Я хотел отомстить Израилю. Даже если это будет стоить мне жизни.

Но работать на Шин-Бет намного рискованнее, чем покупать оружие. Наверное, мне стоит забыть о предложении, спокойно отсидеть в тюрьме, вернуться домой и к учебе, оставаться с матерью и заботиться о братьях и сестрах.

На следующий день охранник в последний раз отвел меня в кабинет, куда через несколько минут вошел Луэй.

— Как дела? Смотрю, выглядишь намного лучше. Хочешь чего-нибудь выпить?

Затем мы сидели и пили кофе, как два старых добрых друга.

— А что, если меня убьют? — спросил я, хотя на самом деле меня это не волновало.

Я просто хотел заставить его думать, будто переживаю, — чтобы показаться ему убедительнее.

— Позволь мне кое-что рассказать тебе, Мусаб, — ответил Луэй. — Я служу в Шин-Бет уже восемнадцать лет, и за все это время столкнулся лишь с одним случаем разоблачения. Все те люди, о которых ты слышал, будто их убили за предательство, не имели к нам никакого отношения. Их убивали, потому что они казались подозрительными, — у них не было семей, или они вели себя странно. О тебе же никто не узнает. Мы обеспечим тебе такое прикрытие, что тебя невозможно будет вскрыть. Мы будем защищать тебя и заботиться о тебе.

Я долго смотрел на Луэя.

— Ну хорошо. Я согласен, — сказал я. — Теперь вы меня отпустите?

— Рад это слышать! — ответил Луэй и широко улыбнулся. — К сожалению, прямо сейчас освободить мы тебя не сможем. Поскольку тебя и твоего двоюродного брата арестовали сразу после задержания Саламе, эта история не сходит с первых полос «Аль-Кудс» [главной палестинской газеты]. Все думают, что вас арестовали, потому что вы были связаны с террористом. Если ты выйдешь так скоро, у людей возникнут вопросы, а не коллаборант ли ты, и тебя убьют. Лучший способ тебя защитить — это закрыть в тюрьме… но ненадолго, не переживай. Я посмотрю, действует ли сейчас какое-нибудь соглашение об обмене или об освобождении заключенных, которое можно было бы использовать, чтобы тебя вызволить. Уверен, как только туда впишут твое имя, о тебе позаботится сам ХАМАС, тем более что ты сын Хасана Юсефа. Так что увидимся, когда ты будешь уже на свободе.

Меня отвели обратно в камеру, где я просидел еще пару недель. Я не мог дождаться, когда выйду из «Маскобийи». Наконец однажды утром за мной пришел охранник. Он застегнул на мне наручники, но на этот раз спереди. И никакого больше вонючего мешка. Впервые за сорок пять дней я увидел солнце и вдохнул свежий воздух с воли. Я глубоко задышал, наполняя легкие и радуясь ветерку на лице. Я забрался в фургон «Форд» и даже сел на сиденье. Стоял жаркий летний день, металлическая скамья, к которой меня приковали наручниками, нагрелась так, что обжигала, но мне было все равно. Я чувствовал себя свободным!

Два часа спустя мы подъехали к тюрьме «Мегидо», но нам пришлось сидеть в фургоне еще час, ожидая, когда разрешат войти. Как только нас наконец впустили, первым делом меня осмотрел тюремный врач и объявил, что со мной все в порядке. Я принял душ с настоящим мылом, мне выдали чистую одежду и туалетные принадлежности. В обеденный перерыв я впервые за несколько недель поел горячую пищу.

Затем меня спросили, к какой организации я принадлежу.

— ХАМАС, — ответил я.

В израильских тюрьмах каждой организации разрешалось контролировать своих членов. Расчет был на то, что это либо упростит решение некоторых социальных проблем, либо, наоборот, спровоцирует еще больший конфликт между группировками. Если заключенные направят гнев друг на друга, то у них останется меньше сил для борьбы с израильтянами.

При поступлении в новую тюрьму все заключенные должны были заявлять о своей принадлежности. Каждый должен был обязательно что-то выбрать: ХАМАС, ФАТХ, «Исламский джихад», «Народный фронт освобождения Палестины» (НФОП), «Демократический фронт освобождения Палестины» (ДФОП) или что-то менее популярное. Никто не мог оставаться сам по себе. Тем заключенным, которые на самом деле ни к кому не принадлежали, давали несколько дней на выбор организации. Так сложилось, что в тюрьме «Мегидо» ХАМАС оказался самой сильной и многочисленной группировкой. ХАМАС устанавливал правила, и всем остальным приходилось к ним приспосабливаться.

Когда я вошел, другие заключенные тепло приветствовали меня, похлопывали по спине и поздравляли со вступлением в их ряды. Вечером мы сели в круг и стали делиться своими историями. Однако через некоторое время я стал чувствовать себя слегка неуютно. Один из парней, бывший кем-то вроде лидера среди заключенных, начал задавать много вопросов — слишком много вопросов. Несмотря на то что он был эмиром — авторитетным представителем ХАМАСа в тюрьме, — мне было трудно ему доверять. К тому времени я был уже достаточно наслышан о «пташках», то есть о тюремных стукачах.

«Если он шпионит для Шин-Бет, — думал я, — то почему не доверяет мне? Ведь я теперь вроде как один из них?»

Я решил подстраховаться и не говорить ничего сверх того, что уже сказал на допросах в центре временного содержания.

В тюрьме «Мегидо» я пробыл две недели, молясь, постясь и читая Коран. Когда появились новые заключенные, я предупредил их об эмире.

— Будьте осторожны, — сказал я. — Этот парень и его дружки, похоже, «поют».

Вновь прибывшие немедленно рассказали эмиру о моих подозрениях, и на следующий день меня отправили обратно в «Маскобийю». Утром меня привели в кабинет для допросов.

— Как провел время в «Мегидо»? — спросил Луэй.

— Довольно мило, — мрачно ответил я.

— Знаешь, не каждый способен распознать «пташку» при первой встрече. Теперь иди и отдыхай. Скоро мы отправим тебя обратно, чтобы ты провел там еще немного времени. А однажды мы сделаем что-нибудь вместе.

«Ага, однажды я выстрелю тебе в голову», — думал я, наблюдая, как Луэй уходит.

Я гордился, что меня посещают такие радикальные мысли.

В центре временного содержания я провел еще двадцать пять дней, но в этот раз сидел в камере с тремя другими заключенными, среди которых был и мой двоюродный брат Юсеф. Мы коротали время за разговорами, рассказывая друг другу о себе. Один из парней признался нам, что кого-то убил. Другой принялся хвастаться, что посылал на дело террористов-смертников. У каждого нашлась какая-нибудь своя интересная история. Мы сидели крýгом, молились, пели и пытались как-то развлечься. Все что угодно, лишь бы поменьше думать об этих мрачных стенах. Как ни крути, но люди не должны сидеть в таких местах.

В конце концов всех нас, кроме моего двоюродного брата, перевезли в «Мегидо». Но в этот раз нас не собирались подсаживать к «пташкам», нас направили в настоящую тюрьму. И с этого момента для меня уже ничто никогда не станет прежним.

Глава двенадцатая

Заключенный 823

1996

Воняло от нас невыносимо.

Волосы и бороды сильно отросли после трех месяцев без ножниц и бритвы. Одежда стала грязной. Понадобилось почти две недели, чтобы полностью избавиться от вони центра временного содержания. Тщательное мытье не помогало. Этот запах выветривался только со временем.

Большинство сидельцев начинали отбывать заключение с мивары, то есть с секции карантина перед переводом в более крупный блок. Однако некоторые заключенные, считавшиеся слишком опасными, чтобы находиться в общей зоне, жили в миваре годами. Неудивительно, что все они были связаны с ХАМАСом. Когда мы прибыли, некоторые из парней узнали меня и подошли нас поприветствовать.

Будучи сыном шейха Хасана, я привык, что меня узнавали, где бы я ни оказывался. Если он был королем, то я, очевидно, был принцем и наследником. И ко мне относились соответствующе.

— Мы слышали, тебя привозили сюда месяц назад. Кстати, здесь твой дядя. Он скоро придет тебя навестить.

Обед был горячий и сытный, хотя и не такой вкусный, как тот, что я ел, когда сидел с «пташками». Тем не менее я ощутил что-то вроде счастья. Несмотря на то что я находился в тюрьме, почувствовал себя практически свободным. А когда выдалось время побыть одному, то принялся размышлять о Шин-Бет. Я согласился работать с ними, но они до сих пор ничего мне не объяснили: ни как я буду с ними связываться, ни суть нашей совместной деятельности. Они просто бросили меня одного, даже не посоветовав, как себя вести. Я был совершенно растерян. Я больше не знал, кто я такой. И стал думать, что меня просто-напросто обманули.

Мивара состояла из двух больших бараков, или корпусов, — восьмого и девятого, уставленных койками. Бараки располагались буквой «Г» и вмещали по двадцать заключенных каждый. Во внутреннем углу этой «Г» был устроен прогулочный дворик с крашеным бетонным полом и сломанным столом для пинг-понга, который когда-то подарил тюрьме Красный Крест. На прогулку нас выпускали дважды в день.

Моя кровать стояла в дальнем конце девятого корпуса, прямо возле санузла. В нашем бараке было два общих туалета и два душа. Каждый туалет представлял собой простую дырку в полу, над которой мы стояли или сидели на корточках, после чего можно было обмыться водой из ведра. Поскольку было жарко и влажно, зловоние стояло ужасное.

Собственно говоря, так воняло во всем помещении. Парни болели и кашляли, некоторые не удосуживались принимать душ. У всех изо рта неприятно пахло. Слабый вентилятор не справлялся с сигаретным дымом, еще и окон в бараке не было.

Каждый день нас будили в четыре утра, чтобы мы могли подготовиться к предрассветной молитве. Стоя в очереди с полотенцами, мы выглядели так, как выглядят мужчины ранним утром, и вдыхали запах, каким пахнут мужчины, когда нет вентиляции. Потом наступало время вудý. Чтобы правильно совершить исламский ритуал омовения, мы мыли руки до запястья, полоскали рот и втягивали воду в ноздри. Затем протирали лица обеими руками ото лба до подбородка и от уха до уха, мыли руки до локтей и один раз влажной рукой протирали голову ото лба к затылку. Наконец, мы мочили пальцы и протирали уши внутри и снаружи, обтирали шею и обмывали обе ступни до щиколоток. Затем весь процесс повторялся еще два раза.

В 4:30 все заканчивали, и имам — крупный, крепкий человек с огромной бородой — пропевал азан. Затем он читал Аль-Фатиху (вступительную суру, или главу, из Корана), и мы совершали четыре ракаата (повторение молитв и поз стоя, на коленях и в поклонах).

Мы, заключенные, в большинстве своем были мусульманами, связанными с ХАМАСом или с «Исламским джихадом», так что для нас это было, в общем-то, делом привычным. Однако даже те, кто состоял в светских или коммунистических организациях, обязаны были вставать в одно время с нами, даже если они не молились. Естественно, никакой радости им это не доставляло.

Один парень отсидел примерно половину пятнадцатилетнего срока. Он терпеть не мог всю эту исламистскую рутину, и каждое утро требовались немыслимые усилия, чтобы поднять его с койки. Некоторые из заключенных толкали его, били кулаками и кричали: «Проснись!» Иногда приходилось выливать ему на голову воду. Мне было жаль его. Все это — омовение, молитвы и чтение сур — занимало около часа. Затем заключенные возвращались в койки. Никаких разговоров. Тихий час.

Мне всегда было трудно снова заснуть, и обычно я лежал до семи без сна. К тому времени, когда я наконец задремывал, кто-нибудь кричал: «Адад! Адад!» [ «Подсчет! Подсчет!»] — предупреждение, что пора готовиться к процедуре «подсчета голов».

Мы садились на койках спиной к пересчитывавшему нас израильскому солдату, поскольку он был безоружен. Процедура занимала всего пять минут, после чего нам разрешали снова лечь спать.

— Джалса! Джалса! — кричал эмир в 8:30.

Подходило время для собраний, которые ХАМАС и «Исламский джихад» проводили дважды в день. Не приведи Аллах, чтобы они позволили кому-то из нас поспать пару часов кряду. Постепенно все это начинало по-настоящему раздражать. И снова выстраивалась очередь в туалеты, чтобы все успели подготовиться к девятичасовой джалсе.

В первую дневную джалсу ХАМАСа мы изучали правила чтения Корана. Я, в общем-то, знал все от отца, но большинство заключенных знакомились с этим впервые. Вторая ежедневная джалса посвящалась больше самому ХАМАСу — нашей самоорганизации и поддержанию дисциплины внутри тюрьмы, объявлениям о новоприбывших и новостям о том, что происходит на воле. Ни о каких тайнах или коварных планах речи не шло — только самые обычные новости.

После каждой джалсы мы частенько коротали время за просмотром телевизора, установленного в дальнем конце барака, напротив туалетов. Однажды утром я смотрел мультфильм, как вдруг началась реклама.

БАММ!

Перед телевизором упала и закрыла экран большая деревянная доска.

Я подпрыгнул от неожиданности и стал озираться.

— Что это было?!

Несколько секунд спустя я понял, что доска была прикреплена к тяжелой веревке, свисавшей с потолка. Другой конец веревки крепко держал заключенный, сидевший в противоположном конце барака. Его задача, по-видимому, состояла в том, чтобы отслеживать нечистое в телевизионной передаче и вовремя опускать доску перед экраном, чтобы мы это не увидели.

— Зачем ты уронил доску? — спросил я.

— Ради твоей же защиты, — грубо ответил мужчина.

— Защиты? От чего?

— От девушки в рекламе, — объяснил «цензор». — На ней не было головного платка.

Я повернулся к эмиру.

— Он это серьезно?

— Разумеется, серьезно, — ответил эмир.

— Но у нас у всех дома есть телевизоры, и там мы ничем подобным не занимаемся. Зачем это устраивать здесь?

— Пребывание в тюрьме сопряжено с особыми испытаниями, — объяснил эмир. — Здесь нет женщин. То, что показывают по телевизору, может вызывать у заключенных определенные проблемы и приводить к таким отношениям между ними, какие мы ни в коем случае одобрить не можем. Таково правило, и мы его соблюдаем.

Конечно, не все соблюдали правило одинаково. То, что нам разрешалось смотреть, во многом зависело от того, кто держал веревку. Если парень был из Хеврона, то он прикрывал доской даже героиню мультфильма без шарфа, а если из либеральной Рамаллы, то мы видели гораздо больше. Держать веревку по очереди должны были все, но я в этой глупости участвовать отказался.

После обеда следовала полуденная молитва, за которой — еще один тихий час. Большинство заключенных в это время дремали. Я обычно читал книгу. А вечером разрешалось немного погулять во дворике или пообщаться.

Для парней из ХАМАСа жизнь в тюрьме была организована довольно скучно. Нам не разрешали играть в карты. Мы должны были ограничиваться чтением Корана или исламских книг. Внутри других группировок свободы было гораздо больше.

Наконец однажды днем появился мой двоюродный брат Юсеф, которому я очень обрадовался. Израильтяне выдали нам несколько машинок для стрижки, и мы обрили ему голову, чтобы избавить от запаха центра временного содержания.

Юсеф не был членом ХАМАСа, он был социалистом. Он не верил в Аллаха, но и не разуверился в Боге, а значит, достаточно подходил для вступления в «Демократический фронт освобождения Палестины». ДФОП хотел строить палестинское государство, в отличие от ХАМАСа и «Исламского джихада», которые боролись за ислам.

Через несколько дней после приезда Юсефа меня навестил дядя Ибрахим Абу Салем. Он уже два года находился под административным арестом, хотя никаких официальных обвинений ему так и не предъявили. И поскольку он представлял опасность для Израиля, его продержат в заключении еще долго. Как особо важному члену ХАМАСа, дяде Ибрахиму разрешалось свободно перемещаться между миварой и основным палаточным лагерем, а также заходить в любую часть спецзоны. Пользуясь привилегированным положением, он пришел в мивару проведать родного племянника, убедиться, что со мной все в порядке, и принес немного новой одежды — нехарактерный жест заботы от человека, который бил меня и бросил нашу семью на произвол судьбы, когда отца посадили в тюрьму.

При росте почти шесть футов[16] Ибрахим Абу Салем был весьма яркой личностью. Из-за внушительного живота, свидетельствующего о его пристрастии к еде, он был похож на жизнерадостного гурмана. Но я знал его, как никто другой. Дядя Ибрахим был подлым, эгоистичным человеком, склонным ко лжи и лицемерию, — то есть полной противоположностью моему отцу.

Тем не менее в стенах «Мегидо» с дядей Ибрахимом обращались как с королем. Его уважали все заключенные независимо от фракции — за возраст, за способность к преподаванию, за работу в университетах, а также за политические и академические достижения. Его визитами обычно пользовались старосты тюремных крыльев, обращаясь с просьбой прочитать заключенным лекцию.

Всем нравилось слушать выступления Ибрахима. В эти минуты он становился похож не столько на лектора, сколько на артиста. Ему нравилось веселить слушателей, и, даже когда он рассказывал об исламе, ему удавалось доносить его суть простым, доступным каждому языком.

Однако в этот день не смеялся никто. Все сидели молча, широко раскрыв глаза, пока Ибрахим яростно вещал о коллаборантах: о том, как они обманывали и ставили в трудное положение своих родных, становясь врагами палестинского народа. Он говорил так, что у меня возникло ощущение, будто он обращался прямо ко мне: «Если ты что-то скрываешь от меня, Мусаб, то лучше всего рассказать об этом прямо сейчас».

Конечно, я не стал ничего говорить. Даже если бы Ибрахим подозревал о моей связи с Шин-Бет, то он не осмелился бы заявить об этом в лицо сыну шейха Хасана Юсефа.

— Если что-нибудь понадобится, — сказал он перед уходом, — просто дай мне знать. А я постараюсь, чтобы тебя переселили ко мне поближе.

Это было летом 1996 года. Мне было всего восемнадцать, а я чувствовал себя так, будто за последние месяцы прожил несколько жизней. Через пару недель в девятый корпус зашел шэвиш, то есть представитель заключенных, и крикнул: «Восемьсот двадцать третий!» Я поднял глаза, удивленный, что услышал свой номер. Затем шэвиш назвал еще три или четыре номера и велел всем нам собирать вещи.

Когда мы вышли из мивары в пустыню, жара обдала меня, словно дыхание дракона, да так сильно, что на мгновение закружилась голова. Впереди, насколько я мог видеть, не было ничего, кроме верхушек больших коричневых палаток. Мы прошли мимо первого сектора, затем второго и третьего. Сотни заключенных подбегали к высокому забору из сетки-рабицы, чтобы взглянуть на вновь прибывших. Когда мы дошли до пятого сектора, ворота распахнулись. Более полусотни человек столпились вокруг нас, все обнимали и пожимали нам руки.

Нас отвели в административную палатку и снова спросили, к каким организациям мы принадлежим. Затем меня отвели в палатку ХАМАСа, в которой меня принял и пожал руку эмир.

— Добро пожаловать. Рад тебя видеть. Мы тобой очень гордимся. Мы подготовим для тебя постель, выдадим полотенца и все прочее необходимое. — Затем эмир добавил с типично тюремным юморком: — Просто устраивайся получше и наслаждайся.

В каждом секторе тюрьмы стояло двенадцать палаток. В каждой размещалось двадцать коек и шкафчики для хранения вещей. Максимальная вместимость сектора: двести сорок заключенных. Представьте себе прямоугольник, окаймленный колючей проволокой. Пятый сектор был разделен на четверти. Стена, увенчанная колючей проволокой, разрезала участок пополам с севера на юг, низкий забор — с востока на запад.

В первом и втором квадрантах (верхние правый и левый) размещалось по три палатки ХАМАСа в каждом. В третьем квадранте (нижний правый) стояло четыре палатки — по одной для ХАМАСа, ФАТХа, «Исламского джихада» и одна для ДФОП/НФОП. В четвертом квадранте (нижний левый) располагались две палатки — одна для ФАТХа и одна для ДФОП/НФОП.

Кроме жилых палаток, в четвертом квадранте также были кухня, туалеты, душевые, зона для шэвишей и работников кухни, а также чаши для омовения. Мы выстроились рядами для молитвы на открытой площадке во втором квадранте. И конечно же, на каждом углу маячили сторожевые вышки. Главные ворота в пятый сектор находились между третьим и четвертым квадрантами.

Еще одна деталь: в низком заборе, разрезавшем сектор с востока на запад, были ворота между первым и третьим квадрантами, а также между вторым и четвертым. Бóльшую часть дня они оставались открытыми, пока не наступало время «подсчета голов». Затем ворота закрывались, чтобы тюремщики могли изолировать половину сектора за раз.

Меня определили в палатку ХАМАСа в верхнем углу первого квадранта, третья койка справа. После первого «подсчета голов» мы сидели и общались, когда вдруг раздался далекий крик: «Барид йа муджахеддин! Барид! [Письмо от борцов за свободу! Письмо!]»

Кричал саваэд из соседнего сектора, о чем-то предупреждая. Саваэды были агентами подразделения безопасности ХАМАСа внутри тюрьмы, которые передавали сообщения из одного сектора в другой. Название произошло от арабских слов, означающих «бросок рукой».

Услышав призыв, из палаток выскочили несколько парней и стали смотреть в небо, подняв руки. Словно по сигналу в подставленные ладони одного из них упал мяч, который, казалось, прилетел из ниоткуда. Именно таким образом лидеры ХАМАСа в нашем секторе получали закодированные приказы или информацию от предводителей других секторов. Этот метод связи использовала каждая палестинская организация в тюрьме. У каждой было свое кодовое название, поэтому, когда звучал голосовой сигнал, соответствующие «кетчеры» понимали, что пора бежать в зону приземления «почты».

Снаряды изготавливались из хлеба, размягченного водой. Внутрь засовывали сообщение, после чего тесто скатывали в шарик размером с мяч для софтбола[17] и высушивали, пока оно не затвердеет. Само собой, в качестве «почтальонов» выбирались только лучшие «питчеры» [18] и «кетчеры».

Суета закончилась так же быстро, как началась. Подошло время обеда.

Глава тринадцатая

Не доверяй никому

1996

До чего же чудесно было вновь смотреть на небо после долгого заточения под землей! Чувство было такое, будто я не видел звезды много лет. Они были прекрасны, несмотря на огромные лагерные прожекторы, приглушавшие их. Но появление звезд на небе означало, что подошло время расходиться по палаткам, готовиться к вечерней поверке и укладываться спать. И вот тогда-то я почувствовал, что что-то здесь не так.

Заключенные в лагере размещались в порядке нумерации. Я носил номер 823, и это означало, что меня должны были поселить в палатку ХАМАСа в третьем квадранте. Но она была переполнена, поэтому меня определили в угловую палатку в первом квадранте.

Тем не менее, когда подошло время «подсчета голов», мне все равно пришлось встать на соответствующее место в третьем квадранте. Таким образом, охраннику, просматривавшему список, не было нужды запоминать все изменения в нашем внутреннем хозяйстве, которые вносились для поддержания порядка.

Каждое движение в процедуре сверки было отрепетировано многократными повторениями.

Двадцать пять солдат с винтовками М16 на изготовку входили в первый квадрант, после чего перемещались от палатки к палатке. Мы все вставали лицом к брезенту и спиной к военным. Никто не осмеливался пошевелиться из страха быть застреленным на месте.

Закончив, солдаты переходили во второй квадрант. После этого они закрывали оба прохода в заборе, чтобы никто из первого или второго квадранта не смог проскользнуть в третий или четвертый и подменить собой недостающего заключенного.

В первую же ночь в пятом секторе я заметил, что здесь кипит какая-то таинственная, скрытая жизнь. Когда я впервые занял свое место в третьем квадранте, рядом со мной встал заключенный чрезвычайно болезненного вида. Он выглядел так ужасно, будто находился при смерти. Голова его была выбрита; он явно был чудовищно измотан. Он ни разу не посмотрел мне в глаза. «Кто этот парень и что с ним стряслось?» — задумался я.

Как только солдаты закончили считать по головам в первом квадранте и перешли ко второму, кто-то схватил парня, оттащил его от палатки, и его место рядом со мной занял другой заключенный. Позже я узнал, что в заборе между первым и третьим квадрантами было прорезано небольшое отверстие, через которое можно было менять одного заключенного на другого.

Очевидно, кто-то не хотел, чтобы солдаты увидели лысого парня. Но почему?

Той ночью, лежа в постели, я услышал чей-то далекий стон. Так мог стонать только тот, кому явно было очень больно. Однако стоны продолжались недолго, и я быстро провалился в сон.

Утро всегда наступало слишком быстро, и не успел я опомниться, как нас уже будили на предрассветную молитву. Из двухсот сорока заключенных пятого сектора сто сорок человек одновременно встали и заняли очередь перед шестью туалетами — на самом деле перед шестью дырками над общей ямой с дощатыми перегородками для относительного уединения. Затем заключенные переходили к восьми чашам для ритуального омовения. На все было выделено полчаса.

Мы выстроились в ряды для молитвы. Распорядок дня был примерно таким же, как в миваре. Но теперь заключенных было в двенадцать раз больше. И все же меня поразило, насколько все прошло гладко — даже с таким числом людей. Казалось, здесь никто никогда не совершает ошибок. Это было почти жутко.

Все выглядели испуганными. Никто не осмеливался нарушать правила. Никто не осмеливался задерживаться в туалете. Никто не осмеливался встречаться взглядом с заключенными, находящимися под следствием, или с израильскими солдатами. Никто никогда не вставал слишком близко к забору.

Однако довольно скоро я начал кое-что понимать. Избегая внимания тюремной администрации, ХАМАС играл в собственную игру и даже вел в счете. Нарушаешь правило — получаешь штрафное очко. Тот, кто набирал достаточное количество штрафных очков, отвечал перед «Аль-Маджд», подразделением безопасности ХАМАСа, состоявшим из суровых парней, которые никогда не шутили и не улыбались.

Бóльшую часть времени мы их даже не видели, поскольку они целыми днями занимались сбором информации. Шары с сообщениями, перебрасываемые из одного сектора в другой, были от них и для них.

Однажды я сидел на своей койке, когда вошли аль-мадждовцы и крикнули: «Всем покинуть палатку!» Никто не произнес ни слова, однако палатка опустела за считаные секунды. Аль-мадждовцы завели человека в теперь уже безлюдную палатку, выставили двух охранников и закрыли за собой клапан. Внутри заработал телевизор. Очень громко. Другие заключенные начали петь и издавать разнообразные звуки.

Что бы ни происходило внутри палатки, но я никогда прежде не слышал, чтобы человек так кричал. «Что сделал этот парень, чтобы заслужить такое обращение?» — задумался я. Пытка продолжалась около получаса. Затем двое аль-мадждовцев вытащили его наружу и отвели в другую палатку, где допрос продолжился.

Я разговаривал с другом, которого звали Акель Сурур. Акель вырос в деревне недалеко от Рамаллы, откуда нас эвакуировали.

— Что происходит в палатке? — спросил я.

— Хм, он плохой человек, — бесхитростно ответил Акель.

— Я уже понял, что он плохой, но что с ним делают? И что он натворил?

— В тюрьме он ничего не творил, — пожал плечами Акель. — Но когда он жил в Хевроне, то, кажется, передал израильтянам информацию о члене ХАМАСа и, похоже, много чего еще. Поэтому его время от времени пытают.

— Как?

— Обычно загоняют иглы под ногти или плавят пластиковые подносы для еды над голой кожей. Или жгут волосы на теле. А иногда кладут под колени толстую палку и заставляют часами сидеть на лодыжках, не давая спать.

Теперь я понял, почему все так старательно соблюдали правила и что случилось с лысым парнем, которого я увидел в первый день. Аль-мадждовцы ненавидели коллаборантов, и, пока мы не могли доказать, что ими не являемся, нас всех подозревали в шпионаже в пользу израильтян.

Поскольку Израиль демонстрировал большие успехи в выявлении ячеек ХАМАСа и сажал в тюрьмы все больше его членов, «Аль-Маджд» предполагал, что организацию, должно быть, наводнили шпионы, которых во что бы то ни стало следует разоблачить. Они следили за каждым нашим шагом. Они следили за нашим поведением и слушали все, что мы говорили. И они подсчитывали баллы. Мы знали, кто они такие, но не знали, кто им на нас стучит. Каждый, кого я считал другом, мог работать с аль-мадждовцами, а значит, в любой момент я мог оказаться под следствием.

Я решил, что лучше всего держаться особняком, насколько это возможно, и никому не доверять. Как только я ощутил атмосферу подозрительности и предательства, царившую в лагере, моя жизнь кардинально изменилась. Мне показалось, что я попал в совершенно другую тюрьму — в ту, где надзирателями выступают не враги, а свои. Я стал бояться совершить ошибку, опоздать, проспать побудку или задремать во время джалсы.

Если «Аль-Маджд» осуждал кого-то за коллаборационизм, то жизнь этого человека, считай, заканчивалась. Он терял родных. Дети, жена — все бросали его. Приобрести репутацию коллаборанта — хуже этого быть ничего не могло. В период с 1993 по 1996 год ХАМАСом в израильских тюрьмах были «разоблачены» более ста пятидесяти подозреваемых в коллаборационизме. Около шестнадцати из них были убиты.

Поскольку я умел писать очень быстро и аккуратно, аль-мадждовцы спросили, не соглашусь ли я стать их писарем. Они сказали, что информация, с которой я буду работать, совершенно секретна. И предупредили, чтобы не вздумал никому ее разглашать.

С этого момента я стал целыми днями переписывать досье заключенных. Мы соблюдали величайшую осторожность, чтобы эта информация не попала в руки тюремной администрации. Мы никогда не упоминали имен, только кодовые номера. Записанные на самой тонкой из доступных нам видов бумаги, эти документы читались как худший вид порнографии. Заключенные признавались, что занимались сексом с матерями. Один сказал, что с коровой. Другой — с собственной дочерью. Еще один занялся сексом с соседом, заснял это на камеру и передал фотографии израильтянам. Как далее утверждалось в признании, израильтяне показали фотографии соседке и пригрозили передать их ее семье, если она откажется работать с их агентом. Таким образом, они продолжили заниматься сексом вместе, собирать информацию, заниматься сексом с другими и снимать это на видео, пока не оказалось, что вся деревня работает на израильтян. И это была лишь первая папка, которую меня попросили переписать.

Мне это показалось полным бредом. Продолжая переписывать документы, я понял, что подозреваемых спрашивали под пытками о том, о чем они никак не могли знать, и они давали ответы, которые, по их мнению, хотели услышать мучители. Для меня было очевидно, что эти люди расскажут что угодно, лишь бы прекратились истязания. Я даже стал подозревать, что некоторые из этих странных допросов не служили никакой иной цели, кроме как удовлетворению сексуальных фантазий заключенных в тюрьму аль-мадждовцев.

И вот однажды одной из их жертв стал мой друг Акель Сурур. Он был членом ячейки ХАМАСа и много раз подвергался арестам, но по какой-то причине его никогда не принимали за своего городские члены организации. Ведь Акель был простым селянином. То, как он говорил и ел, казалось, забавляло окружающих, и все кому не лень использовали его в своих интересах. Он изо всех сил старался завоевать их доверие и уважение, он готовил для них и убирал, однако к нему все равно относились как к мусору, поскольку знали, что он обслуживает их из страха.

У Акеля действительно были причины бояться. Его родители умерли, и единственной живой родственницей осталась сестра. Это сделало его чрезвычайно уязвимым, поскольку не было никого, кто мог бы отомстить за его мучения. В довершение ко всему имя Акеля под пытками упомянул один из его соседей по палатке. Я ужасно ему сопереживал. Но чем бы я ему помог? Я был всего-навсего растерянным ребенком, не обладавшим каким-либо авторитетом. Я знал, что единственная причина, по которой я застрахован от такого же обращения, — это мой отец.

Раз в месяц нас позволяли навещать нашим родственникам. Питание в израильских тюрьмах оставляло желать лучшего, поэтому из дома нам обычно привозили еду и личные вещи. Поскольку мы с Акелем были из одного района, наши семьи приезжали одновременно.

После долгого оформления документов Красный Крест собирал членов семей заключенных из определенного района и сажал их в автобусы. От Рамаллы до «Мегидо» было всего два часа езды. Но поскольку автобусы останавливались на каждом КПП, где обыскивали всех пассажиров до единого, нашим семьям приходилось покидать дом в четыре утра, чтобы добраться до тюрьмы к полудню.

Как-то раз, после радостного свидания с сестрой, Акель вернулся в пятый сектор с пакетами привезенной из дома еды. Он был счастлив и понятия не имел, что его ждет. Сегодня пришел мой дядя Ибрахим читать лекцию, а это всегда было плохим знаком. Я узнал, что Ибрахим часто собирал всех вместе и проповедовал, чтобы обеспечить прикрытие аль-мадждовцам, когда они уводили кого-то на допрос. На этот раз этим «кем-то» стал Акель. Аль-мадждовец забрал у него передачку и отвел в палатку. Как только Акель исчез внутри палатки, для него началось самое страшное.

Я посмотрел на дядю. Почему он их не остановил? Он много раз сидел в тюрьме вместе с Акелем. Они страдали вместе. Акель готовил для него и заботился о нем. Мой дядя знал этого человека. Или, может, это потому, что Акель был бедным, тихим крестьянином из деревни, а мой дядя — горожанином?

Каковы бы ни были причины, но теперь Ибрахим Абу Салем сидел с аль-мадждовцами, смеялся и ел еду, которую сестра Акеля принесла для своего томящегося в неволе брата. А неподалеку другие члены ХАМАСа — арабы, палестинцы, мусульмане — загоняли иглы под ногти Акелю.

За следующие несколько недель я увидел Акеля всего пару раз. Голова и борода его были выбриты, взгляд прикован к земле. Он сильно исхудал и теперь выглядел как старик на пороге смерти.

Позже мне дали переписать его досье. Акель признался, что занимался сексом со всеми женщинами своей деревни, а также с ослами и другими животными. Я знал, что в этом нет ни слова правды, однако добросовестно переписал документ, и «Аль-Маджд» отправил бумаги на его родину. Сестра отреклась от него. Для соседей он стал изгоем.

Для меня аль-мадждовцы были гораздо хуже любых коллаборантов. Но при этом они были всесильны и оказывали влияние на жизнь заключенных в тюрьме. Я решил, что смогу использовать их для достижения собственных целей.

Главным в «Аль-Маджд» был Анас Расрас. Его отец был профессором колледжа на Западном берегу и близким другом дяди Ибрахима. Когда я только прибыл в «Мегидо», дядя попросил Анаса помочь мне освоиться и разобраться, что тут к чему. Анас родился в Хевроне около сорока лет назад, был очень скрытным, очень умным и очень-очень опасным. Он попадал под жесткий контроль Шин-Бет всякий раз, когда покидал тюрьму. У него почти не было друзей, но он, по крайней мере, никогда не участвовал в пытках. Из-за этого я стал уважать его и даже доверять ему.

Я рассказал Анасу, что согласился сотрудничать с израильтянами, чтобы стать двойным агентом, получить от них высокоэффективное оружие и возможность уничтожить их изнутри. Я спросил, сможет ли он мне помочь.

— Я должен это проверить, — ответил Анас. — Я никому не скажу, но подумаю.

— Что значит «подумаю»? Так ты поможешь мне или нет?

И зачем только я доверился этому человеку? Вместо того чтобы попытаться мне помочь, он немедленно рассказал о моем плане дяде Ибрахиму и нескольким аль-мадждовцам.

На следующее утро дядя пришел ко мне.

— Ты вообще соображаешь, что творишь?

— Не психуй. Ничего пока не случилось. У меня есть план. Ты не обязан в нем участвовать.

— Это очень опасно, Мусаб, для твоей репутации и репутации твоего отца, для репутации всей твоей семьи. Пусть другие занимаются таким, но не ты.

Он стал выспрашивать у меня подробности. Указала ли мне Шин-Бет контактное лицо внутри тюрьмы? Встречался ли я с тем-то израильтянином или с этим охранником? Что мне конкретно говорили? Что я конкретно сказал?

И чем дольше допрашивал меня дядя, тем больше я злился. В конце концов я не выдержал и просто взорвался:

— Почему бы тебе не сосредоточиться на своих религиозных делах и не отстраниться от «Аль-Маджд»? Эти люди мучают людей ни за что. И непонятно зачем. Слушай, мне больше нечего добавить. Я буду делать что хочу, а ты займись своими делами.

Я понимал, что в их глазах теперь выгляжу не очень хорошо. Я был практически уверен, что меня не будут пытать и даже допрашивать из уважения к отцу, но я видел, что дядя Ибрахим стал смотреть на меня с подозрением.

В тот момент я и сам начал в себе сомневаться.

Я понял, что поступил глупо, доверившись «Аль-Маджд». Может, я поступил не менее глупо, доверившись израильтянам? Они до сих пор ничего мне не сказали. И не дали никаких контактов. Может, они играют со мной в какую-то игру?

Я ушел к себе в палатку, чувствуя, что начинаю отключаться — как умственно, так и эмоционально. Я больше не мог никому доверять. Другие заключенные видели, что со мной творится что-то не то, но не понимали, что именно. Хотя аль-мадждовцы не стали распространяться о моем признании, с этой минуты они не сводили с меня глаз. Мне стало казаться, что теперь все смотрят на меня с подозрением. Точно так же и я начал подозревать всех. Все вместе мы жили в запертой клетке под открытым небом. Отсюда некуда было вырваться, здесь негде было спрятаться.

Время тянулось. Подозрения росли. Каждый день раздавались крики, каждую ночь кого-то пытали. ХАМАС пытал собственный народ! Как бы я ни хотел, но я просто не видел способа это оправдать.

Вскоре ситуация еще ухудшилась. Вместо одного человека под следствием оказались сразу трое. Как-то раз очень рано, примерно в четыре часа утра, через весь сектор пробежал парень. Он вскарабкался на забор, ограждающий периметр, и спустя двадцать секунд оказался за пределами лагеря, изодрав колючей проволокой всю одежду и плоть. Израильский охранник, стоявший на вышке, развернул в его сторону пулемет.

— Не стреляйте! — закричал парень. — Не стреляйте! Я не сбегаю. Я просто пытаюсь спастись от них!

И он указал на тяжело дышавшего аль-мадждовца, который пристально смотрел на него через забор. Солдаты выбежали за ворота, уложили заключенного на землю, обыскали и увели.

Так вот, значит, каков ХАМАС? И ислам?

Глава четырнадцатая

Бунт

1996–1997

Для меня олицетворением ислама всегда был мой отец.

Если поставить его на весы Аллаха, то он перевесил бы любого другого мусульманина, какого я встречал в жизни. Он ни разу не пропустил время молитвы. Даже в те дни, когда он возвращался домой поздно и усталый, я часто слышал среди ночи, как он молился и взывал к богу Корана. Он был смиренным, любящим и всепрощающим — по отношению к жене, к детям и даже к людям, которых не знал.

Отец был не просто апологетом ислама. Он прожил всю жизнь как пример того, каким должен быть настоящий мусульманин. Он отражал прекрасную сторону ислама, а не жестокую, требовавшую от своих адептов завоевания и порабощения.

Однако целых десять лет, последовавших за моим тюремным заключением, я наблюдал, как он борется с внутренними противоречиями. С одной стороны, он не считал, что те мусульмане, которые убивают поселенцев, солдат, невинных женщин и детей, делают что-то неправильное. Он верил, что сам Аллах дал им такое право. С другой стороны, лично он не мог заниматься тем же. Что-то в его душе это отвергало. То, что он не мог признать приемлемым для себя, он оправдывал у других.

Однако в детстве я видел в нем одни лишь достоинства и предполагал, что все они стали плодом его убеждений. Поскольку я мечтал вырасти таким же, как он, я верил во все, во что верил он, и даже не пытался задавать вопросов. Но я не знал тогда одного: сколько бы кто ни весил на весах Аллаха, вся его праведность и добрые дела для Бога — не более чем грязные лохмотья.

И все же мусульмане, которых я встретил в «Мегидо», нисколько не походили на моего отца. Осуждая других, себя они, очевидно, считали святее самого Аллаха. Они вели себя подло и мелочно, загораживая экран телевизора, чтобы мы не могли увидеть актрису с непокрытой головой. Как фанатики и лицемеры, они пытали тех, кто набирал слишком много штрафных очков, хотя, судя по всему, их набирали только самые слабые, уязвимые люди. Заключенные, обладавшие хорошими связями, пользовались иммунитетом — даже такой, как признавшийся израильский коллаборант, если он был сыном шейха Хасана Юсефа.

Впервые я начал сомневаться в том, во что верил всегда.

— Восемьсот двадцать третий!

Подошла дата моего суда — всего лишь через полгода после ареста. Солдаты ЦАХАЛа отвезли меня в Иерусалим, где прокуроры попросили судью назначить мне срок наказания в шестнадцать месяцев.

Шестнадцать месяцев! А ведь капитан из Шин-Бет пообещал, что я просижу в тюрьме совсем недолго! Что я такого сделал, чтобы заслужить настолько суровый приговор? Конечно, я совершил огромную глупость, купив оружие. Но оно оказалось бесполезным — оно даже не стреляло!

— Шестнадцать месяцев.

Суд зачел уже отбытый мною срок, и меня отправили обратно в «Мегидо» досиживать последние десять месяцев.

— Ладно, — сказал я, обращаясь к Аллаху. — Я могу отсидеть еще десять месяцев, но, пожалуйста, не там! Только не в этом аду!

Однако жаловаться мне было не на кого — и уж точно не на израильских сотрудников службы безопасности, которые сначала завербовали, а потом бросили меня на произвол судьбы.

Но, по крайней мере, раз в месяц мне разрешали видеться с семьей. Каждые четыре недели мать проделывала изнурительную поездку в «Мегидо». Ей позволяли брать с собой только троих моих братьев и сестер, так что они ездили по очереди. И всякий раз она привозила порцию вкуснейших свежайших котлет со шпинатом и пахлаву. Мои родные не пропустили ни одного посещения.

Каждое свидание с ними приносило мне огромное облегчение, хоть я и не мог рассказать, что происходило за колючей проволокой и внутри палаток. И мой вид, казалось, им тоже немного облегчал страдания. Младшим братьям и сестрам я заменил отца — я готовил для них, убирал за ними, купал их и одевал, возил в школу и обратно, а попав в тюрьму, еще и стал для них героем сопротивления. Они очень мною гордились.

Во время одного из визитов мать сказала, что Палестинская администрация освободила отца. Я знал, что он всегда хотел совершить хадж — паломничество в Мекку, и мать сообщила, что вскоре после возвращения домой он отправился в Саудовскую Аравию. Поскольку хадж — пятый столп ислама, каждый мусульманин, обладающий физическими и финансовыми возможностями, обязан проделать такое путешествие хотя бы раз в жизни. Ежегодно хадж совершают более двух миллионов человек.

Но мой отец так и не добрался до святых мест. При попытке выехать по мосту Алленби из Израиля в Иорданию его арестовали снова, и на этот раз израильтяне. ***

Как-то раз фракция ХАМАСа в «Мегидо» предъявила тюремной администрации целый список мелких требований, дала двадцать четыре часа на их выполнение и пригрозила учинить бунт, если им не пойдут навстречу.

Разумеется, администрация опасалась восстания. Бунт мог привести к расстрелу заключенных, а значит, к большой шумихе, которую немедленно подняли бы Красный Крест и правозащитные организации, к чему бюрократы из правительства в Иерусалиме отнеслись бы резко отрицательно. Беспорядки стали бы проигрышным сценарием для всех задействованных сторон. Поэтому израильтяне провели переговоры с главным шэвишем, жившим в нашем секторе.

— Мы не можем решать подобные вопросы так быстро, — ответили ему тюремные чиновники. — Дайте больше времени, и мы что-нибудь придумаем.

— Нет, — возразил шэвиш. — У вас есть только двадцать четыре часа и ни секундой больше.

Конечно, израильтяне не могли показать слабость и уступить. К тому же, если честно, я не совсем понимал, из-за чего разгорелся весь сыр-бор. Мало ли, что лично я ощущал себя здесь несчастным, но по сравнению с другими пенитенциарными учреждениями, о которых я слышал, «Мегидо» можно было считать пятизвездочной тюрьмой. Выдвинутые требования казались мне глупыми и бесцельными: больше времени на телефонные разговоры, больше часов посещений и тому подобное.

Мы ждали весь день, пока солнце двигалось по небу. И как только истек крайний срок, ХАМАС велел нам готовиться к бунту.

— Что мы должны делать? — спросили мы.

— Просто ломайте все подряд и ведите себя злобно! Разбивайте асфальт и швыряйте куски в солдат. Бросайте мыло. Обливайте кипятком. Кидайте все, что сможете оторвать!

Какие-то парни наполнили ведра водой — чтобы топить гранаты со слезоточивым газом, если солдаты начнут ими стрелять. Мы начали разбирать спортплощадку. Внезапно завыли сирены, и стало очень опасно. Сотни солдат в полном снаряжении разместились по всему периметру лагеря и нацелили на нас оружие через проволочное заграждение.

Мысль о безумии происходящего беспрестанно крутилась в голове. «Зачем мы это делаем? — задавался я вопросом. — Это же глупость! Затевать такое ради одного сумасшедшего шэвиша?» Мне было не столько страшно, сколько угнетала бессмысленность наших действий. Израильтяне были хорошо вооружены, а мы собрались закидывать их кусками асфальта.

Кто-то из ХАМАСа подал сигнал, и заключенные всех секторов начали бросать дрова, асфальт и мыло. Почти сразу в ответ полетели сотни черных газовых гранат, которые наполняли лагерь густым белым туманом. Я перестал что-либо видеть. Запах стоял невыносимый. Парни вокруг начали падать на землю и хватать ртом воздух.

Все это произошло уже в первые три минуты. А израильтяне еще толком даже не начали.

Солдаты направили на нас большие трубы, из которых повалили струи желтого газа. Это вещество не рассеивалось, как слезоточивый газ. Будучи тяжелее воздуха, оно стелилось по земле и вытесняло весь кислород. Заключенные стали терять сознание.

Я пытался отдышаться, как вдруг увидел огонь.

Загорелась палатка «Исламского джихада» в третьем квадранте. Через несколько секунд пламя взметнулось на двадцать футов[19] вверх. Все палатки, обработанные гидроизоляционным составом на нефтяной основе, вспыхивали так, будто были пропитаны бензином. Деревянные столбы и каркасы, матрасы, сундуки — пламя все охватывало мгновенно. Ветер перекинул огонь на палатки ДФОП/НФОП и ФАТХа, и через десять секунд их тоже поглотил ад.

Бушующий огонь приближался очень быстро. Огромный потрескивающий пламенем кусок палатки взмыл в воздух и перелетел через колючую проволоку. Солдаты окружали нас. Не существовало иного способа спастись, кроме как пройти через пожар.

И мы побежали в огонь.

Прикрыв лицо полотенцем, я помчался в кухонную зону. Между горящими палатками и стеной оставался узкий проход шириной всего в десять футов[20]. Более двухсот из нас попытались прорваться сквозь него одновременно, поскольку солдаты продолжали заливать сектор желтым газом.

В считаные минуты половину пятого сектора уничтожило пламя — все то немногое, чем мы владели. Не осталось ничего, кроме пепла.

Многие заключенные пострадали в пожаре — чудо, что никто не погиб, — за ними приехали машины скорой помощи, и после беспорядков те из нас, чьи палатки сгорели, были переселены в другие. Меня перевели в среднюю палатку ХАМАСа во втором квадранте.

Единственным положительным результатом бунта в «Мегидо» стало прекращение пыток со стороны аль-мадждовцев. Слежка никуда не делась, но мы почувствовали себя немного спокойнее и даже стали позволять себе легкую беспечность. У меня появилось несколько новых друзей, которым, как мне казалось, я мог доверять. Но в основном я бродил один, часами ничего не делая, и так проходил день за днем. ***

— Восемьсот двадцать третий!

1 сентября 1997 года тюремный охранник вернул мне личные вещи и немного денег, изъятых при аресте, надел наручники и посадил в кузов фургона. Подъехав к первому же КПП на палестинской территории — возле города Дженина на Западном берегу, — солдаты открыли дверь фургона и сняли с меня наручники.

— Вы свободны, — сказал один из них.

А потом они уехали обратно, оставив меня стоять одного на обочине дороги.

Я не мог в это поверить. Какое счастье было просто оказаться на свободе! Мне не терпелось увидеть маму, братьев и сестер. До дома можно было добраться часа за два на машине, но я решил не спешить. Мне хотелось почувствовать свободу.

Пару миль я прошагал, наполняя легкие свежим воздухом, а уши сладкой тишиной. И лишь когда я вновь почувствовал себя человеком, я поймал такси, доставившее меня до центра города. Еще одно такси отвезло меня в Наблус, затем в Рамаллу и домой.

Проезжая по улицам Рамаллы, замечая знакомые магазины и людей, я страстно желал выпрыгнуть из такси и влиться в городскую жизнь. И вот я почти дома и уже издали вижу мать, стоящую в дверях. Слезы катятся по ее щекам, она выкрикивает мое имя. Я не успеваю вылезти из такси, как она уже заключает меня в объятия.

И как только она прижалась ко мне и стала гладить по спине, плечам, лицу и голове, вся боль, которую она сдерживала почти полтора года, выплеснулась наружу.

— Мы считали дни до твоего возвращения, — сказала мама. — Мы так переживали, что можем никогда тебя больше не увидеть. Мы так гордимся тобой, Мусаб! Ты настоящий герой.

Точно так же, как мой отец, я знал, что не могу рассказывать ни ей, ни своим братьям и сестрам, через что мне пришлось пройти. Для них это было бы слишком больно. В их глазах я стал героем, который отсидел в израильской тюрьме вместе с другими героями и теперь вернулся домой. Они даже воспринимали это как хороший опыт, почти как обряд посвящения. Знала ли мать о покупке оружия? Конечно. Считала ли она мой поступок глупостью? Возможно. Однако все это казалось ей частью Сопротивления.

Весь день мы праздновали мое возвращение: ели замечательную еду, шутили и веселились, как бывало всегда, когда семья собиралась вместе. Ощущение было такое, будто я никуда не уезжал. В течение следующих нескольких дней к нам постоянно заходили мои друзья или друзья отца, чтобы порадоваться вместе с нами.

Я не выходил из дома несколько недель, впитывая любовь родных и набивая рот маминой стряпней. Потом я все-таки выбрался на улицу, чтобы насладиться и другими видами, звуками и запахами, по которым так скучал. Вечера я проводил в центре города с друзьями — ел фалафель в «Майс аль Рим» и пил кофе в «Кит-Кат» с Басамом Хури, владельцем магазина. Прогуливаясь по оживленным улицам и беседуя с товарищами, я вдыхал покой и свободу.

В промежутке между освобождением отца из тюрьмы ПА и его повторным арестом израильтянами мать снова забеременела. Это стало большим сюрпризом для родителей — ведь после рождения моей сестры Анхар, которой было уже семь лет, они больше не планировали заводить детей. К тому времени, когда я вернулся домой, мама была уже на шестом месяце, и ее живот все рос. А потом она неудачно сломала лодыжку и очень долго выздоравливала, поскольку наш растущий младший брат забирал весь кальций из ее организма. У нас не было инвалидной коляски, так что возить ее туда, куда ей было нужно, пришлось мне. Мама очень страдала, и видеть ее такой было тяжело. Я получил водительские права, чтобы можно было ездить по делам и за продуктами. А когда родился Насер, я взял на себя обязанности по его кормлению, купанию и смене подгузников. Он начал жить в убеждении, что я и есть его отец.

Стоит ли говорить, что я пропустил экзамены и не окончил среднюю школу. В тюрьме нам всем предложили сдать школьные экзамены, и я оказался единственным, кто их провалил. Я так и не понял почему, поскольку представители министерства образования приходили в тюрьму и раздавали всем листки с ответами перед тестами. Кроме как помешательством этого не объяснить. Одному шестидесятилетнему неграмотному старику пришлось просить других написать за него ответы. И даже он благополучно сдал! У меня тоже были готовые ответы, к тому же я двенадцать лет ходил в школу и кое-что знал. Но когда пришли результаты, оказалось, что все сдали, кроме меня. Наверное, Аллах дал мне понять, что не хочет, чтобы я сдавал экзамены через списывание.

Короче говоря, вернувшись домой, я стал посещать вечерние курсы в Аль-Ахлии, католической школе в Рамалле. При этом большинство учащихся в ней были традиционными мусульманами и ходили в эту школу лишь потому, что она была лучшей в городе. Учеба в «вечерке» позволила мне устроиться на работу в местный «Чекерс» [21], чтобы помогать семье.

На экзаменах я ответил правильно всего на 64 % вопросов, но этого хватило, чтобы получить аттестат. Честно говоря, я не особо старался, поскольку давно утратил интерес к учебе. Мне было все равно. Я был просто благодарен судьбе, что все это наконец закончилось.

Глава пятнадцатая

Дорога в Дамаск

1997–1999

Через два месяца после моего освобождения раздался телефонный звонок.

— Поздравляю, — произнес голос по-арабски.

Я узнал акцент. Это был Луэй, мой «надежный» капитан из Шин-Бет.

— Был бы рад поболтать, — сказал Луэй, — но лучше не разговаривать по телефону долго. Мы можем встретиться?

— Конечно.

Он дал мне номер телефона, пароль и некоторые указания. Я почувствовал себя настоящим шпионом. Он назвал определенное место, куда мне надо пойти, затем еще одно и велел позвонить оттуда.

Я следовал инструкциям, а когда звонил, мне давали новые указания. Потом я шел около двадцати минут, пока рядом со мной не остановилась машина. Мужчина сидевший за рулем, велел мне сесть, что я и сделал. Меня обыскали, уложили на пол и накрыли одеялом.

Мы ехали примерно час, в течение которого никто не проронил ни слова. Когда наконец остановились, оказалось, что мы в гараже, пристроенном к чьему-то дому. Я был рад, что это не очередная военная база или центр временного содержания. Позже мне рассказали, что это был правительственный дом в израильском поселении. Как только я прибыл, меня вновь обыскали — на этот раз еще более тщательно — и провели в красиво обставленную гостиную. Я посидел там некоторое время, пока не пришел Луэй. Он пожал мне руку, после чего обнял.

— Как дела? Нормально выдержал тюрьму?

Я ответил, что выдержал, однако мой тюремный опыт нельзя назвать положительным — особенно если вспомнить его обещание, что я пробуду там совсем недолго.

— Прости. Пришлось подержать тебя там подольше, чтобы обезопасить.

Я вспомнил о своем признании «Аль-Маджд» в том, что я двойной агент, и задался вопросом, знал ли о них Луэй. Я решил, что обезопасить себя я могу только сам.

— Послушайте, — сказал я, — в «Мегидо» пытали людей, и у меня не осталось иного выбора, кроме как рассказать палачам, что я согласился на вас работать. Я испугался. Вы не предупредили меня о том, что там происходит. Вы не сказали, что я должен буду следить за своими соплеменниками. Вы не обучили меня ничему, и я запаниковал. Поэтому я сказал, что пообещал с вами сотрудничать, чтобы стать двойным агентом и убить вас, ребята.

Луэй, кажется, удивился, но нисколько не рассердился. Шин-Бет хоть и не могла потворствовать пыткам в тюрьме, но они, безусловно, о них знали и понимали, что могло меня напугать.

Луэй позвонил начальству и доложил обо всем, что я только что ему поведал. И может, из-за того, что Израилю было трудно вербовать членов ХАМАСа, или из-за того, что я, как сын шейха Хасана Юсефа, представлял собой слишком ценный приз, начальство не стало ничего отменять.

Эти израильтяне оказались совершенно не такими, какими я их себе представлял.

Луэй дал мне несколько сотен долларов и сказал, чтобы я купил какую-нибудь новую одежду, позаботился о себе и насладился жизнью.

— Мы свяжемся с тобой позже, — сказал он.

Что? Никакого секретного задания? Никакой шифровальной книги? Никакого оружия? Просто пачка наличных и объятия? Но это же какая-то бессмыслица!

Второй раз мы встретились две недели спустя, на этот раз в доме, принадлежавшем Шин-Бет, в самом центре Иерусалима. Каждый такой дом был полностью меблирован, оснащен сигнализацией, охраной и настолько засекречен, что даже ближайшие соседи не имели ни малейшего понятия, что в нем происходит. Большинство комнат было оборудовано для встреч. Мне никогда не разрешали переходить из одной комнаты в другую без сопровождения — и не потому, что мне не доверяли, а чтобы меня не увидели другие сотрудники Шин-Бет. Дополнительный уровень безопасности.

Во время этой второй встречи агенты Шин-Бет вели себя со мной чрезвычайно дружелюбно. Они хорошо говорили по-арабски, и было ясно, что они понимают меня, мою семью, мою культуру. Я не мог предложить им никакой интересной информации, да они ее и не просили. Мы просто беседовали о жизни в целом.

Это было абсолютно не то, что я ожидал. Я в самом деле хотел понять, чего они хотят от меня, правда, из-за «признаний», которые переписывал в тюрьме, я немного боялся, что они прикажут проделать что-нибудь вроде секса с сестрой или соседом и принести им видео. Но они никогда ни о чем подобном не просили.

После второй встречи Луэй дал мне в два раза больше денег, чем в первый раз. Через месяц я получил от него около восьмисот долларов — по тем временам огромная сумма для двадцатилетнего парня. Однако я по-прежнему ничего им не приносил. Получается, за первые несколько месяцев работы агентом я узнал от них гораздо больше, чем они от меня.

Мое обучение началось с нескольких базовых правил. Я не должен был прелюбодействовать в браке, поскольку могу на этом «спалиться», то есть раскрыться как агент. Более того, мне настоятельно рекомендовали вообще не вступать во внебрачные отношения с женщинами (неважно, с палестинками или израильтянками), пока я работаю на Шин-Бет. Нарушу это правило — и все, никакого сотрудничества уже не будет. И самое главное: я больше не должен никому рассказывать о своих планах стать двойным агентом.

С каждой нашей встречей я узнавал что-то новое о жизни, справедливости и безопасности. В Шин-Бет не пытались меня сломать или толкнуть на что-то плохое. Казалось, они искренне старались укрепить меня, сделать сильнее и мудрее.

Шло время, и я вдруг начал сомневаться в своих планах по убийству израильтян. Эти люди проявили ко мне доброту. Они явно заботились обо мне. С какой стати я должен мечтать об их смерти? С удивлением я обнаружил, что больше этого не хочу.

При этом оккупация никуда не делась. Кладбище в

Эль-Бире так и продолжало заполняться телами палестинских мужчин, женщин и детей, убиваемых израильскими солдатами. И о тех избиениях, которым я подвергся по дороге в тюрьму, и о тех днях, когда меня держали пристегнутым к маленькому стулу, я никогда уже не забуду.

Но я также не забуду крики пытаемых в «Мегидо» и человека, который чуть не изрезал себя насмерть колючей проволокой в попытке сбежать от мучителей из ХАМАСа. Теперь я обретал мудрость и понимание жизни. И кем были мои наставники? Моими врагами! Но в самом ли деле они искренни? Что, если они цинично изображают доброту только для того, чтобы меня использовать? Кажется, я запутался еще сильнее, чем раньше.

Во время одной из встреч Луэй сказал мне:

— Поскольку теперь ты работаешь с нами, мы решили подумать об освобождении твоего отца — чтобы ты постоянно находился с ним рядом и видел все, что происходит на территориях.

Я даже не знал, что такое возможно, но был счастлив, когда отец вернулся домой.

В последующие годы мы с ним часто сравнивали наши впечатления. Он не любил вдаваться в подробности пережитого, но хотел, чтобы я знал, что за время пребывания в «Мегидо» он кое-что там поправил. Он рассказал, как смотрел однажды телевизор в миваре и кто-то уронил перед экраном доску.

— Я не буду смотреть телевизор, если вы продолжите закрывать экран доской, — сказал он эмиру.

Доску подняли, и на этом все закончилось. А когда его перевели в общий лагерь, он даже смог положить конец пыткам. Он велел «Аль-Маджд» отдать ему все досье для ознакомления, тщательно изучил их и обнаружил, что по меньшей мере 60 % подозреваемых в коллаборационизме ни в чем не виноваты. Поэтому он позаботился, чтобы их семьям и общинам сообщили о ложности обвинений. Одним из таких невинно пострадавших оказался и Акель Сурур. Свидетельство о невиновности, отправленное моим отцом в деревню Акеля, конечно, не могло отменить перенесенные им страдания, но отныне он хотя бы получил возможность жить в мире и чести.

После того как отца выпустили из тюрьмы, его приехал навестить дядя Ибрахим. Папа хотел, чтобы и дядя узнал, что он прекратил пытки в «Мегидо», когда обнаружил, что большинство людей, чьи жизни и семьи разрушили аль-мадждовцы, оказались невиновны. Ибрахим притворился, будто его это потрясло. А когда отец упомянул Акеля, дядя сказал, что пытался его защитить, заявив аль-мадждовцам, что Акель никак не может быть коллаборантом.

— Хвала Аллаху, — сказал Ибрахим, — что ты ему помог!

Не в силах вынести такое лицемерие, я покинул комнату.

А еще отец сообщил мне, что во время пребывания в «Мегидо» ему рассказали, как я признался «Аль-Маджд» в своем плане стать двойным агентом. Но за это отец на меня не рассердился. Он просто сказал, что с моей стороны было глупо вообще затевать такой разговор.

— Знаю, отец, — ответил я. — Уверяю, тебе не нужно за меня переживать. Я сам могу о себе позаботиться.

— Рад это слышать, — сказал он. — Только, пожалуйста, отныне веди себя осторожней. В целом мире нет никого, кому бы я мог довериться больше, чем тебе.

Когда мы встретились чуть позже в том же месяце, Луэй сказал мне:

— Пришла пора начинать. И вот что мы от тебя хотим…

«Ну наконец-то!» — подумал я.

— Итак, первое задание: ты должен поступить в колледж и получить степень бакалавра.

И он вручил мне конверт, плотно набитый деньгами.

— Этого должно хватить на учебу и расходы, — сказал Луэй. — Если понадобится больше, просто дай мне знать.

Я не мог в такое поверить. Но для израильтян все это действительно имело смысл. Мое образование — как в учебных аудиториях, так и в общем смысле — могло стать для них хорошей инвестицией. Службе национальной безопасности было бы не очень разумно брать в разработку кого-то необразованного и не имеющего перспектив. Кроме того, репутация неудачника была бы опасна и для меня, поскольку на улицах палестинских территорий бытовала «житейская мудрость», согласно которой с израильтянами работают одни лишь ничтожества. Очевидно, эта «мудрость» была откровенно глупой, поскольку неудачникам нечего предложить Шин-Бет.

Для начала я подал заявление в Бирзейтский университет, однако туда меня не приняли из-за слишком низкого балла за выпускные школьные экзамены. Я объяснил, что у меня возникли исключительные обстоятельства — я отсидел в тюрьме. Считая себя умным молодым человеком, я пытался убедить их, что буду хорошим студентом. Но в Бирзейте не делали исключений. Остался единственный вариант: поступить в Открытый университет Аль-Кудс и учиться дома.

На этот раз я учился как следует. Я стал немного мудрее и куда более мотивированным. И кого же мне следовало за это благодарить? Моих врагов!

Всякий раз, когда я приезжал на встречу с кураторами из Шин-Бет, они говорили мне: «Если что-нибудь нужно, просто скажи. Ты можешь сделать омовение. Можешь помолиться. Здесь тебе нечего бояться». Еда и питье, которые они мне предлагали, не нарушали законов ислама. Мои кураторы тщательно избегали делать что-то такое, что, по их мнению, могло меня оскорбить. Они не носили шорты. Они не закидывали ноги на стол и не сидели, выставив ступни в сторону моего лица. Они всегда общались с чрезвычайным уважением. Из-за этого мне хотелось узнавать от них больше. Они не вели себя как боевые роботы. Они были людьми и относились ко мне как к человеку. Поэтому почти каждую нашу встречу в фундаменте моего мировоззрения ломался очередной камень.

Не мой отец, а вся наша культура учила, что ЦАХАЛ и израильский народ — это мои исконные враги. Отец же не видел солдат. Он видел отдельные личности, выполнявшие то, что они считали своим солдатским долгом. Его претензии были не к людям, а к идеям, которые их мотивировали.

Израильтянин Луэй больше походил на моего отца, чем любой знакомый мне палестинец. Он не верил в Аллаха, но все равно меня уважал.

Так кто же теперь мой настоящий враг?

Я рассказал сотрудникам Шин-Бет о пытках в «Мегидо». Они ответили, что знали об этом все. Фиксировалось каждое перемещение заключенных, записывалось все, что они говорили. Они знали о секретных посланиях в шариках из теста, знали о пыточных палатках и дыре, прорезанной в заборе.

— Почему вы это не остановили?

— Первое, оно же главное: мы не можем изменить менталитет. Не наша задача — учить ХАМАС любить своих же. Даже если мы придем и скажем: «Эй, не пытайте друг друга и не убивайте», ничего не изменится. А во-вторых, такое поведение ХАМАСа разрушает его изнутри эффективнее, чем любые действия Израиля извне.

Мир, который я знал, неумолимо рассыпался, и за ним открывался совершенно другой, который я только-только начинал постигать. Всякий раз, когда я встречался с сотрудниками Шин-Бет, я узнавал что-то новое — как о своей жизни, так и о том, как живут другие. Это не было промыванием мозгов через отупляющее повторение, голодание и недосып. То, чему меня учили израильтяне, оказалось более логичным и стройным, чем все, что я когда-либо слышал от соплеменников.

Отец никогда не говорил мне ничего подобного, потому что почти безвылазно сидел в тюрьме. И мне, если честно, кажется, что он все равно не смог бы меня научить, поскольку многого из этого не знал и сам. ***

Среди семи древних врат, ведущих внутрь Старого города Иерусалима, есть одни, украшенные значительно богаче остальных. Это Дамасские ворота, расположенные недалеко от середины северной стены, построенные полтысячи лет назад Сулейманом Великолепным. Примечательно, что эти ворота стоят на самой границе, отделяющей мусульманский квартал Старого города от христианского.

В I веке человек из Тарса по имени Савл прошел через тогдашнюю версию этих же ворот, направляясь в Дамаск. Там он планировал жестоко подавить новую еврейскую секту, которую считал еретической. Первые последователи Христа, которых он хотел уничтожить, будучи фарисеем, стали называться христианами. Однако неожиданное событие не только помешало Савлу добраться до места назначения, но и навсегда изменило его жизнь[22].

Учитывая атмосферу, которой пропитано это древнее историческое место, возможно, не стоит удивляться, что я и сам пережил здесь судьбоносную встречу. Представьте, однажды я проходил с моим лучшим другом Джамалем мимо Дамасских ворот и вдруг услышал обращенный ко мне голос.

— Как тебя зовут? — спросил меня по-арабски какой-то парень.

На вид ему было лет тридцать, и он явно не был арабом.

— Мусаб.

— Куда ты идешь, Мусаб?

— Мы собираемся поехать домой. Мы из Рамаллы.

— А я из Великобритании, — ответил он, переходя на английский.

Он продолжил говорить, но акцент был настолько сильным, что я с трудом его понимал. После непростого обмена репликами я понял, что он говорит что-то о христианстве и студенческом кружке при филиале ИМКА[23] у отеля «Царь Давид» в Западном Иерусалиме.

Я знал, как туда дойти. В ту пору я немного скучал и подумал, что на самом деле было бы интересно узнать о христианстве побольше. Если я сумел столь во многом поднатореть с израильтянами, то, возможно, и другие «неверные» могут научить меня чему-нибудь полезному. Кроме того, после общения с формальными мусульманами, фанатиками, атеистами, образованными и невежественными, правыми и левыми, евреями и неевреями я перестал быть разборчивым. И этот англичанин показался мне вполне бесхитростным человеком, который всего лишь приглашал меня зайти и пообщаться, а не голосовать за Иисуса на следующих выборах.

— Что думаешь? — спросил я у Джамаля. — Стоит туда идти?

Мы с Джамалем знали друг друга с детства. Вместе ходили в школу, вместе бросали камни в израильтян и вместе посещали мечеть. Ростом в шесть футов три дюйма[24], привлекательный внешне, Джамаль не любил много говорить. Он редко начинал разговор сам, но всегда был отличным слушателем. И мы никогда с ним не спорили, ни разу.

Мало того что мы росли вместе, но еще и вместе отсидели в тюрьме «Мегидо». После беспорядков и пожара в пятом секторе Джамаля вместе с моим двоюродным братом Юсефом перевели в шестой. Оттуда их и освободили, когда истекли их сроки заключения.

Как бы то ни было, тюрьма его изменила. Он перестал молиться и ходить в мечеть, стал курить. У него началась депрессия, и бóльшую часть времени он просто сидел дома перед телевизором. У меня, по крайней мере, были убеждения, за которые я мог держаться, пока находился в тюрьме. Но Джамаль был из светской семьи, не исповедовавшей ислам, так что силы веры, способной его поддержать, ему не хватило.

Когда Джамаль посмотрел на меня, я понял, что и он был бы не против пойти изучать Библию. Ему явно было так же любопытно (и скучно), как мне. Однако что-то внутри него этому сопротивлялось.

— Иди без меня, — сказал он. — Только позвони, когда вернешься домой.

В тот вечер в старом здании на первом этаже собралось около пятидесяти человек — в основном студенты примерно моего возраста, разных национальностей и вероисповеданий. Пара человек переводила презентацию с английского на арабский и иврит.

Вернувшись домой, я первым делом позвонил Джамалю.

— Как все прошло? — спросил он.

— Очень здорово! — ответил я. — Мне подарили Новый Завет на двух языках — на арабском и английском. Новые люди, новая культура — это реально интересно.

— Ну не знаю, Мусаб, — возразил Джамаль. — Наверное, будет опасно, если люди узнают, что ты проводишь время с толпой христиан.

Я понимал, что Джамаль хотел как лучше, но на самом деле не особо волновался. Отец всегда учил нас быть доброжелательными и относиться без предубеждения ко всем — даже к тем, кто верил не в то, во что верили мы. Я посмотрел на Библию, лежавшую у меня на коленях. У отца была огромная библиотека из пяти тысяч книг, в которой была и Библия. Будучи ребенком, я даже прочитал отрывки о сексе в «Песни Песней Соломона», но дальше этого не пошел. Однако этот Новый Завет был подарком. Поскольку в арабской культуре подарки почитаются за честь и служат проявлением уважения, я решил, что самое малое, чем я могу отблагодарить за него, — это прочитать книгу.

Я начал читать с самого начала и, когда добрался до Нагорной проповеди, вдруг подумал: «Ого, да этот парень Иисус реально крут! Все, что он говорит, — прекрасно!» Я не мог оторваться от книги. Казалось, каждый ее стих затрагивает ту или иную глубокую рану в моей душе. Повествование было очень простым, но каким-то образом обладало способностью исцелять душу и вселять надежду.

Затем я прочитал вот это: «Вы слышали, что сказано: „Люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего“. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного» (Матфея 5:43–45).

Вот и все! Эти слова меня будто громом поразили. Никогда прежде я не слыхал и не читал ничего подобного, но точно понял, что это именно то послание, которое я искал всю жизнь.

В течение долгих лет я изо всех сил пытался понять, кто мои враги, и искал их за пределами ислама и Палестины. Но теперь внезапно осознал, что израильтяне не были мне врагами. Как не были врагами ни ХАМАС, ни дядя Ибрахим, ни тот парень, который избивал меня прикладом винтовки М16, ни похожий на обезьяну охранник центра временного содержания. Я вдруг увидел, что врагами не становятся из-за национальности, религии или цвета кожи. Я понял, что нас всех терзают одни и те же общие недруги: жадность, гордыня, вредные идеи и живущая внутри нас дьявольская тьма.

Это означало, что я могу возлюбить кого угодно. Есть только один настоящий враг — тот, который живет внутри меня.

Если бы я прочел слова Иисуса пятью годами ранее, то обязательно подумал бы: «Каков идиот!» — и выбросил бы Библию на помойку. Однако опыт общения с сумасшедшим соседом-мясником, моими же собственными родственниками и религиозными лидерами, которые избивали меня, пока отец сидел в тюрьме, а также мое собственное пребывание в «Мегидо» — все это в совокупности подготовило меня к силе и красоте открывшейся передо мной истины. Все, что я мог думать при этом, было: «Ух ты! Какой же мудростью обладал этот человек!»

Иисус сказал: «Не судите, да не судимы будете» (Матфея 7:1). Какая же пропасть лежала между ним и Аллахом! Исламский бог был склонен к осуждению, и арабское общество следовало примеру Аллаха.

Иисус стал обличать лицемерие книжников и фарисеев, и я тут же подумал о дяде. Я вспомнил случай, когда он, получив приглашение на престижное мероприятие, впал в великий гнев из-за того, что его не посадили на лучшее место. Иисус со страниц книги будто обращался напрямую к Ибрахиму и к каждому шейху и имаму в исламе.

Все, о чем Иисус говорил на страницах этой книги, мне было предельно ясно. Ошеломленный, я заплакал.

Бог использовал Шин-Бет, чтобы показать, что Израиль мне не враг, а теперь он вложил ответы на все остальные мои вопросы прямо в руки в виде этой маленькой книги с Новым Заветом. Однако в понимании Библии мне предстояло пройти еще долгий путь. Мусульман учат верить во все Божьи книги — как в Тору, так и в Библию. Но нас также учат, что люди испортили Библию, сделав ее ненадежной. Коран, говорил Мухаммед, был последним и непогрешимым словом Бога, обращенным к человечеству. Так что прежде всего мне придется отказаться от своей веры в то, что Библия была искажена. Потом надо придумать, как заставить работать в своей жизни обе книги, то есть каким-то образом соединить ислам и христианство. Какая же это непростая задача — примирить непримиримое!

С другой стороны, хоть я и поверил в учение Иисуса, но все еще не мог принять, что он Бог. Тем не менее мои моральные установки, после того как на них стала больше влиять Библия, а не Коран, резко изменились.

Я продолжил читать Новый Завет и посещать занятия по изучению Библии. Я ходил на церковные службы и думал: «Это точно не то обрядовое христианство, которое я видел в Рамалле. Тут все по-настоящему». Христиане, которых я знал раньше, ничем не отличались от традиционных мусульман. Они превозносили религию, но не жили по ней.

Я стал часто встречаться с людьми, изучающими Библию, и понял, что мне действительно нравится их общество. Мы замечательно проводили время, рассказывая о жизни, о нашем происхождении и верованиях. Они всегда с огромным почтением относились к моей культуре и мусульманским традициям. Я обнаружил, что могу по-настоящему быть собой, только когда я с ними.

Я стремился привнести то, чему учился, в собственную жизнь, поскольку понял, что в наших страданиях виновата не оккупация. Проблема была гораздо серьезнее, чем военные действия или политика.

Я спросил себя, чем занялись бы палестинцы, если бы Израиль исчез — то есть если бы им не только вернули все, что отобрали с 1948 года, но и если бы евреи вовсе покинули Святую землю и снова рассеялись по всему миру. И впервые я осознал ответ.

Мы бы все равно продолжили грызться. Из-за пустяков. Из-за девушки, прошедшей по улице с непокрытой головой. Из-за выяснения, кто самый крутой и важный. Из-за споров, кто будет устанавливать правила и кому достанется лучшее место.

Заканчивался 1999-й. Мне уже исполнился двадцать один год. Моя жизнь начала меняться, и чем больше я узнавал, тем больше запутывался.

— Господи, Творец, открой мне истину, — молился я день за днем. — Я сбит с толку. Я растерян. И я не знаю, в какую сторону мне идти…

Глава шестнадцатая

Вторая интифада

Лето — осень 2000

ХАМАС, некогда господствующая среди палестинцев сила, лежал в руинах. Теперь ситуацию полностью контролировал ее непримиримый соперник в борьбе за сердца и умы.

Путем интриг и тайных сделок Палестинская администрация смогла добиться того, чего не удалось сделать Израилю, несмотря на всю его мощь: она уничтожила военное крыло ХАМАСа и бросила его руководство и бойцов в тюрьму. И даже после их освобождения члены ХАМАСа просто разошлись по домам и больше ничего не предпринимали против ПА или оккупации. Молодые фидаины начали терять веру. Их разобщенные лидеры стали относиться друг к другу с глубоким подозрением.

Вновь предоставленный самому себе, отец вернулся к работе в мечети и лагерях беженцев. Теперь он проповедовал не как лидер ХАМАСа, а исключительно во имя Аллаха. После долгих лет разлуки из-за наших тюремных злоключений я наслаждался возможностью путешествовать и снова проводить с ним время. Я соскучился по нашим долгим беседам о жизни и исламе.

Продолжая читать Библию и изучая христианство, я обнаружил, что мне действительно нравятся благодать, любовь и смирение, о которых говорил Иисус. Удивительно, но как раз эти черты характера влекли людей к моему отцу — одному из самых верных приверженцев ислама, которых я когда-либо знал.

Что касается моих взаимоотношений с Шин-Бет, то теперь, когда ХАМАС практически полностью пропал из вида, а спокойствие обеспечивала Палестинская администрация, мне, казалось, делать было нечего. Теперь мы стали просто друзьями. Они могли отпустить меня в любой момент, когда захотят, и даже я, со своей стороны, мог распрощаться с ними когда угодно.

Саммит в Кэмп-Дэвиде, в котором участвовали Ясир Арафат, американский президент Билл Клинтон и премьер-министр Израиля Эхуд Барак, завершился 25 июля 2000 года. Барак предложил Арафату около 90 % Западного берега, весь сектор Газа и Восточный Иерусалим в качестве столицы нового палестинского государства. В дополнение было предусмотрено создание нового международного фонда для выплаты компенсации палестинцам за отнятое у них имущество. Это предложение «земля в обмен на мир» представляло собой исторический шанс для многострадального палестинского народа, о котором мало кто из палестинцев вообще мог мечтать. Но даже этого оказалось мало Арафату.

Ясир Арафат сказочно разбогател, став международным символом жертвенности. И он не собирался отказываться от этого статуса и брать на себя ответственность за построение реально функционирующего государства. Он стал настаивать, чтобы всем беженцам разрешили вернуться на земли, которыми они владели до 1967 года, то есть выдвинул такое условие, на какое Израиль, как он точно знал, пойти не сможет.

Хотя отказ Арафата от предложения Барака стал исторической катастрофой для нашего народа, лидер Палестины вернулся к поддерживающим его сторонникам твердой линии как герой, утерший нос самому президенту Соединенных Штатов; как человек, не отступающий от принципов и не идущий на компромиссы; как лидер, жестко противостоящий всему миру.

Арафат выступил по телевидению, и весь мир слушал его речь о любви к палестинскому народу и о переживаемом им горе по поводу миллионов семей, живущих в нищете лагерей беженцев. В то время я, путешествовавший с отцом и посещавший встречи с Арафатом, уже и сам начал понимать, как искренне этот человек любил внимание СМИ. Судя по всему, он обожал, когда его изображали кем-то вроде палестинского Че Гевары и ставили на один уровень с королями, президентами и премьер-министрами.

Ясир Арафат ясно дал понять, что хочет быть героем, о котором напишут в учебниках истории. Но, наблюдая за ним вблизи, я часто думал: «Да, пусть его опишут в учебниках истории, но не как героя, а как предателя, который продал свой народ, чтобы покататься на его плечах. Он как Робин Гуд, только наоборот — грабит бедных, чтобы разбогатеть самому. Он дешевый актеришка, купивший себе популярность ценой палестинской крови!»

А еще интересно было посмотреть на Арафата с точки зрения моих знакомых в израильской разведке.

— Что творит этот парень? — спросил однажды мой куратор из Шин-Бет. — Мы даже не думали, что наши лидеры когда-нибудь предложат то, что они предложили Арафату. Да ни за что на свете! И он ответил отказом?

Арафату действительно вручили ключи от мира на Ближнем Востоке вместе с реальной возможностью построить государство для палестинского народа — и он от них отказался. Как результат, тихая коррупция никуда не делась. Но тишина не могла длиться вечно. Арафат всегда считал, что можно получить гораздо больше, если палестинцы будут истекать кровью. Еще одна интифада, несомненно, привела бы к повторному кровопролитию, и тогда камеры западных телеканалов снова бы заработали на полную мощь.

Общепринятая точка зрения, разделяемая мировыми правительствами и СМИ, состоит в том, что толчок кровавому восстанию, известному как Вторая интифада, дала спонтанная вспышка гнева палестинцев по поводу визита генерала Ариэля Шарона в то место, которое израильтяне называют «комплексом Храмовой горы».

Как обычно, общепринятая точка зрения неверна. ***

Вечером 27 сентября отец постучал в мою дверь и спросил, смогу ли я отвезти его к дому Марвана Баргути завтра сразу после утренней молитвы.

Марван Баргути был генеральным секретарем ФАТХа, крупнейшей политической фракции Организации освобождения Палестины. Это был харизматичный молодой палестинский лидер, решительно выступавший за создание палестинского государства, а также против коррупции и нарушений прав человека со стороны Палестинской администрации и сил безопасности Арафата. Невысокого, легкого в общении Марвана, который бóльшую часть времени ходил в синих джинсах, прочили в следующие президенты Палестины.

— Что происходит? — спросил я отца.

— Завтра Шарон планирует посетить мечеть Аль-Акса, и ПА считает, что это хорошая возможность для начала восстания.

Ариэль Шарон был лидером консервативной партии «Ликуд» и заклятым политическим врагом левоцентристской «Партии труда» («Авода») премьер-министра Эхуда Барака. Шарон участвовал в самом разгаре напряженной политической борьбы, в ходе которой он бросил вызов Бараку за лидерство в израильском правительстве.

Восстание? Они что, серьезно? Лидеры Палестинской администрации, посадившие моего отца в тюрьму, теперь просили его помочь начать новую интифаду. Это злило, хотя почему они обратились с этим планом именно к отцу, догадаться было нетрудно. Они понимали, что простые люди любили его и доверяли ему почти так же сильно, как (если не больше) они ненавидели и не доверяли ПА. Палестинцы последовали бы за моим отцом куда угодно, и верхушка Палестинской администрации прекрасно об этом знала.

Кроме того, они считали, что ХАМАС, как потрепанный боксер, фактически списан со счетов. Вот они и хотели, чтобы этого «боксера» поднял мой отец: плеснул в лицо водой и выставил на дополнительный раунд, чтобы ПА получила возможность еще раз нокаутировать его перед ликующей толпой. Даже лидеры ХАМАСа, уставшие от многолетнего конфликта, призывали моего отца к осторожности.

— Мы нужны Арафату только в качестве топлива для политического «костра», — сказали они ему. — Не влезай слишком глубоко в эту его новую интифаду.

Но отец понимал всю важность предложенного ему жеста. Если бы он хотя бы не сделал вид, что сотрудничает с ПА, то они просто указали бы пальцем на ХАМАС, назначив его главным виновником срыва мирного процесса.

Что бы мы ни делали, ситуация казалась безвыходной, и меня это чрезвычайно глубоко беспокоило. Но я знал, что отец в любом случае поступит так, как считает нужным, поэтому на следующее утро отвез его к дому Марвана Баргути. Мы постучали в дверь и не получили ответа. Потом стали стучать еще сильнее, и в конце концов оказалось, что Марван все это время спал.

«Как это типично, — сказал я себе. — Представители ФАТХа вовлекают отца в какие-то дурацкие планы, а потом даже не удосуживаются встать с постели, чтобы помочь их осуществить».

— Ладно, неважно, — сказал я отцу. — Не переживай. Садись в машину, я отвезу тебя в Иерусалим.

Конечно, везти отца к месту запланированного визита Шарона было рискованно, учитывая, что большинству палестинских автомобилей не разрешено было въезжать в Иерусалим. Когда израильская полиция останавливала палестинского водителя, то его, как правило, штрафовали, но, учитывая, кем были мы с отцом, нас, наверное, арестовали бы без лишних разговоров. Я должен был вести машину предельно аккуратно, преимущественно по боковым дорогам, и надеяться, что в случае чего меня защитят мои связи в Шин-Бет.

Мечеть Аль-Акса и Купол Скалы построены из обломков и на фундаментах двух древних еврейских храмов — храма Соломона X века до нашей эры и храма Ирода Великого времен Христа. Не случайно многие считают этот скалистый холм площадью тридцать пять акров самым беспокойным местом на земле. Оно священно для представителей всех трех великих мировых монотеистических религий. Да и с научно-исторической точки зрения оно имеет огромное археологическое значение — даже для самых закоренелых атеистов.

За несколько недель до визита Шарона мусульманский вакф — исламский орган власти в этом районе — полностью закрыл территорию Храмовой горы для любого археологического надзора со стороны Израильского управления древностей. Затем, под предлогом проведения работ на месте строительства новых подземных мечетей, они завезли тяжелую землеройную технику. В вечерних новостях Израиля появились фотографии работающих на стройплощадке бульдозеров, экскаваторов и самосвалов. За несколько недель из комплекса Храмовой горы на городские свалки было вывезено около тринадцати тысяч тонн битого камня. В новостных репортажах со свалок археологи сокрушенно качали головами, извлекая из-под обломков остатки ценных артефактов, некоторые из которых относились к периодам Первого и Второго Храмов.

Многим израильтянам стало очевидно, что палестинцы решили превратить весь комплекс площадью тридцать пять акров в исключительно исламское место, ликвидировав все признаки, материальные остатки и даже память о его еврейском прошлом — включая уничтожение любых археологических находок, которые представляли собой историческую ценность.

Визит Шарона задумывался, чтобы донести молчаливое, но ясное послание израильским избирателям: «Я положу конец этим неоправданным разрушениям». При планировании поездки команда Шарона получила заверения от главы палестинской службы безопасности Джибриля Раджуба, что его визит не станет проблемой до тех пор, пока его нога не ступит в мечеть.

Мы с отцом добрались до места за несколько минут до прибытия Шарона. Утро было тихое. Всего на молитву пришло около сотни палестинцев. Шарон прибыл в обычный для туристов час с делегацией от партии «Ликуд» и в сопровождении примерно тысячи спецназовцев. Просто пришел, огляделся и ушел. Он ничего не сказал. Он так и не вошел в мечеть.

Визит Шарона показался мне совершенно незначительным событием. На обратном пути в Рамаллу я спросил у отца, что все это значит.

— Что случилось? — спросил я. — Ты так и не начал интифаду.

— Пока нет, — ответил отец. — Но я позвонил некоторым активистам исламского студенческого движения и попросил встретиться со мной для организации акции протеста у нас.

— В Иерусалиме ничего не произошло, и теперь ты хочешь провести демонстрацию в Рамалле? Безумие какое-то… — сказал я.

— Мы должны делать, что необходимо. Аль-Акса — наша мечеть, и Шарону там делать нечего. Мы не можем допускать такого впредь.

Я задумался, меня ли он пытается убедить или самого себя?

Демонстрация в Рамалле была похожа на что угодно, только не на спонтанную вспышку народного гнева. Было раннее утро, и люди, как обычно, шли по своим делам, удивляясь, с какой стати тут собрались все эти студенты и парни из ХАМАСа, которые, судя по всему, даже не понимали, против чего протестуют.

Несколько мужчин стояли с мегафонами и произносили речи, во время которых иногда разражалась скандированием и криками небольшая группа собравшихся вокруг палестинцев. Но большей частью это никого особо не волновало. На палестинских территориях к тому моменту все немного поуспокоились. Каждый день проходил как обычно — под уже привычной оккупацией. Израильские солдаты стали неотъемлемой частью жизни. Палестинцам разрешили работать и посещать школы на территории Израиля. В Рамалле даже бурлила ночная жизнь, так что местным было трудно понять, из-за чего взволновались все эти парни.

Короче говоря, демонстрация показалась мне очередным не заслуживающим внимания мыльным пузырем. Поэтому я позвонил своим товарищам по изучению Библии, и все вместе мы отправились в Галилею, запланировав ночевку в палатках на озере.

Отрезанный от любых источников новостей, я тогда не знал, что на следующее утро большая толпа палестинских демонстрантов принялась бросать камни в израильский спецназ недалеко от места визита Шарона. Бросание камней переросло в швыряние коктейлей Молотова, а затем в стрельбу из автоматов Калашникова. Полиция применила металлические пули с резиновой оболочкой для разгона демонстрантов, а по некоторым свидетельствам, даже боевые патроны. Четверо протестующих были убиты, еще около двухсот ранены. Получили ранения также четырнадцать сотрудников полиции. Именно на это и рассчитывала Палестинская администрация.

Днем мне позвонили из Шин-Бет:

— Ты где?

— В Галилее, в кемпинге с друзьями.

— В Галилее! Что? Ты рехнулся? — поразился Луэй. — Ну ты точно удивительный, — рассмеялся он. — Весь Западный берег стоит на ушах, а ты отдыхаешь со своими друзьями-христианами.

Как только он рассказал, что произошло, я запрыгнул в машину и немедленно поехал домой.

Ясир Арафат, как и другие лидеры ПА, был преисполнен решимости разжечь новую интифаду. Они планировали это несколько месяцев, не переставая готовиться даже в момент, когда Арафат и Барак встречались с президентом Клинтоном в Кэмп-Дэвиде. Они просто ждали подходящего момента. Визит Шарона стал именно таким поводом. И вот, после пары неудачных попыток разжечь конфликт, Интифада Аль-Аксы разгорелась всерьез, и страсти на Западном берегу и в Газе вновь накалились. Особенно в Газе.

Там демонстрации начал ФАТХ, и во всем мире показали кадры гибели двенадцатилетнего мальчика по имени Мухаммед ад-Дура. Мухаммед и его отец Джамаль попали под перекрестный огонь, от которого пытались укрыться за бетонным блоком. Мальчика ранила шальная пуля, и он умер на руках у отца. Душераздирающую сцену целиком снял палестинский оператор, работавший на Общественное телевидение Франции. За несколько часов видеоролик облетел весь земной шар, вызвав гнев миллионов людей, недовольных израильской оккупацией.

Однако в последующие месяцы это событие вызвало жаркие международные споры. Некоторые стали приводить доказательства, что в смерти мальчика на самом деле виноваты палестинцы. Другие продолжали обвинять израильтян. Были даже те, кто утверждал, что фильм — это тщательно срежиссированная мистификация. Поскольку на кадрах на самом деле невозможно было разглядеть ни застреленного мальчика, ни даже его тело, многие заподозрили в них пропагандистскую уловку Организации освобождения Палестины. Если последнее было правдой, то следует признать, что это было сделано блестяще и дало желаемый эффект.

Но какой бы ни была правда, я внезапно обнаружил, что оказался в неловком положении среди войны, в которой мой отец был ключевым лидером, — хоть он и понятия не имел, куда ведет людей и где в конечном счете окажется сам. Арафат и ФАТХ просто манипулировали им. Они использовали его, чтобы заварить всю эту кашу, предоставив ПА новые козыри для торга и повод для сбора средств.

Тем временем на КПП снова стали погибать люди. Все стороны конфликта стреляли без разбора. Гибли дети. Один кровавый день за другим. Заплаканный Ясир Арафат стоял перед камерами западных СМИ, заламывая руки и отрицая, что он имеет какое-либо отношение к насилию. Вместо себя он выставил крайними моего отца, Марвана Баргути и зачинщиков беспорядков в лагерях беженцев. Он заверил мир, что делает все возможное, чтобы подавить восстание. Но все это время его указательный палец твердо лежал на спусковом крючке.

Однако вскоре Арафат обнаружил, что выпустил на волю ужасного джинна. Он встряхнул палестинский народ и взбудоражил его — это соответствовало его целям. Но прошло совсем немного времени, и ситуация полностью вышла из-под контроля. Когда люди увидели, как солдаты ЦАХАЛа расстреливают их отцов, матерей и детей, они пришли в такую ярость, что больше не слушали ни ПА, ни кого-либо еще.

Кроме того, Арафат понял, что избитый «боксер», которого он поставил на ноги, оказался куда опасней, чем он рассчитывал. Улицы изначально были естественной средой обитания ХАМАСа. «Боксер» начинал свою деятельность на этих улицах, и именно там он становился сильнее.

Мир с Израилем? Кэмп-Дэвид? Осло? Половина Иерусалима? Забудьте! Любое стремление к компромиссу испарилось в раскаленном горниле конфликта. Палестинцы вернулись к менталитету прошлого: «или все, или ничего». И теперь пламя раздувал уже ХАМАС, а не Арафат.

Насилия становилось все больше. Око за око, зуб за зуб. С каждым днем разрастался список обид каждой из сторон, наряду с переполнявшим людей горем.

• 8 октября 2000 года толпа евреев напала на палестинцев в Назарете. Были убиты двое арабов, десятки получили ранения. В Тиверии евреи разрушили двухсотлетнюю мечеть.

• 12 октября толпа палестинцев убила двоих солдат ЦАХАЛа в Рамалле. Израиль нанес ответный удар, бомбив Газу, Рамаллу, Иерихон и Наблус.

• 2 ноября в результате взрыва заминированного автомобиля возле рынка Махане Иегуда в Иерусалиме погибли двое израильтян. Еще десять получили ранения.

• 5 ноября, на тридцать восьмой день Интифады Аль-Аксы, погибшими уже числились более ста пятидесяти палестинцев.

• 11 ноября с израильского вертолета было приведено в действие взрывное устройство, заложенное в автомобиль активиста ХАМАСа.

• 20 ноября придорожная бомба взорвалась возле автобуса, перевозившего детей в школу. Двое израильтян погибли. Еще девять человек, включая пятерых детей, получили ранения{5}.

Я не мог поверить в то, чему стал свидетелем. Нужно было что-то предпринимать, чтобы остановить нарастающее безумие. Я понял, что настало время начинать работу с Шин-Бет. И я взялся за дело со всей душой.

Глава семнадцатая

Тайный осведомитель

2000–2001

То, что я собираюсь раскрыть, до сих пор не знал никто, за исключением горстки сотрудников израильской спецслужбы. Я разглашаю эту информацию в надежде, что она прольет свет на ряд важных событий, которые долгое время были окутаны тайной.

В день принятия решения — то есть в день, когда я решился сделать все, что в моих силах, чтобы остановить творившееся безумие, — я начал с того, что разузнал как можно больше о деятельности и планах Марвана Баргути и лидеров ХАМАСа. Я передал информацию Шин-Бет, которая предпринимала все возможное, чтобы их найти.

В Шин-Бет мне присвоили псевдоним Зеленый принц. Зеленый указывал на цвет хамасовского флага, а принц был очевидной отсылкой к положению моего отца — короля в ХАМАСе. Вот так, в двадцать два года я стал единственным «кротом» Шин-Бет в ХАМАСе, вхожим как в военное и политическое крыло организации, так и в другие палестинские группировки.

Но не только эта ответственность легла на мои плечи. Теперь мне стало ясно как день, что Бог не просто так поместил меня поближе к центру как ХАМАСа, так и палестинского руководства, а также свел меня с Ясиром Арафатом и израильской службой безопасности. Я оказался в уникальном положении, наиболее подходящем для этой работы. И я чувствовал, что Бог на моей стороне.

Я хотел проникнуть глубже, узнать все, что происходит. В Первую интифаду я оказался в самой гуще насилия. Мертвые заполняли до отказа кладбище, на котором я ребенком играл в футбол. Я бросал камни. Я нарушал комендантский час. Но я не понимал, зачем наш народ прибегает к насилию. Теперь я хотел знать, почему мы занялись этим снова. Хотел понять.

С точки зрения Ясира Арафата, восстание было связано исключительно с политикой, деньгами и удержанием власти. Он был великим манипулятором, палестинским кукловодом. Перед камерой он осуждал ХАМАС за его нападения на мирных израильских жителей. Он настаивал, что ХАМАС выступал не от имени Палестинской администрации или палестинского народа. Но он практически не вмешивался в происходящее, позволяя ХАМАСу делать всю грязную работу и принимать на себя удары международного сообщества. Арафат превратился в хитрого старого политика, прекрасно знающего, что Израиль не сможет остановить нападения без помощи ПА. И чем больше будет нападений, тем скорее Израиль сядет за стол переговоров.

За это время появилась новая группировка, называвшая себя «Бригады мучеников Аль-Аксы». Ее главными целями стали солдаты ЦАХАЛа и израильские поселенцы. Но никто не мог понять, кто эти люди и откуда взялись. Они действовали как религиозные фанатики, но при этом никто — ни в ХАМАСе, ни в «Исламском джихаде» — их не знал. С другой стороны, не похоже, чтобы они были националистическими ответвлениями ПА или ФАТХа.

Шин-Бет недоумевал не меньше, чем все остальные. Раз или два в неделю какой-нибудь автобус или автомобиль поселенца подвергался смертоносному нападению. Новой группировке не могли противостоять даже вооруженные до зубов израильские солдаты.

Однажды мне позвонил Луэй.

— У нас появилась информация, что какие-то неизвестные люди посещают Махера Удэ. Нам нужно, чтобы ты выяснил, кто они такие и что их связывает с Махером. Мы считаем, что ты единственный, кто не облажается.

Махер Удэ был высокопоставленным лидером ХАМАСа, которым крайне интересовался Шин-Бет. Он был главой подразделения безопасности ХАМАСа в тюремной системе, и я точно знал, что на нем лежит ответственность за бóльшую часть пыток там. Кроме того, я подозревал, что именно он стоял за терактами смертников. А еще Удэ был человеком чрезвычайно скрытным, что для Шин-Бет делало практически невозможным сбор доказательств, необходимых для его ареста.

В тот вечер я проезжал через центр Рамаллы. Шел месяц Рамадан, и улицы были пустынны. Солнце уже закатилось, и все в основном сидели по домам, разговляясь после ежедневного поста, когда я заехал на парковку недалеко от дома Махера Удэ. Хоть меня и не готовили к таким операциям, я знал основы. В фильмах часто показывают, как люди сидят в машине напротив дома подозреваемого и наблюдают за ним через навороченные камеры и всякие другие шпионские штуки. У Шин-Бет наверняка есть чрезвычайно сложное оборудование, но у меня для этого задания имелись лишь машина и собственная пара глаз. Я должен был просто понаблюдать за домом и отследить, кто туда зайдет или выйдет.

Примерно через полчаса несколько вооруженных людей покинули двухэтажное здание и сели в новенький зеленый «Шевроле» с израильскими номерами. Все это выглядело как-то странно. Во-первых, члены ХАМАСа, особенно из военного крыла, никогда не носили оружие открыто. Во-вторых, такие парни, как Махер Удэ, не общались с вооруженными людьми.

Я завел машину и, прежде чем тронуться, подождал, пока между нами проедет пара машин. Затем я некоторое время следовал за зеленым «Шевроле» по главной улице в сторону Бетунии, где жили мои родители, после чего потерял их из виду.

Я разозлился на себя и на Шин-Бет. Все это не было похоже на кино. Это реальная жизнь, а в реальной жизни за слежку могут и убить. Если в Шин-Бет хотели, чтобы я вот так ездил за вооруженными людьми, особенно по ночам, то могли бы и помочь. Это работа не для одиночки, а для целой группы. Я всегда думал, что в подобных операциях задействуют воздушное и спутниковое сопровождение — крутые высокотехнологичные штуки. А оказалось, что там был только я один. Повезло еще, что меня не подстрелили. Не говоря уже о том, что я так ничего и не узнал. Я поехал домой с чувством, будто только что упустил сделку на миллион долларов.

Следующим утром я встал, полный решимости найти зеленый «Шевроле». Однако, поколесив несколько часов, вернулся ни с чем. В очередной раз разочаровавшись, я сдался и решил помыть машину. И вот она, удача: то, что я искал, просто оказалось внутри автомойки. Тот же зеленый «Шевроле». Те же парни. С тем же оружием.

Можно ли это назвать счастливым случаем или божественным вмешательством? А может, чем-то еще?

Теперь, при свете дня и на близком расстоянии, я сумел разглядеть их куда подробнее, чем вчера ночью. По стильным костюмам, автоматам AK-47 и винтовкам М16 я мгновенно опознал в них «Отряд 17» — элитное подразделение коммандос, существовавшее с начала 1970-х годов. Это были те самые ребята, которые прикрывали спину Арафата и защищали его от все более многочисленных поклонников и завистников.

Но что-то по-прежнему казалось неправильным. Разве они могли быть теми самыми людьми, которых я видел у Махера Удэ? Что Махеру понадобилось от боевиков? Он не имел никакого отношения к Арафату, разве нет? Все это казалось какой-то ерундой.

После того как боевики уехали, я спросил у владельца автомойки, кто это, собственно, такие? Он знал, что я сын Хасана Юсефа, поэтому нисколько не удивился вопросу. Он подтвердил, что это бойцы «Отряда 17», и сказал, что они живут в Бетунии. Я поразился еще больше. Почему они живут в паре минут езды от дома моих родителей, а не на территории Арафата?

Я поехал по адресу, который дал мне владелец автомойки, и возле ворот дома обнаружил припаркованный «Шевроле». Тогда я поспешил обратно в штаб-квартиру Шин-Бет, чтобы рассказать Луэю обо всем, что узнал. Он внимательно выслушал, однако его начальник продолжил со мной спорить.

— Ерунда какая-то, — сказал он. — С чего бы охранникам Арафата жить за пределами его резиденции? Вы что-то напутали.

— Ничего я не напутал! — огрызнулся я.

Я и сам понимал — что-то не сходится. Меня жутко расстраивала невозможность найти объяснение тому, чему я стал свидетелем. Однако теперь какой-то человек пытался доказать мне, что я вовсе ничего не видел.

— Вся ситуация запутанная, — ответил я. — И мне все равно, считаете вы это ерундой или нет. Я видел то, что видел.

Начальника возмутил мой тон, и он ушел, хлопнув дверью. Луэй посоветовал мне успокоиться и еще раз вспомнить все детали. Похоже, наличие «Шевроле» не соответствовало той информации о «Бригадах», которой располагали они. Машина оказалась украденной израильской — вроде тех, на которых имели обыкновение разъезжать парни из ПА, но мы не могли взять в толк, как это связывало их с новой группировкой.

— Ты уверен, что это был зеленый «Шевроле»? — спросил Луэй. — Точно не БМВ?

Я был абсолютно уверен, что видел зеленый «Шевроле», но все равно еще раз съездил по тому адресу. Припаркованный «Шевроле» стоял на том же месте. Однако рядом с домом я увидел еще одну машину, накрытую белой тканью. Осторожно подкравшись к дому, я приподнял край ткани. Под ней блеснул серебристый БМВ 1982 года выпуска.

— Отлично, считай, мы их взяли! — прокричал Луэй, когда я позвонил и рассказал ему, что нашел.

— В каком смысле?

— Это охранники Арафата!

— Да что вы говорите! А я-то думал, что все напутал, — ответил я с некоторым сарказмом.

— Нет, ты был абсолютно прав! За последние пару месяцев этот БМВ засветился во всех перестрелках на Западном берегу.

Позже он объяснил, что моя информация стала настоящим прорывом, первым доказательством того, что «Бригады мучеников Аль-Аксы» — это не что иное, как личная охрана Ясира Арафата, финансируемая из его рук деньгами американских налогоплательщиков и зарубежных благотворителей. Это был настоящий прорыв. Выявив эту связь, мы сделали огромный шаг к тому, чтобы положить конец ужасной череде взрывов, в которых гибли ни в чем не повинные мирные граждане. Доказательства, которые я предоставил Шин-Бет, позже были использованы против Арафата в Совете Безопасности ООН{6}. Все, что теперь оставалось сделать, — поймать членов новой террористической ячейки, или «отрубить змее голову», как любили говаривать израильтяне.

Мы узнали, что наиболее опасными террористами были Ахмед Гандур, лидер «Бригад», и Муханед Абу Халава, один из его заместителей. Эти двое уже убили минимум дюжину человек. Вывести их из дела не представлялось слишком сложной задачей. Мы знали, кто они такие и где живут. И, что особенно важно, они не знали, что о них знаем мы.

Армия обороны Израиля запустила беспилотный летательный аппарат для облета жилого комплекса и сбора разведданных. Два дня спустя «Бригады» совершили еще одно нападение на территории Израиля, и израильтяне захотели ударить в ответ. К штаб-квартире «Бригад» подъехал 65-тонный израильский боевой танк «Меркава» со 120-миллиметровым орудием и выпустил по зданию двадцать снарядов. К сожалению, перед силовой акцией никто не удосужился запустить беспилотник, чтобы проверить, сидят ли внутри террористы. Их там не оказалось.

Хуже того, теперь они поняли, что мы вышли на их след. И вполне закономерно укрылись в резиденции Ясира Арафата. Мы знали, что они там, но войти туда и схватить их было невозможно. Нападения не только участились, но и стали более агрессивными.

Ахмед Гандур, будучи главарем, был первым в списке самых разыскиваемых преступников. Но после того как он скрылся на территории резиденции, мы решили, что никогда его не поймаем. И, как оказалось позже, мы действительно его не поймали. Он «поймал» сам себя.

Однажды, проходя по улице недалеко от старого кладбища в Эль-Бире, я наткнулся на похороны — хоронили кого-то из военных.

— Кто умер? — спросил я из любопытства.

— Кто-то с севера, — ответил один из мужчин. — Сомневаюсь, что вы его знаете.

— Как его зовут?

— Ахмед Гандур.

Постаравшись сдержать волнение, я небрежно спросил:

— А что с ним стряслось? Кажется, его имя мне знакомо…

— По ошибке выстрелил себе в голову, думал, что пистолет не заряжен. Говорят, мозги его разлетелись по всей комнате.

Я позвонил Луэю.

— Можешь попрощаться с Ахмедом Гандуром, поскольку Ахмед Гандур мертв.

— Что, ты убил его?

— А ты дал мне оружие? Нет, не я. Он застрелился сам. Парня больше нет.

Луэй по-прежнему не верил.

— Он точно мертв. Я на его похоронах. ***

В первые годы Интифады Аль-Аксы я сопровождал отца всюду, куда бы он ни отправился. Как старший сын, я был его протеже, телохранителем, доверенным лицом, учеником и другом. Да и он был для меня всем, и прежде всего примером того, что значит быть мужчиной. Хотя наши мировоззрения уже явно не совпадали, я знал, что его сердце стоит за правду, а мотивы — чисты. Его любовь к мусульманам и преданность Аллаху не ослабевали никогда. Он стремился к миру для своего народа и всю жизнь работал над достижением этой цели.

Второе восстание разгорелось в основном на Западном берегу. В Газе прошло всего несколько демонстраций, и только смерть юного Мухаммеда ад-Дуры подлила масла в огонь. Однако на Западном берегу именно ХАМАС раздул этот пожар до инфернальных размеров.

Во всех деревнях и городах разъяренные толпы начали атаковать израильских солдат. Чуть ли не каждый контрольно-пропускной пункт превратился в арену кровавого побоища. Едва ли можно было найти хоть одного человека, который за последние дни не похоронил бы друга или кого-нибудь из членов семьи.

Тем временем лидеры всех палестинских фракций — самые уважаемые высокопоставленные люди — ежедневно встречались с Ясиром Арафатом для координации своих действий. Мой отец представлял ХАМАС, который вновь стал крупнейшей и важнейшей организацией. Кроме того, он, Марван Баргути и Арафат встречались еженедельно — независимо от остальных. Несколько раз мне удалось присутствовать на этих частных встречах с отцом.

Я презирал Арафата за то, что он творил с людьми, которых я любил. Но, учитывая мою роль «крота» Шин-Бет, было бы неблагоразумно проявлять свои чувства. Тем не менее однажды я инстинктивно вытер щеку после того, как Арафат меня поцеловал. Он это заметил и явно обиделся. Отцу было очень неловко. Больше он меня с собой не брал.

Лидеры интифады приезжали на эти встречи исключительно на иномарках стоимостью от семидесяти тысяч долларов в сопровождении других машин, набитых телохранителями. А мой отец продолжал ездить на темно-синей «Ауди» 1987 года выпуска. Телохранителей у него не было, только я один.

Эти встречи были двигателем интифады. Хотя теперь я мог находиться исключительно за пределами зала заседаний, я по-прежнему был в курсе каждой детали происходящего внутри, поскольку отец делал заметки. У меня был доступ к этим заметкам, и я снимал с них копии. В заметках никогда не содержалось какой-либо высокоценной информации — например, о том, кто, где и когда проводит боевую операцию. Лидеры обсуждали вопросы, как правило, в общих чертах, обозначая, например, лишь рабочую схему или стратегическое направление: внутри Израиля, в поселениях, на КПП и тому подобное.

Однако в этих записях были даты проведения демонстраций. Если мой отец говорил, к примеру, что ХАМАС будет проводить демонстрацию завтра в час дня в центре Рамаллы, то в мечети, лагеря беженцев и школы быстро летели гонцы, сообщая по дороге всем членам ХАМАСа, чтобы они были на месте протестов в час дня. Естественно, появлялись и израильские солдаты. В результате гибли мусульмане из числа беженцев и очень часто школьники.

А ведь ХАМАС практически умер еще до начала Второй интифады. Отцу следовало оставить его покоиться с миром. Вместо этого народы арабских стран ежедневно видели его лицо и слышали его голос на телеканале «Аль-Джазира». Теперь он стал очевидным лидером интифады, что сделало его невероятно популярным и важным человеком во всем мусульманском мире, но также и главным злодеем для Израиля.

Следует заметить, что Хасан Юсеф отнюдь не возгордился. Он всего лишь чувствовал смиренное удовлетворение оттого, что исполнял волю Аллаха.

Однажды утром, просматривая записи отца, я увидел дату очередной демонстрации. На следующий день я пошел с ним во главе шумящей толпы к израильскому контрольно-пропускному пункту. Однако за двести ярдов до КПП предводители отделились и перешли в безопасное место на вершине холма. Все остальные — молодые парни и школьники — бросились вперед и стали забрасывать камнями вооруженных до зубов солдат, в ответ они открыли огонь.

В такой ситуации даже пули с резиновой оболочкой становятся смертоносными, особенно для детей. Если стрелять с расстояния менее сорока метров — вразрез с правилами, предписанными ЦАХАЛом, — то такие боеприпасы легко наносят травмы, несовместимые с жизнью.

Со своего безопасного насеста на холме мы повсюду видели мертвых и раненых людей. Солдаты даже открыли огонь по прибывающим машинам скорой помощи — по водителям и медикам, которые пытались добраться до раненых. Это выглядело невероятно жестоко.

Вскоре стрельба стала и вовсе безумной. На контрольно-пропускной пункт градом посыпались камни. Тысячи людей бросились на заграждения и стали прорываться через солдат, одержимые лишь одной навязчивой идеей, одной мыслью: добраться до поселения Бейт-Эль и уничтожить всех и вся на своем пути. Они обезумели от ярости, вида погибших и запаха крови.

И в тот момент, когда казалось, что большего хаоса быть уже не может, над местом побоища загрохотал дизельный двигатель танка «Меркава» мощностью тысячу двести лошадиных сил. Выстрел из его пушки сотряс воздух, подобно сверхзвуковому хлопку.

Танк отвечал силам ПА, которые начали стрелять в сторону солдат Армии обороны Израиля. Когда танк двинулся вперед, телохранители подхватили организаторов демонстрации и потащили их в более безопасное место. Холм под нашими ногами быстро усеивали куски разорванных тел, пока я пытался довести отца до машины. Наконец, добравшись, мы быстро сели в машину и помчались в сторону Рамаллы — в больницу, которая оказалась переполнена ранеными, умирающими и мертвыми. Мест не хватало. Красный Полумесяц организовал снаружи пост в отчаянной попытке спасти как можно больше людей до того, как они смогут попасть внутрь. Но этого явно было мало.

Стены и полы больницы были залиты кровью. Люди, пробираясь по коридорам, оскальзывались на ней. Мужья и отцы, жены, матери, дети рыдали от горя и рычали от ярости.

Удивительным было, что, несмотря на горе и гнев, люди, похоже, были благодарны палестинским лидерам — таким, как мой отец, пришедшим разделить с ними весь этот ужас. Тем не менее это были те же палестинские лидеры, что привели их с детьми на бойню, как коз, после чего отошли на безопасное расстояние и стали наблюдать за расправой издали. Это вызвало во мне отвращение сильнее, чем запекшаяся кровь.

И это была лишь одна из демонстраций. Вечер за вечером мы сидели перед телевизором и слушали бесконечную литанию по умершим. Десять в этом городе. Пятеро в том. Еще двадцать — в другом.

Я посмотрел репортаж об одном парне по имени Шада, который сверлил по рабочей надобности отверстие в стене здания напротив происходившей демонстрации. Израильский наводчик танка увидел его и подумал, что дрель в его руках — это пистолет. Он выстрелил танковым снарядом и попал Шаде в голову.

Мы с отцом отправились в дом убитого. У него была красивая молодая жена. И это еще не самое плохое. Палестинские лидеры, пришедшие утешать вдову, стали ссориться друг с другом из-за того, кто прочитает проповедь на похоронах Шады. Кто будет отвечать за прием скорбящих в течение трех дней? Кто возьмет на себя питание семьи? Все они называли Шаду «нашим сыном» и пытались доказать, что он был членом именно их фракции, заодно утверждая, что именно их фракция участвует в интифаде больше других.

Конкурирующие группировки затевали нелепую перебранку из-за мертвых. И в большинстве случаев этими мертвыми были люди, не имеющие никакого отношения к движению. Это были простые люди, которых захлестнула волна гнева и ярости. А многие другие — такие, как Шада, — просто оказались в неудачном месте в неудачный момент.

Все это время арабы по всему миру сжигали американские и израильские флаги, проводили демонстрации и вливали миллиарды долларов в палестинские территории, надеясь покончить с оккупацией. За первые два с половиной года Второй интифады Саддам Хусейн выплатил тридцать пять миллионов долларов родственникам палестинских мучеников — по десять тысяч долларов семье любого, кто погибал в боях с Израилем, и по двадцать пять тысяч семье каждого террориста-смертника. Много разных слов можно произнести об этой бессмысленной битве за права на землю и недвижимость. Но о том, что жизнь ценилась дешево, язык сказать бы не повернулся.

Глава восемнадцатая

Особо опасен

2001

Палестинцы больше не винили в своих бедах Ясира Арафата или ХАМАС. Теперь в гибели детей они обвиняли исключительно Израиль. Но я все равно не мог отделаться от главного вопроса: почему эти дети вообще оказывались там? Куда смотрели их родители? Почему матери и отцы не удерживали их дома? Эти дети должны были сидеть за партами в школе, а не бегать по улицам и швырять камни в вооруженных солдат.

— Почему вы отправляете детей на смерть? — спросил я отца в конце одного особенно ужасного дня.

— Мы их не отправляем, — ответил он. — Они сами туда рвутся. Посмотри хотя бы на своих братьев.

По моей спине пробежали мурашки.

— Если я узнаю, что кто-то из братьев выходил на улицу и кидал камни, я сломаю ему руку, — сказал я. — Уж лучше сломанная рука, чем гибель.

— Правда? Возможно, тебе будет интересно узнать, что вчера они кидали камни, — небрежно ответил отец.

Я не мог поверить, что для нас теперь это стало обычным делом.

Четверо братьев уже вышли из детского возраста. Сухейбу шел двадцать второй год, Сейфу исполнилось восемнадцать. Оба могли загреметь в тюрьму. Шестнадцатилетний Увейс и четырнадцатилетний Мухаммед были достаточно взрослыми, чтобы умереть от пуль. И они не могли этого не осознавать. Но когда я начал их расспрашивать, они стали отрицать, что бросали камни.

— Послушайте, все очень серьезно, — сказал я. — Я давно не задавал вам трепку, думая, что вы повзрослели. Но вы точно у меня получите, если я узнаю, что вы ходите на демонстрации.

— Вы с папой тоже ходите на демонстрации! — запротестовал Мухаммед.

— Да, мы ходили. Но мы не бросали камни.

В разгар этих событий — особенно с учетом крупных чеков, поступавших от безжалостного диктатора Ирака Саддама Хусейна, — ХАМАС вдруг обнаружил, что утратил монополию на террористов-смертников. Теперь таких же террористов производили «Исламский джихад», «Бригады мучеников Аль-Аксы», секуляристы, коммунисты и атеисты. Все они стали соревноваться друг с другом, кто убьет больше израильских мирных жителей.

Проливалось огромное количество крови. Я не мог спать. Я не мог есть. Я больше не смотрел на это глазами мусульманина, палестинца или даже сына Хасана Юсефа. Теперь я видел и глазами израильтянина. И, что еще важнее, я наблюдал за бессмысленными убийствами глазами Иисуса, который мучился за тех, кто погибал. Чем больше я читал Библию, тем яснее видел эту основополагающую истину: любить и прощать врагов — это единственный реальный способ остановить кровопролитие.

Но как бы сильно я ни восхищался Иисусом, я не верил своим друзьям-христианам, пытавшимся убедить меня, что он — Бог. Аллах был моим Богом. Однако осознанно или нет, но я все более принимал нравственные законы Иисуса и отвергал заветы Аллаха. Ускорило мой отход от ислама лицемерие, которое я наблюдал повсюду вокруг себя. Ислам учил, что преданный слуга Аллаха, ставший мучеником, попадает прямо в рай. Никаких допросов и пыток странными ангелами в могиле. И внезапно выяснилось, что любой убитый израильтянами — будь то формальный мусульманин, коммунист или даже атеист, — уже готовый святой мученик. Имамы и шейхи стали говорить семьям погибших: «Ваш любимый человек на небесах».

Конечно, Коран не разделял их риторику. В Коране ясно сказано, кто попадает в рай, а кто в ад. Но этим деятелям, похоже, было плевать. Речь шла даже не об истине в теологическом смысле; они просто лгали людям ради стратегического преимущества и политической целесообразности. Исламские лидеры одурманивали свой народ ложью, чтобы люди забывали о боли, которую причиняли они же.

По мере того как Шин-Бет раскрывал мне все больше и больше информации, я не уставал поражаться, сколько всего они знали о людях, участвовавших в моей жизни, — часто о старых друзьях, которые со временем превратились в весьма опасных личностей. Некоторые даже стали частью военного крыла ХАМАСа. Одним из них был Дия Мухаммед Хусейн Ат-Тавиль — красивый молодой человек, чей дядя был одним из лидеров ХАМАСа.

За все годы, что я знал его, Дия никогда не увлекался религией. Отец его был коммунистом, так что он в самом деле не имел никакого отношения к исламу. Конечно, мама исповедовала ислам в культурном смысле, но определенно не была радикалисткой. Сестра же была журналисткой с американским образованием, гражданкой США и современной женщиной, ходила с непокрытой головой. Все они жили в хорошем доме и были прекрасно образованы. Дия учился на инженера в Бирзейтском университете, где считался лучшим студентом своей группы. Насколько мне известно, он даже никогда не участвовал в демонстрациях ХАМАСа.

Теперь вы понимаете, как я был шокирован, когда 27 марта 2001 года мы узнали, что Дия взорвал себя на перекрестке в районе Френч-Хилл[25] в Иерусалиме. Хотя никто, кроме него, не погиб, двадцать девять израильтян были ранены.

Дия не был глупым ребенком, которого легко можно было бы уговорить совершить такое. Он не был нищим беженцем, которому нечего терять. Ему не нужны были деньги. Так что же его к этому подтолкнуло? Никто не мог понять. Родителей Дии его поступок ошеломил, да и меня тоже. Даже израильская разведка не знала, что думать.

Меня вызвали в Шин-Бет на экстренное совещание, где дали фотографию оторванной головы и попросили опознать человека. Я заверил их, что это именно Дия. По пути домой я вновь и вновь спрашивал себя: почему он это сделал? Не думаю, что кто-нибудь когда-нибудь это узнает. Никто такого не предвидел. Даже его дядя из ХАМАСа.

Дия стал первым террористом-смертником Интифады Аль-Аксы. Его нападение наводило на мысль о существовании боевой ячейки, которая, казалось, действовала совершенно независимо. И Шин-Бет преисполнилась решимости найти эту ячейку до того, как она совершит еще одну атаку.

Луэй показал мне список подозреваемых. В его начале оказались пять знакомых имен. Это были парни из ХАМАСа, которых Палестинская администрация освободила из тюрьмы перед началом интифады. Арафат знал, что они опасны, но, поскольку ХАМАС считался лежащим практически в могиле, он не увидел причин держать их в заключении дальше.

Как же он был неправ!

Главным подозреваемым стал Мухаммед Джамаль ан-Натше, участвовавший в основании ХАМАСа вместе с моим отцом и в итоге ставший главой военного крыла на Западном берегу. Ан-Натше происходил из самого многочисленного семейства на палестинских территориях и поэтому ничего не боялся. Будучи ростом около шести футов[26], он был настоящим воином — жестоким, сильным и умным. Парадоксально, но, несмотря на его лютую ненависть к евреям, я знал его как чрезвычайно заботливого и отзывчивого человека.

Салех Талахме — еще одно имя в списке — работал инженером-электриком и слыл очень умным, хорошо образованным человеком. Тогда я еще не знал, что со временем мы станем близкими друзьями.

Еще один, Ибрахим Хамид, возглавлял подразделение безопасности на Западном берегу. Этим троим мужчинам помогали Сайид аш-Шейх Касем и Хуснин Руммана.

Сайид был прекрасным адептом — спортивным, необразованным и послушным. С другой стороны, Хуснин, будучи обаятельным молодым художником, активно проявил себя в исламском студенческом движении, особенно во время Первой интифады, когда ХАМАС пытался поставить себя на улицах как сила, с которой нужно считаться. Будучи одним из руководителей ХАМАСа, отец упорно работал над тем, чтобы добиться освобождения этих людей и возвращения их к семьям. В тот день, когда Арафат отпустил их, мы с отцом лично забирали их из тюрьмы, усадив всех в нашу машину и заселив в апартаменты отеля «Аль-Хаджал» в Рамалле.

Увидев список Луэя, я сказал:

— Представь, я знаю всех этих парней. И знаю, где они живут. Именно я отвозил их в тайное убежище.

— Ты серьезно? — широко улыбнулся он. — Тогда давай приступим к работе.

Когда я забирал их с отцом из тюрьмы, я еще понятия не имел, насколько опасными они стали и скольких израильтян убили. И теперь я оказался одним из немногих людей в ХАМАСе, кто был в курсе, где их искать.

Я нанес им визит, взяв самые совершенные шпионские игрушки Шин-Бет, с помощью которых можно было отследить каждое их движение, зафиксировать каждое сказанное слово. Но только я приступил к разговору, мне стало ясно, что они не собираются предоставлять какую-либо достоверную информацию.

Я даже подумал, что, возможно, это не те ребята, которых мы ищем.

— Тут что-то не так, — сказал я Луэю. — Эти парни ничего мне не сказали. Может, есть какая-то другая ячейка?

— Может, и есть, — признал он. — Но у этой компании есть общая история. Надо просто продолжить наблюдать за ними, пока не получим то, что ищем.

У них действительно была история, но одной истории для ареста недостаточно. Нам нужны были веские доказательства. Поэтому мы терпеливо продолжили собирать информацию. Мы не хотели совершить дорогостоящую ошибку и взять не тех парней, пока настоящие террористы готовятся к следующему взрыву. ***

Возможно, в моей жизни не хватало трудностей или просто в то время мне показалось это хорошей идеей, но в том же месяце я устроился на работу в Службу по развитию потенциала Программы сельского водоснабжения и водоотведения при Агентстве США по международному развитию (АМР США) со штаб-квартирой в Эль-Бире. Очень длинное название, я знаю, однако это был весьма важный проект. Поскольку у меня не было высшего образования, я начал с должности секретаря в приемной.

Некоторые христиане, с которыми я посещал занятия по изучению Библии, познакомили меня с одним из американских менеджеров, и тот быстро проникся ко мне симпатией и даже предложил работу. Луэй решил, что это может стать отличным прикрытием, поскольку новое удостоверение личности с печатью посольства США позволит мне свободно перемещаться по Израилю и палестинским территориям. Оно также убережет меня от лишних подозрений по поводу того, почему у меня всегда водятся деньги.

Отец увидел в этом прекрасную возможность и проникся благодарностью к Соединенным Штатам за обеспечение его народа безопасной питьевой водой и улучшение санитарных условий. Однако в то же время он никак не мог забыть, что американцы вообще-то поставляют Израилю оружие, с помощью которого убивают палестинцев. И ведь такое двойственное чувство по отношению к США испытывают большинство арабов!

Я ухватился за шанс стать сопричастным к крупнейшему финансируемому США проекту в регионе. СМИ, судя по всему, всегда сосредоточивают внимание на самых заметных предметах торга: на землях, на независимости, на репарациях. Но на самом деле вода на Ближнем Востоке всегда ценилась гораздо выше, чем земля. Люди сражались за воду с тех незапамятных времен, когда пастухи Авраама подрались с пастухами его племянника Лота. Главным источником воды для Израиля и оккупированных территорий является Галилейское море, также известное как Генисаретское или Тивериадское. Это самое низкое пресноводное озеро на Земле (расположено на двести метров ниже уровня Мирового океана).

Вода всегда была предметом дележа на библейских землях. Для современного Израиля запасы водных ресурсов менялись вместе с границами страны. Например, одним из результатов Шестидневной войны 1967 года стал захват Израилем сирийских Голанских высот, что позволило Израилю контролировать сразу все Галилейское море, а вместе с ним и реку Иордан и остальные впадающие в него и вытекающие из него речушки. Нарушая международное право, Израиль отводил воду из Иордана в ущерб Западному берегу и сектору Газа с помощью своего Всеизраильского водопровода, обеспечивая израильских граждан и поселенцев более чем тремя четвертями воды из зоны водосбора Западного берега. С другой стороны, Соединенные Штаты потратили сотни миллионов долларов на рытье колодцев и создание независимых источников воды для палестинского народа.

Со временем Агентство США по международному развитию стало для меня чем-то большим, чем простым прикрытием. Мужчины и женщины, работавшие там, стали моими друзьями. Я чувствовал, что эту работу послал мне Бог. Внутренняя политика АМР не предусматривала прием на работу никого, кто был политически активен, — тем более того, чей отец возглавлял крупную террористическую организацию, но по какой-то причине мой начальник сделал для меня исключение. Его доброта вскоре окупилась так, как он не мог себе даже представить.

Из-за интифады американское правительство разрешило сотрудникам въезжать на Западный берег не более чем на один день и только по работе. Но это означало также, что им приходилось проезжать через опасные контрольно-пропускные пункты. На самом деле им было бы безопаснее жить на Западном берегу постоянно, чем каждый день мотаться через КПП и разъезжать по палестинским улицам на американских джипах с желтыми израильскими наклейками. Среднестатистический палестинец не способен отличить тех, кто помогает ему, от тех, кто пришел его убивать.

Армия обороны Израиля всегда предупреждала АМР США об эвакуации, если планировалась операция, которая могла подвергнуть их опасности, однако Шин-Бет таких предупреждений не делала. В конце концов, мы же придерживались принципа секретности. Когда мы узнавали, что разыскиваемый нами фигурант переехал, к примеру, из Дженина в Рамаллу, мы начинали операцию абсолютно внезапно.

Рамалла — небольшой город. Во время таких операций силы безопасности врывались туда со всех сторон. Местные перекрывали улицы легковыми автомобилями и грузовиками, поджигали шины. Воздух наполнялся черным дымом. Боевики бежали, пригнувшись, от укрытия к укрытию, стреляя во все, что двигалось. Молодежь бросала камни. На улицах плакали дети. Сирены скорой помощи смешивались с криками женщин и треском стрелкового оружия.

Вскоре после того, как я начал работать в АМР, Луэй сообщил мне, что на следующий день в Рамаллу прибудут силы безопасности. Я позвонил своему американскому менеджеру и предупредил его, чтобы он не приезжал в город, а также велел всем остальным сотрудникам сидеть по домам. Я добавил, что не могу сказать, откуда у меня эта информация, но в его интересах мне поверить. Он поступил, как я советовал. Наверное, решил, что я получаю секретную информацию как сын Хасана Юсефа.

На следующий день Рамаллу охватили беспорядки. Люди бегали по улицам и стреляли во все подряд. Вдоль обочин горели автомобили, люди разбивали витрины магазинов, открывая доступ в них бандитам и мародерам. Посмотрев новости, мой начальник сказал:

— Пожалуйста, Мусаб, когда что-нибудь подобное произойдет еще раз, дай мне знать.

— Окей, — ответил я, — но только при одном условии: вы не будете задавать вопросы. Если я скажу, что приезжать не стоит, просто не приезжайте.

Глава девятнадцатая

Туфли

2001

Вторая интифада все длилась и длилась, и ей не видно было конца.

28 марта 2001 года террорист-смертник убил двоих подростков на заправочной станции.

22 апреля на автобусной остановке бомбист убил одного человека и себя самого, ранив еще около пятидесяти.

18 мая пятеро мирных жителей были убиты и более ста были ранены террористом-смертником у торгового центра в Нетании.

А потом настало 1 июня, когда в 23:26 толпа подростков, переговариваясь, смеясь и дурачась, стояла в очереди на популярную тель-авивскую дискотеку «Дольфи». Большинство детей были из бывшего Советского Союза, их родители — недавние иммигранты. В очереди стоял и Саид Хутари — только он был немного старше и палестинцем. На нем был пояс с мощным зарядом взрывчатки, начиненный шариками из подшипников, гвоздями и шурупами.

Газеты не назвали нападение на бывший дельфинарий терактом, совершенным смертником. Они назвали это массовым убийством. Десятки детей были мгновенно разорваны на части стальной начинкой и самой силой взрыва. Потери оказались значительны: двадцать один погибший, сто двадцать раненых.

Ни один террорист-смертник никогда прежде не убивал столько людей за раз. Соседи Хутари на Западном берегу поздравили его отца.

— Надеюсь, остальные мои сыновья поступят так же, — сказал господин Хутари интервьюеру. — Я бы хотел, чтобы все члены моей семьи, все родственники умерли за мой народ и мою родину{7}.

Израиль более чем когда-либо преисполнился решимости отсечь голову змее. Однако к тому времени израильтяне уже должны были понять: если заключение в тюрьму лидеров фракций не смогло остановить кровопролитие, то вряд ли поможет их убийство.

Журналист Джамаль Мансур, как мой отец, был одним из семи основателей ХАМАСа. Более того, он был одним из ближайших его друзей. Вместе их когда-то ссылали в Южный Ливан. Почти каждый день они весело общались по телефону. При этом Мансур был главным сторонником взрывов террористов-смертников. В январском интервью журналу «Ньюсуик» он выступил в защиту убийства безоружных граждан и похвалил тех, кто устраивал взрывы.

Во вторник, 31 июля, по наводке одного из коллаборантов к офисам пресс-службы Мансура в Наблусе приблизилась боевая пара вертолетов «Апач». Вертолеты выпустили три ракеты с лазерным наведением, которые влетели в окно офиса на втором этаже. Сам Мансур, а также лидер ХАМАСа Джамаль Салим и шестеро других палестинцев были мгновенно разорваны взрывами. Еще двумя жертвами стали дети в возрасте восьми и десяти лет, ожидавшие приема у врача этажом ниже. Оба погибли под завалами.

Все это казалось каким-то безумием. Я позвонил Луэю.

— Что, черт возьми, происходит с этим миром? Вы точно уверены, что они были причастны к взрывам террористов-смертников? Я знаю, эти люди поддерживали теракты, но они входили в политическое крыло ХАМАСа, как мой отец. Они не имеют отношения к террору!

— Вообще-то имеют. По нашим данным, Мансур и Салим непосредственно причастны к бойне в дельфинарии. На их руках кровь. Мы обязаны были отреагировать.

Что я мог поделать? Поспорить с ним? Сказать, что его информация неверна? Внезапно до меня дошло, что израильское правительство наверняка планирует убить и моего отца. Даже если не он организовывал взрывы террористов-смертников, то все равно виновен в соучастии. Кроме того, он располагал информацией, которая могла спасти людей, а он ее утаил. У него было влияние, которым он не воспользовался. Он мог попытаться пресечь убийства, но не сделал этого. Он поддержал движение и призвал участвующих в нем продолжать борьбу до тех пор, пока израильтяне не будут вынуждены уйти. В глазах израильского правительства он точно такой же террорист.

Читая Библию, теперь я сравнивал действия отца с учением Иисуса, а не с тем, что содержится в Коране. Он все меньше и меньше казался мне героем, и это разбивало мне сердце. Я хотел рассказать ему, чему научился, но знал, что он не станет слушать. И если люди из Иерусалима добьются своего, отцу никогда не представится шанс увидеть, как ислам повел его по ложному пути.

Я утешал себя мыслью, что отец будет в безопасности — по крайней мере, какое-то время — благодаря моим связям в Шин-Бет. Как и я, они хотели, чтобы он оставался жив, но, конечно, по абсолютно другим причинам. Он был их главным источником инсайдерской информации в ХАМАСе. Конечно, я не имел возможности ему этого объяснить, и даже защита Шин-Бет могла в конечном счете подвести его. Довольно подозрительно, в конце концов, если всем остальным лидерам ХАМАСа придется скрываться, в то время как мой отец будет свободно ходить по улицам. Я должен был хотя бы сделать вид, что защищаю его. Я немедленно отправился к отцу в офис и указал на то, что произошедшее с Мансуром могло с таким же успехом случиться и с ним.

— Держись подальше от всех. Избавься от телохранителей. Закрой офис. Не приходи сюда больше.

Он ответил так, как я и ожидал:

— Со мной все будет в порядке, Мусаб. Мы закроем окна стальными листами.

— Ты с ума сошел? Уходи отсюда сейчас же! Их ракеты пробивают броню танков и стены зданий. Ты думаешь, тебя защитит лист металла? Даже если тебе удастся закрыть окна, ракеты пробьют потолок. Давай, поехали!

Честно говоря, я не мог винить его за упрямство. Он был религиозным деятелем и политиком, а не солдатом. Он совершенно не разбирался ни в армейских делах, ни в покушениях. Он не знал всего того, что знал я. В конце концов он согласился уехать со мной, хоть и не был от этого в восторге.

Но не только я пришел к выводу, что старый друг Мансура Хасан Юсеф по логике событий должен стать следующей целью. Когда мы шли по улице, казалось, все вокруг смотрели на нас обеспокоенно. Некоторые ускоряли шаг и с тревогой поглядывали на небо, стараясь отойти от нас как можно дальше. Я знал, что они, как и я, внимательно прислушивались, не раздастся ли гул приближающихся вертолетов. Никто не хотел стать «сопутствующим ущербом».

Я отвез отца в отель «Сити Инн» и попросил его оставаться там.

— В общем, так, вон тот парень за стойкой пообещал переселять тебя в новый номер каждые пять часов. Просто делай, что он говорит. Не приводи никого в номер. Не звони никому, кроме меня, и не покидай это место. Вот безопасный телефон.

Покинув отель, я немедленно сообщил Шин-Бет, где мой отец.

— Хорошо. Держи его пока там, подальше от неприятностей.

Чтобы оградить отца от опасностей, я должен был каждое мгновение знать, где он находится. Я должен был контролировать каждый его вздох. Я убрал от него всех телохранителей. Я не мог им доверять. Мне нужно было, чтобы отец полностью положился на меня. Если нет, то почти наверняка он совершит ошибку, которая будет стоить ему жизни. Я стал его помощником, телохранителем и привратником. Я обеспечивал все его потребности. Я следил за всем, что происходило рядом с отелем. Я стал его связью с внешним миром и связующим звеном внешнего мира с ним. Эта новая роль дала мне дополнительное преимущество, поскольку полностью избавила меня от подозрений в шпионаже.

Я стал отыгрывать роль лидера ХАМАСа. У меня была собственная М16, благодаря которой я выглядел как человек со средствами, связями и авторитетом. В те дни такое оружие пользовалось большим спросом и было в дефиците (моя штурмовая винтовка, к примеру, стоила десять тысяч долларов). Кроме того, я отчаянно спекулировал своей родственной связью с шейхом Хасаном Юсефом.

Вокруг меня стали крутиться боевики ХАМАСа — просто из желания, чтобы я их заметил. Они думали, что я владею всеми секретами организации, и оттого легко делились со мной своими разочарованиями и проблемами, полагая, что я смогу помочь их разрешить.

Я внимательно слушал. Все они понятия не имели, что несли мне информацию небольшими порциями, которые я потом собирал воедино, воссоздавая более масштабную картину. Благодаря этим крупицам информации Шин-Бет провела больше операций, чем можно было бы описать в одной книге. Могу сказать только, что эти беседы спасли немало невинных жизней. Благодаря вовремя предотвращенным терактам у могил оказалось намного меньше скорбящих вдов и осиротевших детей.

Завоевав доверие и уважение в военном крыле, я стал связным ХАМАСа с другими палестинскими группировками. Они хотели, чтобы я обеспечивал их взрывчаткой и координировал совместные с ними операции.

Однажды Ахмед аль-Фаранси, помощник Марвана Баргути, попросил меня достать взрывчатку для нескольких террористов-смертников из Дженина. Я пообещал выполнить просьбу, однако тут же затеял свою игру: принялся тянуть время, чтобы выявить ячейки террористов на Западном берегу. Разумеется, подобные игры очень опасны. Но я знал, что прикрыт сразу с нескольких сторон. Точно так же, как статус старшего сына шейха Хасана Юсефа избавил меня от внутрихамасовских пыток в тюрьме, он стал защищать меня, когда я начал собирать информацию среди террористов. Плюс официальная работа в АМР США придала мне определенную степень защиты и свободы. В довершение всего мою спину постоянно прикрывала Шин-Бет.

Однако любая ошибка могла стоить мне жизни, и особенная угроза исходила от Палестинской администрации. ПА владела довольно сложным электронным оборудованием для прослушиваний, предоставленным им ЦРУ. Иногда они использовали его для выслеживания террористов. А другой раз — для выявления коллаборантов. Поэтому мне приходилось постоянно быть начеку, чтобы не попасть в руки ПА, поскольку я знал о внутренней «кухне» Шин-Бет больше, чем любой другой агент.

Поскольку я стал единственной «точкой доступа» к своему отцу, мне приходилось поддерживать прямые контакты с каждым лидером ХАМАСа на Западном берегу, в секторе Газа и Сирии. Кроме меня, единственным человеком с таким же уровнем доступа был Халед Машааль в Дамаске. Машааль родился на Западном берегу, но бóльшую часть жизни провел в других арабских странах. Он присоединился к «Братьям-мусульманам» в Кувейте, когда изучал физику в университете. С основанием ХАМАСа Машааль возглавил кувейтское отделение. А после иракского вторжения он переехал в Иорданию, затем в Катар и, наконец, в Сирию.

Лидеры ХАМАСа не могли выезжать за пределы палестинских территорий. Машааль жил в Дамаске, и этот запрет на него не распространялся. Поэтому он превратился в своего рода дипломата, представляющего ХАМАС в Каире, Москве и Лиге арабских государств. В путешествиях он в основном собирал деньги. Только в апреле 2006 года, посетив Иран и Катар, он собрал сто миллионов долларов.

Машааль редко появлялся на публике. Он жил в засекреченных местах и не имел возможности вернуться на оккупированные территории из-за постоянной угрозы покушения. И на то, чтобы проявлять такую осторожность, у него были достаточно веские основания.

В 1997 году Машааль находился в Иордании, когда пара агентов израильской разведки проникли к нему в спальню. Подкравшись к спящему Машаалю, они вбрызнули в его ухо редкий яд. Телохранители заметили агентов, выходивших из здания, и один из них пошел проверить, все ли в порядке с Машаалем. Зайдя, он не заметил крови, однако его начальник лежал на полу и не мог говорить. Тогда телохранители бросились в погоню за израильтянами, один из которых «удачно» провалился в открытый водосток. В результате агентов арестовала иорданская полиция.

Израиль только-только подписал мирное соглашение с Иорданией и обменялся послами, и одна неудачная атака могла свести на нет все дипломатические успехи. ХАМАС, со своей стороны, пришел в замешательство оттого, что до одного из его ключевых лидеров оказалось так легко добраться. Эта история выглядела унизительно для всех вовлеченных сторон, поэтому все попытались ее скрыть. Но каким-то образом о ней прознали международные СМИ.

На улицах Иордании вспыхнул стихийный протест, и королю Хусейну пришлось требовать от Израиля освобождения шейха Ахмеда Ясина, духовного лидера ХАМАСа, вместе с другими палестинскими заключенными в обмен на опростоволосившихся агентов «Моссада». Более того, «Моссад» должен был незамедлительно прислать медицинскую бригаду для введения Машаалю противоядия. Израиль неохотно согласился.

Халед Машааль звонил мне минимум раз в неделю. Иногда он уходил с очень важных встреч, чтобы ответить на мой звонок. Как-то раз сотрудники «Моссада» позвонили в Шин-Бет:

— Какой-то очень опасный человек из Рамаллы каждую неделю общается с Халедом Машаалем, и мы не можем понять, кто это!

Конечно же, они имели в виду меня. Мы все от души посмеялись, Шин-Бет решила оставить «Моссад» в неведении. Похоже, в каждой стране службы безопасности конкурируют между собой — как Федеральное бюро расследований, Центральное разведывательное управление и Агентство национальной безопасности в США.

Однажды я решил воспользоваться своими доверительными отношениями с Машаалем. Я сказал, что у меня есть очень важная информация, которую я не могу сообщить по телефону.

— У тебя есть безопасный способ ее доставить? — спросил он.

— Конечно. Позвоню через неделю, сообщу подробности.

Обычным способом связи между палестинскими территориями и Дамаском была пересылка письма с помощью кого-то, у кого не имелось судимостей или каких-либо замеченных связей с ХАМАСом. Такие письма писали на самой тонкой бумаге, сворачивали до крошечного размера, после чего помещали в пустую капсулу от какого-нибудь лекарства или просто обматывали нейлоновой нитью. Непосредственно перед пересечением границы курьер проглатывал капсулу, а потом отрыгивал ее в туалете на другой стороне. Иногда курьеру приходилось перевозить до пятидесяти писем одновременно. Естественно, эти «мулы» понятия не имели, что именно содержится в письмах.

Я решил сделать нечто иное: открыть новый тайный канал связи с внешним руководством, тем самым расширив свой уровень доступа с личного до оперативно-секретного.

Шин-Бет понравилась моя идея.

Для осуществления замысла я выбрал местного члена ХАМАСа и велел ему встретиться со мной ночью на старом кладбище. Чтобы произвести впечатление, я пришел с винтовкой M16.

— Я хочу, чтобы ты выполнил очень важное задание, — сказал я.

Явно напуганный и в то же время взволнованный, он ловил каждое слово сына Хасана Юсефа.

— Тебе нельзя никому об этом рассказывать — ни семье, ни даже местному командиру ХАМАСа. Кстати, кто он?

Я попросил изложить письменно всю историю его пребывания в ХАМАСе — все, что он знал, — прежде чем я раскрою суть задания. Писал он довольно долго. Я даже поразился количеству информации, которое он предоставил — включая последние данные о каждой акции в его районе.

Когда мы встретились во второй раз, я сообщил, что его высылают из Палестины.

— Делай все в точности, как я говорю, — предупредил я, — и не задавай вопросов.

Я сказал Луэю, что парень целиком и полностью связан с ХАМАСом, так что, если организация решит его проверить, они найдут в его лице чрезвычайно активного и лояльного члена. Шин-Бет провела проверку по собственным каналам, одобрила кандидатуру и открыла для него границу.

Я написал письмо Халеду Машаалю, в котором сообщил, что у меня есть все ключи от Западного берега и что он может полностью положиться на меня в выполнении особых и сложных миссий, которые невозможно осуществить через обычные каналы ХАМАСа. Я сказал, что готов к исполнению его приказов и гарантирую успех.

Момент был выбран идеально — к тому времени израильтяне уже убили или арестовали большинство лидеров и активистов ХАМАСа. «Бригады аль-Кассам» истощились, и Машаалю катастрофически не хватало людских ресурсов.

Тем не менее я не заставлял курьера глотать письмо. Я разработал более сложную схему, в основном потому, что так было веселее. Я понял, что мне нравятся все эти шпионские штучки, особенно когда мне помогает израильская разведка.

Мы купили курьеру прекрасную одежду — полный комплект, чтобы он не привлекал внимания к туфлям, в которые мы без его ведома спрятали письмо.

Он оделся, после чего я дал ему достаточно денег на поездку и еще добавил сверху, чтобы он смог повеселиться в Сирии. Я сказал, что связные опознают его только по туфлям и чтобы он не вздумал их переобувать, — иначе его примут за подсадного и он окажется в большой опасности.

После прибытия курьера в Сирию я сообщил об этом Машаалю, добавив, что с ним свяжутся в ближайшее время. Если бы об этом сказал кто-то другой, то Халед немедленно заподозрил бы неладное и отказался от встречи. Но поскольку человека прислал его юный друг, сын Хасана Юсефа, он считал, что ему не о чем беспокоиться.

Когда они встретились, Халед попросил отдать письмо.

— Какое письмо? — изумился курьер.

Он так и не понял, что привез послание.

Я намекнул Халеду, где следует искать, и письмо действительно нашлось в одной из туфель. Так был установлен новый канал связи с Дамаском. Правда, Машааль понятия не имел, что на самом деле этот канал полностью контролировался Шин-Бет.

Глава двадцатая

На разрыв

Лето 2001

Около двух часов дня 9 августа 2001 года двадцатидвухлетний Изз ад-Дин Шухейль аль-Масри, происходивший из богатой семьи на Западном берегу, взорвал себя в переполненной пиццерии «Сбарро» на пересечении улиц Короля Георга и Яффо.

Взорванные пять или десять килограммов заряда прошили толпу гвоздями, гайками и болтами, убили пятнадцать человек и ранили еще сто тридцать. В перерыве между этим кошмаром и июньским взрывом в «Дольфи» граждане Израиля почти ослепли от горя и ярости. Какая бы террористическая группа или политическая фракция ни стояла за этими нападениями, критически важно было ее выявить и остановить до того, как погибнет еще больше невинных людей. В противном случае ситуация, скорее всего, вышла бы из-под контроля и привела бы к беспрецедентному росту насилия и страданий во всем регионе.

Снова и снова сотрудники Шин-Бет изучали каждую деталь взрыва, пытаясь связать его с пятью боевиками, засевшими на конспиративной квартире: Мухаммедом Джамалем ан-Натше, Салехом Талахме, Ибрахимом Хамидом, Сайидом аш-Шейхом Касемом и Хуснином Румманой. Однако ни малейших улик, связывающих их с террористическими актами в дельфинарии или в «Сбарро», найдено не было.

Кто мог изготовить такие бомбы? Уж точно не студент, обучающийся на химика или инженера. Все студенты были у нас на контроле. Мы знали, на какие оценки они учатся и что едят на завтрак.

Кто бы ни создавал эти бомбы, он явно был профи, похоже, не был связан ни с одной из палестинских группировок и держался в тени. Перед нами стояла задача найти его, прежде чем он сделает новые бомбы. Этот парень был чрезвычайно опасен.

Чего мы в тот момент не знали, так это того, что вскоре после нападения на «Сбарро» на людей Арафата вышло ЦРУ.

— Мы знаем, кто изготовил бомбы, — сообщили им американцы. — Его зовут Абдалла Баргути, он живет с родственником по имени Биляль Баргути. Вот их адрес. Можете арестовывать.

В течение нескольких часов Абдалла и Биляль Баргути были взяты под стражу Палестинской администрацией. Не то чтобы ПА хотела их арестовать, просто Арафат знал одну истину: для того чтобы из Вашингтона продолжали поступать деньги и материально-техническая поддержка, необходимо хотя бы делать вид, будто Палестинская администрация вносит свой вклад в поддержание мира. По моему мнению, Арафат предпочел бы наградить Абдаллу Баргути медалью вместо тюремного заключения.

Как только Абдаллу надежно укрыли в штаб-квартире Службы превентивной безопасности, появился другой Баргути, Марван, и попытался его вызволить. Палестинская администрация не могла освободить Абдаллу — его все же передало в их руки само ЦРУ, и американцы были вправе ожидать, что с ним разберутся должным образом. Того же самого ждал Израиль, который определенно предпринял бы решительные шаги, если бы ПА пренебрегла своим долгом. Итак, Марван стал обеспечивать Абдаллу едой, одеждой и деньгами, добившись для него чего-то вроде домашнего ареста с работой в хорошем офисе, в котором можно было курить, пить кофе и общаться с высшими офицерскими чинами службы безопасности.

Марван Баргути и Абдалла Баргути, хотя и не были родственниками, имели интересную общую историю. Оба были связаны с двадцатитрехлетним психопатом по имени Муханед Абу Халава — заместителем при Ахмеде Гандуре.

Халава был полевым командиром ФАТХа и бойцом «Отряда 17». Когда начинаешь думать об элитных войсках, таких как «Отряд 17» или Республиканская гвардия Саддама Хусейна, на ум приходят такие слова, как дисциплина, мастерство и великолепная боевая выучка. Однако Халава не соответствовал подобному образу. Это был необразованный отморозок, часто носивший с собой огромный пулемет — из тех, что обычно устанавливают на джипах. Халава регулярно раздавал оружие другим экстремистам и просто сомнительным личностям, которые потом обстреливали солдат и гражданских лиц, проезжая мимо КПП.

Например, в мае он подарил кому-то пару заряженных автоматов АК-47 и мешок патронов. Уже вскоре этот человек и его друг устроили засаду на дороге из Иерусалима, выпустив из двух стволов тринадцать пуль в греческого православного монаха по имени Цибукцакис Георгиус. Халава наградил убийц еще бóльшим количеством оружия, планируя совершить атаку на Еврейский университет на горе Скопус.

Ясное дело, израильское правительство довольно скоро надавило на Шин-Бет, требуя, чтобы Халава навсегда прекратил свою деятельность. В Шин-Бет я был единственным, кто мог его опознать. Однако впервые в жизни я столкнулся с настоящей моральной дилеммой. Что-то внутри меня категорически восставало против убийства этого человека, каким бы злодеем он ни был.

Вернувшись домой, я достал свою теперь уже изрядно зачитанную Библию. Я искал и не мог найти в ней ничего, что санкционировало бы убийство. Но я и не мог смириться с кровью, которая оказалась бы на моих руках, позволь я ему жить и стрелять в людей. Я почувствовал себя пойманным в ловушку.

Я продолжал думать и молиться Всемогущему Богу, пока наконец не возопил: «Прости меня, Господи, за то, что я собираюсь сделать! Прости меня. Но этот человек не должен жить».

— Очень хорошо, — ответил Луэй, когда я сообщил ему о своем решении. — Мы его достанем. Но перед операцией обязательно убедись, что Марвана Баргути не будет с ним в одной машине.

Марван был не только крупной палестинской шишкой, но и вполне себе террористом, чьи руки уже были обильно обагрены израильской кровью. Но какую бы ненависть ни испытывала к нему Шин-Бет, израильтяне не хотели его убивать, чтобы не превращать в очередного мученика.

4 августа 2001 года я сидел в машине возле офиса Баргути, когда внутрь вошел Халава. Пару часов спустя он покинул здание, сел в золотого цвета «Фольксваген Гольф» и уехал. Я позвонил в Шин-Бет и заверил их, что Халава в машине один.

Из танка на вершине близлежащего холма за машиной Халавы наблюдали солдаты ЦАХАЛа, готовые выстрелить, как только поблизости не окажется гражданских лиц. Первый бронебойный реактивный снаряд попал в лобовое стекло; Халава, должно быть, заметил выстрел, поскольку распахнул дверь и попытался выпрыгнуть. Однако не успел. Разорвавшийся снаряд выбросил его из автомобиля. Моя машина, стоявшая в нескольких сотнях ярдов поодаль, качнулась от ударной волны. Второй снаряд пролетел мимо и разорвался на улице. «Гольф» объяло пламенем, как и Халаву, но он еще не умер. Когда я увидел, как он бежит по улице, крича от боли, охваченный пламенем с ног до головы, мое сердце чуть не выскочило из груди.

Что мы натворили?

— Что ты творишь! — закричали мне в мобильный шинбетовцы, заметив мою машину рядом с местом операции. — Ты хочешь, чтобы тебя убили? Убирайся оттуда сейчас же!

Хотя я не обязан был находиться возле места атаки, я все равно подъехал посмотреть, как это произойдет. Я должен был это увидеть, потому что чувствовал свою ответственность. Не спорю, это было глупо. Заметь кто-нибудь меня, это стало бы слишком большим совпадением, чтобы поверить в мою непричастность к покушению, и меня наверняка бы разоблачили.

Этим же вечером я пришел с отцом и Марваном Баргути в больницу навестить Халаву. Его лицо было настолько обожжено, что я даже не мог на него смотреть. Но, похоже, он был слишком фанатичен, чтобы умереть.

Затем он пропал на несколько месяцев, и о нем ничего не было известно, кроме слуха, что он случайно выстрелил в себя и чуть не умер от потери крови. Но даже этого оказалось недостаточно, чтобы его остановить. Он так и продолжал убивать людей.

И вот однажды мне позвонил Луэй.

— Ты где?

— Дома.

— Хорошо. Никуда не уходи.

Я не стал интересоваться, что происходит. Я научился доверять прямым инструкциям Луэя. Через пару часов он позвонил снова. Судя по всему, Халава обедал с друзьями в ресторане, специализирующемся на жареной курице, недалеко от моего дома. Его заметил и подтвердил его личность один из израильских осведомителей. Как только Халава вышел с друзьями из ресторана, откуда ни возьмись появились два вертолета и выпустили по нему ракеты. На этом все закончилось.

После ликвидации Халавы некоторые члены «Бригад мучеников Аль-Аксы» нагрянули в ресторан, где нашли семнадцатилетнего парня, ставшего одним из последних, кто видел Халаву живым. Парень был сиротой, без семьи, которая смогла бы его защитить, так что его пытали до тех пор, пока он не признался в сотрудничестве с израильтянами. Потом его застрелили, привязали тело к автомобилю, протащили по улицам Рамаллы и повесили на башне на площади.

В это время СМИ кричали, что Израиль пытался убить Марвана Баргути, что, конечно, не соответствовало действительности. Я знал, что израильтяне заботились о его сохранности. Но поскольку все верили газетам и телеканалу «Аль-Джазира», Марван Баргути решил воспользоваться этим и заработать некоторый политический капиталец. Он стал рассказывать интервьюерам: «Да, меня пытались убить, но для них я оказался слишком умен».

Эта новость дошла и до сидящего в заключении Абдаллы Баргути. Он немедленно в нее поверил и отправил несколько своих особых бомб помощнику Марвана, чтобы тот с их помощью отомстил израильтянам. Марван оценил этот жест и стал считать себя в долгу перед Абдаллой. ***

Появление Абдаллы привело к драматическому усилению конфликта Израиля и Палестины. Во-первых, его бомбы оказались значительно более совершенными и разрушительными, чем все, с чем мы сталкивались прежде. Израиль, ощутивший себя намного уязвимее, стал усиливать давление на администрацию, требуя решительно пресечь деятельность бомбистов.

Во-вторых, Интифада Аль-Аксы больше не ограничивалась Палестиной. Баргути был чужаком из Кувейта. Кто знает, какие еще угрозы могут подстерегать Израиль за его пределами?

В-третьих, Баргути был не из тех, кого легко держать под контролем. Он был не из ХАМАСа. И не из ПА. Он был всего лишь Баргути — безликой и самодостаточной «машиной смерти».

Вскоре после ареста Абдаллы Палестинская администрация попросила Марвана поговорить с ним о любых нападениях, которые он, возможно, планировал.

— Хорошо, — ответил Марван. — Я попрошу, чтобы с ним поговорил Хасан Юсеф.

Марван знал, что мой отец отрицательно относится к коррупции в высших эшелонах власти, и слышал о его усилиях по установлению мира между ХАМАСом и ПА. Он позвонил ему, и отец согласился побеседовать с Абдаллой.

Отец никогда раньше не слышал об Абдалле Баргути, который, конечно же, не был членом ХАМАСа. Тем не менее он предупредил Абдаллу: «Если ты что-то планируешь, сообщи Палестинской администрации. Нужно все прекратить на время — хотя бы на следующие несколько недель, чтобы хоть немного ослабить давление Израиля. Если случится еще один взрыв, подобный тем, что были в „Дольфи“ или „Сбарро“, то войска Израиля вторгнутся на Западный берег. Они не станут церемониться с руководством ПА и тогда неминуемо возьмут и тебя».

Абдалла признался, что отправил несколько бомб в Наблус, где группа боевиков планировала заложить их в четыре автомобиля, окружить машину министра иностранных дел Израиля Шимона Переса со всех сторон, когда он куда-нибудь поедет. Он также сообщил, что боевики ХАМАСа на севере планировали взорвать несколько израильских законодателей. К сожалению, он не знал подрывников, к кому они подбирались и кто конкретно планировал покушение на Переса. У него был только номер телефона.

Вернувшись домой, отец поделился со мной тем, что ему рассказал Баргути. Теперь мы оказались посвященными в заговор с целью убийства одного из высших должностных лиц Израиля — министра иностранных дел. В случае его успеха последствия были бы ужасающие.

Очевидно, ничего больше не оставалось, кроме как звонить контактному лицу Абдаллы. Марван Баргути не хотел, чтобы Абдалла пользовался своим телефоном, точно так же как мой отец не хотел пользоваться своим. Мы все прекрасно понимали, что израильтяне нас прослушивают, и никто не хотел оказаться причастным к террористическим операциям.

Поэтому отец отправил меня покупать дешевый сотовый телефон, чтобы сделать один звонок, а потом выбросить его на помойку. Я купил телефон, записал номер и позвонил по нему в Шин-Бет, чтобы они могли отследить звонок.

Абдалла позвонил связному в Наблусе и велел «поставить на паузу» все, что он делает, пока не поступят другие указания. Как только израильская разведка узнала о планирующемся покушении, была усилена охрана каждого члена Кнессета и кабинета министров. Наконец через несколько месяцев все понемногу стихло.

Тем временем Марван продолжал добиваться освобождения Абдаллы — не только потому, что Абдалла снабдил его бомбами, но и желая, чтобы на свободе он убивал как можно больше израильтян. Ведь Марван Баргути был не только одним из вождей Второй интифады, но еще и террористом, который лично расстреливал солдат и поселенцев.

В конце концов Палестинская администрация освободила Абдаллу Баргути. Шин-Бет это привело в ярость.

А потом все окончательно слетело с катушек.

Глава двадцать первая

Игра

Лето 2001 — весна 2002

27 августа 2001 года израильский вертолет выпустил две ракеты по офису Абу Али Мустафы, генерального секретаря Национального фронта освобождения Палестины. Одна из ракет попала прямо в него, сидевшего за столом.

На следующий день более пятидесяти тысяч возмущенных палестинцев, не считая семьи Мустафы, пришли на его похороны. Мустафа выступал против мирного процесса и Соглашений «Осло». Однако, как и мой отец, он придерживался умеренных взглядов — мы много раз ходили слушать его лекции.

Израиль повесил на него девять взрывов машин, но все это неправда. Подобно моему отцу, он был политическим деятелем, а не военным. У израильтян против Мустафы не было абсолютно никаких доказательств. Я знаю это твердо. Но это не сыграло никакой роли. Они все равно с ним расправились — возможно, в качестве мести за бойню в пиццерии «Сбарро» или из-за массового убийства у дельфинария. Но скорее всего, так они просто отправили сигнал Ясиру Арафату. В дополнение к своей роли в НФОП Мустафа также был членом Исполнительного комитета Организации освобождения Палестины.

Две недели спустя, 11 сентября, девятнадцать террористов «Аль-Каиды» захватили четыре пассажирских самолета в Соединенных Штатах. Два врезались во Всемирный торговый центр в Нью-Йорке. Еще один самолет влетел в Пентагон в Вашингтоне. А четвертый упал в поле в округе Сомерсет, штат Пенсильвания. Всего погибло две тысячи девятьсот семьдесят три человека, не считая самих террористов.

Пока средства массовой информации изо всех сил старались ничего не упустить в разворачивающихся невероятных событиях, я, как и весь остальной мир, сидел и без конца просматривал репортажи об обрушении башен-близнецов и о белом пепле, засыпавшем, подобно февральской метели, манхэттенскую улицу Черч-стрит. Увидев кадры с празднующими на улицах Газы палестинскими детьми, я ощутил прилив стыда.

Теракт заодно обратил в пепел освободительную деятельность палестинцев: весь мир в один голос выступил против терроризма — любого, даже самого справедливого. Все последующие недели Шин-Бет думала, какие уроки можно извлечь из того, что впоследствии стало известно под простым названием «9/11».

Почему разведывательные службы США не смогли предотвратить столь масштабную катастрофу? Дело в том, что, с одной стороны, они действовали независимо, конкурируя друг с другом. С другой — полагались в основном на технологии и редко сотрудничали с террористами. Возможно, такая тактика оправдывала себя во времена холодной войны, однако идеи фанатиков победить технологиями сложно.

В отличие от американской, израильская разведка, как правило, делала ставку на человеческий ресурс. Израиль содержал бесчисленное множество осведомителей в мечетях, исламских организациях и на руководящих постах. У израильтян не возникало проблем с вербовкой даже самых опасных террористов. Они понимали, что у них всегда должны быть глаза и уши. А также интеллектуалы, способные связать все воедино — с учетом мотивов и эмоций, свойственных палестинцам.

Америка не понимала ни исламской культуры, ни ее идеологии. Это, в сочетании с открытыми границами и недостаточным вниманием к безопасности, сделало ее куда более легкой мишенью, чем Израиль. Тем не менее, несмотря на то, что моя роль шпиона позволила Израилю убрать с улиц сотни террористов, наша работа не смогла положить конец терроризму в целом — даже в такой крошечной стране, как Израиль.

Примерно месяц спустя, 17 октября, четверо боевиков НФОП вошли в Иерусалимский отель «Хайятт» и убили министра туризма Израиля Рехавама Зеэви. Они объявили это местью за убийство Мустафы. Несмотря на кажущуюся аполитичность, Зеэви был вполне очевидной мишенью. Он публично ратовал за то, чтобы сделать жизнь трех миллионов человек на Западном берегу и в секторе Газа настолько невыносимой, что они добровольно переехали бы в другие арабские страны. Не сдерживая себя в метафорах, Зеэви однажды поведал репортеру Ассошиэйтед Пресс, что некоторые палестинцы подобны «вшам», которых следует давить, как «раковую опухоль, разрастающуюся внутри нас»{8}.

Око за око, и взаимные убийства продолжились. Как аукнется, так и откликнется — и в откликах недостатка не было.

К тому моменту я уже несколько лет упорно трудился, собирая по крупицам всю возможную информацию, способную помочь Шин-Бет остановить кровопролитие. Мы продолжали вести слежку за Мухаммедом Джамалем ан-Натше, Салехом Талахме и тремя другими фигурантами, спрятанными мною после их освобождения из тюрьмы ПА. Они несколько раз меняли место обитания, только через Салеха поддерживая со мною связь. Но мы сумели отследить остальных через семьи и их звонки по телефонам общего пользования.

Салех доверял мне: всегда сообщал, где живет, и часто приглашал в гости. Узнав его поближе, я осознал, что Салех мне в самом деле нравится. Это был удивительный человек — блестящий ученый, окончивший факультет электротехники с отличием, и один из лучших студентов Бирзейтского университета за всю его историю. Для него я был сыном Хасана Юсефа, хорошим другом и приятным собеседником.

Я проводил много времени с Салехом, его женой Мадждой и пятью их детьми (двумя мальчиками и тремя девочками). Старшего сына, как и меня, звали Мусаб. Маджда приехала с детьми в Рамаллу из Хеврона, чтобы провести немного времени с Салехом в его квартире-убежище. Тогда я еще учился в университете, и как-то раз вечером Салех спросил, как продвигается учеба.

— Есть какие-нибудь затруднения?

— Да, в экономической статистике.

— Хорошо, приноси завтра учебник, сядем вместе и позанимаемся. Преподам тебе маленькие индивидуальные уроки.

Когда я рассказал Луэю и другим сотрудникам Шин-Бет о его предложении, они обрадовались и сразу решили, что такие занятия станут хорошим прикрытием для сбора разведданных.

Но это было не совсем прикрытие. Мы с Салехом по-настоящему сдружились. Он неплохо поднатаскал меня, и несколько недель спустя я действительно без проблем сдал экзамен. Я полюбил как его, так и его детей. Я часто ужинал с ними, и со временем между всеми нами установилась прочная связь. Это были странные отношения, поскольку я знал, что Салех был чрезвычайно опасным человеком. Впрочем, как и я. ***

Однажды мартовским вечером 2002 года я сидел дома, когда в дверь вдруг постучали двое.

Заподозрив неладное, я спросил:

— Чем могу помочь?

— Мы ищем шейха Хасана Юсефа. Это важно.

— И почему же это важно?

Мужчины объяснили, что они — двое из пяти террористов-смертников, только что прибывших из Иордании. Их связного неожиданно арестовали, и теперь они ищут безопасное место, где можно остановиться.

— Понятно, — ответил я. — Вы обратились по нужному адресу.

Я спросил, что именно им нужно.

— У нас есть машина, полная взрывчатки и бомб. Надо где-то ее спрятать.

«Обалдеть, — подумал я, — и что мне теперь делать с машиной, нашпигованной взрывчаткой?»

Пришлось скорее соображать. Я решил пока спрятать машину в гараже возле нашего дома. Очевидно, это была не самая лучшая мысль, но я был вынужден импровизировать.

— Ладно, вот немного денег, — сказал я, опустошая собственный бумажник. — Найдите место для ночлега и перезвоните мне вечером. Попробуем решить, что делать дальше.

После того как они ушли, я связался с Луэем. К моему облегчению, довольно скоро приехали сотрудники Шин-Бет и забрали машину.

Спустя некоторое время вернулись все пятеро террористов-смертников.

— Так, — сказал я им, — с этого момента я — ваш связной с ХАМАСом. Я укажу вам цели и локации, обеспечу транспортом и всем, что понадобится. Не контактируйте больше ни с кем, иначе погибнете раньше, чем представится шанс убить хоть кого-то из израильтян.

Выражаясь языком спецслужб, ситуация возникла экстремально непредвиденная. До сих пор никто не узнавал о террористах-смертниках до того, как они подрывали себя. И вот внезапно пятеро из них появляются у порога моего дома с целым запасом бомб. Через полчаса после того, как я сообщил Шин-Бет об их местонахождении, премьер-министр Шарон приказал их ликвидировать.

— Этого делать нельзя, — сказал я Луэю.

— Что?!

— Я знаю, что они террористы и собираются себя взорвать. Но эти пятеро наивны как дети. Они не понимают, что творят. Вы не должны их убивать. Если вы их ликвидируете, нашему сотрудничеству — конец.

— Это что, угроза?

— Нет, но ты знаешь мои принципы. Однажды я сделал исключение для Халавы, и мы все помним, чем это закончилось. Я не стану принимать участие в убийствах.

— Что тогда предлагаешь?

— Арестовать, — ответил я, уже понимая, что это безумная идея.

Мы забрали машину и бомбы, но у этих парней до сих пор оставались пояса смертников. Если хоть один солдат приблизится к их однокомнатной квартире ближе, чем на сто метров, они взорвут себя и всех оказавшихся рядом.

И даже если нам удастся вытащить их живыми, никого не убив, они обязательно расскажут обо мне следователям, и тогда меня наверняка разоблачат. Инстинкт самосохранения подсказывал, что самое безопасное для всех заинтересованных сторон — это просто позволить вертолету выстрелить двумя ракетами по их квартире, и дело с концом.

Моя совесть не давала мне с этим согласиться. Хотя я еще не стал христианином, но уже пытался следовать учению Иисуса по-настоящему. Для Аллаха не существовало проблем с убийствами, более того, он, по сути, на них настаивал. Однако Иисус предъявлял ко мне гораздо более высокие требования. Теперь я обнаружил, что не могу убивать даже террористов.

В то же время я стал представлять для Шин-Бет слишком большую ценность, чтобы можно было просто так меня потерять. Им не понравилось мое решение, но в конце концов ликвидация была отменена.

— Мы должны знать, что происходит внутри квартиры, — сказали они.

Я заехал к террористам, сказал, что решил привезти для них кое-какую мебель. О том, что в мебель мы вмонтировали «жучки», позволяющие нам слышать каждое их слово, я, естественно, упоминать не стал. Вместе с шинбетовцами мы слушали, как террористы обсуждают, кто пойдет первым, вторым, третьим и так далее. Каждый хотел подорвать себя раньше всех, чтобы не пришлось смотреть, как умирают друзья. Это было довольно жутко. По сути, мы слушали беседу мертвецов.

16 марта войска сил безопасности выдвинулись на позиции. Террористы жили в самом центре Рамаллы, а значит, ЦАХАЛ не мог задействовать танки. Военным пришлось подбираться к их дому пешком, в любой момент их могли заметить. Будучи дома, я непрерывно следил за событиями — Луэй все время был со мной на связи и информировал по телефону обо всем, что происходило.

— Они ложатся спать.

Мы стали ждать, пока из мониторов не раздадутся звуки храпа.

Самым большим риском было разбудить их раньше времени. Военные должны были зайти и добраться до кроватей прежде, чем кто-либо из смертников успеет шевельнуть хоть одним мускулом.

Пока мы прислушивались, стараясь уловить любой подозрительный шум или малейшее прерывание храпа, один из солдат прикрепил к двери заряд взрывчатки. Затем был подан сигнал.

Дверь вынесло взрывом. Бойцы спецназа мгновенно ворвались в маленькую квартиру и обездвижили всех, кроме одного, который успел схватить пистолет и выпрыгнуть в окно. Умер он раньше, чем ударился о землю.

Операция прошла успешно, и все с облегчением выдохнули. Все, кроме меня. Уже в тот момент, когда парней паковали в джип, один из них упомянул мое имя, разоблачив как предателя.

Худшие опасения оправдались. Меня действительно «вскрыли». Что теперь делать?

У Луэя нашлось решение. Шин-Бет просто депортировала одного из террористов обратно в Иорданию, оставив его друзей в тюрьме. Таким образом, пока он оставался дома на свободе и наслаждался жизнью с семьей, остальные считали, что предателем был не я, а он. По-моему, идеально!

В очередной раз мне все сошло с рук, хотя и не без труда. Однако я уже начинал понимать, что слишком отчаянно испытываю удачу. ***

Однажды я получил письмо от главы Шин-Бет Ави Дихтера, в котором он благодарил меня за проделанную для них работу. Он сказал, что открыл все папки, связанные с израильской войной с терроризмом, и в каждой из них упоминался Зеленый принц. Это было лестно, но и вызывало тревогу. Я осознавал это, и Луэй тоже. Если я буду двигаться прежним курсом, то в конечном счете погибну, поскольку за мной тянулся слишком длинный след. Кто-нибудь обязательно на него наткнется. Каким-то образом мне нужно было обелить себя.

Мое упрямое несогласие с убийством пятерых террористов-смертников существенно пошатнуло мое устойчивое положение. С одной стороны, все поверили, что в арестах виноват тот самый террорист, которого выслали обратно в Иорданию. Но с другой, ни для кого не было секретом, что Израиль без колебаний арестовывает любого, кого подозревает в оказании помощи террористам-смертникам. А я оказал им помощь, да еще какую! Так почему же за мной до сих пор не пришли?

Спустя неделю после взятия террористов израильская служба безопасности придумала две схемы, которые могли бы спасти меня от разоблачения. Прежде всего меня можно арестовать и снова посадить в тюрьму. Однако я боялся, что это станет смертным приговором для моего отца, у которого не останется никого, кто сможет защитить его от израильских покушений.

— Другой вариант: сыграть в игру.

— В игру? В какую игру?

Луэй объяснил, что нужно устроить громкое событие, нечто достаточно масштабное, чтобы вся Палестина убедилась: Израиль хочет моего ареста или смерти. Чтобы все выглядело неоспоримо, инсценировки быть не должно. Мероприятие должно быть предельно реалистичным. Армия обороны Израиля действительно должна попытаться меня взять. И это означало, что Шин-Бет придется использовать ЦАХАЛ вслепую, манипулируя своими же соотечественниками.

Шин-Бет дала Армии обороны Израиля всего несколько часов на подготовку крупной операции. Они предупредили военных, что я, как сын Хасана Юсефа, чрезвычайно опасный молодой человек, который поддерживает тесные контакты с террористами-смертниками, а значит, может располагать взрывчаткой. Они сказали, что у них есть надежные сведения, что сегодня вечером я появлюсь в доме родителей, чтобы навестить мать. Я пробуду там совсем недолго и, скорее всего, буду вооружен винтовкой М16.

Неудивительно, что военные отнеслись к задаче со всей серьезностью. Это и в самом деле была тщательно продуманная игра.

ЦАХАЛ заставили поверить, будто я чрезвычайно важный террорист, который может исчезнуть навсегда, если что-то пойдет не так. Поэтому они сделали все возможное, чтобы этого не произошло. Переодетые в арабов спецназовцы и высококвалифицированные снайперы въехали на палестинскую территорию на палестинских автомобилях. Заняв исходные позиции в двух минутах езды от нашего дома, они принялись ждать сигнала. В пятнадцати минутах, на границе территорий были размещены тяжелые танки. В воздухе дежурили боевые вертолеты, готовые обеспечить прикрытие, если вдруг возникнут проблемы с палестинскими боевиками на улицах.

Покинув отчий дом, я сидел в машине и ждал звонка из Шин-Бет. Как только он поступит, у меня будет ровно шестьдесят секунд, чтобы скрыться, прежде чем спецназ окружит дом. У меня тоже не было права на ошибку.

Я ощутил приступ раскаяния, когда представил, в какой ужас придут мать и мои младшие братья и сестры уже через несколько мгновений. Как обычно, им придется расплачиваться за то, что делаем мы с отцом.

Я посмотрел на прекрасный сад матери. Она добывала цветы повсюду, при любой возможности брала черенки у друзей и родственников. Она заботилась о цветах, как о собственных детях.

— Да сколько же цветов нам еще нужно? — иногда поддразнивал я ее.

— Совсем немного, — всегда отвечала она.

Я вспомнил, как однажды она указала на какое-то растение и сказала:

— Оно старше тебя. Когда ты был маленьким, ты разбил горшок, но я спасла его, и оно до сих пор живо.

Останется ли оно в живых через несколько минут — после того, как прибывшие солдаты передавят тут все своими ботинками?

Наконец телефон зазвонил.

Кровь ударила мне в голову. Сердце бешено заколотилось. Я быстро завел двигатель и помчался к центру города, где для меня было подготовлено секретное убежище. Я больше не притворялся беглецом. Я стал им. В этот самый момент меня искали военные, которые предпочли бы застрелить меня, нежели арестовать. Через минуту после моего отъезда возле дома ударили по тормозам десяток гражданских автомобилей с палестинскими номерами. Израильский спецназ мгновенно окружил дом, нацелив оружие на все окна и двери. Рядом с домом было полно детей, включая моего брата Насера. Они прекратили гонять футбольный мяч и в ужасе разбежались.

Как только военные заняли позиции, в город ворвалось более двадцати танков. Теперь уже весь город знал, что происходит что-то тревожное. Из своего укрытия я слышал мощный рев дизельных двигателей. Сотни вооруженных палестинских ополченцев бросились к дому моего отца, окружив войска ЦАХАЛа со всех сторон. Но они не могли открыть огонь, потому что в зоне оцепления все еще бегали дети, а внутри дома находилась моя семья.

С прибытием фидаинов были вызваны вертолеты.

Я стал думать, что, может, зря пощадил террористов-смертников. Если бы я просто позволил Армии обороны Израиля выпустить по ним ракеты, то моя семья, как и весь наш район, сейчас не подвергались бы опасности. Если кто-то из моих братьев и сестер погибнет в этом хаосе, я никогда себе этого не прощу.

Чтобы быть уверенным, что наша тщательно продуманная постановка станет событием в мировых новостях, я предупредил «Аль-Джазиру» о грядущем штурме дома шейха Хасана Юсефа. Разумеется, они решили, что израильтяне наконец-то добрались до моего отца, и приготовились снимать его арест в прямом эфире. Я представил, как они удивятся, когда из громкоговорителей раздастся треск и военные потребуют, чтобы старший сын Хасана по имени Мусаб выходил с поднятыми руками. Добравшись до убежища, я немедленно включил телевизор и досмотрел развернувшуюся драму вместе с остальным арабским миром.

Эвакуировав из дома всю мою семью, военные коротко их допросили. Мать сказала, что я ушел за минуту до их прибытия. Конечно, ей не поверили. Военные поверили Шин-Бет — тем, кто организовал эту постановку, и единственным, кто понимал суть начавшейся игры. Поскольку я никак не сдавался, они предупредили, что будут стрелять.

Десять напряженных минут все ждали, выйду ли я. А если выйду, открою ли огонь или покину дом с поднятыми руками. Наконец время вышло, и солдаты начали стрелять. Более двухсот пуль изрешетили мою спальню на втором этаже (и многие из этих пуль сидят в стенах до сих пор). Никаких больше разговоров. Очевидно, израильтяне решили во что бы то ни стало меня убить.

Внезапно стрельба прекратилась. Мгновение спустя свистнувшая в воздухе ракета разнесла половину дома. Солдаты ворвались внутрь. Я знал, что они обыщут каждую комнату. Но не найдут ни труп, ни скрывающегося беглого преступника.

ЦАХАЛ взбесило, что я ускользнул из их рук. Это поставило военных в крайне неловкое положение. По телефону Луэй предупредил, что если я попадусь прямо сейчас, то меня обязательно пристрелят на месте. Для нас же операция прошла успешно: во-первых, никто не пострадал; во-вторых, я попал в список самых разыскиваемых подозреваемых. Обо мне заговорил весь город. За одну ночь я превратился в опаснейшего террориста.

Таким образом, на следующие несколько месяцев у меня было три главные задачи: держаться подальше от военных, защищать отца и продолжать собирать ценную информацию. Именно в таком порядке.

Глава двадцать вторая

«Защитная стена»

Весна 2002

Эскалация насилия шла головокружительными темпами.

Израильтян расстреливали, кололи ножами, взрывали. Не меньше погибало палестинцев. Насилие шло по кругу, разгоняясь все быстрее и быстрее. Международное сообщество тщетно пыталось оказывать давление на Израиль.

— Положить конец незаконной оккупации… Прекратить бомбардировки гражданских районов, убийства по политическим мотивам, неоправданное открытие огня на поражение, снос зданий и ежедневное унижение простых палестинцев — потребовал Генеральный секретарь ООН Кофи Аннан в марте 2002 года{9}.

В тот день, когда мы брали четверых террористов-смертников, которых я не дал ликвидировать, лидеры Европейского союза в совместном заявлении призвали как израильтян, так и палестинцев обуздать насилие. «У этого конфликта нет военного решения», — заявили они{10}.

В 2002 году праздник Песах приходился на 27 марта. В тот день в банкетном зале первого этажа отеля «Парк» в Нетании на традиционную трапезу Седер собрались двести пятьдесят гостей.

В какой-то момент мимо охранника на входе прошел двадцатипятилетний боевик ХАМАСа по имени Абдель Бассет Удэ. Террорист миновал регистрационную стойку в вестибюле, вошел в переполненный обеденный зал и сунул руку в карман куртки.

В результате взрыва погибли тридцать человек и еще около ста сорока получили ранения. Некоторые из них когда-то пережили холокост. ХАМАС взял на себя ответственность за теракт, заявив, что целью его было сорвать арабский саммит, проходивший в Бейруте. Тем не менее на следующий день возглавляемая Саудовской Аравией Лига арабских государств объявила, что она единогласно проголосует за признание Государства Израиль и нормализацию отношений, если Израиль согласится отступить к границам 1967 года, решить проблему беженцев и создать независимое палестинское государство со столицей в Восточном Иерусалиме. Согласие Израиля на эти уступки стало бы огромной победой для нашего народа, но ХАМАС, к сожалению, по-прежнему следовал своей идеалистической установке «все или ничего».

Осознавая это, Израиль стал планировать собственное радикальное решение.

Двумя неделями ранее израильские власти, решив прозондировать почву для крупных военных операций на палестинских территориях, вторглись в города Рамаллу и Эль-Биру, вплотную примыкающие друг к другу. Военные аналитики предсказывали большие потери среди израильтян. Но беспокоиться им не стоило.

Армия обороны Израиля убила пятерых палестинцев, ввела комендантский час и заняла несколько зданий. Кроме того, огромные бронированные бульдозеры Caterpillar D9 снесли несколько домов в лагере беженцев Аль-Амари, в том числе дом Вафы Идрис, первой женщины-смертницы, взорвавшей бомбу 27 января у обувного магазина в Иерусалиме. В результате теракта погибли она и восьмидесятиоднолетний израильтянин, более сотни получили ранения.

Однако после взрыва в отеле «Парк» пробные вторжения потеряли смысл. Кабинет министров Израиля дал зеленый свет началу беспрецедентно масштабной операции под кодовым названием «Защитная стена».

У меня зазвонил телефон. Это был Луэй.

— Что случилось? — спросил я.

— Весь ЦАХАЛ готовится к бою, — ответил Луэй. — Сегодня к вечеру мы возьмем и Салеха, и всех других беглецов от правосудия.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мы планируем повторно оккупировать весь Западный берег и обыскать все — каждый дом, каждое офисное здание, сколько бы времени на это ни понадобилось. Сиди на месте. Я буду на связи.

«Ого, — подумал я. — Это же замечательно! Может, хотя бы теперь закончится эта бессмысленная война?»

По всему Западному берегу мгновенно разлетелись слухи. Палестинское руководство знало: что-то готовится, однако понятия не имело, что именно. Люди покидали работу, больницы и школы, чтобы вернуться домой и рассесться у телевизоров в ожидании новостей. Отца я перевез в дом, в котором жила одна американская пара, и Шин-Бет заверила меня, что с ними он будет в полной безопасности.

29 марта я заселился в отель «Сити Инн» на улице Наблус-роуд в Эль-Бире, где размещались корреспонденты Би-би-си, Си-эн-эн и других иностранных СМИ. С отцом я поддерживал контакт по двусторонней радиосвязи.

В Шин-Бет полагали, что я буду сидеть в отеле, есть чипсы и смотреть телевизор. Но я не хотел пропустить настолько важные события. Я хотел увидеть все своими глазами, поэтому перекинул M16 через плечо и направился к выходу. С видом матерого беглого преступника я поднялся на вершину холма возле библиотеки Рамаллы, откуда открывался вид на всю юго-восточную часть города, в которой находился мой отец. Я решил, что здесь мне ничего не угрожает, и, если что, я успею добежать до отеля.

Около полуночи в город с ревом ворвались сотни «Меркав». Я не ожидал, что они вторгнутся со всех сторон одновременно, причем настолько быстро. Некоторые улицы были такими узкими, что водителям танков не оставалось ничего иного, кроме как проезжать прямо по крышам машин. И даже если улица была достаточно широка, военным, казалось, нравилось со скрежетом наматывать на гусеницы металл. Улочки в лагерях беженцев были немногим шире пешеходных дорожек, поэтому танки просто перемалывали в пыль дома из шлакоблоков.

— Выключи рацию! — сказал я отцу. — Пригнись! И не высовывайся!

Затем я с ужасом увидел, как танк раздавил в лепешку припаркованную на обочине отцовскую «Ауди». Я не ожидал, что они доедут сюда так быстро. Теперь я не знал, что делать. Звонить Луэю и просить его прекратить операцию только потому, что я решил поиграть в Рэмбо?

Я побежал к центру города и нырнул в подземный гараж, едва успев увернуться от приближающегося танка. Пехоты в городе еще не было. Солдаты ждали, пока «Меркавы» оцепят весь район. Внезапно меня посетило ужасное осознание. В здании прямо над головой располагались офисы целого ряда группировок палестинского сопротивления. Меня угораздило спрятаться под одной из ключевых целей.

Для танков все едино. Они не умеют различать секретных агентов Шин-Бет и террористов, христиан и мусульман, вооруженных бойцов и безоружных гражданских лиц. И израильские ребята, сидевшие внутри этих машин, были напуганы происходящим точно так же, как я. Парни, выглядевшие точь-в-точь как я, стреляли вокруг меня по танкам из АК-47. Фьють! Фьють! Фьють! Пули свистели рядом и рикошетили, как игрушечные. БАХ! — рявкнул в ответ танк, чуть не порвав мне барабанные перепонки.

Огромные здания вокруг нас стали складываться в дымящиеся руины. Каждый пушечный выстрел бил, как удар под дых. Стрекотание автоматов отражалось эхом от каждой стены. Еще один разрыв. Ослепляющие облака пыли. Летящие щепки, куски металла и камня.

Надо было выбираться оттуда. Но как?

Внезапно вбежавший в гараж отряд бойцов ФАТХа сгрудился вокруг меня. Плохо дело. Что, если следом за ними сюда зайдут солдаты? Фидаины откроют по ним огонь. Начну ли стрелять и я? Если да, то в кого? Даже если я стрелять не буду, меня в любом случае убьют. Нет, я не смогу никого убить. Когда-то, возможно, и смог бы, но не теперь.

Забежало еще больше бойцов, окликая друг друга на бегу. Внезапно настала тишина. Все как будто перестали дышать.

В гараж осторожно пробрались солдаты ЦАХАЛа. Они стали подходить все ближе. Что бы теперь ни случилось, оно произойдет в считаные секунды. Фонарики израильтян метались туда-сюда, стараясь высветить белки глаз или оружейный ствол. Солдаты внимательно прислушивались. А мы наблюдали. Потные указательные пальцы у всех в этом гараже лежали на спусковых крючках.

Затем Красное море расступилось.

Возможно, они испугались заходить еще дальше в темный сырой гараж, а может, просто соскучились по компании прикрывавшего их танка. Но по какой-то причине солдаты остановились, развернулись и просто вышли.

Как только они убрались, я поднялся наверх и нашел уединенную комнату, из которой смог дозвониться Луэю.

— Ты можешь попросить ЦАХАЛ отступить на пару кварталов, чтобы я вернулся в отель?

— Что?! Ты где? Почему не в номере?

— Я исполняю долг.

— Ты рехнулся!

Повисло неловкое молчание.

— Ладно, погляжу, что можно сделать.

Несколько часов потребовалось на то, чтобы отодвинуть танки и войска, которые, должно быть, пришли в недоумение, не понимая, зачем их отводят. Когда военные переместились, я чуть не сломал ногу, прыгая с одной крыши на другую, пока возвращался в отель. Наконец я добежал до номера, закрыл дверь, разделся и засунул всю свою «террористическую» одежду и оружие в воздуховод вентиляции.

За это время дом, в котором прятался отец, оказался в самом центре бури. ЦАХАЛ обыскал каждое здание вокруг, солдаты заглянули за каждое строение и под каждый камень. Но в этот конкретный дом военным было приказано не входить.

Внутри сидел отец, читал Коран и молился. И владелец дома читал Коран и молился. И его жена читала Коран и молилась. А потом, безо всякой видимой причины, войска отошли и стали прочесывать другой район.

— Ты не поверишь, Мусаб! Настоящее чудо! — прокричал позже отец в телефонную трубку. — Это невероятно! Они пришли. Обыскали каждый дом вокруг нас, весь район — кроме того дома, где сидели мы. Хвала Аллаху!

«Всегда пожалуйста», — подумал я.

Ничего подобного операции «Защитная стена» не проводилось со времен Шестидневной войны. И это было лишь начало. Рамалла оказалась на острие операции. За ней последовали Вифлеем, Дженин и Наблус. Пока я бегал, играя в прятки с израильскими военными, ЦАХАЛ окружил резиденцию Ясира Арафата. Все выезды были перекрыты. Введен строжайший комендантский час.

2 апреля танки и бронетранспортеры окружили штаб-квартиру Службы превентивной безопасности ПА недалеко от нашего дома в Бетунии. Над головой стрекотали боевые вертолеты. Мы знали, что Палестинская администрация скрывала на территории комплекса как минимум полсотни разыскиваемых лиц, но, к большому разочарованию Шин-Бет, их никак не удавалось обнаружить.

Комплекс включал четыре здания и офисную четырехэтажку, в которой размещались сотрудники службы безопасности, в том числе полковник Джибриль Раджуб{11}. Объект был спроектирован, построен и оборудован необходимым ЦРУ. Американцы обучили и вооружили весь персонал. У ЦРУ там даже были собственные офисы. Внутри находились сотни вооруженных до зубов полицейских, а также большое число заключенных, включая Биляля Баргути и других лиц, внесенных Израилем в списки на уничтожение. Стоит ли говорить, что и Шин-Бет, и ЦАХАЛ были настроены чрезвычайно серьезно. Через громкоговорители объявили, что армия взорвет здание № 1 через пять минут, и приказали всем выйти.

Ровно через пять минут: бабах! Здание № 2. «Всем выйти!» Бабах! Здание № 3. Бабах! Здание № 4. Бабах!

— Всем снять одежду! — раздалось из громкоговорителей новое требование.

Израильтяне не желали рисковать из опасения, что кто-нибудь окажется вооруженным или начиненным взрывчаткой. Сотни мужчин заставили раздеться догола. Им выдали тюремные комбинезоны, погрузили в автобусы и отвезли на близлежащую военную базу «Офер», где оказалось, что Шин-Бет совершила жесточайшую ошибку.

Разумеется, не всех привезенных требовалось сажать в тюрьму, израильтянам были нужны лишь разыскиваемые преступники. Согласно плану, требовалось отфильтровать людей, задержав только тех из них, кто значился в списке подозреваемых. Но проблема заключалась в том, что вся одежда осталась на территории комплекса — вместе с любыми удостоверениями личности. Как теперь службе безопасности отличить разыскиваемых лиц от сотрудников полиции?

Главным от Шин-Бет был Офер Декель, начальник начальника Луэя. Он лично позвонил Джибрилю Раджубу, которого во время нападения не оказалось на территории комплекса. Декель выдал Раджубу специальный пропуск, чтобы тот смог спокойно пройти мимо сотен танков и тысяч солдат. Когда Раджуб прибыл, Декель попросил его указать, кто из задержанных работал на него, а кто сидел в камерах. Раджуб ответил, что с удовольствием поможет. Он быстро указал на полицейских как на скрывающихся от правосудия, а на преступников — как на полицейских, после чего Шин-Бет сама освободила всех разыскиваемых ею мужчин.

— Зачем ты так поступил со мной? — спросил Декель, когда стало понятно, что произошло.

— Вы только что уничтожили мои офисы и весь комплекс, — спокойно объяснил Раджуб, что можно считать палестинским вариантом ответа «А чего ты хотел?».

Кроме того, Декель, кажется, забыл, что его приятеля по ПА ранили годом ранее, когда танки и вертолеты ЦАХАЛа сровняли с землей его дом, и это вряд ли способствовало желанию Раджуба оказывать услуги израильтянам.

Шин-Бет была глубоко посрамлена. Единственное, что они смогли сделать в отместку, — это опубликовать официальный отчет, в котором Раджуба назвали вероотступником за выдачу разыскиваемых лиц Израилю в рамках сделки, заключенной при посредничестве ЦРУ. В результате Раджуб растерял всю свою власть, закончив карьеру лишь главой Палестинской футбольной ассоциации.

Тем не менее это был явный провал Израиля.

В течение следующих трех недель израильтяне иногда отменяли комендантский час, и 15 апреля, во время одного из таких перерывов, я смог занести небольшой запас еды и других необходимых вещей отцу. Он сказал, что не чувствует себя в безопасности в этом доме и хочет переехать. Я позвонил одному из руководителей ХАМАСа и спросил, знает ли он какое-нибудь место, где можно было бы спрятать Хасана Юсефа? Тот посоветовал отвезти отца туда, где скрывается шейх Джамаль ат-Тавиль, еще один высокопоставленный беглец ХАМАСа.

«Ну ничего себе!» — подумал я. Арест Джамаля ат-Тавиля, несомненно, значительно улучшит отношение Шин-Бет к операции «Защитная стена».

Я поблагодарил собеседника, но сказал:

— Давайте не будем размещать отца там же. Слишком опасно для них скрываться в одном месте.

Мы договорились о другом убежище, и я быстро устроил отца в новом безопасном доме. Затем я позвонил Луэю:

— Я знаю, где скрывается Джамаль ат-Тавиль.

Луэй обалдел от таких новостей. Тем же вечером ат-Тавиль был арестован.

В тот же день мы задержали еще одного из самых разыскиваемых Израилем людей — Марвана Баргути.

Хотя Марван считался одним из самых неуловимых лидеров ХАМАСа, его поимка оказалась довольно простым делом. Я позвонил на мобильный телефон одного из его охранников и коротко поговорил с ним, пока Шин-Бет определяла локацию. Чуть позже Баргути предстал перед гражданским судом и был приговорен к пяти пожизненным срокам.

Между тем не проходило и дня, чтобы операция «Защитная стена» не попала в заголовки международных газет. Мало кто ее хвалил. Ходили слухи о чудовищной бойне, устроенной в Дженине, но их никто не мог подтвердить, поскольку ЦАХАЛ взял весь город в плотное кольцо. Палестинский министр Саиб Арикат заявил, что в Дженине погибло около пятисот человек. Потом эта цифра была уменьшена примерно в десять раз.

В Вифлееме более двухсот палестинцев около пяти недель просидели в осаде в базилике Рождества Христова. После того как улеглась пыль и большинству гражданских лиц было разрешено выехать, выяснилось, что восемь палестинцев были убиты, двадцать шесть отправлены в Газу, восемьдесят пять проверены силами ЦАХАЛа и освобождены, а тринадцать особо опасных высланы в Европу.

Всего во время операции «Защитная стена» Армией обороны Израиля было убито около пятисот палестинцев, одна тысяча пятьсот были ранены, почти четыре тысячи триста задержаны. Потери израильтян: двадцать девять человек убитых, сто двадцать семь раненых. Ущерб, по оценке Всемирного банка, составил более трехсот шестидесяти миллионов долларов.

Глава двадцать третья

Покровительство высших сил

Лето 2002

Среда, 31 июля 2002 года, выдалась жаркой. Тридцать девять градусов по Цельсию. В кампусе Еврейского университета на горе Скопус занятия в тот день не проводились, хотя некоторые студенты сдавали экзамены. Другие стояли в очередях, чтобы записаться на осенние курсы лекций. В 13:30 в университетском кафетерии «Фрэнк Синатра» было довольно многолюдно. Посетители отдыхали, наслаждались напитками со льдом и болтали. Никто не обратил внимания на сумку, оставленную в кафе каким-то художником.

Мощный взрыв разрушил кафетерий и унес жизни девяти человек, в том числе пяти американцев. Еще восемьдесят пять получили ранения, четырнадцать — тяжелые.

В тот же день куда-то исчез мой хороший друг Салех. Проверив местонахождение остальных четверых из нашего списка особо опасных, мы обнаружили, что и они пропали бесследно, разорвав всякую связь с семьями. Мы смогли идентифицировать ячейку ХАМАСа, организовавшую взрыв, и выяснили, что все ее члены были из Израиля, а не с оккупированных территорий. Синие израильские паспорта позволяли им свободно перемещаться где угодно. Пятеро родились в Восточном Иерусалиме: все женаты, у всех замечательные семьи, хорошая работа.

В ходе расследования всплыло имя: Мухаммед Арман, житель одной из деревень под Рамаллой. В ходе допроса с пытками от Армана требовали выдать человека, ответственного за нападение на Еврейский университет. Он сказал, что знал его только по псевдониму Шейх.

Следователи принесли альбом с фотографиями подозреваемых в терроризме, похожий на те, что показывают в американских полицейских участках, и велели указать на Шейха. Арман опознал Ибрахима Хамида, представив нам первое неопровержимое доказательство его причастности к взрывам террористов-смертников.

Позже мы узнали, что, будучи опознанным, Хамид воспользовался своим провалом, чтобы защитить Салеха и других членов своей ячейки. До всех боевиков, находившихся под его командованием, было доведено требование обвинять во всем Хамида, если их схватят, поскольку ему больше нечего было терять. Так что на данный момент след обрывался на Ибрахиме Хамиде. И где его искать, было совершенно неясно. ***

Комендантский час в Рамалле действовал еще несколько месяцев после окончания операции «Защитная стена». Деятельность Арафата была практически полностью свернута. Агентство США по международному развитию поставило все проекты на паузу, запретив своим сотрудникам заезжать на территорию Западного берега. Израильские КПП окружили город со всех сторон, не пропуская ни внутрь, ни наружу никого, кроме машин скорой помощи. Кроме того, я официально стал беглым преступником. Все это чрезвычайно ограничивало мои передвижения. Тем не менее я по-прежнему встречался с сотрудниками Шин-Бет примерно раз в две недели и обсуждал операции, о которых невозможно было говорить по телефону.

Не менее важно и то, что я нуждался в эмоциональной поддержке. Меня преследовало ужасное чувство одиночества. Я стал чужим в собственном городе. Я не мог ни с кем разделить свою жизнь, даже с семьей. И не мог доверять никому. Обычно я встречался с Луэем на одной из конспиративных квартир Шин-Бет в Иерусалиме. Но теперь я не мог выезжать из Рамаллы. Для меня было небезопасно даже появляться на улицах днем. Любой из прежде обычных вариантов наших встреч отныне стал невозможен.

Если бы за мной приехал спецназ на машинах с палестинскими номерами, их могли остановить фидаины и разоблачить по акценту. Если бы сотрудники службы безопасности, переодетые в форму ЦАХАЛа, разыграли мое похищение, то кто-нибудь наверняка увидел бы, как я запрыгиваю в джип. И даже если бы это сработало, сколько раз могла сходить с рук одна и та же уловка?

Наконец в Шин-Бет придумали куда более экстравагантный способ встреч.

Военная база «Офер», расположенная в паре миль к югу от Рамаллы, считалась одним из объектов Израиля с самым высоким уровнем охраны. Вся ее территория была напичкана хитрыми устройствами и окружена системой безопасности. Там же находились местные отделения Шин-Бет.

— Так, — сказал мне Луэй, — с этого момента будем встречаться прямо в «Офере». Тебе туда нужно всего лишь вломиться.

Мы оба рассмеялись. А потом до меня дошло, что он не шутит.

— Если тебя поймают, — объяснил он, — для всех это будет выглядеть так, будто ты пытался проникнуть на крупный военный объект, чтобы спланировать нападение.

— Если поймают?!

План внушал серьезные опасения. И однажды поздним вечером, когда подошло время воплощать его в жизнь, я почувствовал себя актером в первый съемочный день — готовый выйти на площадку, которую никогда раньше не видел, одетый в костюм, который никогда прежде не надевал, без сценария и без репетиций.

Я не знал, что на двух сторожевых вышках, контролировавших участок во внешнем периметре, через который мне предстояло прорваться, Шин-Бет разместила своих агентов. При этом я не знал, что еще больше вооруженных агентов, оснащенных приборами ночного видения, контролировали весь мой маршрут — на тот маловероятный случай, если кто-то станет меня преследовать.

Я же всю дорогу думал: «Что будет со мной, если я совершу ошибку?»

Машину я припарковал так, чтобы ее было почти не видно. Луэй велел мне надеть темную одежду и вместо фонарика взять с собой пару болторезов.

Глубоко вздохнув, я приступил к исполнению плана.

Направляясь к холмам, я видел вдали мерцание огней базы. На какое-то время, пока я шел то вверх, то вниз по пересеченной местности, за мной увязалась стая лающих бродячих собак. Слава богу, они не привлекли ничьего нежелательного внимания.

Наконец я подошел к внешнему ограждению и позвонил Луэю.

— Отсчитай семь столбиков от угла, — сказал он. — Затем дождись моего сигнала и начинай резать.

Я проделал дыру болторезом в том, что теперь называлось старым забором после того, как в начале Второй интифады был отстроен новый — примерно в шести метрах дальше.

Меня предупредили о сторожевых свиньях (да-да, именно о свиньях), но, поскольку я так на них и не наткнулся, это уже не имело значения. Полосу между внешним и внутренним периметрами на любой другой военной базе патрулировали бы немецкие овчарки или подобные им хорошо обученные сторожевые псы. По иронии судьбы повернутые на кошерности израильтяне использовали свиней. Это факт.

Считалось, что наличие свиней и угроза возможного контакта с ними послужат дополнительным сдерживающим психологическим фактором для любого потенциального террориста, считающего себя правоверным мусульманином. Ислам запрещает контакты со свиньями не менее категорично, чем ортодоксальный иудаизм. Возможно, даже еще строже.

Я никогда не видел свиней, которые охраняли бы поселения, но Луэй заверил меня позже, что на военной базе «Офер» они совершенно точно несли караульную службу.

Во внутреннем заборе я нашел маленькую дверцу, оставленную незапертой. Пройдя в нее, я оказался внутри одного из самых охраняемых военных объектов в Израиле, со сторожевыми вышками, возвышавшимися по обе стороны от меня, как рога дьявола.

— Не высовывайся, — сказал Луэй на ухо, — и жди сигнала.

Повсюду вокруг росли кусты. Через несколько мгновений некоторые из них стали двигаться. Оказалось, что на самом деле некоторые из кустов были агентами, которые обычно присутствовали на наших встречах, но теперь они были вооружены мощным оружием и одеты в камуфляжную форму ЦАХАЛа с понатыканными в нее ветками. Могу сказать совершенно точно: им нравилось играть в коммандос. Для них это была лишь очередная роль с переодеванием, а их репертуар варьировался от террористов и фидаинов до стариков и женщин.

— Как дела? — спросили они так, будто мы встретились в кофейне. — Все в порядке?

— Да, все хорошо.

— Есть что-нибудь?

Иногда я приносил им записывающие устройства или какие-нибудь материальные улики, но в этот раз пришел с пустыми руками.

Пошел дождь, и мы устремились вверх по холму к месту, где нас ожидали два джипа. Трое запрыгнули в первый джип, и я вместе с ними — на заднее сиденье. Остальные остались караулить у второй машины, чтобы обеспечить мое возвращение. Мне даже стало жаль их, поскольку дождь полил довольно сильный. Но им, похоже, радоваться жизни это нисколько не мешало.

После нескольких часов бесед с Луэем, его начальником и сотрудниками охраны я вышел тем же путем, каким попал сюда. Я был вполне собой доволен несмотря на то, что обратный путь оказался долгим, мокрым и холодным.

Эта рабочая схема и стала нашим стандартным способом встреч. Весь процесс был прекрасно отлажен и каждый раз проходил безупречно. Мне не пришлось снова резать ограждение, но кусачки на всякий случай я всегда с собой носил. ***

После того как я так удачно «вырвался» из-под широко прогремевшей облавы ЦАХАЛа, я продолжил заботиться об отце, постоянно справляясь, как у него дела и не нужно ли ему что-нибудь. Время от времени я посещал офис Агентства по международному развитию, но поскольку они приостановили бóльшую часть своих проектов, то всю немногую оставшуюся работу я мог выполнять дома, за компьютером. Вечерами я встречался с людьми, объявленными в розыск, и собирал оперативную информацию. И совсем в позднее время суток, раз или два в месяц, проникал на сверхсекретный военный объект, чтобы посетить тайное совещание.

В свободное время я продолжал встречаться со своими друзьями-христианами, беседуя с ними о любви Иисуса. На самом деле, это было нечто большее, чем простое общение. Несмотря на то что я по-прежнему оставался не более чем рядовым последователем Учителя, мне стало казаться, что теперь я каждый день испытываю на себе Божью любовь и покровительство, которое распространялось в том числе на мою семью.

Однажды днем бойцы спецназа устроили облаву в отеле «Сити Инн» в поисках беглых преступников. Никого не обнаружив, они решили передохнуть в соседнем доме. Для солдат Армии обороны Израиля это была совершенно обычная практика. На это им не требовался приказ или разрешение. Когда обстановка становилась относительно спокойной, израильские спецназовцы просто захватывали чей-нибудь дом, чтобы урвать несколько часов отдыха и, возможно, слегка перекусить. Если же шли ожесточенные бои, они могли врываться в ближайшие дома и использовать их обитателей в качестве живого щита. Правда, стоит отметить, иногда точно таким же образом действовали фидаины.

В этот конкретный день военные выбрали дом, в котором скрывался мой отец. Шин-Бет была не в курсе происходящего. Никто из нас не знал. То, что солдаты выберут именно этот дом, никто не смог бы предсказать или предотвратить. Как и то, что зашли они именно в тот момент, когда мой отец случайно оказался в подвале.

— Вы не могли бы не заводить сюда собак? Прошу вас, — попросила жившая там женщина. — У меня маленькие дети.

Ее муж пришел в ужас оттого, что военные найдут Хасана Юсефа и арестуют их за укрывательство разыскиваемого преступника. Однако он успокоился и постарался вести себя естественно и ничем не выдавать свой страх. Он велел семилетней дочери подойти и пожать руку дяде командиру. Очарованный маленькой девочкой командир решил, что перед ним обычная семья, не имеющая ничего общего с террористами. Он вежливо спросил у женщины, можно ли его людям немного отдохнуть наверху, и она ответила, что будет только рада. В итоге около двадцати пяти израильских солдат провели в том доме более восьми часов, даже не подозревая, что мой отец находился буквально у них под ногами.

Я не могу объяснить, откуда взялось ощущение сверхъестественной помощи и божественного вмешательства. Но для меня все это стало абсолютной реальностью. Когда Ахмед аль-Фаранси (тот самый, который однажды просил меня достать взрывчатку для террористов-смертников) позвонил из центра Рамаллы с вопросом, могу ли я забрать его и отвезти домой, я ответил, что как раз нахожусь в этом районе и подскочу к нему через несколько минут. Когда я приехал, он сел ко мне в машину, и мы тронулись в путь.

Но не успели мы отъехать далеко, как сотовый аль-Фаранси зазвонил. Ахмед был в списке тех, кого Иерусалим приговорил к уничтожению, и звонили ему из штаб-квартиры Арафата, чтобы предупредить, что за ним следят израильские вертолеты. Открыв окно, я расслышал приближение двух «Апачей». Наверное, это может показаться странным для тех, кто никогда не замечал голоса Бога внутри себя, но в тот день я именно услышал, как Бог шепнул моему сердцу свернуть налево, в проезд между двумя зданиями. Позже я понял, что если бы продолжил ехать прямо, то израильтяне беспрепятственно расстреляли бы машину. Повернув, я вновь услышал божественный голос, сказавший мне: «Выходите из машины и бросьте ее». Мы быстро выскочили и побежали. К тому времени, когда до поворота долетел вертолет, единственное, что увидел пилот, — это припаркованный автомобиль с двумя распахнутыми дверцами. Подождав около минуты, пилот развернул вертолет и улетел.

Позже я узнал, что разведка получила донесение, что аль-Фаранси заметили садящимся в темно-синий «Ауди А4». В городе таких машин было много. В тот момент в оперативном отделе не оказалось Луэя, чтобы проверить мое местонахождение, и никто не догадался выяснить, может ли эта «Ауди» принадлежать Зеленому принцу. Ведь о моем существовании знали очень немногие сотрудники Шин-Бет.

Каким-то образом я чувствовал, что всегда нахожусь под божественной защитой. В те времена я даже не был христианином, а аль-Фаранси, конечно, не знал Господа. Однако за меня каждый день молились друзья-христиане. И сам Бог, как утверждает Иисус в Евангелии от Матфея, 5:45, «повелевает солнцу Своему всходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных». Как же это отличалось от жестокого и мстительного бога Корана!

Глава двадцать четвертая

Предупредительный арест

Осень 2002 — весна 2003

У меня не осталось сил.

Я невероятно устал играть столько опасных ролей одновременно, устал от необходимости подстраивать характер и внешность под каждую группу людей, с которой я вступал в контакт. Когда я находился в обществе отца и других лидеров ХАМАСа, мне приходилось играть роль преданного хамасовца. Для Шин-Бет я становился произраильским коллаборантом. Дома я часто выступал в роли защитника братьев и сестер, заменяя им отца, а когда приходил на работу, мне приходилось превращаться в обычного трудягу. Я учился на последнем курсе университета, и уже пора было готовиться к экзаменам. Но мне никак не удавалось сосредоточиться.

Заканчивался сентябрь 2002 года, и я решил, что пришло время для второго акта пьесы, начавшейся с фальшивой попытки Шин-Бет меня арестовать.

— Я так больше не могу, — сказал я Луэю. — Что с меня потребуется? Провести несколько месяцев в тюрьме? Я пройду через процедуру допросов. Потом вы меня освободите, и я окончу университет. После чего смогу наконец вернуться к работе в АМР и стану жить нормальной жизнью.

— А как же твой отец?

— Я не брошу его на произвол судьбы. Вам придется арестовать и его тоже.

— Что ж, если ты действительно этого хочешь… Наше правительство, конечно, обрадуется, что мы наконец поймали Хасана Юсефа.

Я подсказал матери, где скрывается отец, и позволил ей его навестить. Через пять минут после того, как она пришла на конспиративную квартиру, район оцепил спецназ. Солдаты стали бегать по кварталу, криками загоняя гражданских в дома.

Один из этих «гражданских», куривший у своего дома наргиле (турецкий кальян), был не кто иной, как специалист по изготовлению бомб Абдалла Баргути, который и знать не знал, что жил через дорогу от Хасана Юсефа. И бедный солдат Армии обороны Израиля, велевший зайти ему внутрь, понятия не имел, что минуту назад наорал на самого разыскиваемого Израилем убийцу.

Все пребывали в неведении. Мой отец не знал, что родной сын сдал его властям, чтобы защитить от покушения. В ЦАХАЛе понятия не имели, что все это время Шин-Бет знала о местонахождении Хасана Юсефа и что некоторые из израильских солдат даже пообедали и с удовольствием вздремнули в доме, в подвале которого скрывался мой отец.

Как обычно, отец сдался мирно. И он, и другие лидеры ХАМАСа решили, что Шин-Бет просто-напросто проследила за моей матерью, пока она шла к его убежищу. Разумеется, маму это расстроило, но она испытала и облегчение, что ее муж оказался там, где ему не грозит опасность, и что он больше не числился в израильских списках на уничтожение.

— С тобой увидимся вечером, — сказал мне Луэй после того, как пыль немного улеглась.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда я сидел в своем доме и поглядывал в окно, наблюдая, как около двадцати бойцов спецназа быстро приближаются и занимают исходные позиции. Я знал, что уже скоро мне придется как можно ниже опустить голову и приготовиться к грубому обращению с их стороны. Несколько минут спустя к дому подъехали джипы. Затем появился танк. Солдаты Армии обороны Израиля оцепили территорию со всех сторон. Кто-то прыгнул на мой балкон. Еще кто-то постучал в дверь.

— Кто там? — крикнул я, притворившись, будто ничего не понимаю.

— Это ЦАХАЛ! Открывайте дверь!

Я открыл. Меня тут же повалили на пол и быстро обыскали на наличие оружия.

— Кто еще в доме?

— Никого.

Я не знаю, зачем они спрашивали, поскольку все равно начали вышибать дверь за дверью и обыскивать весь дом. Как только меня выволокли на улицу, я оказался лицом к лицу со своим другом.

— Где ты скрывался? — спросил Луэй чрезвычайно резко, будто я действительно был тем, за кого меня все принимали. — Мы везде тебя ищем. Тебе что, жить надоело? Зачем ты сбежал из дома родителей в прошлом году? Ты совсем ненормальный?

Рядом стояла и слушала группа разъяренных военных.

— Мы взяли твоего отца, — продолжил Луэй, — и наконец-то поймали тебя! Посмотрим, как ты запоешь на допросе!

После того как два солдата затолкали меня в джип, Луэй снова подошел. Наклонившись так, чтобы никто не смог подслушать, он спросил:

— Как дела, дружище? Все в порядке? Наручники не слишком давят?

— Все нормально, — ответил я. — Просто забери меня как можно скорее и не дай солдатам избить в пути.

— Не волнуйся. С тобой поедет один из моих парней.

Меня привезли на военную базу «Офер», где мы пару часов просидели в том же кабинете, где обычно встречались для «допросов», попивая кофе и обсуждая ситуацию.

— Мы определим тебя в «Маскобийю», — сказал Луэй, — совсем ненадолго. Сделаем вид, будто подвергли тебя жесткому допросу. Твой отец тоже там, и ты сможешь с ним встретиться. Его не допрашивают и не пытают. Потом ты проведешь в тюрьме несколько месяцев, после чего мы попросим продлить твое наказание еще месяца на три, поскольку любому человеку с твоим статусом положено отсидеть в тюрьме приличный срок.

Когда я встретился со следователями — даже с теми, кто пытал меня во время моего предыдущего пребывания здесь, — то с удивлением обнаружил, что не испытываю к ним абсолютно никакого ожесточения. Я могу объяснить это лишь с помощью прочитанного мною стиха: в «Послании к евреям», 4:12, говорится, что «Слово Божие живо, и действенно, и острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, суставов и мозгов и судит помышления и намерения сердечные». Я многократно читал эти строки и размышлял над ними, равно как над советом Христа прощать врагов наших и любить тех, кто плохо с нами обращается. Каким-то образом, несмотря на то, что я до сих пор не мог принять Иисуса Христа как Бога, его слова, казалось, были живы, действенны и что-то меняли во мне. Не знаю, как еще я смог бы разглядеть в людях людей, а не евреев или арабов, заключенных или палачей. Даже застарелая ненависть, которая заставляла меня когда-то покупать оружие и замышлять убийства израильтян, теперь была вытеснена любовью, которую я не понимал.

На несколько недель меня посадили в камеру-одиночку. И раз или два в сутки мои друзья из Шин-Бет, если не были заняты допросами других заключенных, обязательно заходили проведать меня и поболтать о том о сем. Я хорошо питался и оставался самым тщательно охраняемым тюремным секретом. В этот раз не было ни вонючих мешков, ни сумасшедших горбунов, ни песен Леонарда Коэна (а ведь потом он даже станет моим любимым исполнителем — странно, да?). На Западном берегу стали ходить слухи, что я настолько крут, что не даю израильтянам никакой информации даже под пытками.

За несколько дней до перевода в другую тюрьму меня переселили в камеру отца. Видели бы вы, какое облегчение отразилось на его лице, когда он протянул руки для объятий. Мы крепко обнялись, затем он отстранился и улыбнулся.

— Я решил последовать за тобой, — сказал я, смеясь. — Не могу без тебя жить.

С нами в камере сидели еще двое, мы шутили и хорошо проводили время. Честно говоря, я был очень рад видеть отца в безопасности за решеткой. Теперь не будет допущено никаких ошибок. И с неба ракета в него не прилетит.

Иногда он читал нам Коран. В такие моменты мне нравилось просто смотреть на него и слушать его красивый голос. Я думал о том, каким заботливым он был, когда мы росли. Он никогда не заставлял нас вставать к ранней утренней молитве, однако мы делали это по собственной воле, поскольку хотели, чтобы он нами гордился. Он вручил свою жизнь Аллаху в самом раннем возрасте и одним своим примером передал эту набожность нам.

Теперь я думал: «Дорогой мой отец, я так рад сидеть с тобою здесь! Я знаю, тюрьма — это последнее место, где бы ты хотел сейчас находиться, но, если бы ты остался на свободе, твои разорванные останки, возможно, уже лежали бы где-нибудь упакованными в маленький полихлорвиниловый пакет».

Иногда он поднимал глаза и видел, с какой любовью и признательностью я смотрю на него. Он не понимал, почему я улыбаюсь, а я не мог ему ничего объяснить.

Когда за мной пришли охранники, мы с отцом снова крепко обнялись. Он казался таким хрупким в моих объятиях, и все же я знал, какой он сильный духом. За последние несколько дней мы так сблизились, что теперь мое сердце разрывалось на части. Мне было трудно расставаться даже с офицерами Шин-Бет. За все эти годы у нас сложились невероятно теплые отношения. Я смотрел в их лица и надеялся, что они догадываются, как я ими восхищаюсь. Они же бросали на меня извиняющиеся взгляды, понимая, что следующая остановка в моем путешествии уже не будет такой легкой.

Солдаты, надевавшие на меня наручники перед посадкой в автомобиль, глядели на меня совершенно по-иному. Для них я был террористом, который сбежал из-под носа ЦАХАЛа, выставив их полными дураками, и долгое время скрывался от ареста. На этот раз меня отвезли в тюрьму «Офер», занимавшую часть территории военной базы, на которой я регулярно встречался с Шин-Бет.

Борода уже успела отрасти и сделалась длинной и густой, как у всех остальных. Началась повседневная рутина. Когда наступало время молитвы, я кланялся вместе с остальными заключенными, вставал на колени и молился, но уже не Аллаху. Теперь я молился Создателю. Я подходил все ближе к тому, чтобы стать христианином. Однажды в библиотеке я даже нашел Библию на арабском языке, глубоко закопанную в секции мировых религий. И это была вся Библия, а не только Новый Завет! И судя по ее виду, никто к ней ни разу не прикасался. Держу пари, никто даже не знал, что она там есть. Вот это дар от Бога! Я стал перечитывать ее снова и снова.

Время от времени кто-нибудь подходил и осторожно пытался выяснить, чем я занят. Я объяснял, что изучаю историю и, поскольку Библия — очень древняя книга, в ней содержится множество самых ранних из доступных сведений. Великолепны и духовные ценности, которые в ней содержатся, говорил я, а значит, каждый мусульманин должен ее прочесть. Против такого люди обычно не возражали. Единственный раз мне поставили это в упрек во время Рамадана, когда окружающим показалось, что я с бóльшим интересом изучаю Библию, чем Коран.

Группа по изучению Библии, которую я посещал в Западном Иерусалиме, была открыта для всех — для христиан, мусульман, евреев, атеистов, для кого угодно. Благодаря группе у меня появилась возможность пообщаться с евреями, которые приходили с той же целью, что и я: изучать христианство и узнавать об Иисусе. Для меня, палестинского мусульманина, познание Христа совместно с израильскими евреями оказалось совершенно уникальным опытом.

Там я довольно близко познакомился с евреем по имени Амнон. Он был женат, и у него было двое прекрасных детей. Будучи очень умным, он умел говорить на нескольких языках. Его жена-христианка долгое время уговаривала его креститься. Наконец Амнон решился, и однажды вечером группа собралась, чтобы засвидетельствовать его крещение в пасторской купели. К тому времени, когда подошел я, Амнон закончил читать соответствующие стихи из Библии и буквально разрыдался.

Он знал, что, позволив опустить себя в воду, он не только заявил о верности Иисусу Христу через отождествление с его смертью и воскрешением, но и порвал со своей национальной культурой. Он отвернулся от веры отца, профессора Еврейского университета. Он отказался от израильского общества и религиозных традиций, разрушил репутацию и поставил под угрозу свое будущее.

Вскоре после крещения Амнон получил повестку о призыве на военную службу в ЦАХАЛ. В Израиле любой гражданин неарабской национальности старше восемнадцати лет — неважно, мужчина или женщина — обязан отслужить в армии. Единственное различие между полами состоит в том, что мужчины служат три года, а женщины два. Но Амнон, повидавший немало массовых убийств на контрольно-пропускных пунктах, чувствовал, как христианин, что не может позволить себе оказаться в таком положении, когда от него потребуют стрелять в безоружных гражданских лиц. Он отказался надевать форму и нести службу на Западном берегу.

— Даже если бы я стал хитрить и стрелять не в головы детям, кидающим камни, а по ногам, — говорил он, — я не хочу этого делать. Я должен любить своих врагов.

Пришла вторая повестка. Затем третья.

Когда Амнон отказался служить и в третий раз, его арестовали и посадили в тюрьму. Тогда я не знал, что Амнон сидел в еврейской части той же тюрьмы «Офер» одновременно со мной. Его посадили, потому что он отказался вставать на сторону израильтян; меня посадили, потому что я согласился работать с ними. Я пытался защитить евреев; он пытался защищать палестинцев.

Я не думаю, что всем нам в Израиле и на оккупированных территориях нужно стать христианами, чтобы положить конец кровопролитию. Но мне кажется, что, если бы у нас нашлась тысяча Амнонов с одной стороны и тысяча Мусабов с другой, это могло бы иметь грандиозное значение. А если бы нас стало еще больше, то… кто знает?

Спустя пару месяцев после прибытия в «Офер» меня свозили в суд, где никто меня не знал: ни судья, ни прокуроры, ни даже мой собственный адвокат.

На суде Шин-Бет засвидетельствовала, что я представляю опасность, и потребовала, чтобы меня держали в заключении подольше. Судья согласился с их доводами и приговорил меня к шести месяцам административного ареста. И снова меня перевели в другую тюрьму.

В песчаных дюнах пустыни Негев, недалеко от ядерного исследовательского центра в Димоне и в пяти часах езды до любого ближайшего населенного пункта, стояла палаточная тюрьма «Кциот», где можно было изжариться летом и замерзнуть зимой.

— Из какой ты организации?

— ХАМАС.

Да, я по-прежнему считал себя частью семьи, частью нашей истории. Но я больше не был таким, как другие заключенные.

Члены ХАМАСа по-прежнему составляли большинство. Но с начала Второй интифады значительно вырос ФАТХ, и за каждой организацией теперь было закреплено примерно одинаковое число палаток. Я давно устал от притворства, тем более что и новообретенный этический кодекс удерживал меня ото лжи. Поэтому я решил весь срок держаться особняком.

«Кциот» окружала по-настоящему дикая местность. Ночной воздух оглашался воем волков, гиен и леопардов. Мне рассказывали истории о заключенных, которым удалось сбежать из «Кциота», но я ни разу не слышал, чтобы кто-то сумел выжить в пустыне. Зимой было хуже, чем летом, — только морозный воздух, метель и ничего, кроме брезента, защищающего от ветра. Крыша каждой палатки была защищена дополнительным влагоудерживающим слоем. Однако некоторые заключенные отрывали от него куски и сооружали занавески вокруг своих коек. Изначально предполагалось, что влага от нашего дыхания будет задерживаться именно в этом слое. Но она просто поднималась и оседала на брезентовом потолке, пока не становилась слишком тяжелой. А потом лилась дождем на нас же, пока мы спали.

Израильтяне обложили буквально весь лагерь клейкими ловушками в попытке удержать популяцию мышей под контролем. Как-то раз, ранним морозным утром, когда все остальные еще спали, а я читал свою Библию, из-под кровати раздались звуки, похожие на скрип ржавой диванной пружины. Я заглянул вниз и увидел мышь, прилипшую к ловушке. Меня поразило, что ее пыталась спасти другая мышь, пока не застряла в ловушке сама. Они были парой? А может, друзьями? Не знаю. Около получаса я наблюдал, как одно животное рисковало жизнью, пытаясь спасти другое. Эта сцена меня настолько тронула, что я освободил и выпустил обоих.

Из книг в тюрьме были только Коран и его толкования. У меня были только две книги на английском языке, которые мне тайно передал друг через адвоката. Я был глубоко благодарен за то, что у меня появилось чтиво и что теперь я мог улучшить знание английского, однако на то, чтобы зачитать эти книжки чуть ли не до дыр, слишком много времени не потребовалось. Как-то раз я прогуливался в одиночестве и увидел, как двое заключенных заваривают чай. Рядом с ними стоял огромный деревянный ящик Красного Креста, доверху наполненный романами. И эти книги ребята рвали на топливо! Задохнувшись от возмущения, я отодвинул ящик в сторону и принялся складывать книги обратно. Они подумали, что я хочу забрать у них ящик, чтобы самому сделать себе чай.

— Вы в своем уме? — зарычал я. — Мне потребовались неимоверные усилия, чтобы протащить сюда пару книг на английском языке, а вы просто кипятите на них воду?!

— Это христианские книги, — возразили мне.

— Нет, это не христианские книги, — ответил я. — Это бестселлеры «Нью-Йорк таймс». Я уверен, в них не говорится ни слова против ислама. Это простые человеческие истории.

Наверное, многие недоумевали, что стало с сыном Хасана Юсефа. Теперь он вел себя тихо, в основном держался особняком и читал. А возле ящика с книгами внезапно понес какой-то бред. Если бы на моем месте оказался кто-нибудь другой, то парни, скорее всего, встали бы на защиту своего драгоценного топлива. Но мне было позволено забрать романы, и я вернулся к себе в палатку с целым ящиком новых сокровищ. Я навалил их стопками вокруг кровати и с головой утонул в чтении. Мне было все равно, кто и что про меня подумает. Мое сердце пело и славило Бога за то, что он дал мне возможность читать, пока я буду коротать здесь срок своей отсидки.

Я читал по шестнадцать часов в день, пока зрение не начало слабеть от плохого освещения. За четыре месяца, проведенных в «Кциоте», я выучил четыре тысячи новых английских слов.

Там же я пережил два тюремных восстания — еще более скверных, чем то, что случилось у нас когда-то в «Мегидо». Но Бог помог мне пройти через все это невредимым. Честно говоря, в той тюрьме я ощущал присутствие Бога гораздо сильнее, чем когда-либо до или после. Хоть я еще и не познал Иисуса как Творца, но определенно научился любить Бога-Отца. ***

Меня освободили 2 апреля 2003 года, когда сухопутные силы Международной объединенной коалиции уже рвались к Багдаду. Я стал уважаемым лидером ХАМАСа, приобретя репутацию опытного террориста и изворотливого беглеца. Я прошел через огонь и доказал свою надежность. Теперь и отец был в безопасности, и риск того, что меня разоблачат, значительно снизился.

Я снова мог открыто ходить по улицам Рамаллы. Мне больше не нужно было скрываться. Я мог снова стать самим собой. Первым делом я позвонил матери, потом Луэю.

— С возвращением, Зеленый принц, — сказал он. — Мы очень по тебе скучали. Тут столько всего произошло! Мы уж и не знали, что без тебя делать.

Через несколько дней после возвращения я встретился с Луэем и другими моими израильскими друзьями. Для меня у них имелась лишь одна новость, но довольно значительная.

В марте выследили и арестовали Абдаллу Баргути. Позже в этом же году уроженец Кувейта и изготовитель бомб предстанет перед израильским военным судом за убийство шестидесяти шести человек и ранение около пятисот. Я знал, что жертв было больше, но доказать мы смогли только эти. Баргути приговорят к шестидесяти семи пожизненным срокам — по одному за каждого убитого и еще по одному за всех раненых. При вынесении приговора он не выразит никакого раскаяния, обвинит Израиль и пожалеет только об одном: что у него не было возможности убить еще больше евреев.

«Волна безжалостного террора, развязанного обвиняемым, стала одной из самых жестоких в пропитанной кровью истории нашей страны», — заявили судьи{12}. Баргути впал в ярость, стал угрожать, что убьет судей и научит каждого заключенного хамасовца делать бомбы. В результате срок ему назначили отбывать в одиночной камере. Однако Ибрахим Хамид, мой друг Салех Талахме и другие до сих пор оставались на свободе.

В октябре проект АМР США, в котором я принимал участие, завершился, а вместе с ним закончилась и моя работа. Поэтому я с головой окунулся в сотрудничество с Шин-Бет, принявшись собирать всю доступную информацию.

Как-то утром пару месяцев спустя мне позвонил Луэй:

— Мы нашли Салеха.

Глава двадцать пятая

Салех

Зима 2003 — весна 2006

Где побывал Салех с друзьями, понять было несложно. Слишком отчетливый кровавый след они оставляли за собой. Но до сих пор никому не удавалось их поймать.

То, что его нашла Шин-Бет, разбило мне сердце. Салех был моим другом. Он помог мне с учебой. Я делил с ним и его женой хлеб и играл с его детьми. Но при этом Салех был террористом. Во время его содержания под стражей Палестинской администрацией он продолжал учиться в Открытом университете Аль-Кудс и благодаря полученным знаниям стал таким великим изготовителем бомб, что теперь мог делать взрывчатку хоть из мусора.

После освобождения Салеха Палестинской администрацией Шин-Бет внимательно следила, как скоро он и его друзья восстановят «Бригады аль-Кассам». Как и следовало ожидать, это не заняло много времени. Восстановленная организация получилась небольшой, но смертельно опасной.

Махер Удэ был ее мозгом, Салех — техническим специалистом, а Биляль Баргути — вербовщиком террористов-смертников. Военное крыло ХАМАСа, по сути, состояло всего из десятка человек, которые действовали независимо, имели собственный бюджет и никогда не собирались вместе, если на то не возникало экстраординарной необходимости. За одну ночь Салех мог изготовить несколько поясов со взрывчаткой, а у Биляля был наготове целый список кандидатов на мученическую смерть.

Если бы я верил в невиновность Салеха, я бы предупредил его об опасности. Но когда мы наконец связали все факты воедино, я понял, что именно он стоял за взрывом в Еврейском университете, а также за многими другими. Разумеется, он должен был сидеть в тюрьме. Единственное, чем я мог бы ему помочь, — это познакомить с учением Иисуса и призвать следовать ему так, как это делал я. Но я знал, что он слишком ослеплен яростью, фанатизмом и преданностью своему делу, чтобы прислушиваться даже к старому другу. Тем не менее я упросил Шин-Бет не убивать Салеха и остальных, а хотя бы арестовать. Очень неохотно они согласились.

Агенты израильской службы безопасности следили за Салехом более двух месяцев. Они наблюдали, как он выходил из квартиры, чтобы встретиться в заброшенном доме с Хуснином Румманой. Они видели, как он вернулся домой и просидел там около недели. Они заметили, что его друг Сайид аш-Шейх Касем гораздо чаще выходил из дома, но всегда только по делам, после которых сразу возвращался. Такая осторожность впечатляла. Неудивительно, что нам понадобилось столько времени, чтобы их найти. Тем не менее, как только мы напали на след, оставалось лишь отследить контакты и контакты контактов — то есть всего около сорока или пятидесяти человек.

Теперь у нас был доступ к трем лицам из нашего списка особо опасных, но в отношении Ибрахима Хамида и Махера Удэ имелись только слабые зацепки и ничего конкретного. Нам предстояло решить, ждать ли еще, пока улики приведут нас к ним, что было маловероятно, или сразу сломать хребет «Бригадам аль-Кассам» на Западном берегу, арестовав тех, кого мы уже обнаружили. Мы остановились на последнем, полагая, что, возможно, нам даже повезет поймать Хамида или Удэ, пока будем вылавливать всю сеть.

В ночь на 1 декабря 2003 года войска специального назначения одновременно окружили более пятидесяти мест предполагаемого нахождения подозреваемых. К операции были подключены все доступные силы со всего Западного берега. Лидеры ХАМАСа скрывались в здании Аль-Кисвани в Рамалле, и, когда им предложили сдаться, они отказались. У Салеха и Сайида было много оружия, включая крупнокалиберный пулемет, какие обычно устанавливают на военной технике.

Противостояние началось в десять вечера и длилось всю ночь. Звуки стрельбы долетали даже до моего дома. Затем, ближе к утру, город сотряс безошибочно узнаваемый выстрел танка «Меркава», и все стихло. В шесть утра раздался телефонный звонок.

— Твоего друга больше нет, — сказал мне Луэй. — Сочувствую. Знаешь, мы бы его пощадили, если бы могли. Позволь сказать тебе еще кое-что. Если бы этот человек, — голос Луэя слегка сбился от волнения, — если бы этот человек вырос в другой среде, он был бы другим. Он стал бы таким же, как мы. Он думал… Он действительно верил, что делает что-то хорошее для своего народа. Но он ужасно ошибался.

Луэй понимал, что я любил Салеха и не хотел, чтобы он погиб. Он знал, что Салех сопротивлялся чему-то такому, что, по его мнению, было злом и причиняло вред его народу. Может быть, каким-то образом Луэй и сам стал переживать за Салеха.

— Они все погибли?

— Я еще не видел тел. Их доставили в больницу Рамаллы. Нам нужно, чтобы ты съездил туда на опознание. Ты единственный, кто был знаком со всеми.

Схватив пальто, я поехал в больницу, отчаянно надеясь, что, может, убили не Салеха. Может, убили кого-нибудь другого? Когда я подъехал, возле больницы царил хаос. Разъяренные активисты ХАМАСа бушевали на улице, повсюду была полиция. Внутрь никого не пускали, но, поскольку меня знали все, администрация больницы меня впустила. Медицинский работник провел меня в комнату, вдоль стен которой были расставлены большие холодильники. Он открыл дверцу одного из них и медленно выдвинул ящик, впустив в помещение зловоние смерти.

Посмотрев вниз, я увидел лицо Салеха. Даже мертвый он улыбался. Но мозга в голове не было. В ящике Сайида оказалась коллекция частей тела — ноги, голова и так далее — в черном пластиковом пакете. Хуснина Румману разорвало напополам. Я даже не был уверен, что это именно он, поскольку лицо было выбрито, а Хуснин всегда носил мягкую каштановую бороду. Вопреки сообщениям СМИ, Ибрахима Хамида с остальными не оказалось. Человек, который приказал этим людям сражаться насмерть, убежал, спасая собственную шкуру.

Поскольку практически все лидеры ХАМАСа на Западном берегу погибли или оказались в тюрьме, я стал связным для хамасовцев в Газе и Дамаске. Каким-то образом я стал ключевым связным для всей палестинской сети партий, сект, организаций и ячеек, включая террористические. И никто, кроме горстки элитных сотрудников Шин-Бет, не знал, кем или чем я являюсь на самом деле. Думать об этом было удивительно.

Из-за новой роли на меня легла печальная обязанность по организации похорон Салеха и остальных. Занимаясь этим, я следил за каждым движением и прислушивался к каждому сердитому или исполненному горя шепотку, который мог вывести нас на Хамида.

— Поскольку уже ходят разные слухи, — сказал Луэй, — а ты заместил арестованных нами лидеров, то давай пустим сплетню, будто Ибрахим Хамид заключил сделку с Шин-Бет. Большинство палестинцев понятия не имеют, что происходит. Они поверят во что угодно, и он будет вынужден оправдываться или хотя бы связываться с политическим руководством в Газе или Дамаске. Возможно, мы получим зацепку.

Хотя идея была отличная, руководство Шин-Бет отвергло ее из опасения, что Ибрахим организует в отместку нападения на гражданских лиц, — будто уничтожение Израилем его друзей и арест половины членов организации недостаточно его разозлили.

В общем, мы пошли более сложным путем.

Агенты установили прослушку в каждой комнате дома Хамида, надеясь, что могут проговориться его жена или дети. Но оказалось, что их дом — самый тихий во всей Палестине. Как-то раз мы услышали, как маленький сын Хамида Али спросил у мамы: «Где папа?»

— Об этом мы не говорим ни слова! — отругала она Али.

Даже если его семья настолько осторожна, то насколько осторожничал сам Ибрахим? Шли месяцы, а от него не было ни слуху ни духу. ***

В конце октября 2004 года Ясиру Арафату стало плохо во время встречи. Его окружение сообщило, что у него грипп. Однако состояние здоровья ухудшалось, и его доставили самолетом с Западного берега в Париж и положили в военный госпиталь. 3 ноября Арафат впал в кому. Некоторые утверждали, что его отравили. Другие — что у него СПИД. 11 ноября в возрасте семидесяти пяти лет Арафат умер.

Примерно через неделю выпустили из тюрьмы моего отца, и никто не удивился этому больше, чем он сам. Уже утром в день его освобождения с ним встретились Луэй и другие сотрудники Шин-Бет.

— Шейх Хасан, — сказали они, — настало время мира. Народу нужен такой человек, как вы. Арафата больше нет, но люди продолжают погибать. Вы разумный человек. Мы должны как-то уладить ситуацию, пока не стало хуже.

— Покиньте Западный берег, дайте нам независимое государство, — ответил отец, — и ситуация будет улажена.

Конечно, никто не сомневался, что ХАМАС никогда не откажется от идеи вернуть весь Израиль, однако независимая Палестина могла бы принести мир на десяток-другой лет.

У ворот тюрьмы «Офер» я ждал вместе с сотнями репортеров со всего мира. Отец вышел в сопровождении двух израильских солдат, щурясь от яркого солнечного света, с личными вещами в черном мешке для мусора.

После того как мы обнялись и поцеловались, он попросил свозить его к могиле Ясира Арафата, прежде чем отправиться домой. Посмотрев ему в глаза, я понял, что для него это очень важный шаг. Со смертью Арафата ФАТХ ослаб, и улицы забурлили. Лидеры ФАТХа пришли в ужас оттого, что ХАМАС может захватить власть, распалив войну за территорию. Гражданской войны боялись все — и Соединенные Штаты, и Израиль, и международное сообщество. Жест высшего лидера ХАМАСа на Западном берегу стал шоком для всех, но послание было истолковано верно: «Давайте все успокоимся!» ХАМАС не будет извлекать выгоду из смерти Арафата. Гражданская война отменяется.

При этом, что удивительно, несмотря на целое десятилетие арестов, тюремных заключений и ликвидаций, Шин-Бет по-прежнему знать не знала, кто на самом деле руководит ХАМАСом. Никто из нас не знал. Я помогал арестовывать известных активистов, людей, вовлеченных с головой в движение сопротивления, надеясь, что они окажутся истинными лидерами. Мы годами держали людей под административным арестом, иногда на основании одних лишь подозрений. Но на деятельность ХАМАСа это, казалось, не оказывало никакого влияния.

Так кто же на самом деле стоял во главе?

Тот факт, что это был не мой отец, стал большим сюрпризом для всех — и в первую очередь для меня. Мы прослушивали его офис и машину, следили за каждым шагом. И у нас не осталось абсолютно никаких сомнений, что не он дергал за ниточки.

ХАМАС всегда был чем-то вроде фантома. У него не было ни центрального офиса, ни филиалов; не было никакого конкретного места, куда могли бы зайти люди, чтобы пообщаться с представителями движения. Многие палестинцы приходили в офис моего отца, делились проблемами или просили о помощи — особенно семьи заключенных и мучеников, потерявшие мужей и отцов во время интифад. Но даже шейх Хасан Юсеф пребывал в неведении. Всем казалось, что у него есть ответы на все вопросы, но на самом деле он мало чем отличался от других: все, что у него было, — только такие же вопросы.

Однажды он сказал мне, что подумывает о закрытии офиса.

— Зачем? Где ты будешь встречаться с представителями СМИ? — спросил я.

— Мне все равно. Люди едут ко мне отовсюду в надежде, что я смогу помочь. Но я никак не могу обеспечить всех, кому нужна помощь. Их слишком много.

— А почему ХАМАС им не помогает? Это же семьи членов движения. У ХАМАСа полно денег.

— Да, но организация мне их не дает.

— Так попроси прямо. Расскажи обо всех этих нуждающихся.

— Я не знаю, кто они и как с ними связаться!

— Но ты же лидер, — запротестовал я.

— Я не лидер.

— Ты основал ХАМАС, отец. Если ты не лидер, то кто?

— У нас нет лидеров!

Я был шокирован. Как и Шин-Бет, записывавшая каждое слово.

Как-то раз мне позвонила Маджда Талахме, жена Салеха. Мы не общались с похорон ее мужа.

— Привет, как дела? Как Мусаб и остальные дети?

Маджда начала плакать.

— У меня нет денег, чтобы кормить детей.

«Да простит тебя Бог, Салех, за то, что ты сотворил со своей семьей!» — подумал я.

— Хорошо, сестра моя, успокойся, я постараюсь чем-нибудь помочь.

Я пошел к отцу.

— Только что звонила жена Салеха. У нее нет денег на еду детям.

— К сожалению, Мусаб, она такая не единственная.

— Да, но Салех был моим хорошим другом. Мы должны как-то это решить.

— Сын, я же тебе сказал: у меня нет денег.

— Хорошо, но кто-то ведь должен быть главным. Тот, у кого денег много. Это нечестно! Этот человек умер ради нашего движения!

Отец пообещал сделать все, что в его силах. Он написал письмо, что-то вроде «для предъявления по требованию», и отправил через пункт пересылки. Мы не смогли отследить путь письма, но знали, что получатель находится где-то в районе Рамаллы.

Несколькими месяцами ранее Шин-Бет отправила меня в интернет-кафе в центре города. Мы узнали, что кто-то, пользуясь одним из тамошних компьютеров, поддерживал связь с лидерами ХАМАСа в Дамаске. Мы не знали, с кем именно, но тот факт, что Сирия оставалась центром власти ХАМАСа, отрицать не приходилось. Для ХАМАСа представлялось разумным содержать целую организацию — офисы, оружие, военные лагеря и так далее — где-нибудь там, где она могла быть выведена из-под израильского контроля.

— Мы не знаем, кто общается с Дамаском, — сказал Луэй, — но, похоже, он опасен.

Войдя в кафе, я увидел двадцать человек за компьютерами. Никто не носил бород. Никто не выглядел подозрительно. Но один привлек мое внимание, хотя я понятия не имею почему. Я не знал этого человека, но все инстинкты буквально кричали мне, чтобы я не спускал с него глаз. Я понимал, что аргумент так себе, однако за все эти годы Шин-Бет научилась доверять моим предчувствиям.

Мы не сомневались, что, кем бы ни был этот человек в интернет-кафе, он, скорее всего, опасен. Только люди, пользующиеся большим доверием, могли общаться с лидерами ХАМАСа в Дамаске. А еще мы надеялись, что он может привести нас к неуловимой теневой элите, которая фактически управляла ХАМАСом. Мы распространили его фотографию, но никто его не узнал. Я уже начал сомневаться в своей интуиции.

Несколько недель спустя я проводил открытый показ нескольких объектов недвижимости в Рамалле, которые выставил на продажу. Люди приходили, но покупать никто не спешил. Ближе к вечеру, после того как я уже закрыл офис, мне позвонил мужчина и спросил, можно ли будет ему осмотреть дом. Несмотря на сильную усталость, я сказал, чтобы он подходил, я его встречу. Я вернулся в отель, и он появился через несколько минут.

Это был тот самый мужчина из интернет-кафе. Он сказал, что его зовут Азиз Кайед. Мужчина был чисто выбрит и выглядел очень представительно. Я сразу понял, что он образован. Он сказал, что руководит респектабельным центром исламских исследований «Аль-Бурак». И при этом, похоже, он не был тем звеном, которое мы искали. Чтобы не запутывать Шин-Бет еще больше, я оставил это открытие при себе.

Через некоторое время после встречи с Кайедом мы с отцом отправились по городам, деревням и лагерям беженцев всего Западного берега. В одном городе собралось более пятидесяти тысяч желавших увидеть шейха Хасана Юсефа. Все хотели дотронуться до него, услышать, что он скажет. Его по-прежнему искренне любили.

В Наблусе, оплоте ХАМАСа, мы встретились с высшими руководителями организации, и я выяснил, кто из них входил в шуру — небольшой совет из семи человек, который принимает решения по стратегическим вопросам и повседневной деятельности движения. Подобно моему отцу, они были одними из старейших лидеров ХАМАСа, но не теми «руководителями», которых мы искали.

После всех этих лет я не мог поверить, что контроль над ХАМАСом каким-то образом, как бы между делом, перешел в неизвестные руки. Если даже я, родившийся и выросший у самого сердца движения, понятия не имел, кто дергает за ниточки, то кто вообще мог знать?

Ответ грянул как гром среди ясного неба. Один из членов шуры в Наблусе упомянул имя Азиза Кайеда. Он предложил отцу посетить «Аль-Бурак» и встретиться с этим «хорошим человеком». Я тут же навострил уши. С чего бы местный лидер ХАМАСа стал давать такую рекомендацию? Как-то слишком много совпадений: сначала Азиз попался на глаза в интернет-кафе, потом он зашел на мой открытый показ, а теперь член совета рекомендовал моему отцу с ним встретиться. Можно ли считать это признаком того, что моя догадка верна и Азиз Кайед — важная птица в верхушке ХАМАСа?

Могло ли нам вообще так повезти, что мы с ходу вышли на одну из главных «шишек»? Каким бы неправдоподобным это ни казалось, что-то внутри меня призывало прислушаться к инстинктам. Я помчался обратно в Рамаллу, где позвонил Луэю и попросил заказать компьютеризированный поиск по имени «Азиз Кайед».

Всплыло сразу несколько Азизов Кайедов, но ни одного, кто подошел бы под описание. Тогда мы провели экстренное совещание, на котором я попросил Луэя расширить поиск по имени на весь Западный берег. Наверняка его сотрудники подумали, что я псих, но выполнить просьбу тем не менее согласились.

И в этот раз мы его нашли.

Азиз Кайед родился в Наблусе и в молодости участвовал в исламском студенческом движении. Активную деятельность прекратил лет десять назад. Женат, имел детей, мог свободно выезжать из страны. Большинство друзей — сугубо светские люди. В общем, абсолютно ничего подозрительного.

Я описал Шин-Бет все, что произошло — с того момента, когда зашел в интернет-кафе, и до поездки в Наблус с отцом. Они ответили, что определенно доверяют мне, просто этой информации недостаточно, чтобы можно было что-то предпринять.

Во время разговора я подумал о кое-чем еще.

— Кайед напомнил мне троих других парней, — сказал я Луэю. — Салаха Хусейна из Рамаллы, Адиба Зейди из Иерусалима и Наджеха Мади из Сальфита. Все трое имеют высшее образование и какое-то время были очень активны в ХАМАСе. Но по неизвестной причине около десяти лет назад все они просто исчезли из поля зрения. Сейчас живут совершенно обычной жизнью, в политике участия не принимают. Всегда было интересно понять, почему люди, одно время увлеченные движением с головой, потом просто из него уходят.

Луэй согласился, что я, возможно, что-то нащупал. Мы стали изучать контакты каждого из них. И вот оказалось, что все трое поддерживали связь не только друг с другом, но и с Азизом Кайедом! И все работали в «Аль-Бураке». Разве могут быть такие совпадения?

Могли ли эти четверо быть настоящими кукловодами, управляющими ХАМАСом, контролирующими даже его военное крыло? Могли ли они оставаться незамеченными, пока мы целились во всех высокопоставленных лиц? Мы продолжили копать, наблюдать и ждать. И в конце концов наше терпение окупилось огромным разведывательным прорывом.

Мы узнали, что эти тридцатилетние смертельно опасные ребята получили полный контроль над деньгами и стали руководить всем движением ХАМАС на Западном берегу. Они привлекали миллионы долларов извне, которые использовали для покупки оружия, производства взрывчатых веществ, вербовки добровольцев, поддержки находящихся в розыске, обеспечения материально-техническим ресурсом и многим-многим другим под прикрытием одного из многочисленных и, казалось бы, безобидных научно-исследовательских центров в Палестине.

Их никто не знал. Они никогда не появлялись на телевидении. Они общались только письмами через пункты пересылки. Очевидно, они никому не доверяли — о чем свидетельствовал тот факт, что даже мой отец понятия не имел об их существовании.

Однажды мы проследили за Наджехом Мади, который покинул свою квартиру и дошел до коммерческого гаражного комплекса через квартал. Там он подошел к одному из боксов и поднял ворота. Что он там делал? Зачем ему арендовать гараж так далеко от дома?

Следующие две недели мы не сводили глаз с этого дурацкого гаража, но никому он больше не был интересен. Наконец ворота открылись — изнутри! — и на божий свет вышел… Ибрахим Хамид!

Шин-Бет подождал ровно столько, чтобы он зашел обратно, прежде чем начать операцию по задержанию. Но когда Хамида окружил спецназ, он не стал сражаться насмерть, как приказывал Салеху и остальным.

— Снимайте одежду и выходите!

Нет ответа.

— У вас десять минут. Потом мы снесем строение!

Две минуты спустя лидер военного крыла ХАМАСа на Западном берегу открыл ворота и вышел в нижнем белье.

— Снять всю одежду!

Он поколебался, затем разделся и предстал перед солдатами полностью обнаженным.

На Ибрахиме Хамиде лежала личная ответственность за гибель восьмидесяти с лишним человек — и это только те случаи, которые мы сумели доказать. Возможно, мой порыв не очень похож на христианский, но если бы что-то зависело от меня, то я бы запер его обратно в этот грязный гараж навсегда, избавив государство от расходов на судебный процесс.

Поимка Хамида с разоблачением настоящих лидеров ХАМАСа оказалась самой значительной операцией, проведенной мною для Шин-Бет. Она же стала для меня последней.

Глава двадцать шестая

Мировоззрение ХАМАСа

2005

Во время последнего тюремного заключения на моего отца снизошло что-то вроде прозрения.

Он никогда не был склонен к предубеждениям. Он вполне мог сесть и поговорить с христианами, атеистами, даже с евреями. Он внимательно слушал журналистов, экспертов и аналитиков, посещал лекции в университетах. Он слушал и меня — своего помощника, советника и защитника. В результате у него сформировалось куда более ясное и широкое мировоззрение, чем у других лидеров ХАМАСа.

Он видел, что Израиль — это уже объективная данность, и признавал многие цели ХАМАСа нелогичными и недостижимыми. Он хотел найти некую золотую середину, которую обе стороны могли бы принять, не потеряв лица. Поэтому в своей первой публичной речи после освобождения он предположил возможность урегулирования конфликта на основе сосуществования двух государств. Никто из ХАМАСа никогда не произносил ничего подобного. Самое миролюбивое, на что они когда-либо шли, — это временное прекращение огня. Однако мой отец в самом деле признал право Израиля на существование! С того момента его телефон звонил беспрерывно.

С нами стали связываться дипломаты из разных стран, включая Соединенные Штаты, которые желали тайно встретиться с отцом. Они хотели убедиться, что он говорил это искренне. Я переводил, не отходя от отца ни на шаг. Мои друзья-христиане безоговорочно поддерживали его, и он был им за это бесконечно благодарен.

Неудивительно, что у него начались проблемы. Хотя он говорил от имени ХАМАСа, но определенно не то, что хотели бы слышать от него в ХАМАСе. И все же уход из организации для него пока что представлялся невозможным. Смерть Ясира Арафата вызвала огромный вакуум власти — улицы оккупированных территорий закипели. Радикально настроенные молодые люди появились везде — вооруженные, исполненные ненависти и без какого-либо руководства.

Разумеется, Арафата было не так уж трудно заменить. На эту роль подошел бы любой коррумпированный политик. Проблема заключалась в том, что он полностью централизовал Палестинскую администрацию и Организацию освобождения Палестины. Он никогда не был командным игроком. Он замкнул на себя все полномочия и связи. На его имя были оформлены все банковские счета.

Теперь ФАТХ кишел сторонниками Арафата. Но кого из этих людей примут палестинцы и международное сообщество — и кто окажется достаточно силен, чтобы удержать в узде все фракции? Даже Арафату никогда не удавалось добиться этого до конца.

Когда несколько месяцев спустя ХАМАС решил принять участие в выборах в палестинский парламент, мой отец отнесся к этой идее без энтузиазма. После того как во время Интифады Аль-Аксы к ХАМАСу присоединилось боевое крыло, он лично наблюдал, как созданная им организация превращается в неуклюжее существо, ковыляющее на одной очень длинной боевой ноге и на другой очень короткой политической. Попросту говоря, ХАМАС понятия не имел, как играть в управленческие игры.

Революция подразумевает принципиальность и жесткость. Но управление — это прежде всего компромисс и гибкость. Если бы ХАМАС стремился к правлению, переговоры были бы не запасным вариантом, а первейшей необходимостью. На выборных должностях даже хамасовцам внезапно пришлось бы отвечать за бюджет, водоснабжение, продовольствие, электричество, вывоз отходов. И все это неизбежно проходило бы через территорию Израиля. Любое независимое палестинское государство могло быть только государством сотрудничества.

Отец помнил свои встречи с западными лидерами и то, как ХАМАС с ходу отвергал все их предложения. Это делали совершенно бездумно — рефлекторно и на духе противоречия. А если они таким образом общались даже с американцами и европейцами, рассуждал отец, то какова была бы вероятность, что официально избранный ХАМАС сел бы за стол переговоров с израильтянами?

Отцу было все равно, выдвинет ли ХАМАС кандидатов. Он просто не хотел, чтобы на выборах его организацию представляли такие известные лидеры, как он сам, — те, кого народ любил и которыми восхищался. Он боялся, что в таком случае ХАМАС победит и победа эта обернется катастрофой для людей. Дальнейшие события доказали, что он был прав.

— Безусловно, мы опасаемся, что Израиль и, возможно, другие страны накажут палестинцев за то, что они проголосовали за ХАМАС, — услышал я как-то его интервью репортеру израильской газеты «Гаарец». — Они скажут: «Вы решили выбрать ХАМАС, тогда мы усилим оккупацию и усложним вам жизнь»{13}.

Однако многие в ХАМАСе почувствовали запах денег, власти и славы. С мечтой урвать кусок пирога откуда ни возьмись появились даже некоторые бывшие лидеры, давно отказавшиеся от организации. Мой отец презирал их за жадность, безответственность и невежество. Многие из них даже не отличали ЦРУ от АМР. Ну и кто с такими будет работать? ***

С тех пор как я начал свою духовную одиссею, я несколько раз беседовал с друзьями из Шин-Бет об Иисусе и моих рождающихся убеждениях.

— Верь во что хочешь, — ответили они мне. — Можешь делиться этим с нами. Но не рассказывай больше никому. И никогда не принимай крещение, потому что это станет предельно публичным заявлением. Если кто-нибудь узнает, что ты стал христианином и отвернулся от своих исламских корней, тебя будут ждать большие неприятности.

Не думаю, что их беспокоило мое будущее так же сильно, как их собственное — в том случае, если они меня потеряют. Однако Бог менял мою жизнь до такой степени, что уже я не мог этому противиться.

Как-то раз меня позвал на ужин мой друг Джамаль.

— Мусаб, — сказал он, — у меня есть для тебя сюрприз.

Он переключил канал телевизора и с блеском в глазах произнес:

— Посмотри эту передачу на «Аль-Хаят». Возможно, тебе понравится.

Через минуту я уже смотрел в глаза старому коптскому священнику по имени Захария Бутрос. Он казался добрым и кротким, у него был теплый, убедительный голос. Он просто мне нравился — пока я не понял, о чем он говорит. Он планомерно вскрывал Коран, обнажая каждую косточку, мышцу, сухожилие и внутренний орган, затем помещал все это под микроскоп истины и показывал, что вся книга поражена раком.

Фактические и исторические неточности, противоречия — он раскрывал их аккуратно и уважительно, но при этом с твердостью и убеждением. Первым моим желанием было броситься и выключить телевизор. Но порыв длился всего несколько секунд, прежде чем я осознал, что это и есть ответ Бога на мои молитвы. Отец Захария отсекал все мертвые частицы Аллаха, которые до сих пор связывали меня с исламом и закрывали глаза на истину о том, что Иисус действительно Сын Божий. Пока это мертвое тянуло меня назад, я не мог двинуться дальше — вслед за Ним. Однако переход дался мне нелегко. Только представьте себе боль от того, что однажды вы проснулись и обнаружили, что ваш папа на самом деле не ваш отец.

Я не мог бы назвать точный день и час, когда я «стал христианином», поскольку процесс растянулся лет на шесть. Но я знал, куда иду, и знал, что обязательно должен креститься, независимо от того, что советовали мне в Шин-Бет. Примерно тогда же в Израиль прибыла группа американских христиан, чтобы совершить тур по Святой земле и, в частности, посетить ту же сестринскую церковь, которую посещал я.

Со временем я подружился с одной из девушек из группы. Мне понравилось общаться с ней, и я сразу проникся к ней доверием. Когда я поделился с ней частью своей духовной истории, она чрезвычайно ободрила меня, напомнив, что Бог часто использует самых удивительных людей для исполнения своих замыслов. Безусловно, это было как раз обо мне.

Однажды вечером, когда мы ужинали в ресторане «Американская колония» в Восточном Иерусалиме, моя новоприобретенная подруга спросила, почему я до сих пор не крестился. Я не мог ответить ей, что это только потому, что я тайный агент Шин-Бет, по уши вовлеченный во все политические процессы и разведывательную деятельность в регионе. Тем не менее вопрос был правильный, и я сам задавал себе его много раз.

— А ты можешь меня покрестить? — спросил я.

Она ответила, что может.

— И сможешь сохранить это в тайне?

— Конечно, — ответила она и добавила: — Тут недалеко пляж. Пойдем прямо сейчас.

— Ты серьезно?

— Ну да. Почему бы нет?

— Окей. Почему бы и нет.

У меня слегка закружилась голова, когда мы сели в маршрутное такси до Тель-Авива. Неужели я забыл, кто я такой? Я что, действительно доверился этой девушке из Сан-Диего? Сорок пять минут спустя мы уже шли по многолюдному пляжу и вдыхали сладкий, теплый вечерний воздух. Никто в толпе не ведал, что сын лидера ХАМАСа — террористической группировки, ответственной за убийство двадцати одного ребенка у бывшего дельфинария, расположенного чуть дальше по этой же набережной, — собрался принять христианство.

Я снял рубашку, и мы вошли в море.

***

В пятницу, 23 сентября 2005 года, когда я вез отца домой из одного из лагерей беженцев близ Рамаллы, ему позвонили.

— В смысле? — услышал я, как он рявкнул в трубку. — Что происходит?

Голос отца звучал очень взволнованно.

Отключив связь, он сказал, что это был представитель ХАМАСа в Газе Сами Абу Зухри, который сообщил, что израильтяне только что убили множество членов ХАМАСа прямо во время митинга в лагере беженцев Джебалия. Звонивший настаивал, что он лично видел, как израильский самолет выпустил ракеты по толпе. По его словам, израильтяне нагло нарушили перемирие.

Всего семь месяцев назад отец с великим усердием трудился, чтобы договориться о перемирии. И вот одним махом все его усилия пошли прахом. Он с самого начала не доверял Израилю, и эта бессмысленная жажда крови поразила его в самое сердце.

Однако я не поверил. Я ничего не сказал отцу, но что-то в этой истории мне показалось странным.

Потом позвонили из «Аль-Джазиры». Телеканал хотел, чтобы отец выступил в эфире, как только мы доберемся до Рамаллы. Через двадцать минут мы доехали до студии.

Пока отцу крепили микрофон, я позвонил Луэю. Он заверил, что Израиль не совершал никаких атак. Меня охватила ярость. Я попросил продюсера позволить мне посмотреть видеозапись инцидента в теленовостях. Он отвел меня в монтажную, и мы несколько раз пересмотрели ролик. Было совершенно очевидно, что взрыв произошел снизу, а не ударил с неба.

Шейх Хасан Юсеф уже вещал в эфире о вероломном Израиле, угрожал разорвать перемирие и требовал международного расследования.

— Ну что, ты почувствовал облегчение? — спросил я, когда он вышел из студии.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, после твоего заявления.

— Почему я не должен был его почувствовать? Я до сих пор поверить не могу, что они такое совершили.

— И правильно делаешь, потому что они ничего не совершали. Это работа ХАМАСа. Зухри — лжец. Прошу, пойдем в монтажную, я хочу тебе кое-что показать.

Отец последовал за мной обратно в маленькую комнату, где мы посмотрели видео еще несколько раз.

— Смотри на взрыв. Смотри. Волна идет снизу вверх. Это не с неба упало.

Позже мы узнали, что в Газе устроили показуху боевики ХАМАСа. Во время демонстрации они выставили напоказ свое вооружение, и в кузове пикапа случайно взорвалась ракета «Кассам», убившая пятнадцать человек и еще многих ранившая.

Отца это потрясло. Однако нельзя сказать, что только ХАМАС был виновен в сокрытии фактов и корыстном обмане. Несмотря на снятый ими самими видеоряд, «Аль-Джазира» продолжала на весь мир вещать ложь. А потом стало еще хуже. Намного хуже.

В качестве мести за якобы нападение на Газу ХАМАС выпустил почти сорок ракет по южным городам Израиля, что стало первой крупной атакой с момента ухода Израиля из Газы, завершившегося неделю назад. Мы с отцом смотрели новости дома одновременно со всем остальным миром. На следующий день Луэй предупредил меня, что израильский кабинет министров счел это нарушением перемирия со стороны ХАМАСа.

В новостях процитировали генерал-майора Исраэля Зива, главу Оперативного управления армии Израиля: «Было принято решение начать продолжительное и непрерывное наступление на ХАМАС», и это, добавил репортер, «говорит о том, что Израиль готовится возобновить целенаправленные атаки против высших руководителей ХАМАСа», то есть, вернуться к той практике, что была приостановлена после прекращения огня{14}.

— Твой отец должен сдаться, — сказал Луэй по телефону.

— Тебе нужно мое одобрение?

— Нет. Но Хасана Юсефа требуют персонально, и мы ничего не можем с этим поделать.

Меня это взбесило.

— Но мой отец не запускал ракеты по ночам. И не отдавал таких приказов. Он вообще не имеет к этому отношения. Идиоты в Газе справляются сами!

В конце концов я выдохся. У меня кончились силы. Молчание нарушил Луэй:

— Ты еще здесь?

— Да. — Я сел. — Это нечестно. Но… я понимаю.

— Тебя требуют тоже, — тихо сказал он.

— Что… меня? Опять в тюрьму? Нет уж, забудь! Туда я не вернусь. И шпионить больше не буду. Все кончено. С меня хватит.

— Брат мой, — прошептал Луэй, — неужели тебе кажется, что мне хочется опять тебя арестовывать? Решать только тебе. Если захочешь остаться в стороне, будешь в стороне. Но теперь наступают времена куда опаснее, чем прежде. За последний год ты практически не отходил от отца. Все знают, что вы оба плотно связаны с ХАМАСом. Многие даже думают, что вы и есть его руководство… Если мы не арестуем вас сейчас, то в ближайшие недели вас убьют.

Глава двадцать седьмая

Прощание

2005–2007

— В чем дело? — спросил отец, увидев мои слезы.

Когда я ничего ему не ответил, он предложил вместе приготовить ужин для матери и сестер. Мы с отцом необыкновенно сблизились за эти годы, и он уже понимал, что иногда я просто должен справляться с трудностями самостоятельно.

Но когда я начал готовить с ним еду, уже зная, что это последние часы вместе перед новым долгим расставанием, сердце мое не выдержало. Я решил, что не оставлю его во время ареста в одиночестве.

После ужина я позвонил Луэю.

— Хорошо, — сказал я ему. — Я вернусь в тюрьму.

Наступил вечер 25 сентября 2005 года. Я отправился пешком в свое любимое место на холмах близ Рамаллы, куда часто ходил, чтобы помолиться и почитать Библию. Теперь я стал молиться еще усерднее, я больше плакал и просил Господа о милости ко мне и моей семье. Вернувшись домой, я сел и принялся ждать. Отец, пребывавший в блаженном неведении о том, что скоро произойдет, уже лег спать. Немного за полночь к нашему дому подобралась группа захвата.

Нас отвезли в тюрьму «Офер», где загнали в большой зал вместе с сотнями других людей, задержанных во время общегородской зачистки. В этот раз также были арестованы мои братья Увейс и Мухаммед.

Луэй сообщил по секрету, что они проходили подозреваемыми в деле об убийстве. Кто-то из их одноклассников похитил, пытал и убил израильского поселенца. Днем ранее убийца звонил Увейсу, и Шин-Бет перехватила звонок. Мухаммеда освободили через несколько дней. Увейсу пришлось отсидеть четыре месяца в тюрьме, прежде чем его признали непричастным к преступлению.

Мы просидели в том зале на коленях со скованными за спиной руками целых десять часов. Я молча поблагодарил Бога, когда отцу подали стул, и я увидел, что к нему относятся с уважением.

Меня приговорили к трем месяцам административного ареста. Друзья-христиане передали мне Библию, и я отбыл весь срок, изучая Священное Писание и соблюдая все тюремные правила. Освободили меня на Рождество 2005 года. Моего отца — нет. Сейчас, когда я пишу эти строки, он все еще сидит в тюрьме. ***

Приближались выборы в парламент, и каждый лидер ХАМАСа мечтал туда попасть. Эти люди по-прежнему вызывали во мне отвращение. Они все разгуливали на свободе, в то время как единственный человек, действительно способный руководить своим народом, томился за колючей проволокой. После тех событий, которые привели к нашему аресту, отец ни в каких выборах участвовать не хотел. Он связался со мной и попросил сообщить о его решении Мухаммеду Дарагме, политологу Ассошиэйтед Пресс и нашему хорошему другу.

Пару часов спустя, когда в новостях появился репортаж, мне стали звонить. Лидеры ХАМАСа пытались связаться с моим отцом в тюрьме, но он отказывался с ними общаться.

— Что происходит? — спрашивали они меня. — Это катастрофа! Если твой отец не будет баллотироваться, мы проиграем. Люди подумают, что он не благословил выборы!

— Если он не хочет участвовать, — говорил я, — вы обязаны отнестись с уважением к его решению.

Затем мне позвонил Исмаил Хания, возглавлявший партию ХАМАС, — позже он станет новым премьер-министром Палестинской администрации:

— Мусаб, как официальный лидер движения, я прошу тебя назначить пресс-конференцию и объявить, что твой отец до сих пор входит в списки ХАМАСа. Скажи журналистам, что репортаж Ассошиэйтед Пресс стал недоразумением.

Вдобавок ко всему прочему теперь они хотели, чтобы я ради них лгал. Они забыли, что ислам запрещает ложь? Или решили, что это нормально и политика не имеет отношения к религии?

— Я не могу так поступить, — ответил я Исмаилу. — Я уважаю вас, но еще больше уважаю отца и хочу оставаться честным.

На этом разговор закончился.

Через полчаса мне уже угрожали.

— Немедленно созывай пресс-конференцию, — сказал звонивший, — или мы тебя убьем.

— Приходи и убивай. Я жду.

Я повесил трубку и немедленно позвонил Луэю. Через несколько часов угрожавшего мне парня арестовали.

Меня действительно не волновали угрозы. Но когда об этом узнал отец, он лично позвонил Дарагме и сказал, что будет участвовать в выборах. Затем он велел мне успокоиться и ждать его освобождения. Он уверил меня, что разберется с ХАМАСом сам.

Само собой, отец не мог вести предвыборную кампанию из тюрьмы. Но этого и не требовалось. ХАМАС повсюду развесил плакаты с его фотографией, молчаливо призывающие всех голосовать за организацию. Так что в день выборов шейх Хасан Юсеф уверенно прошел в парламент, протащив туда множество прилипал, приставших к нему, как репей — к гриве льва. ***

Я продал долю в компании Electric Computer Systems своему партнеру — у меня появилось ощущение, что в моей жизни скоро многое поменяется.

Кто я вообще такой? На какое будущее могу рассчитывать, если жизнь продолжится так, как идет сейчас?

Мне было двадцать семь лет, а я даже не мог ходить на свидания. Девушку-христианку отпугнула бы моя репутация сына высокопоставленного лидера ХАМАСа. Девушка-мусульманка не стала бы связываться с арабом-христианином. А какая девушка-еврейка захотела бы встречаться с сыном Хасана Юсефа? И даже если бы кто-то согласился общаться со мной, о чем бы мы стали говорить? Что я мог рассказать о своей жизни? И что это за жизнь такая? Ради чего я жертвовал всем? Ради Палестины? Ради Израиля? Ради мира?

Что я сделал такого, чтобы считаться супершпионом Шин-Бет? Стало ли от этого лучше моему народу? Прекратилось ли кровопролитие? Вернулся ли отец домой к семье? Стало ли в Израиле безопаснее? Показал ли я своим братьям и сестрам более благородный путь? Мне все больше казалось, что я пожертвовал почти треть своей жизни впустую, «гоняясь за ветром» [27], как описывает это царь Соломон в Экклезиасте 4:16.

Я даже не мог поделиться тем, что узнал, скрываясь под разными шляпами… и мешками. Да и кто бы мне поверил?

Я позвонил Луэю в офис.

— Я больше не могу работать на вас.

— Почему? Что случилось?

— Ничего. Я люблю вас всех. И люблю шпионскую работу. Наверное, я к ней даже пристрастился. Но мы ничего не достигаем. Мы ведем бесконечную войну, которую нельзя выиграть арестами, допросами и убийствами. Наши враги — идеи, а идеям наплевать на вторжения и комендантские часы. Нельзя разрушить идею танком «Меркава». Не вы наша проблема, и мы — не ваша. Мы все как крысы, запертые в лабиринте. Я больше не могу этим заниматься. Мое время истекло.

Я понимал, что нанесу этим тяжелый удар по Шин-Бет. Ведь мы находились в самом разгаре войны.

— Ладно, — ответил Луэй, — я проинформирую руководство и послушаю, что они ответят.

Когда мы встретились вновь, он сказал:

— Вот что предлагает начальство. В Израиле есть крупная коммуникационная компания. Мы дадим тебе столько денег, сколько будет нужно, чтобы открыть точно такую же на палестинских территориях. Это отличное предложение, оно обеспечит тебе безопасность на всю оставшуюся жизнь.

— Ты не понимаешь. Дело не в деньгах. Дело в том, что я двигаюсь в никуда.

— Ты нужен людям здесь, Мусаб.

— Я найду способ помогать им, но точно не таким образом. Если даже спецслужба не видит, к чему это приводит.

— И чего же ты хочешь?

— Я хочу уехать из страны.

Он передал наш разговор руководству. Мы стали ходить по кругу: начальство желало, чтобы я остался, я же настаивал на том, что мне надо уехать.

— Ладно, — сдались они наконец. — Мы отпустим тебя в Европу на несколько месяцев, возможно, на год, если пообещаешь вернуться.

— Я не хочу в Европу. Я хочу поехать в Соединенные Штаты. У меня там друзья. Может, вернусь через год, может, через два или пять. Я пока не решил. Прямо сейчас могу сказать только, что мне нужен перерыв.

— В США будет непросто. Здесь у тебя есть деньги, положение в обществе и защита. Ты приобрел солидную репутацию, выстроил хороший бизнес и живешь с неплохим уровнем комфорта. А на что будет похожа твоя жизнь в Соединенных Штатах? Там ты станешь никем и не будешь иметь никакого влияния.

Я сказал, что мне плевать, даже если придется мыть посуду. Но когда я продолжил настаивать, они уперлись наглухо.

— Нет, — получил я ответ, — никакой Америки! Только Европа и только ненадолго. Съезди, развейся. Мы продолжим платить тебе зарплату. Просто отдохни, насладись жизнью. Сделай перерыв. А потом возвращайся.

— Ладно, — сказал я наконец, — я поеду домой. И ничего для вас делать больше не буду. Я даже выходить из дома не стану, потому что не хочу случайно наткнуться на террориста-смертника и сообщить вам об этом. Не утруждайте себя звонками. На вас я больше не работаю.

Я переехал в родительский дом и выключил мобильник. У меня отросла длинная густая борода. Мать очень переживала за меня и часто заходила в комнату, проверяя и спрашивая, все ли со мной в порядке. День за днем я читал Библию, слушал музыку, смотрел телевизор, думал о прошедших десяти годах и боролся с депрессией.

Так прошло месяца три, пока однажды мать не зашла ко мне и не сообщила, что кто-то спрашивает меня по телефону. Я ответил, что не хочу ни с кем разговаривать. Но она сказала, что звонивший говорит, что это срочно, что он старый друг и знает моего отца.

Я спустился и поднял трубку. Это был кто-то из Шин-Бет.

— Мы хотим с вами увидеться, — раздался знакомый голос одного из сотрудников службы безопасности. — Это очень важно. Есть хорошие новости.

Я согласился на встречу. Мой отказ работать загнал их в патовую ситуацию. Зато они убедились, что я точно решил уйти.

— Ладно, мы отпустим тебя в США, но только на несколько месяцев, и ты должен пообещать вернуться.

— Я не знаю, зачем вы продолжаете настаивать на том, что, как сами понимаете, не случится, — ответил я спокойно, но твердо.

В конце концов они сказали:

— Хорошо, мы отпустим тебя с двумя условиями. Во-первых, ты должен нанять адвоката и обратиться к нам через суд с ходатайством о разрешении покинуть страну по медицинским причинам. Иначе ничего не выйдет. Во-вторых, ты вернешься.

Шин-Бет никогда не разрешала членам ХАМАСа пересекать границы, если они не нуждались в медицинской помощи, которая была недоступна на палестинских территориях. На самом деле у меня действительно была проблема с челюстью, не позволявшая мне смыкать зубы, и на Западном берегу необходимую мне операцию сделать было негде. Правда, меня это никогда особо не волновало, но я решил, что раз уж нужен повод, то этот ничем не хуже прочих. Поэтому я нанял адвоката, чтобы он отправил медицинское заключение в суд с просьбой разрешить мне поездку в Соединенные Штаты для проведения операции.

Истинной целью было обеспечить четкий бумажный след в судах и показать, что в попытке покинуть Израиль я честно боролся с враждебной мне бюрократией. Если Шин-Бет отпустит меня без борьбы, то это будет означать, что они мне покровительствуют, и люди начнут задаваться вопросом, не отдаю ли я чего-нибудь взамен? Короче говоря, должно было создаться впечатление, будто израильтяне без конца вредят мне и борются со мной на каждом шагу.

Удивительно, но главным препятствием оказался нанятый мною же адвокат. Очевидно, заранее решив, что мне ничего не светит, он потребовал деньги вперед — которые я, не торгуясь, заплатил, — а потом сидел сложа руки и ничего не делал. А в Шин-Бет не могли оформить документы, поскольку ничего не получали от адвоката. Неделя за неделей я звонил адвокату и спрашивал, как продвигается мое дело. Единственное, что от него требовалось, это правильно оформить документы, но он продолжал тянуть резину и лгать. «Возникла проблема, — говорил он, — появились внезапные осложнения». Раз за разом он просил еще денег, и раз за разом я их ему давал.

Вся эта канитель растянулась месяцев на шесть. Наконец в первый день наступившего 2007 года раздался звонок.

— Вам дали разрешение на выезд, — сообщил адвокат таким важным тоном, будто он только что решил проблему мирового голода. ***

— А ты не мог бы еще раз встретиться с одним из лидеров ХАМАСа в лагере беженцев Джалазун? — спросил Луэй. — Кроме тебя больше…

— Я уезжаю из страны через пять часов.

— Ну, хорошо, — сдался он. — Береги себя и не пропадай. Позвони, как перейдешь границу, мы хотим убедиться, что все в порядке.

Я позвонил знакомым в Калифорнию и предупредил, что еду. Конечно, они знать не знали, что я сын одного из высших руководителей ХАМАСа и по совместительству шпион Шин-Бет. Тем не менее известие о моем приезде чрезвычайно их взволновало. Я закинул кое-какую одежду в маленький чемодан и спустился, чтобы рассказать о своих планах матери, которая уже лежала в постели.

Я опустился на колени рядом с ней и сказал, что через несколько часов уеду, пересеку границу с Иорданией и улечу в США. Тогда я даже себе еще не мог объяснить, зачем это делаю.

Она ничего не ответила. За нее все сказали глаза: «Твой отец в тюрьме. Ты заменил его своим братьям и сестрам. Что ты станешь делать в Америке?» Я понимал, что она не хотела, чтобы я уезжал, но в то же время желала мне счастья.

Она надеялась, что я смогу устроить там жизнь после всех опасностей, которым подвергся дома. При этом она даже понятия не имела, что мне в действительности довелось пережить.

— Разреши мне поцеловать тебя на прощание, — сказала она. — Разбуди утром перед тем, как уйдешь.

Она благословила меня, а я ответил, что уйду очень рано и ей нет нужды меня провожать. Но мать есть мать. Утром она ждала меня в гостиной вместе с моими братьями и сестрами и другом Джамалем.

Собирая вещи перед вылетом, я хотел упаковать Библию — ту самую, в которой делал заметки и которую изучал годами, даже сидя в тюрьме, — но в последний момент почувствовал, что должен отдать ее Джамалю.

— У меня нет ничего дороже, что я мог бы подарить тебе перед отъездом, — сказал я. — Вот Библия. Прочти ее и следуй ее советам.

Я не сомневался, что он выполнит мое пожелание и, наверное, будет читать всякий раз, когда станет вспоминать обо мне. Я убедился, что у меня достаточно наличных на первое время, вышел из дома и направился к мосту Алленби, соединяющему Израиль с Иорданией.

Израильский КПП я прошел без проблем. Я заплатил налог на выезд в размере тридцати пяти долларов и зашел в огромный иммиграционный терминал с металлоискателями, рентгеновскими аппаратами и печально известной «Комнатой 13», в которой допрашивали подозреваемых. Но все эти устройства, наряду с досмотром с раздеванием, предназначались в основном для тех, кто въезжал в Израиль со стороны Иордании, а не наоборот.

Терминал был похож на улей, кишащий людьми в шортах и поясных сумках, в кипах и куфиях, в бейсболках и парандже. Некоторые несли рюкзаки, другие толкали тележки, заставленные багажом. Наконец я сел в один из больших автобусов «Джетт» — единственный вид транспорта, разрешенный к перевозке людей по бетонно-стальному мосту.

«Окей, — подумал я, — скоро все это закончится».

Но меня до сих пор мучила небольшая паранойя. Обычно Шин-Бет не позволяла таким, как я, покидать страну. Это было абсолютно неслыханно. Даже Луэя поразило, что мне дали разрешение.

Добравшись до иорданского берега, я предъявил паспорт. Я волновался — ведь, несмотря на то, что моя американская виза действовала еще три года, срок действия паспорта истекал менее чем через тридцать дней.

«Ну пожалуйста, — молился я, — просто впустите меня в Иорданию на один день. Мне больше ничего не нужно».

Однако все мои волнения оказались беспочвенны. На границе вообще не возникло никаких проблем. Я поймал такси до Аммана и купил билет на самолет «Эйр Франс». Подождав в отеле несколько часов, отправился в Международный аэропорт имени Королевы Алии, где спокойно сел на рейс до Калифорнии через Париж.

Уже в самолете я думал о том, сколько всего оставил позади — как хорошего, так и плохого. Я думал о семье и друзьях, о бесконечном кровопролитии, о потерях и бессмысленности такого существования.

Я не сразу привык к мысли, что теперь действительно свободен — свободен быть собой, свободен от подпольных встреч и израильских тюрем, свободен от постоянного оглядывания через плечо.

Это было странно. Это было замечательно. ***

Однажды, когда я прогуливался по пешеходной дорожке в Калифорнии, мне показалось, что я узнал человека, шедшего мне навстречу. Человек был похож на Махера Удэ, организатора огромного числа взрывов смертников; того самого парня, которого я видел в 2000 году, когда его навещали вооруженные головорезы Арафата. Позже я разоблачил их как ключевое ядро призрачных «Бригад мучеников Аль-Аксы».

Сначала я засомневался, действительно ли это Удэ. Вне привычной обстановки люди часто выглядят иначе. Я надеялся, что ошибся. ХАМАС никогда не осмеливался проникать в США для проведения террористических операций. Окажись он здесь, для Соединенных Штатов это стало бы очень плохим звоночком. И для меня, между прочим, тоже.

Наши глаза встретились и задержались на долю секунды. Я почти поверил, что заметил в его глазах искру узнавания, прежде чем он отвел взгляд и продолжил свой путь.

Эпилог

В июле 2008 года я сидел в ресторане и ужинал со своим хорошим другом Ави Иссахаровым, журналистом израильской газеты «Гаарец». Я рассказал ему свою историю принятия христианства — хотел, чтобы эта новость пришла из Израиля, а не с Запада. Потом она появилась в его газете под заголовком «Блудный сын».

Как и в случаях со многими другими последователями Иисуса, публичное заявление о смене веры разбило сердца моих родителей, братьев, сестер и друзей.

Друг Джамаль стал одним из немногих, кто не оставил мою семью в час их позора и оплакивал меня вместе с ними. Мучимый ужасным чувством одиночества после моего отъезда, Джамаль встретил красивую молодую женщину, обручился и женился через пару недель после публикации статьи в газете «Гаарец».

Моя семья на его свадьбе не могла сдержать слез — все это напоминало им обо мне, о том, как я разрушил свое будущее, и о том, что я теперь никогда не женюсь и не заведу мусульманскую семью. И так глубока была их печаль, что, глядя на них, заплакал даже новоиспеченный жених. Большинство других гостей тоже плакали, но я уверен, по совершенно иной причине.

— А ты не мог потерпеть со своим признанием еще пару недель и дать мне спокойно жениться? — спросил меня позже Джамаль в телефонном разговоре. — Ты превратил лучший день моей жизни в катастрофу!

Я чувствовал себя ужасно. К счастью, Джамаль до сих пор остается моим лучшим другом.

Отцу сообщили новость в тюремной камере. Он проснулся и узнал, что его старший сын принял христианство. С его точки зрения, этим поступком я перечеркнул и свое собственное будущее, и будущее его семьи. Он верит, что однажды прямо у него на глазах меня заберут в ад, и тогда мы расстанемся навсегда.

В тот день он плакал как ребенок и не выходил из камеры.

К нему подходили заключенные от каждой фракции.

— Мы все твои сыновья, Абу Мусаб, — говорили они ему. — Пожалуйста, успокойся.

В тюрьме отец не мог удостовериться, что написанное в газете не ложь. Однако неделю спустя в тюрьму пришла моя семнадцатилетняя сестра Анхар — она была единственным членом семьи, которому разрешалось навещать отца. Он сразу понял по ее глазам, что это правда. И снова зарыдал, не в силах себя сдержать. Другие заключенные оставляли свои семьи, чтобы подойти к нему, поцеловать в макушку и поплакать вместе с ним. Он попытался отдышаться, чтобы извиниться перед всеми, но заплакал еще сильнее. Плакали даже израильские охранники, уважавшие моего отца.

Я отправил ему письмо на шести страницах. Я рассказал ему, как важно было бы для него открыть истинную природу Бога, которого он всегда любил, но никогда не знал.

Мои дяди с нетерпением ждали, когда отец отречется от меня. И после того как он не стал этого делать, они отвернулись от его жены и детей. Но отец знал, что, если он откажется от меня, меня убьют террористы ХАМАСа. Он продолжал прикрывать меня, независимо от того, насколько глубоко я его ранил.

Восемь недель спустя заключенные тюрьмы «Кциот» в пустыне Негев пригрозили устроить бунт. Шабас, тюремная служба Израиля, попросила отца сделать все возможное, чтобы разрядить ситуацию.

Как-то раз мне позвонила мать, с которой я общался еженедельно с момента переезда в Америку.

— Твой отец в Негев. Кто-то из заключенных тайно пронес телефон. Ты хочешь с ним поговорить?

Я не поверил своим ушам. Я даже не надеялся, что у меня появится шанс поговорить с отцом, пока его не выпустят из тюрьмы.

Я набрал номер. Никто не ответил. Я позвонил еще раз.

— Алло?

Его голос. Я едва мог говорить.

— Привет, отец.

— Привет.

— Я скучаю по твоему голосу.

— Как дела?

— У меня все хорошо. Это неважно. Как ты?

— Все в порядке. Нас привезли сюда, чтобы мы поговорили с заключенными и попытались разрядить обстановку.

Он был все тем же. Главной его заботой всегда оставались люди. И это не изменится никогда.

— Как тебе живется в США?

— Великолепно. Я пишу книгу…

Каждому заключенному давали только десять минут на разговор, и мой отец был не из тех, кто пользуется своим положением ради привилегий. Я хотел обсудить с ним свою новую жизнь, но он меня прервал.

— Что бы ни случилось, — сказал он, — ты все еще мой сын. Ты часть меня, и это не изменится. У тебя другая точка зрения, но ты все еще мой кроха.

Меня это потрясло. Все-таки мой отец — невероятный человек!

На следующий день я позвонил еще раз. Несмотря на душевную тяжесть, он меня слушал.

— У меня есть секрет, который я должен тебе раскрыть, — сказал я. — Именно сейчас, чтобы ты не узнал об этом из СМИ.

Я рассказал, что работал на Шин-Бет десять лет. Что он жив до сего дня лишь потому, что я просил посадить его в тюрьму для его же защиты. Что его имя стояло первым в израильских списках на ликвидацию… и что он все еще в тюрьме, потому что меня больше нет рядом, чтобы обеспечивать его безопасность на свободе.

Тишина. Папа не ответил ничего.

— Я люблю тебя, — сказал я наконец. — Ты всегда будешь моим отцом. ***

Примечание редактора: 1 марта 2010 года, за день до выхода этой книги, отец Мусаба от него отрекся. Шейх опубликовал письмо, в котором говорилось, что его семья отреклась «от того, кто когда-то был нашим старшим сыном по имени Мусаб» (Ассошиэйтед Пресс, 3 марта 2010 г.).

Несмотря на потерю семьи и риск для собственной жизни, Мусаб продолжает выступать с посланиями к врагам о любви.

Постскриптум

Моя величайшая мечта заключается в том, что, поведав свою историю, я покажу своему народу — палестинским приверженцам ислама, которых сотни лет использовали безнравственные правящие режимы, — что правда может их освободить.

Я рассказываю свою историю еще и для того, чтобы израильтяне знали: надежда есть. Если я, сын террористической организации, нацеленной на уничтожение Израиля, смог не только полюбить еврейский народ, но и научился рисковать жизнью ради него, то лучик надежды пока еще остается.

Моя история несет благую весть и для христиан. Мы должны учиться на печалях моего народа, который несет тяжкое бремя, пытаясь заслужить благосклонность Господа. Мы должны выйти за рамки религиозных правил, устанавливаемых для самих себя. На самом деле мы должны любить людей — всех людей, во всех уголках мира — безоговорочно. Если мы хотим свидетельствовать об Иисусе миру, то мы обязаны жить его посланием любви. Если мы хотим следовать за Иисусом, то нам стоит готовиться и к преследованиям. Мы должны быть готовы в любой момент и с радостью пострадать за него.

Я обращаюсь к экспертам по Ближнему Востоку, к лицам, принимающим государственные решения, к ученым и руководителям разведывательных служб с надеждой, что эта простая история поспособствует вашему пониманию проблем и поиску потенциальных решений в одном из самых неспокойных регионов мира.

Я предлагаю свою историю, зная, что многие люди, включая тех, кто больше всего мне дорог, не поймут моих мотивов или образа мыслей.

Некоторые люди обвинят меня, что я делаю это ради денег. Но ирония в том, что если в прошлой жизни у меня не было проблем с деньгами, то сейчас я живу практически впроголодь. Конечно, моя семья испытывала финансовые трудности, особенно пока отец сидел в тюрьме, но в конечном счете я стал довольно богатым молодым человеком. Благодаря правительственной зарплате я получал в десять раз больше среднего дохода в моей стране. У меня была хорошая жизнь, с двумя домами и новой спортивной машиной. И я мог бы зарабатывать еще больше.

Когда я сказал израильтянам, что больше не хочу работать на них, они предложили мне открыть собственный коммуникационный бизнес, который приносил бы мне миллионы долларов, если бы я остался. Я отказался от предложения и переехал в Соединенные Штаты, где не смог найти работу на полный рабочий день и оказался практически бездомным. Мне хочется надеяться, что когда-нибудь деньги вновь перестанут быть для меня проблемой, однако за эти годы я понял, что одно только материальное благополучие никогда меня не удовлетворит. Если бы деньги были моей главной целью, то я бы остался там, где жил, и продолжил бы работать на Израиль. Я мог бы принимать пожертвования, которые люди предлагали мне с тех пор, как я переехал в Штаты. Но я не сделал ни того ни другого, поскольку не хочу обозначать деньги своим приоритетом — или создавать впечатление, будто это главное, что движет мной.

Некоторые могут подумать, что я делаю это ради внимания, но в моей собственной стране внимания мне вполне хватало.

Но от чего было отказаться труднее всего, так это от власти, которой я обладал по праву рождения. Будучи сыном высокопоставленного лидера ХАМАСа, испробовав эту власть на вкус, теперь я знаю, какое она может вызывать привыкание — гораздо более сильное, чем деньги. Мне нравилась власть, которая была у меня в прошлой жизни, но любая зависимость, даже от власти, контролирует тебя больше, чем ты ее.

Свобода, глубокое стремление к свободе — вот что реально лежит в основе моей истории.

Я сын народа, который на протяжении многих столетий был порабощен коррумпированными политическими системами.

Я был пленником Израиля, когда мне открыли глаза на тот факт, что собственные лидеры угнетают палестинский народ не меньше, чем израильтяне.

Я был фанатичным приверженцем религии, требовавшей строгого соблюдения жестких правил, чтобы угодить богу Корана и попасть на небеса.

В прошлой жизни у меня были деньги, власть и положение, но чего я действительно хотел, так это свободы. А свобода, помимо прочего, означает необходимость оставить позади ненависть, предубеждения, жажду мести.

Призыв Иисуса возлюбить врагов наших — вот то, что в конце концов меня освободило. Больше не имеет значения, кто мои друзья или враги, я должен любить всех. У меня наконец появились другие отношения с Богом — построенные на любви, и это главное, что помогло мне полюбить других людей.

Мои новые отношения с Богом — это не только источник моей свободы, но и ключ к новой жизни. ***

Прочитав эту книгу, пожалуйста, не думайте, будто я стал этаким суперфанатом Иисуса. Я все еще борюсь. То немногое, что я знаю и понимаю о своей вере, я почерпнул, читая и изучая Библию. Другими словами, я последователь Иисуса Христа, но только начинаю становиться его учеником.

Я родился и вырос в религиозной среде, которая настаивала, что спасение зависит от дел. Теперь мне многое нужно забыть, чтобы освободить место для истины:

[Вас учили] отложить прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях, а обновиться духом ума вашего и облечься в нового человека, созданного по Богу, в праведности и святости истины.

Послание к Ефесянам 4:22–24

Как многие другие последователи Христа, я раскаялся в своих грехах и знаю, что Иисус — Сын Божий, который стал человеком, умер за наши грехи, воскрес из мертвых и восседает одесную от Отца. Я крестился. И все же я чувствую, что едва-едва ступил на порог Царства Божьего. Мне сказали, что требуется гораздо, гораздо большее. И я хочу всего этого добиться.

Тем не менее я продолжаю бороться с миром, плотью и дьяволом. У меня до сих пор остались неправильные представления и некоторая путаница в голове. Я борюсь с проблемами, которые иногда кажутся непреодолимыми. И все же у меня есть надежда, что я не сдамся и, подобно апостолу Павлу, который описал себя Тимофею как «первого из грешников» (Первое послание к Тимофею 1:15), стану тем, кем хочет видеть меня Бог.

Поэтому, если вдруг вы встретите меня на улице, то, пожалуйста, не спрашивайте у меня совета или толкования того или иного стиха из Священного Писания, потому что вы, я думаю, уже намного опередили меня. Не смотрите на меня как на символ духовного успеха, лучше помолитесь за меня, чтобы я вырос в своей вере, не отдавив слишком много пяток в процессе обучения танцу с Небесным Женихом[28]. ***

До тех пор, пока мы будем продолжать искать врагов где угодно, кроме как внутри себя, проблема Ближнего Востока никуда не денется.

Религиозность — это не решение. Религия без Иисуса — это не более чем лицемерная самоправедность. Ничего не решит и свобода от угнетения. Избавленный от гнета Европы, Израиль сам стал угнетателем. Избавленные от гонений, мусульмане сами сделались гонителями. Пережившие насилие в семье часто подвергают насилию своих супругов и детей. Это клише, но оно верное: обиженные люди обижают других, пока не исцелятся от своей обиды.

Управляемый ложью, движимый расизмом, ненавистью и жаждой мести, я находился на пути к тому, чтобы стать одним из таких людей. Но в 1999 году я случайно пришел к единственному истинному Богу. Он — Отец, чья любовь невыразима, но проявлена в жертве его единственного Сына на кресте во искупление грехов мира. Он — Бог, который три дня спустя продемонстрировал силу и праведность, воскресив Иисуса из мертвых. Он — Бог, который не только велел мне любить и прощать своих врагов так, как он любит и прощает меня, но и дал мне на это силы.

Правда и прощение — вот единственное решение для Ближнего Востока. Проблема в отношениях между израильтянами и палестинцами заключается не в том, чтобы найти решение. Проблема найти того, у кого хватит смелости принять его.

Заключительное слово

2011

С момента выхода книги «Сын ХАМАСа» и особенно с тех пор, как она попала в списки бестселлеров, люди стали поздравлять меня и выражать поддержку. Большинство авторов сочли бы поводом для радости даже сам факт публикации, не говоря уже о статусе бестселлера. Но издание этой книги не стало такой уж великой победой для меня, во многом оно обернулось сущим кошмаром. С момента ее выхода произошло слишком много событий, которые не только не вызывали ликования, но и навсегда изменили мою жизнь.

Прежде всего, за день до начала продаж «Сына ХАМАСа» в марте 2010 года я узнал, что отец от меня отрекся. Как вы понимаете, это худшая новость, которую только можно себе представить.

Затем в мае 2010 года меня уведомили, что Министерство внутренней безопасности США назначило слушание для принятия решения о моей депортации, ссылаясь на мою прошлую причастность к ХАМАСу как на потенциальную угрозу безопасности.

Но перед тем как я расскажу об этих событиях, мне следует вернуться в 2008 год. Я приехал в Соединенные Штаты в 2007 году и, как уже было упомянуто в эпилоге «Сына ХАМАСа», рассказал о своем обращении в христианство корреспонденту израильской газеты «Гаарец» Ави Иссахарову, который написал обо мне статью в конце июля 2008 года. Но я не знал тогда, кто именно прочитает мою историю.

Я знал своего куратора из Шин-Бет только по имени «капитан Луэй», что, как мне было понятно, являлось псевдонимом, подобному моему Зеленому принцу. Несмотря на обычную практику использования кодовых имен, мы стали полностью доверять друг другу, когда совместно трудились в Шин-Бет. Почти в каждой операции от этого доверия зависели наши жизни, и довольно быстро наши отношения выросли от «коллег-агентов» до дружбы и даже братства. Тем не менее мы почти никогда не контактировали вне этой специфической работы. На самом деле, с момента перевода Луэя в другой округ в 2004 году и последующего увольнения из Шин-Бет в 2006-м я вообще ничего о нем не слышал. Короче говоря, через несколько дней после публикации статьи в газете «Гаарец» я с огромным удивлением получил письмо по электронной почте от некоего Гонена бен Ицхака. Этот человек сообщил, что он и есть капитан Луэй!

Хотя мы долгое время не общались, нам обоим было чрезвычайно интересно узнать, как идут дела друг у друга. Я знал, что Гонен боролся с руководством Шин-Бет, и не мог не поддерживать его борьбу в своих мыслях и молитвах. Гонен же начал беспокоиться обо мне задолго до того, как я покинул Палестину. Информирование о террористической деятельности и участие в опасных операциях Шин-Бет — не лучший способ заводить друзей на моей родине. Гонен боялся, что однажды возьмет газету в руки и узнает, что меня убили.

Когда Гонен наткнулся на статью о моем переходе в другую веру, вначале он увидел лишь фотографию на обложке «Гаарец» и тут же подумал: «Ну вот и все. Моего друга больше нет». Но потом он прочел о моем переезде в Соединенные Штаты и о трудностях, с которыми я столкнулся. Сначала он удивился, что я вообще сумел выбраться из своего региона, затем забеспокоился из-за ситуации, в которой я оказался в США, — когда не мог найти работу и практически жил на улице.

Гонен сразу понял, что должен со мной связаться. Он написал Ави Иссахарову и попросил дать адрес моей электронной почты. Он не сказал, откуда меня знает (поскольку я еще не раскрыл свои отношения с Шин-Бет), а точнее, вообще не сказал, что знает; он написал лишь, что чувствует моральный долг помочь мне. В итоге журналист поделился с ним адресом моей электронной почты.

Трудно описать радость, которую я испытал, получив сообщение от Гонена. После участия в таком количестве секретных операций и столь долгого молчания о том, кем я был на самом деле, налаживать новые доверительные отношения с другими людьми довольно непросто. И, как свидетельствовала статья в газете «Гаарец», в Соединенных Штатах дела у меня шли не так чтобы хорошо. Но Гонен уже знал обо всем, что случилось в Шин-Бет, и искренне заботился о моем благополучии. Он рассказал о своей семье и о том, что произошло с тех пор, как мы расстались в 2004-м. Более того, он предложил мне денег — хотя у него самого их было не в избытке, — чтобы облегчить мне жизнь в Америке. Свое сообщение он закончил словами: «Я надеюсь, ты окажешь своему брату честь и позволишь помочь тебе». Он назвал меня братом. И тут я заплакал.

На следующий день я ему ответил, и мы стали общаться. Мы оба знали, что бывшему агенту и его куратору запрещено общаться за пределами Шин-Бет, но мы уже стали близкими друзьями, и никто из нас больше там не работал. В течение следующих месяцев мы несколько раз поговорили по телефону, потом Гонен полетел в Америку, чтобы возобновить нашу дружбу очно.

Мы встретились в аэропорту и, как только заметили друг друга, тут же обнялись и не смогли удержаться от радостного смеха. После всех наших встреч на Ближнем Востоке, под охраной, в безопасных местах, втайне от всех, было удивительно встречаться вот так — не в качестве представителей Израиля и Палестины, Шин-Бет и ХАМАСа, а просто как друзья. Поразительно не только то, что наша дружба преодолела все барьеры между нами, но и то, что она вообще стала возможной. Сторонний наблюдатель, заметивший наше принципиально разное происхождение, обязательно сказал бы: «Эти двое никогда не смогут стать друзьями». Но у Бога, очевидно, были другие планы.

В Послании к Ефесянам, 2:14, говорится, что сам Иисус «мир наш, соделавший из обоих одно и разрушивший стоявшую посреди преграду», и благодаря дружбе с Гоненом я в собственной жизни воочию увидел миротворческую божественную работу. Наша дружба особенно маловероятна, если учесть еще, кто наши отцы. Мой папа, как уже упоминалось в этой книге, является одним из основателей террористической организации ХАМАС. Отец Гонена — генерал Армии обороны Израиля времен Первой интифады. В то время он был не просто генералом, а фактически человеком, ответственным за весь Западный берег: если кого-то брали под стражу по политическим мотивам, разрешение на это выдавал отец Гонена. Выходит, родной отец Гонена, скорее всего, не раз подписывал ордер на арест моего отца! И все же на этой суровой и, казалось бы, абсолютно пустынной почве милостью Божьей расцвела великая дружба.

Пока мы с Гоненом радовались нашей встрече, надо мной стали сгущаться тучи — проблемы с Министерством внутренней безопасности США. Я прибыл в Америку 2 января 2007 года по туристической визе — как любой другой путешественник. В моем прошлом никто не копался, никто не знал о моем отце, о связях с ХАМАСом и в особенности с Шин-Бет. Правда, меня остановила служба безопасности аэропорта, обнаружив, что до окончания срока действия паспорта оставалось несколько дней, но я сумел уговорить их меня пропустить.

По прибытии в Штаты я хотел сразу просить политического убежища, но мне сказали, что придется ждать, пока истечет срок действия визы — то есть ровно полгода. Как только нужный день настал, я немедленно подал заявление на предоставление политического убежища. Я правдиво ответил на вопросы, но не стал раскрывать связь с Шин-Бет, поскольку еще не был уверен, стоит ли признаваться в своей тайной жизни. Я рассказал все как есть — что я сын шейха Хасана Юсефа, что он лидер ХАМАСа, что я принял христианство и что не могу теперь вернуться в Палестину. Я приложил письма от друзей, которые свидетельствовали о моей искренности. Я старался быть максимально честным, не раскрывая конфиденциальной информации.

Через несколько недель после подачи заявления Министерство внутренней безопасности вызвало меня на собеседование. Явившись в министерство, я объяснил, кто я такой и по каким причинам прошу политического убежища в США. Их шокировал и наверняка смутил тот факт, что невольно они впустили в страну человека, имеющего столь отчетливую связь с террористами. Они не понимали, как это могло произойти.

Чиновник на собеседовании, казалось, изначально был настроен ко мне недружелюбно. Перед ним лежала папка с подробностями моего дела. Она была внушительной, и, похоже, в ней были собраны все возможные сообщения СМИ о моем отце, обо мне и о ХАМАСе. Чиновника, судя по всему, ошеломили эти подробности, и, похоже, решение насчет меня он уже принял. Я закрыл папку с документами и сказал:

— Давайте, не стесняйтесь, просто пишите «депортация». Отправьте меня под стражу. Но знайте, что все, что случится потом, будет на вашей совести.

Он никак не отреагировал, и потому я продолжил:

— Я люблю вашу страну. Когда-то я работал на правительство США на Западном берегу и у меня было много друзей-американцев. Я здесь не для того, чтобы злоупотреблять системой, я не стремлюсь ничего выгадать. Я даже не пытаюсь получить гражданство. Мне нужна защита. И если вы до сих пор думаете, что это какая-то шутка, что я просто террорист или тот, кто пытается получить выгоду от Америки, то давайте перестанем ходить вокруг да около. Пишите «депортация», и дело с концом. Но знайте, что это станет большой ошибкой и что за все последствия ответственность понесете именно вы.

Чиновник немного смягчился.

— Пожалуйста, успокойтесь, мы не хотим закрывать ваше дело, — сказал он и предложил мне выпить.

После моей речи он заговорил уважительно — он понял, что я не пытаюсь обмануть систему: мне действительно грозила опасность, и я действительно не мог вернуться в Палестину.

— Я не имею права высказывать личное мнение — это строго запрещено, — сказал он, но я видел по его глазам, что он поверил в мою искренность. — Дело очень сложное, и оно в любом случае будет передано в суд.

Он предложил мне получить разрешение на работу, чтобы остаться в стране, пока будет решаться вопрос о предоставлении политического убежища.

Я не получал никакого ответа на свое заявление вплоть до 23 февраля 2009 года, когда — как и следовало ожидать — мой запрос был отклонен. Подозреваю, определенную роль в этом сыграла Шин-Бет, пытавшаяся препятствовать моему ходатайству, чтобы я вернулся на Западный берег и продолжил на них работать. Министерство внутренней безопасности ответило, что мне «отказано в предоставлении убежища, поскольку имеются разумные основания полагать, что [я] представляю опасность для Соединенных Штатов, поскольку ранее занимался террористической деятельностью».

После этого начались судебные слушания. Я попытался объяснить ситуацию, чтобы они поняли: я не враг и не представляю угрозу Америке. Когда суд потребовал представить доказательства, я подал черновик «Сына ХАМАСа».

Я встретился с уполномоченным представителем Министерства внутренней безопасности и сказал:

— Послушайте, я люблю вашу страну и хочу здесь остаться. В этих бумагах моя история. Я не упоминал об этом факте в заявлении, но много лет я служил тайным агентом Шин-Бет. Я спас жизни многих американцев, израильтян и палестинцев и сделал это благодаря своим принципам. Я никогда не был террористом. Я вырос в среде, которая поощряла терроризм, но я восстал против нее. Я непричастен ни к каким убийствам. Пожалуйста, прочтите мою историю.

Я надеялся, что описанное в книге прояснит мою позицию, что из нее станет очевидно, что я не являюсь угрозой безопасности и террористом, а просто пытаюсь защищать те же свободы, которые стремится защитить Министерство внутренней безопасности. Мой приезд в Соединенные Штаты казался логичным, учитывая опыт помощи Шин-Бет в разоружении терроризма на Ближнем Востоке и, в частности, защиту, которую я оказывал сотрудникам АМР США, пока работал с ними.

Я думал, моя книга сможет остановить долгий судебный процесс. Но вместо этого ее стали использовать против меня, приводя цитаты, вырванные из контекста. Например, старший юрист Министерства национальной безопасности процитировал кусок из восемнадцатой главы книги, где я признавался, что развозил членов ХАМАСа по тайным убежищам. Ну и какой реакции они от меня ждали? Конечно, развозил! Но благодаря этому я сумел провести совместную с Шин-Бет секретную операцию, которая привела нас к террористам, ответственным, помимо прочего, за взрыв в кафетерии Еврейского университета в июле 2002 года. А ведь в той трагедии, между прочим, погибли пять американских граждан! Предоставляя этим членам ХАМАСа убежище, мы держали их под непрерывным наблюдением и контролем Шин-Бет, что помогло привлечь их к ответственности.

Если бы представители Министерства внутренней безопасности потрудились прочитать мою книгу целиком, они бы знали, что я работал еще и с сорока американцами над проектом АМР по обеспечению водоснабжения на Западном берегу. Кто позаботился об их безопасности? Кто заранее предупреждал их, чтобы они не приезжали в Рамаллу, когда происходило израильское военное вторжение или начиналась стрельба? Кто охранял их офисы? Мне, между прочим, за это не платили. Я делал это, руководствуясь христианской моралью, которая учила любить, а не ненавидеть.

Читая обвинительные документы, я думал, веду ли я себя как человек, представляющий угрозу для американцев?

В мае 2010 года мне пришло уведомление, что слушание по делу о депортации назначено на 30 июня 2010 года, поскольку действия, которые я совершал, работая под прикрытием в ХАМАСе, были расценены как свидетельство моих «истинных» симпатий. Как же было неприятно, что мои показания обернули против меня же!

Здесь я должен еще раз отступить назад. Незадолго до первой публикации «Сына ХАМАСа», в конце февраля 2010 года, мой друг Ави Иссахаров написал еще одну статью для газеты «Гаарец», в которой раскрыл мою личность как агента Шин-Бет. Поскольку Ави несколько скептически отнесся к моей истории, я предложил ему взять интервью у Гонена. Я встречался с Гоненом и его женой буквально накануне — в декабре 2009 года. Правда, Гонен не был посвящен в детали книги — он знал только, что я готовлю ее к публикации.

Гонен согласился на интервью, хотя они с репортером сочли разумным скрыть его настоящее имя. Гонен подтвердил факты, изложенные в «Сыне ХАМАСа», и поведал о нашей дружбе. После интервью с Гоненом Ави Иссахаров позвонил мне и сказал: «Слушай, я в шоке. Это какое-то безумие!» Но я был благодарен Ави за то, что он поверил мне и что благодаря его вмешательству моя история стала внушать больше доверия.

Гонен пошел на огромный риск, подтвердив мою историю. Он все еще жил в Израиле, где разглашение такого рода информации могло иметь далеко идущие последствия. После публикации интервью в газете «Гаарец» ему позвонили из Шин-Бет и предупредили, что они хотят предъявить ему обвинение за раскрытие собственной личности. Они строго-настрого запретили ему общаться со мной. Наказание, которое грозило Гонену, могло составить до восьми лет тюремного заключения. Более того, в случае ареста он не смог бы обеспечивать семью. А ведь в тот момент он оканчивал юридический вуз в Израиле, и обвинение, которым Шин-Бет угрожала Гонену, по израильским законам лишило бы его возможности заниматься юридической практикой. В довершение ко всему, это поставило бы в неловкое положение отца Гонена, уважаемого генерала ЦАХАЛа в отставке.

Вернемся же к предстоявшему слушанию дела о моей депортации. Мой адвокат спросил, могу ли я представить суду кого-нибудь, кто засвидетельствовал бы мои показания, но я ответил, что нет. Я знал, с чем столкнется Гонен, если выступит свидетелем, тем более что ради меня он и без того уже многим рискнул! Если он пойдет в суд, то не сможет сохранить свою личность в тайне. Несмотря на то что я столкнулся с опасностью депортации (и неизбежного смертного приговора, который за этим последует), я не мог подвергать опасности моего друга. Я молился, чтобы Бог каким-нибудь образом разрешил это испытание.

Гонен знал, в какой ситуации я оказался. С тех пор как моя история вышла в публичное пространство, мы с Гоненом разговаривали каждый день. Он знал все факты. Я даже не думал просить его дать показания в мою пользу, это было бы немыслимо. Но Гонен настаивал: «Я приеду!»

— Нет, ты не можешь! — возражал я. — Тебе нельзя раскрывать личность. Это приведет к огромным проблемам!

Но Гонен говорил:

— Не беда. Твое дело очень важное, я приеду.

За несколько дней до судебного заседания Шин-Бет вновь предупредила Гонена, что он ни в коем случае не должен встречаться или каким-то образом поддерживать контакт со мной. Если он нарушит это требование, его надолго посадят.

Через три дня после встречи с бывшими коллегами Гонен вылетел в Соединенные Штаты, чтобы дать показания на слушании по делу о моей депортации. Между прочим, Гонен доучивался последний семестр, и два его выпускных экзамена пришлись на день моего суда.

Гонен присоединился ко мне в Вашингтоне, округ Колумбия, где мы впервые «вышли на публику», посетив ужин, организованный Фондом «За правду о Ближнем Востоке». Сара Стерн, президент этой невероятной организации, представила нас сенаторам, конгрессменам и другим влиятельным фигурам на Капитолийском холме, стремившимся оказать поддержку нашему делу. Моя история и угроза депортации, с которой я столкнулся, стали набирать обороты среди политических тяжеловесов[29].

Слушание по делу о депортации было назначено на восемь утра. Гонен ждал вместе с охранником в соседнем судебном зале. Пока судья заносил в протокол документы и ходатайства, представленные со времени последнего слушания моего дела, я сидел рядом с адвокатом и думал, как буду отчаянно защищаться, отвечая на вопросы, которые, как я был уверен, мне непременно зададут. Судья вызвал Гонена, дав понять, что слушание вот-вот начнется. Но прежде чем Гонен успел войти в зал, случилось нечто совершенно неожиданное: старший юрист Министерства внутренней безопасности объявил, что мне согласны предоставить убежище.

Заседание суда закрылось, а я все еще не понимал, что происходит. Когда люди потянулись к выходу из зала, адвокат объяснил, что произошло. Невероятно! Суд предоставил мне убежище после обычной проверки биографических данных, и на этом все закончилось. После почти трех лет бюрократических проволочек и размышлений о том, что со мной будет, я обрел покой в Соединенных Штатах. Мне больше не надо было бояться депортации. Покидая здание суда, я благодарил Бога за его чудесную милость ко мне и ко всем тем, кого он использовал для вынесения вердикта.

Это судебное решение, конечно, было невероятным, но судьба Гонена все еще оставалась под вопросом. Я попробовал обсудить с ним возможность его переезда в США, но он ответил:

— Я хочу вернуться. Если меня арестуют, пусть так. В любом случае я буду знать, что поступил правильно.

Он вернулся в Израиль, и его не арестовали. Шин-Бет прислала ему четыре письма с выговорами, но других действий за этим не последовало. Гонен снова спас мне жизнь — как во времена нашей работы на Шин-Бет, и об этом я никогда не забуду. Кстати, как насчет экзаменов по юриспруденции, которые он пропустил, выступив в мою защиту? Ему удалось их перенести, и он сдал их потом на высокие оценки!

Но каким бы замечательным ни было получение политического убежища, тень отчуждения от семьи всегда будет довлеть надо мной. Мои родные — те, кто должен разделять со мной радость и горе, с кем я должен праздновать победы и оплакивать поражения — окончательно от меня отреклись. Позор, навлеченный на семью моим решением признаться публично, никогда не будет смыт. Я разбил их сердца и разрушил их жизни. Кто теперь женится на моих сестрах? Как мои братья вернутся в свои школы?

Я заранее знал, насколько опасно делиться своей историей, но это отнюдь не уменьшает боль, которую я испытываю сейчас. И все же, несмотря на эту боль, я продолжаю надеяться, что они не отреклись от меня в своих сердцах. Я надеюсь, что по милости Божьей мы когда-нибудь воссоединимся как семья.

Я счастлив жить в Соединенных Штатах, но скучаю по семье и своей стране. Хотя на Западном берегу у меня было больше денег и власти, анонимность жизни в такой большой стране, как США, имеет свои преимущества. Казалось бы, я выступаю на телевидении и пишу бестселлеры, но многие люди даже в моем городе не узнают меня на улицах. С этой точки зрения обнародование моей истории мало что изменило. Когда люди спрашивают, чем я занимаюсь, говорю, что я фермер. «Я ищу работу на агроферме, занимающейся органическим сельским хозяйством, но пока не могу такую найти».

Конечно, кто-то из них потом увидит меня в новостях или прочтет мою книгу и скажет: «Эй, ты говорил, что ты фермер! А оказывается, нет!» Я просто улыбнусь на это и отвечу: «Но я действительно фермер. Я сажаю и собираю урожай идей. Я фермер идей».

Интересно, что люди, которые узнают меня, ни о чем не спрашивают. Немногие знают, где я живу, почти никто не знает мой адрес. Я стараюсь держаться в тени, насколько это возможно. Хотя многие выражали мне поддержку с тех пор, как я опубликовал свою историю, мне до сих пор трудно понять, что обо мне на самом деле думают. После тех заданий, которые я выполнял для Шин-Бет, я привык не доверять людям — даже тем, кто, возможно, достоин моего доверия.

Публикация «Сына ХАМАСа» немного изменила мое окружение, но не изменила того, кто я есть. Мне все еще приходится много трудиться, чтобы следовать за Богом и доверять Ему, и чем больше я понимаю о личности Иисуса Христа, тем больше осознаю, как многого еще не знаю. Я не понимаю Бога, да и, честно говоря, не пытаюсь — вряд ли мне это доступно, даже если я буду стараться изо всех сил. Я уверен только в том, что чувствую его. И чувствую его работу. Бог — не наркотик в моей жизни и не какая-нибудь вешалка, на которую можно навесить все свои проступки и печали. Бог — мое вдохновение, мой вождь, мой учитель, мой проводник. Я не «религиозный человек» и не думаю, что когда-нибудь вернусь к «религиозности», независимо от обстоятельств. У меня есть правила, я привык им подчиняться, поэтому иногда, когда чувствую, что «плыву» в какой-то области жизни, я говорю себе: «Ну хорошо, я должен установить новое правило, потому что так надо». Но я не религиозный человек. Если я хожу в церковь по воскресеньям, то только потому, что сам этого хочу. Я хожу туда не для общения, я хожу молиться. Но если церкви не окажется рядом, я помолюсь где-нибудь в другом месте.

Да-да, я обнаружил, что молиться можно где угодно. Например, всего несколько дней назад я нырял с аквалангом и опускался на дно океана. Я преклонил колени в Тихом океане на глубине восьмидесяти футов[30]. Вот это была молитва! Все это напомнило мне слова из Послания к Филиппийцам, 2:10, — о том, чего мы можем ожидать в будущем: «дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних». Мне нравится контактировать и общаться с Господом по-другому, не традиционным, не религиозным способом — так, чтобы я мог соединяться с ним и чувствовать его любовь. Когда я терплю неудачу, я знаю, что это моя ошибка. Но если добиваюсь успеха, то знаю, что это Его благословение. Мне нравится относиться к этому именно так. В этом смысле я отличаюсь от других.

Иногда я разочаровываюсь в церкви, особенно здесь, на Западе. Я очень хочу, чтобы ее возглавило новое поколение, осознающее собственную ответственность перед другой стороной мира и значимыми вызовами, с которыми мы там сталкиваемся, — такими, например, как проблема ислама. На нас, христианах, лежит огромная ответственность, да и проблемы выглядят противоречивыми, но мы не можем отступать лишь потому, что это якобы «неполиткорректно». Я не знаю, почему мы, последователи Иисуса Христа, так легко понимаем истинную природу ислама и говорим правду о нем, и все же ничего не делаем или делаем так поздно, что это уже не имеет значения. Церковь, похоже, готова вмешиваться не раньше, чем свой ход сделают все остальные, но так не должно быть. Я сам стал свидетелем того, как мою жизнь пытались спасти члены Конгресса и еврейские лидеры, в то время как церковь, которая должна была поддерживать меня с самого начала, осталась в стороне. Это расстроило меня, но не из-за того, что я не получил достаточной поддержки от единоверцев, а потому, что моя ситуация показала реалии современной церкви — быть позади всех остальных.

Дело не во мне и даже не в политике. Как христианское общество, мы должны быть единым целым и потому обязаны вместе стоять во главе основных гуманитарных вопросов — относись они к экономике, политике, образованию или правам человека. Все они духовно связаны миссией Иисуса. Нам нужно прислушиваться к Его словам, а не того или иного лидера и следовать Его учению и принципам. Иисус не боялся высказываться за других, и мы тоже не должны бояться.

Я не хочу осуждать церковь. Я благодарен многим людям, которые подбадривали меня и молились вместе со мной и за меня, иногда даже не зная меня лично. Я ценю поддержку, которую получил. Но я хочу только сказать, что молитва не заменяет действий. Да, мы должны молиться, но, как сказано в книге Иакова, наша вера должна быть действенной. Одних молитв недостаточно. Молитва может стать безответственной, даже неумной, если мы используем ее как оправдание бездействия. Я верю, что дьявол может искушать нас не только ложными представлениями о том, кто такой Бог, но и способен навязывать нам ошибочный взгляд на истинную природу молитвы. Бог ожидает от нас многое, и мы должны оправдывать его ожидания.

Для меня эта ответственность означала необходимость выступить против ислама, религии моей семьи и культурной среды. Как вы понимаете, мое послание не всегда встречают с радостью. Некоторых людей возмущает, что я высказываюсь на темы, которые часто табуированы в общественном дискурсе. Другие впадают в замешательство и не знают, как реагировать. Третьи — иногда даже из мусульманской общины — поощряют меня к тому, чтобы я продолжал нести свое слово миру. То, что делаю я, — это лишь начало разговора, к которому я пытаюсь привлечь других. Особенно я надеюсь на следующее поколение мусульман. Мне кажется, у них меньше предубеждений. Моя цель — разбудить их. Я хочу, чтобы они поняли, что не связаны навечно религией, политическими системами и режимами региона, в котором родились. Они могут бороться с верой, в которой жили с детства, изменить будущее и в конечном счете изменить свою судьбу.

В скором времени электронная версия «Сына ХАМАСа» на арабском языке будет доступна бесплатно. Я в восторге от этого релиза — он совпадает с моей целью начать диалог. По своему опыту я знаю, что многие просто вырвут что-нибудь из контекста, не поверят книге или вообще постараются ее не заметить. Я поражен, как средства массовой информации, причем с обеих сторон, могут влиять на умы и искажать мнения и как часто они понимают все неправильно! Например, в свое время я не мог поверить, насколько часто в телевизионных новостях об операциях Шин-Бет, в которых я принимал личное участие, искажались факты! Я беседовал с жителями моего города, узнавал их мнение о произошедшем, и они тоже не знали истины. Происходившее казалось мне ясным как день, но сопутствующий шум полностью заглушал правду. Поэтому я знаю, что многие неправильно поймут или предпочтут не понять то, что я хотел сказать. Но еще я знаю, что другие прочтут мою книгу и их жизнь изменится, когда они вспомнят о моей встрече с Иисусом Христом и его Благой вестью миру. Я молюсь, чтобы и они приняли заповедь Христа, призывающую любить врагов своих. На Ближнем Востоке есть надежда на мир, но этот мир начинается не с политических решений или переговоров, он начнется с изменений в сердцах отдельно взятых людей.

Когда я смотрю в будущее, я испытываю благодарность за то, что у меня появился такой друг, как Гонен. Мы вместе преодолели столько трудностей! Мы выжили в опасных обстоятельствах, стали друзьями, несмотря на культурные и религиозные различия, и воссоединились спустя мили и годы в общем деле. Мы стали братьями в культурной среде, где иногда кажется, что все только используют друг друга, и никогда не угадаешь, кому можно доверять. Когда мы вместе с ним стояли в зале суда, мы сделали еще один шаг в преодолении трудностей. И на этом пути ничего еще не закончилось. Мы продолжим использовать все наши силы и способности для достижения мира на Ближнем Востоке.

Я не знаю, с чем столкнусь в дальнейшем, но уверен, что мною движет Бог. Не так давно Гонен спросил: «Брат, как ты думаешь, это случайность? Почему мы вообще встретились? Почему мы сделали то, что сделали? Как ты, один на тысячу, сумел покинуть Шин-Бет? Как ты смог переехать в Соединенные Штаты и написать книгу? Почему мы сейчас разговариваем по телефону и делаем все эти вещи вместе? Думаешь, это случайность? Нет такого логического объяснения, которое могло бы обосновать подобную случайность!» Когда я оглядываюсь на события прошедшего года, на мои встречи с Министерством внутренней безопасности, на последние три года жизни в Соединенных Штатах, на десятилетнее сотрудничество с Шин-Бет, а также на мою юность и детство, проведенные в тени ХАМАСа, то вижу, как Божья рука вела меня туда, где я оказался теперь. И с Божьей помощью я продолжу следовать туда, куда он меня ведет, — сколько бы времени у меня ни осталось. События последнего года еще раз показали мне, что дружба и любовь сильнее свободы воли, политики и традиций. Что бы ни случилось, я буду продолжать высказывать твердое убеждение, что безусловная любовь к «иной» стороне и прощение тех, кто причиняет нам боль, являются единственными принципами, способными привести к исцелению и лучшей жизни для всех нас.

Действующие лица[31] Семья Мусаба

Шейх Юсеф Дауд — дед по отцовской линии.

Шейх Хасан Юсеф — отец, один из основателей и глава ХАМАСа с 1986 года.

Сабха Абу Салем — мать.

Ибрахим Абу Салем — дядя (брат матери), один из основателей отделения организации «Братья-мусульмане» в Иордании.

Дауд — дядя (брат отца).

Юсеф Дауд — двоюродный брат, сын Дауда, помогавший закупать нелегальное оружие.

Братья Мусаба — Сухейб (р. 1980), Сейф (р. 1983), Увейс (р. 1985), Мухаммед (р. 1987), Насер (р. 1997);

Сестры Мусаба — Сабиля (р. 1979), Тасним (р. 1982), Анхар (р. 1990).

Ключевые действующие лица (в порядке появления)

Хасан аль-Банна — египетский реформатор, основатель организации «Братья-мусульмане».

Джамаль Мансур — сооснователь ХАМАСа в 1986 г., ликвидирован израильтянами [в 2001 г.].

Ибрахим Кисвани — друг Мусаба, который помог ему приобрести нелегальное оружие.

Луэй — куратор Мусаба в Шин-Бет [то есть в ШАБАК — израильской Общей службе безопасности].

Марван Баргути — генеральный секретарь ФАТХа [на Западном берегу, член Центрального комитета ФАТХа, также был лидером «Танзима» (молодежного крыла движения ФАТХ)].

Махер Удэ — один из лидеров движения ХАМАС и глава подразделения безопасности ХАМАСа в тюрьме.

Салех Талахме — террорист ХАМАСа [один из командиров «Бригад Изз ад-Дин аль-Кассам» (военное крыло ХАМАСа)] и друг Мусаба.

Ибрахим Хамид — глава военного крыла ХАМАСа [бывший командир «Бригад Изз ад-Дин аль-Кассам»] на Западном берегу.

Сайид аш-Шейх Касем — террорист ХАМАСа.

Хуснин Руммана — террорист ХАМАСа.

Халед Машааль — глава [политбюро] ХАМАСа в Дамаске, Сирия.

Абдалла Баргути — изготовитель бомб [а также бывший командир «Бригад Изз ад-Дин аль-Кассам» (военное крыло ХАМАСа), получивший самый суровый приговор в истории Израиля — шестьдесят семь пожизненных сроков за убийство более чем шестидесяти израильтян]. Остальные (в алфавитном порядке)

Абд аль-Азиз ар-Рантиси — лидер ХАМАСа, руководитель лагеря для депортированных в Ливане.

Абдель Бассет Удэ — террорист-смертник ХАМАСа, взорвавший себя в «Парк-отеле» в Нетании [в марте 2002 г., когда погибли тридцать человек и десятки получили ранения].

Абу Али Мустафа — генеральный секретарь НФОП (Народного фронта освобождения Палестины), убит израильтянами.

Абу Салим — мясник, сумасшедший сосед Мусаба.

Ави Дихтер — глава Шин-Бет [другими словами, глава израильской Общей службы безопасности (ШАБАК) в 2000–2005 гг., министр внутренней безопасности в 2006–2009 гг.].

Адиб Зейди — тайный глава ХАМАСа.

Азиз Кайед — тайный лидер ХАМАСа.

Айман Абу Таха — один из основателей ХАМАСа в 1986 г.

Акель Сурур — друг Мусаба, сидевший с ним в тюрьме.

Аммар Абу Сархан — зарезал троих израильтян в 1990 г. [инициатор так называемой Войны ножей во время Первой интифады].

Аммар Салах Диаб аль-Амарна — первый официально признанный террорист-смертник ХАМАСа [но не первый фактически. Взорвал себя на автобусной станции города Хадеры 13 апреля 1994 г., в результате чего погибли пять израильтян и тридцать получили ранения].

Амнон — еврей, принявший христианство, сидел в тюрьме с Мусабом.

Анас Расрас — глава «Аль-Маджд», подразделения безопасности ХАМАСа в тюрьме «Мегидо».

Ариэль Шарон — одиннадцатый премьер-министр Израиля в 2001–2006 гг.

Ахмед аль-Фаранси — помощник Марвана Баргути.

Ахмед Гандур — один из первых лидеров «Бригад мучеников Аль-Аксы».

Ахмед Ясин — один из основателей ХАМАСа в 1986 г., убит израильтянами.

Барух Гольдштейн — израильский врач американского происхождения, убивший двадцать девять палестинцев в Хевроне во время Рамадана [в 1994 г.].

Билл Клинтон — сорок второй президент Соединенных Штатов в 1993–2001 гг.

Биляль Баргути — двоюродный брат террориста ХАМАСа [главы военного крыла ХАМАСа «Бригад Изз ад-Дин аль-Кассам»] Абдаллы Баргути.

Георгиус Цибукцакис — греческий православный монах [настоятель монастыря Святого Георгия в Иудейской пустыне], убит в 2001 г. Исмаилом Радайдой [одним из боевиков «Танзима» (молодежного крыла движения ФАТХ)].

Джамаль ад-Дура — отец двенадцатилетнего Мухаммеда ад-Дура, которого, по версии палестинцев, убили солдаты Армии обороны Израиля, перестреливавшиеся с палестинскими боевиками во время беспорядков в Газе.

Джамаль ат-Тавиль — один из лидеров ХАМАСа на Западном берегу.

Джамаль Салим — один из лидеров ХАМАСа, убит вместе с Джамалем Мансуром в Наблусе.

Джамиль Хамами — один из основателей ХАМАСа в 1986 г.

Джибриль Раджуб — [в начале 2000-х] глава службы безопасности Палестинской администрации [член Центрального комитета ФАТХа].

Джума — могильщик на кладбище рядом с домом детства Мусаба.

Дия Мухаммед Хусейн ат-Тавиль — террорист-смертник, взорвавший бомбу в иерусалимском районе Френч-Хилл [27 марта 2001 г.].

Захария Бутрос — коптский священник, который благодаря спутниковому телевидению привел бесчисленное множество мусульман ко Христу, указав им на ошибки в Коране и раскрыв истину Священного Писания.

Изз ад-Дин Шухейль аль-Масри — террорист-смертник, взорвавший себя в пиццерии «Сбарро» [в августе 2001 г.].

Имад Акель — полевой командир «Бригад Изз ад-Дин аль-Кассам», военного крыла ХАМАСа, ликвидирован израильтянами.

Исмаил Хания — [глава политбюро ХАМАСа], в 2006 г. был назначен на пост премьер-министра Палестины.

Исраэль Зив — генерал-майор Армии обороны Израиля.

Ицхак Рабин — пятый (и одиннадцатый) премьер-министр Израиля (1974–1977; 1992–1995), убит израильским правым радикалом Игалем Амиром в 1995 г.

Капитан Шай — офицер Армии обороны Израиля.

Король Хусейн — король Иордании с 1952 по 1999 г.

Кофи Аннан — седьмой Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций в 1997–2006 гг.

Леонард Коэн — канадский певец и автор песен, написавший «Вначале мы захватим Манхэттен».

Маджда Талахме — жена террориста ХАМАСа Салеха Талахме.

Махмуд Муслех — один из основателей ХАМАСа в 1986 г.

Мусаб Талахме — старший сын террориста Салеха Талахме.

Мухаммед Арман — член террористической ячейки ХАМАСа.

Мухаммед ад-Дура — двенадцатилетний мальчик, убитый [30 сентября 2000 г.] во время беспорядков, организованных ФАТХом в секторе Газа[32].

Мухаммед Дарагме — палестинский журналист.

Мухаммед Джамаль ан-Натше — один из основателей ХАМАСа в 1986 г. и глава его военного крыла на Западном берегу [с 2006 г. член Законодательного совета Палестины].

Муханед Абу Халава — один из лидеров «Бригад мучеников Аль-Аксы» [военного крыла ФАТХа на Западном берегу].

Наджех Мади — тайный лидер ХАМАСа.

Нисим Толедано — боец израильской пограничной полиции МАГАВ, убит ХАМАСом.

Офер Декель — офицер Шин-Бет [заместитель главы израильской Общей службы безопасности (ШАБАК)].

[Пророк] Мухаммед — основатель ислама.

Рехавам Зеэви — министр туризма Израиля, убит боевиками НФОП.

Саддам Хусейн — иракский диктатор [президент Ирака в 1979–2003 гг.], вторгшийся в Кувейт в 1990 г.

Саиб Арикат — член кабинета министров Палестины [генеральный секретарь Исполкома Организации освобождения Палестины (ООП), член ЦК движения ФАТХ].

Саид Хутари — террорист-смертник, подорвавший себя у дискотеки «Дольфи» [в Тель-Авиве в 2001 г., когда двадцать один погиб человек, сто двадцать получили ранения. Большинство пострадавших были репатриантами из бывшего СССР].

Салах Хусейн — тайный лидер ХАМАСа.

Сами Абу Зухри — представитель ХАМАСа в Газе [член руководства ХАМАСа за рубежом].

Фатхи Шкаки — основатель палестинского движения «Исламский джихад», один из организаторов взрывов террористов-смертников.

Фуад Шубаки — глава центрального военно-финансового управления Палестинской администрации [член Революционного совета ФАТХа].

Хасан Саламе — друг Яхьи Айяша, научивший его делать бомбы.

Шада — палестинский рабочий, убитый по ошибке израильским танкистом-наводчиком.

Шимон Перес — девятый президент Израиля, вступивший в должность в 2007 г., кроме того, занимал посты премьер-министра и министра иностранных дел.

Шломо Сакаль — израильский агент по продаже изделий из пластика, убит ножом в Газе.

Эхуд Барак — десятый премьер-министр Израиля в 1999–2001 гг.

Эхуд Ольмерт — двенадцатый премьер-министр Израиля в 2006–2009 гг.

Ясир Арафат — в течение долгого времени председатель Организации освобождения Палестины, глава Палестинской национальной администрации, скончался в 2004 г.

Яхья Айяш — создатель бомб, которому приписывают усовершенствование техники подрывов террористов-смертников в израильско-палестинском конфликте [один из самых известных командиров «Бригад Изз ад-Дин аль-Кассам» (военного крыла ХАМАСа), ликвидирован Израилем в 1996 г.].

Глоссарий

Абу — отец.

Адад — число.

Азан — мусульманский призыв к молитве, осуществляемый пять раз в день.

Аллах — арабское слово, обозначающее Бога.

«Аль-Джазира» — арабский спутниковый телеканал, чей головной офис расположен в Катаре.

«Аль-Маджд» — подразделение службы безопасности ХАМАСа.

Аль-Фатиха — начальная сура (глава) Корана, читаемая, как правило, имамом или религиозным лидером.

«Бригады Изз ад-Дин аль-Кассам» — военное крыло ХАМАСа.

«Бригады мучеников Аль-Аксы» — террористическая[33] группировка, сформированная во время Второй интифады из различных групп сопротивления для организации взрывов с помощью террористов-смертников и других форм нападений на объекты израильтян [считается военным крылом ФАТХа].

Вудý — исламский ритуал омовения.

Демократический фронт освобождения Палестины (ДФОП) — светская марксистско-ленинская организация, выступающая против израильской оккупации Западного берега и сектора Газа [основана в 1969 г.].

Джалса — кружок по изучению ислама [кроме того, название ритуальных поз для молитвы].

Джихад — дословно переводится как «усердие [на пути к Аллаху]», однако воинствующими исламскими группировками интерпретируется как призыв к вооруженной борьбе, вплоть до террористической.

Динар — официальная валюта Иордании, имеющая хождение на всем Западном берегу наряду с израильским шекелем.

Имам — исламский лидер, обычно управляет мечетью.

Интифада — мятеж или восстание.

Калашников — русский автомат АК-47, изобретенный Михаилом Калашниковым.

Кнессет — законодательный орган государственной власти Израиля.

Коктейль Молотова — зажигательная граната; как правило, представляет собой наполненную бензином стеклянную бутылку с тряпичным фитилем, которую поджигают и бросают в цель.

Коран — священная книга ислама.

Курды — этническая группа, большая ее часть проживает в исторической области Курдистан, которая сегодня охватывает часть территорий Ирака, Ирана, Сирии и Турции.

«Кциот» — израильский палаточный лагерь для заключенных в пустыне Негев, в котором сидел Мусаб.

«Ликуд» — политическая партия Израиля правого толка.

«Маскобийя» — израильский центр временного содержания в Западном Иерусалиме.

«Мегидо» — тюрьма на севере Израиля, изначально представлявшая собой палаточный лагерь.

Медина — город в Саудовской Аравии, второй по значимости для мусульман; место захоронения пророка Мухаммеда.

Мекка — город в Саудовской Аравии, где расположены главные святыни ислама; считается, что именно там пророк Мухаммед основал свою религию.

«Меркава» — боевой танк, стоящий на вооружении Армии обороны Израиля.

Мечеть — место для богослужений и молитв мусульман.

Мечеть Аль-Акса — третья по значимости святыня в исламе, откуда, по мусульманским верованиям, Мухаммед вознесся на небеса; стоит на Храмовой горе, самом святом месте для евреев, где, как считается, располагались древние еврейские храмы.

Мивар — карантинный блок в «Мегидо», в котором содержатся заключенные до перевода в общий лагерь.

Минарет — высокая башня возле мечети, с которой муэдзин (служитель мечети) призывает верующих к молитве.

Моджахед — мусульманский боевик.

Мост Алленби — мост через реку Иордан, соединяющий палестинский город Иерихон на Западном берегу и Иорданию; построен британским военачальником Эдмундом Алленби в 1918 г.

«Моссад» — служба внешней разведки Израиля, аналог американского Центрального разведывательного управления (ЦРУ).

Мункар и Накир — в исламе ангелы, наказывающие мертвых в могилах.

Народный фронт освобождения Палестины (НФОП) — марксистско-ленинская организация сопротивления на Западном берегу и в секторе Газа.

Оккупированные территории — Западный берег реки Иордан, сектор Газа и Голанские высоты.

Операция «Защитная стена» — крупная военная операция, проведенная Армией обороны Израиля во время Второй интифады.

Организация освобождения Палестины (ООП) — политическая организация сопротивления, которую с 1969 по 2004 г. возглавлял Ясир Арафат.

Османская империя — турецкая империя, существовавшая примерно с 1299 по 1923 г.

«Отряд 17» — элитное военное подразделение Ясира Арафата для охраны и специальных операций.

Палестинская администрация (ПА) — создана в 1994 г. в соответствии с положениями Соглашений «Осло» в качестве руководящего органа Западного берега и сектора Газа.

Палестинский «Исламский джихад» — исламское движение сопротивления на Западном берегу и в секторе Газа, признано Соединенными Штатами, Европейским союзом и рядом других государств террористической организацией.

«Партия труда» («Авода») — социалистическая политическая партия Израиля.

Пахлава — сдобная выпечка из слоеного теста, начиненная измельченными орехами и подслащенная медом.

Ракаат — порядок слов и действий, составляющих мусульманскую молитву.

Рамадан — месяц обязательного поста в ознаменование ниспослания пророку Мухаммеду Корана.

Саваэд — агент подразделения безопасности ХАМАСа в израильских лагерях с тюремным режимом; осуществляет связь между секторами путем перебрасывания шариков с посланиями.

«Скад» (она же Р-17, она же R-300) — одноступенчатая жидкостная баллистическая ракета оперативно-тактического назначения, разработанная в Советском Союзе во время холодной войны [принята на вооружение в СССР в 1962 г.].

Совет шуры — в исламе группа из семи лиц, принимающая решения.

Соглашения «Осло» — соглашения 1993 г. [о взаимном признании], достигнутые между Израилем и Организацией освобождения Палестины.

Сунниты — представители самой многочисленной конфессии ислама.

Сура — глава Корана.

ФАТХ[34] — крупнейшая политическая фракция Организации освобождения Палестины.

Фетва — юридическое заключение или постановление, касающееся исламского права, вынесенное исламским теологом, обладающим высшим авторитетом.

Фидаины («те, кто принесли себя в жертву») — борцы за свободу.

Хадж — паломничество в Мекку.

Хадис — устные традиции ислама.

Халифат — исламская форма управления государством.

ХАМАС — «Исламское движение сопротивления» [35] на Западном берегу и в секторе Газа; признано Соединенными Штатами, Европейским союзом и рядом других государств террористической организацией.

Хиджаб — головной платок или накидка, которые носят мусульманки в некоторых странах.

«Хезболла» — военизированная исламская организация и политическая партия в Ливане.

Храмовая гора — площадь в Старом городе в Иерусалиме, на которой расположены мечеть Аль-Акса и мусульманское святилище Купол Скалы — старейшие исламские сооружения в мире; считается, что ранее здесь стояли Первый и Второй Иерусалимские храмы.

ЦАХАЛ (Армия обороны Израиля) — вооруженные силы Государства Израиль, включают сухопутные войска, военно-воздушные силы и военно-морской флот.

Шариат — свод предписаний, на основе которых строится мусульманское законодательство.

Шейх — мусульманский старейшина или правитель.

Шестидневная война — короткая война в 1967 г. между Израилем с одной стороны и Египтом, Иорданией и Сирией с другой.

Шииты — второе по числу приверженцев направление ислама после суннитов.

Шин-Бет — [устаревшее] название Общей службы безопасности Израиля ШАБАК, аналог американского Федерального бюро расследований.

Шотер — на иврите: израильский тюремный надзиратель или полицейский.

Шэвиш — заключенный, выбранный представлять интересы других заключенных перед израильской тюремной администрацией; так называемый надежный.

«Черный сентябрь» — кровопролитное противостояние между правительством Иордании и Организацией освобождения Палестины в сентябре 1970 г.

Эмир — араб. «вождь» или «командир» [иногда — глава государства].

Хронология

1922 — конец Османской империи (в 1923 г. провозглашено создание Турецкой Республики).

1928 — Хасан аль-Банна основывает религиозно-политическую ассоциацию «Братья-мусульмане» [36].

1935 — «Братья-мусульмане» появляются в Палестине.

1948 — «Братья-мусульмане» предпринимают действия насильственного характера против египетского правительства; Израиль провозглашает независимость; Египет, Ливан, Сирия, Иордания и Ирак вторгаются в Израиль.

1949 — убит Хасан аль-Банна; на Западном берегу реки Иордан создан лагерь беженцев Аль-Амари.

1964 — основана Организация освобождения Палестины.

1967 — Шестидневная война.

1968 — Народный фронт освобождения Палестины захватывает самолет El Al 707 и угоняет его в Алжир; жертв нет.

1970 — наступает «Черный сентябрь», в ходе которого иорданские войска убивают тысячи бойцов ООП. [С этого момента начинается длительный вооруженный конфликт между боевиками ООП и иорданскими властями, который привел к изгнанию Организации освобождения Палестины из Иордании.]

1972 — палестинская террористическая организация «Черный сентябрь» убивает одиннадцать израильских спортсменов на Олимпийских играх в Мюнхене.

1973 — Война Судного дня.

1977 — Хасан Юсеф женится на Сабхе Абу Салем.

1978 — родился Мусаб Хасан Юсеф; тридцать восемь человек убиты в результате атаки ФАТХа на израильском Прибрежном шоссе к северу от Тель-Авива.

1979 — основана палестинская организация «Исламский джихад».

1982 — вторжение Израиля в Ливан и изгнание ООП.

1985 — Хасан Юсеф переезжает с семьей в Эль-Биру.

1986 — в Хевроне основан ХАМАС.

1987 — Хасан Юсеф берется за дополнительную работу: начинает преподавать основы ислама мусульманам в христианской школе в Рамалле; начало Первой интифады.

1989 — первый арест и тюремное заключение Хасана Юсефа; Аммар Абу Сархан из ХАМАСа убивает троих израильтян.

1990 — Саддам Хусейн вторгается в Кувейт.

1992 — семья Мусаба переезжает в Бетунию; арест Хасана Юсефа; террористы ХАМАСа похищают и убивают израильского пограничника Нисима Толедано; высылка палестинских лидеров в Ливан.

1993 — Соглашения «Осло» [точнее, подписание первого из двух].

1994 — Барух Гольдштейн убивает в Хевроне двадцать девять палестинцев; первый официально признанный взрыв террориста-смертника; Ясир Арафат с триумфом возвращается в Газу, создание Палестинской национальной администрации.

1995 — убийство премьер-министра Израиля Ицхака Рабина; Хасан Юсеф арестован Палестинской администрацией (ПА); Мусаб нелегально покупает бракованное оружие.

1996 — Израилем ликвидирован Яхья Айяш, изготовитель бомб для ХАМАСа [он же один из самых известных командиров «Бригад Изз ад-Дин аль-Кассам»]; первый арест Мусаба и заключение его в тюрьму.

1997 — Мусаба освобождают из тюрьмы; безуспешное покушение «Моссада» на Халеда Машааля.

1999 — Мусаб впервые посещает христианские курсы по изучению Библии.

2000 — саммит в Кэмп-Дэвиде; начало Второй интифады (также известной как Интифада Аль-Аксы).

2001 — взрыв смертника в районе Френч-Хилл; теракты у дискотеки «Дольфи» и в пиццерии «Сбарро»; убийство израильтянами генерального секретаря НФОП Абу Али Мустафы; убийство боевиками НФОП израильского министра туризма Рехавама Зеэви.

2002 — начало израильской операции «Защитная стена»; девять человек убиты в результате теракта в Еврейском университете в Иерусалиме; арест и заключение в тюрьму Мусаба и его отца.

2003 — силы Западной коалиции освобождают[37] Ирак; израильтянами уничтожены террористы ХАМАСа Салех Талахме, Хуснин Руммана и Сайид аш-Шейх Касем.

2004 — смерть Ясира Арафата; Хасана Юсефа освобождают из тюрьмы.

2005 — Мусаб принимает крещение; конец перемирия между ХАМАСом и Израилем; третий арест и тюремное заключение Мусаба; Мусаба освобождают из тюрьмы.

2006 — Исмаил Хания избран премьер-министром Палестины.

2007 — Мусаб покидает оккупированные территории и уезжает в Америку.

Об авторах

Мусаб Хасан (Джозеф) Юсеф — сын шейха Хасана Юсефа, лидера-основателя организации ХАМАС, признанной на международном уровне террористической за бесчисленные взрывы террористов-смертников и другие жестокие нападения на Израиль. Будучи одним из ключевых членов организации, Мусаб несколько раз сидел в тюрьме по инициативе израильской службы внутренней безопасности. После случайной встречи с британским туристом он начал свое шестилетнее перерождение, которое поставило под угрозу как ХАМАС, так и его семью и саму жизнь. С тех пор он принял христианство и получил политическое убежище в Америке.

Рон Брэкин — журналист, занимающийся независимыми расследованиями. Много путешествовал по Ближнему Востоку. Посещал Вифлеем, Рамаллу, Газу и Иерусалим во время Интифады Аль-Аксы. Выполнял журналистское задание в Багдаде после падения Ирака и до недавнего времени интервьюировал повстанцев и беженцев Южного Судана и Дарфура[38]. Публиковал статьи и колонки для многих изданий, включая «Ю-Эс-Эй тудей» [39] и «Вашингтон таймс» [40]. Кроме того, Рон работал тележурналистом и пресс-секретарем Конгресса в Вашингтоне.

Примечания

1

Шин-Бет — устаревшее название Общей службы безопасности Израиля ШАБАК. Здесь и далее прим. переводчика, если не указано иное.

2

Сейчас эта ссылка не работает. Домен выставлен на продажу. Прим. ред.

3

Организация, запрещенная на территории Российской Федерации.

4

Секуляризм — политика, согласно которой религиозные догмы и взгляды не должны иметь места при решении внерелигиозных вопросов.

5

Он же — архангел Гавриил.

6

Мартин Лютер (1483–1546 гг.) — немецкий христианский богослов, инициатор Реформации, ведущий переводчик Библии на немецкий язык. Основоположник одного из главных направлений в протестантизме — лютеранства.

7

Уильям Тиндейл (1494–1536 гг.) — английский ученый-гуманист, протестантский реформатор и переводчик Библии.

8

Примерно 9 гектаров.

9

Около 2,5 метра.

10

Организация, запрещенная на территории Российской Федерации.

11

Примерно 170 сантиметров.

12

Соглашения «Осло» (также «Соглашение о принципах»), принятые под эгидой Норвегии, — это серия из двух (Соглашение «Осло I» и Соглашение «Осло II») двусторонних международных соглашений по результатам секретных переговоров (в Осло и в Египте) между Израилем и Организацией освобождения Палестины (ООП) с целью урегулирования израильско-палестинского конфликта.

13

ЗАКА — ивр. זק

14

Строфа песни First We Take Manhattan приведена в переводе Михаила Ромма.

15

Около 174 сантиметров.

16

Примерно 182 сантиметра.

17

Софтбол (англ. softball) — разновидность бейсбола. Софтбольный мяч напоминает по размерам грейпфрут и летит медленнее, чем в бейсболе.

18

Питчер (англ. pitcher — «подающий») — в бейсболе игрок, который бросает мяч. Ловит мяч, соответственно, кетчер.

19

Больше шести метров.

20

Примерно три метра.

21

«Чекерс» (англ. Checkers and Rally’s) — американская сеть ресторанов быстрого питания, специализирующаяся на гамбургерах, хот-догах, картофеле фри и молочных коктейлях.

22

По пути в Дамаск Савл из Тарса неожиданно услышал неведомый голос: «Савл! Савл! Что ты гонишь меня?» — и на три дня ослеп. Приведенный в Дамаск, он был исцелен христианином, в результате чего проникся христианской верой. Впоследствии стал известен как апостол Павел, предполагаемый автор «Посланий святого апостола Павла», составляющих значительную часть Нового Завета.

23

ИМКА (русифицированная аббревиатура от англ. YMCA, Young Men’s Christian Association — «Ассоциация молодых христиан») — молодежная волонтерская организация, ставшая известной благодаря детским лагерям. Основана в Лондоне в 1844 году.

24

Примерно 190 сантиметров.

25

Френч-Хилл («Французский холм») — неофициальное название иерусалимского района Гива-Царфатит.

26

Примерно 180 сантиметров.

27

В русском синодальном переводе эта метафора переведена как «томление духа».

28

Имеется в виду Христос.

29

Особенно я благодарен члену Палаты представителей Дагу Лэмборну (Колорадо), распространившему через Палату представителей письмо, соавторами которого стали он и еще двадцать один член Конгресса, с просьбой к министру внутренней безопасности Джанет Наполитано уделить «всестороннее внимание… взглядам и поведению мистера Юсефа в последние годы, и особенно его сотрудничеству с Шин-Бет вопреки значительному риску для его собственной безопасности и жизни». Члены Палаты представителей, подписавшие письмо: Фрэнк Вулф (Вирджиния), Трент Фрэнкс (Аризона), Синтия Ламмис (Вайоминг), Билл Поузи (Флорида), Кенни Марчант (Техас), Джон Клайн (Миннесота), Джон Шейдегг (Аризона), Джо Уилсон (Южная Каролина), Дэниел Лунгрен (Калифорния), Джон Бузман (Арканзас), Мишель Бахманн (Миннесота), Марша Блэкберн (Теннесси), Билл Шустер (Пенсильвания), Джозеф Питтс (Пенсильвания), Линн Дженкинс (Кентукки), Роб Бишоп (Юта), Джефф Фортенберри (Нью-Йорк), Дана Рорабахер (Калифорния), Роберт Адерхолт (Алабама), Майк Пенс (Индиана) и Аарон Шок (Иллинойс). Цахи Ханегби, председатель комитета по иностранным делам и обороне Кнессета (израильского парламента), депутат Кнессета Эйнат Вилф и другие члены комитета также написали очень любезное письмо, в котором поблагодарили меня за «действия по укреплению безопасности для граждан Израиля и жителей Палестины с 1998 по 2007 год». Кроме того, я в долгу перед Р. Джеймсом Вулси, бывшим директором ЦРУ, который написал письмо со словами о том, что моя депортация «стала бы настолько бесчеловечным актом, что легла бы несмываемым пятном на американскую историю». Прим. авт.

30

Чуть больше 24 метров.

31

В квадратных скобках — дополнения научного редактора.

32

Кадры, запечатлевшие отца и сына, случайно оказавшихся на линии огня, в свое время обошли весь мир. Сначала в гибели мальчика обвиняли израильских солдат, но затем ответственность с них была снята. Окончательной информации, кто виновен в его смерти, нет до сих пор. Прим. науч. ред.

33

В Российской Федерации не считается террористической. Прим. науч. ред.

34

ФАТХ — аббревиатура от арабского названия, которое можно перевести как «Движение за национальное освобождение Палестины». Прим. науч. ред.

35

Дословная расшифровка аббревиатуры ХАМАС. Прим. науч. ред.

36

Организация, запрещенная на территории Российской Федерации.

37

Так у автора.

38

Дарфýр (араб. «земля народности фур») — регион на западе Судана, район межэтнического Дарфурского конфликта.

39

USA Today (англ. «США сегодня») — первая общенациональная ежедневная газета в США, издается с 1982 года.

40

The Washington Times — консервативная газета, издаваемая в США с 1982 года.

Комментарии

1

Никто прежде не раскрывал эту информацию. Более того, письменная история уже наполнена многочисленными неточностями относительно того дня, когда ХАМАС родился как организация. Например, «Википедия» ошибочно утверждает, что «ХАМАС был создан в 1987 году шейхом Ахмедом Ясином, Абд аль-Азизом Рантиси и Мухаммедом Тахой из палестинского крыла египетских „Братьев-мусульман“ в начале Первой интифады…» Эта запись точна только в отношении двух из семи основателей и дает ошибку в год. См.: http://en.wikipedia.org/wiki/Hamas (дата обращения: 20 ноября 2009 г.).

Сайт MidEastWeb утверждает, что «ХАМАС был основан примерно в феврале 1988 года, чтобы „Братья-мусульмане“ могли принять участие в Первой интифаде. Лидерами-основателями ХАМАСа стали: Ахмед Ясин, Абд аль-Фаттах Духан, Мухаммед Шама, Ибрахим аль-Язури, Исса аль-Наджар, Салах Шехаде (из Бейт-Хануна) и Абд аль-Азиз ар-Рантиси. Кроме того, в качестве одного из первоначальных лидеров обычно упоминается доктор Махмуд Захар. Среди других основателей: шейх Халил Каука, Иса аль-Ашар, Муса Абу Марзук, Ибрахим Гуша, Халед Машааль». Это еще менее точная информация, чем запись в «Википедии». См.: http:// www.mideastweb.org/hamashistory.htm (дата обращения: 20 ноября 2009 г.).

2

Первый громкий угон самолета ООП произошел 23 июля 1968 года, когда активисты НФОП перенаправили «Боинг-707» израильской авиакомпании «Эль-Аль» в Алжир. Около десятка израильских пассажиров и десять членов экипажа были взяты в заложники. Погибших в тот раз не было. Однако четыре года спустя в результате теракта под руководством ООП на Олимпийских играх в Мюнхене были убиты одиннадцать израильских спортсменов. А 11 марта 1978 года боевики ФАТХа высадились с моря к северу от Тель-Авива, захватили автобус с заложниками и устроили бойню на Прибрежном шоссе, в результате которой погибли около тридцати пяти человек и более семидесяти получили ранения.

Организации было несложно набирать людей из числа палестинских беженцев, которые составляли две трети населения Иордании. Благодаря притоку денег из других арабских стран ООП была вооружена даже лучше, чем полиция и армия Иордании. В конце концов лидер ООП Ясир Арафат оказался в полушаге от того, чтобы захватить власть в стране и приступить к созданию палестинского государства.

Чтобы не потерять собственную страну, король Иордании Хусейн был вынужден действовать быстро и решительно. Годы спустя, благодаря непредвиденным отношениям с израильской службой безопасности, я с изумлением узнал, что монарх Иордании в тот момент вступил в тайный сговор с Израилем, — пока все остальные арабские страны грезили уничтожением еврейского государства. Разумеется, это было логично, поскольку иначе король Хусейн не сумел бы сохранить свой трон, а Израиль не смог бы эффективно контролировать протяженную границу между двумя странами. Но если бы эта информация когда-либо просочилась наружу, то для короля это стало бы политическим и культурным самоубийством.

Поэтому в 1970 году, прежде чем ООП смогла еще более усилить свою власть, король Хусейн приказал ее лидерам и бойцам покинуть страну. После того как они ответили отказом, король изгнал их с помощью оружия, предоставленного Израилем, в ходе военной кампании, известной среди палестинцев как «Черный сентябрь».

Журнал «Тайм» процитировал слова Арафата, сказанные сочувствующим арабским лидерам: «Произошла кровавая бойня. Тысячи людей лежат под завалами. Тела гниют. Сотни тысяч людей остались без крова. Наши мертвые разбросаны по улицам. Голод и жажда добивают оставшихся детей, женщин и стариков» (Заканчивается битва, начинается война // Тайм. 5 октября 1970 г.).

Король Хусейн оказался перед Израилем в большом долгу, который он попытался погасить в 1973 году, когда предупредил Иерусалим о близком вторжении арабской коалиции во главе с Египтом и Сирией. К сожалению, Израиль не воспринял его предупреждение всерьез. Вторжение произошло в иудейский праздник Йом-кипур, и неподготовленный Израиль понес тяжелые и неоправданные потери. Эту тайну я также однажды узнал от израильтян.

После «Черного сентября» выжившие члены ООП сбежали в Южный Ливан, все еще не оправившийся от смертоносной гражданской войны. Здесь организация инициировала новый захват власти, разрастаясь и набирая силу, пока фактически не превратилась в государство в государстве.

Со своего нового плацдарма ООП стала вести войну на истощение Израиля. Бейрут был слишком слаб, чтобы пресечь бесконечные артиллерийские и ракетные обстрелы северных поселений Израиля. А в 1982 году Израиль вторгся в Ливан и в ходе четырехмесячной военной кампании выбил оттуда ООП. Арафат с тысячей выживших бойцов отправился в изгнание в Тунис. Но, даже находясь в отдалении, ООП продолжила совершать нападения на Израиль и накапливать армию боевиков на Западном берегу и в Газе.

3

Возвращение Арафата: единство — это «щит нашего народа» // Нью-Йорк таймс. 2 июля 1994 г. URL: http://www.nytimes.com/1994/07/02/world/arafat-in-gaza-arafat-s-return-unity-isthe-shield-of-our-people.html (дата обращения: 23 ноября 2009 г.).

4

Леонард Коэн. First We Take Manhattan («Сначала мы захватим Манхэттен») © 1988 Leonard Cohen Stranger Music, Inc.

5

Взрывы смертников и другие террористические акты в Израиле после принятия Декларации принципов (сентябрь 1993 г.) // Министерство иностранных дел Израиля; Факты о Палестине: палестинская хронология 2000 г. // Палестинское академическое общество по изучению международных отношений, Иерусалим. URL: http://www.passia.org/palestine_facts/chronology/2000.html; См. также: http://www.mfa.gov.il/MFA/MFAArchive/2000_2009/2000/11/ Palestinian%20Terrorism-%20Photos%20-%20November%202000.

6

Эта связь подтвердилась в следующем году, когда Израиль вторгся в Рамаллу и совершил налет на штаб-квартиру Арафата. Среди прочих документов был обнаружен счет, датированный 16 сентября 2001 года, который был выставлен от имени «Бригад мучеников Аль-Аксы» бригадному генералу Фуаду Шубаки, главе центрального военно-финансового управления ПА. «Бригады» требовали возмещения расходов на взрывчатку, использованную при взрывах в израильских городах, и просили денег на изготовление еще большего числа бомб и покрытия расходов на плакаты, пропагандирующие террористов-смертников. См.: Яэль Шахар. Бригады мучеников Аль-Аксы как эффективный политический инструмент. 3 апреля 2002 г. Международный институт по борьбе с терроризмом. Междисциплинарный центр в Герцлии.

7

Леонард Коул. Террор: как справился с ним Израиль и чему может научиться Америка. Издательство Индианского университета в Блумингтоне, 2007, 8.

8

Некролог: Рехавам Зеэви // BBC News. 17 октября 2001 г. URL: http://news.bbc.co.uk/2/hi/middle_east/1603857.stm (дата обращения: 24 ноября 2009 г.).

9

Аннан критикует Израиль и палестинцев за нападения на гражданских лиц // Бюллетень ООН. 12 марта 2002 г. URL: http://www.unwire.org/unwire/20020312/24582_story.asp (дата обращения: 23 октября 2009 г.).

10

Барселонская декларация по Ближнему Востоку. 16 марта 2002 г. URL: http://europa.eu/rapid/pressReleasesAction.do?reference=PRES/02/930&format = HTML&aged=0&language=EN&guiLanguage=en.

11

Вот интересное замечание о полковнике Джибриле Раджубе: «Этот человек, пользуясь своим положением начальника службы безопасности на Западном берегу, создал для себя своего рода маленькое королевство, заставляя собственных офицеров кланяться и расшаркиваться перед ним, будто он наследный принц. Я видел, как ломился стол под тяжестью пятидесяти разных блюд, приготовленных на завтрак лишь для того, чтобы потешить его чувство собственной важности. Еще я видел, как грубо и нагло вел себя Раджуб — скорее как бандит, чем руководитель. Когда в 1995 году Арафат задержал всех лидеров и членов ХАМАСа, до которых смог дотянуться, Раджуб принялся безжалостно их пытать. Несколько раз ХАМАС угрожал убить его, что побудило Раджуба приобрести для себя пуленепробиваемый и взрывозащищенный автомобиль. Даже у Арафата никогда не было ничего подобного».

12

Палестинский подрывник приговорен к 67 пожизненным срокам // Ассошиэйтед Пресс. MSNBC. 30 ноября 2004 г. URL: http://www.msnbc.msn.com/id/6625081/.

13

Дэнни Рубинштейн. Глава ХАМАСа: вы не cможете избавиться от нас // Гаарец. URL: http://www.haaretz.com/hasen/pages/ShArt.jhtml?itemNo=565084&contrassID = 2&subContrassID=4&sbSubContrassID=0.

14

Израиль клянется «сокрушить» ХАМАС в ответ на нападение // Фокс ньюс. 25 сентября 2005 г. URL: http://www.foxnews.com/story/0,2933,170304,00.html (дата обращения: 5 октября 2009 г.).

Content

Юсеф Мусаб Хасан и др Сын Хамаса

Сын Хамаса Мусаб Хасан Юсеф, Брэкин Рон

Слово от автора

Предисловие

Глава первая Арестованный 1996

Глава вторая Лестница веры 1955–1977

Глава третья «Братья-мусульмане» 1977–1987

Глава четвертая Град камней 1987–1989

Глава пятая Выживание 1989–1990

Глава шестая Возвращение героя 1990

Глава седьмая Радикализм 1990–1992

Глава восьмая Раздувая пламя 1992–1994

Глава девятая Оружие Зима 1995 — весна 1996

Глава десятая «Скотобойня» 1996

Глава одиннадцатая Предложение 1996

Глава двенадцатая Заключенный 823 1996

Глава тринадцатая Не доверяй никому 1996

Глава четырнадцатая Бунт 1996–1997

Глава пятнадцатая Дорога в Дамаск 1997–1999

Глава шестнадцатая Вторая интифада Лето — осень 2000

Глава семнадцатая Тайный осведомитель 2000–2001

Глава восемнадцатая Особо опасен 2001

Глава девятнадцатая Туфли 2001

Глава двадцатая На разрыв Лето 2001

Глава двадцать первая Игра Лето 2001 — весна 2002

Глава двадцать вторая «Защитная стена» Весна 2002

Глава двадцать третья Покровительство высших сил Лето 2002

Глава двадцать четвертая Предупредительный арест Осень 2002 — весна 2003

Глава двадцать пятая Салех Зима 2003 — весна 2006

Глава двадцать шестая Мировоззрение ХАМАСа 2005

Глава двадцать седьмая Прощание 2005–2007

Эпилог

Постскриптум

Заключительное слово 2011

Действующие лица Семья Мусаба

Ключевые действующие лица (в порядке появления)

Глоссарий

Хронология

Об авторах

Примечания

Комментарии