Энтони Троллоп

Доктор Торн

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Энтони Троллоп (1815–1882) пришел в британскую литературу с четким пониманием того, как именно угодить читателям, ведь его мать была весьма преуспевающей писательницей своего времени, содержавшей всю большую семью. Как результат, он быстро стал автором бестселлеров Викторианской эпохи с зашкаливающими гонорарами и тиражами.

Юмор и сатира, исторические, бытоописательные, приключенческие и любовные романы – Троллопу одинаково удавались все жанры, строить сюжеты он умел блестяще, а языком владел поистине мастерски. Не потому ли его произведения снова и снова переживают очередное рождение и по-прежнему пользуются популярностью у читателей?

Глава 1

Грешемы из Грешемсбери

Прежде чем читатели познакомятся с главным героем нашего повествования – скромным сельским доктором, – им будет полезно узнать некоторые подробности о той местности, где доктор вел практику, и о соседях, среди которых жил.

На западе Англии есть графство, не столь оживленное и знаменитое, как исполинские промышленные собратья на севере, однако очень милое сердцу каждого, кто близко с ним знаком. Главные достоинства этого прекрасного края – изумрудные пастбища, мягкие волны пшеничных полей, извилистые, тенистые и – добавим – грязные тропинки, дороги, ступеньки для перехода через изгороди, строгие старинные церкви, многочисленные особняки эпохи Тюдоров, богатые охотничьи угодья. Правила хорошего тона и всепроникающий дух семейственности превращают уютное графство в землю обетованную. Здесь повсюду царствует сельское хозяйство: и в производстве, и в бедности, и даже в удовольствиях. Конечно, существуют города, где окрестные жители покупают семена и бакалейные товары, ленты и совки для золы, где торгуют на рынках и танцуют на балах. Из городов, несмотря на все прошлые, настоящие и будущие реформы, по решению какого-нибудь ближайшего крупного землевладельца отправляют представителей в парламент; отсюда в деревни являются сельские почтальоны, и здесь же размещаются необходимые для визитов почтовые лошади. Однако эти небольшие города не украшают графство, поскольку все за исключением одного – того, где происходят судебные заседания, – состоят из нескольких смертельно скучных улиц. В каждом подобном месте есть две колонки, три гостиницы, десяток магазинов, пятнадцать пивных, церковный сторож и рыночная площадь.

Говоря о важности графства, надо заметить, что численность населения не имеет значения – опять-таки за исключением судебного города, где также расположен собор. Здесь обитает обладающая должным авторитетом церковная аристократия. Епископ, настоятель и архидьякон, три-четыре пребендария, а также многочисленные капелланы и викарии вкупе с церковной свитой образуют сообщество, достаточно влиятельное, чтобы считаться авторитетным местным сословием. Во всех остальных отношениях величие Барсетшира полностью основано на могуществе землевладельцев.

Следует заметить, что в наши дни графство Барсетшир уже не настолько едино, как до принятия билля о реформе парламентского представительства. Да, сейчас существуют Восточный Барсетшир и Западный Барсетшир, а люди, хорошо знакомые с местной жизнью, утверждают, что уже замечают как некоторое несовпадение в чувствах, так и расхождение в интересах. Следует отметить, что восточная часть более консервативна по сравнению с западной. Последняя демонстрирует – или демонстрировала еще недавно – некоторую склонность к поддержке идей сэра Роберта Пиля. К тому же присутствие в западной части двух таких влиятельных представителей партии вигов, как герцог Омниум и граф Де Курси, заметно ослабляет авторитет и значение всех окрестных джентльменов.

Мы обратимся к Восточному Барсетширу. В то бурное время, когда упомянутое выше разделение лишь намечалось, а доблестные блюстители прежнего порядка если не с надеждой, то с энтузиазмом боролись с грядущими реформами, ни один воин не сражался столь же храбро, как Джон Ньюболд Грешем из Грешемсбери – член парламента от графства Барсетшир, но судьба и герцог Веллингтон распорядились иначе, и в результате в следующем составе парламента Джон Ньюболд Грешем уже представлял один лишь Восточный Барсетшир.

Сейчас нам уже не удастся выяснить, действительно ли, как утверждали современники, облик коллег, с которыми отныне предстояло общаться, разбил благородное сердце, однако доподлинно известно, что до конца первого года заседаний реформированного парламента Джон Ньюболд Грешем не дожил. Он скончался вовсе не старым. Его старший сын Фрэнсис Ньюболд Грешем к тому времени был совсем юным, и все же, несмотря на это и другие препятствия, суть которых еще предстоит объяснить, именно его избрали новым членом парламента. Действия Грешема-отца оставались слишком свежими, высоко ценились земляками и настолько соответствовали их чувствам, что они не могли выбрать кого-то другого. Таким образом, молодой Фрэнк Грешем стал членом парламента от Восточного Барсетшира, хотя оказавшие ему столь высокую честь земляки и понимали, что имеют весьма слабое основание для этого.

К двадцати четырем годам Фрэнк Грешем уже успел стать мужем и отцом, выбором супруги предоставив обитателям Восточного Барсетшира возможность выражать недовольство и осуждать. Дело в том, что женился он на леди Арабелле Де Курси, сестре того самого графа – могущественного члена партии вигов, который жил в западной части графства. Да, граф не только сам голосовал за билль о парламентской реформе, но и активно склонял на свою сторону других молодых пэров, отчего его имя вызывало раздражение сквайров – стойких сторонников партии тори.

Фрэнсис Ньюболд Грешем вызвал недовольство избирателей не только столь непатриотичным выбором жены, но и близостью с ее родственниками. Да, он по-прежнему заявлял о своей принадлежности к партии тори, оставался завсегдатаем того самого клуба, одним из самых почетных членов которого слыл отец, не только принял непосредственное участие в великой битве, но и был ранен в голову. И все же славные обитатели Восточного Барсетшира не могли смириться с тем, что их кандидат завсегдатай замка Курси, а значит, не имеет права считаться истинным, полновесным тори. Однако, когда Грешем-старший умер, пробитая голова сделала свое дело: страдание за правое дело вкупе с заслугами отца перетянули чашу весов, и на собрании, состоявшемся в Барчестере, в таверне «Святой Георгий и дракон», было решено, что Фрэнк Грешем достоин занять его место.

Только вот место отца оказалось ему не по силам. Фрэнк хоть и представлял в парламенте Восточный Барсетшир, он был так пассивен и безразличен, так часто оказывался в союзе с противниками правого дела, так редко защищал прогрессивные идеи, что вскоре стал вызывать у всех, кто сохранил добрую память о покойном сквайре, презрение.

В то время замок Курси обладал множеством соблазнов для молодого человека, причем все они служили делу завоевания его сердца и ума. Жена была на пару лет старше и обладала вкусами и взглядами вигов, приличествующими дочери графа – видного деятеля партии. Она значительно больше мужа интересовалась политикой – или делала вид, что интересуется. За два месяца до помолвки леди Арабелла была представлена ко двору и полагала, что политика английских правителей в значительной степени зависит от замысловатых интриг английских леди. Она бы с радостью что-нибудь сделала, если бы знала как, а потому прежде всего постаралась обратить молодого респектабельного супруга – приверженца партии тори – в мелкую шавку вигов. Поскольку хочется верить, что в дальнейшем повествовании характер этой благородной и почтенной дамы проявится в полной мере, описывать его более подробно сейчас нет необходимости.

Вовсе не плохо стать зятем могущественного графа – члена парламента от графства Западный Барсетшир, владельца прекрасного старинного английского поместья и не менее прекрасного состояния, так что молодой Фрэнк Грешем нашел новую жизнь весьма приятной. Он, как мог, утешал себя при виде кислых физиономий, с которыми его встречали члены собственной партии, и мстил им еще более активным общением с политическими оппонентами. Подобно мотыльку, он безрассудно полетел на яркий свет и, разумеется, опалил крылья: в начале 1833 года стал членом парламента, а осенью 1834-го вступила в силу реформа. Молодые парламентарии, как правило, не задумываются о возможности роспуска, забывают о чаяниях своих избирателей и слишком открыто гордятся настоящим положением, чтобы планировать будущее. Нечто подобное случилось с мистером Грешемом. Отец его всю жизнь отстаивал интересы графства Барсетшир, и сын представлял будущее благополучие, словно оно входило в наследство, однако сам не предпринял ни единого из тех важных и решительных шагов, которые обеспечили Грешему-старшему почетное положение в обществе.

Осенью 1834 года пришло прозрение, и Фрэнк Грешем вместе со своей благородной супругой и самоуверенными родственниками Де Курси за ее спиной обнаружил, что успел смертельно оскорбить родное графство. К его глубокому недовольству, в парламент был выдвинут другой кандидат, и хотя Фрэнк мужественно сражался и потратил в борьбе десять тысяч фунтов, отстоять собственную правоту все же не сумел. Высокопоставленный член партии тори, втайне поддерживающий интересы вигов, не пользуется популярностью в Англии. Никто ему не доверяет, хотя находятся те, кто, несмотря на это, готов выдвинуть его на высокий пост. Именно так случилось с мистером Грешемом. Ради семейной выгоды многие желали сохранить за ним место в парламенте, однако никто не считал кандидата достойным этой чести. В результате последовало суровое и дорогостоящее соперничество. Получив упреки в измене с вигами, Фрэнсис Ньюболд Грешем отрекся от семейства Де Курси, а потом, из-за презрения и насмешек со стороны тори, предал старых друзей отца. Так, попытавшись усидеть сразу на двух стульях, он оказался на полу и в качестве политика больше так и не поднялся.

Да, Фрэнсис Ньюболд Грешем не сумел встать на ноги, но дважды совершил отчаянные попытки вернуть прежнее положение. В те дни по разным причинам выборы в Восточном Барсетшире проходили часто, и к двадцати восьми годам мистер Грешем уже трижды выступил против графства и все три раза потерпел поражение. Честно говоря, сам сквайр ограничился бы потерей первых десяти тысяч фунтов, однако леди Арабелла обладала бурным темпераментом. Да, ее муж владел прекрасным поместьем, имел солидное состояние, но не был аристократом. Стало быть, в браке с рядовым дворянином она спустилась с высоты своего графского пьедестала. Ее светлость чувствовала, что супруг по праву достоин места в палате лордов, но если этого не случилось, то хотя бы в нижней палате. Если же она допустит, чтобы ее превратили в жену простого сельского помещика, то постепенно растворится в пространстве.

Под давлением жены мистер Грешем трижды бесславно и бесполезно участвовал в выборах, причем всякий раз дорого платил за поражение. Он терял деньги, леди Арабелла теряла терпение, и жизнь в Грешемсбери складывалась уже далеко не столь благополучно, как при старом сквайре.

За двенадцать лет брака детская наполнилась обитателями. Первым родился мальчик. В те счастливые безмятежные дни, когда еще здравствовал всеми почитаемый Джон Ньюболд Грешем, появление наследника было встречено с огромной радостью: по всей округе пылали костры, жарились массивные туши быков, с шумом, блеском и треском совершался обычный для богатых британцев праздничный ритуал, но с рождением десятого ребенка, причем девятой девочки, восторг выражался уже не столь бурно.

Потом пришли другие неприятности. Некоторые девочки оказались болезненными, а четыре так и вовсе очень слабыми. Леди Арабелла обладала кое-какими недостатками, которые причиняли серьезный ущерб как счастью мужа, так и ее личному душевному благополучию, однако равнодушие к собственным детям среди таковых не значилось. Все годы она изо дня в день изводила мужа упреками: за то, что не прошел в парламент; за то, что не обустроил дом в Лондоне, на Портман-сквер; за то, что не пригласил зимой в Грешемсбери побольше гостей, – но сейчас сменила тему и стала то и дело жаловаться на то, что Селина кашляет, Хелен страдает лихорадкой, у бедной Софи слишком слабый позвоночник, а у Матильды пропал аппетит.

Следует отметить, что беспокойство по столь серьезным причинам вполне простительно: так оно и было, однако манеру выражения материнских чувств трудно назвать таковой. Кашель Селины не имел отношения к старомодной мебели на Портман-сквер, а позвоночник Софи не окреп бы от получения отцом места в парламенте. И все же, слушая, как леди Арабелла обсуждает проблемы в семейном кругу, можно было подумать, что она свято верит в связь событий и всерьез ожидает положительного воздействия правильного поведения мужа на здоровье дочерей.

Как бы там ни было, а милых болезненных крошек постоянно перевозили с места на место: из Лондона в Брайтон, из Брайтона на какие-то немецкие воды, из Германии обратно в Англию, в Торки. Увы, из Торки – что касается четырех упомянутых девочек – путь лежал туда, откуда дальнейшие переезды по желанию леди Арабеллы были невозможны.

Единственный сын и наследник поместья Грешемсбери носил имя отца: Фрэнсис Ньюболд Грешем – и непременно и заслуженно предстал бы в качестве главного героя нашего повествования, если бы почетное место уже не было занято сельским доктором. Впрочем, желающие могут отдать пальму первенства ему, ведь именно Фрэнсис Ньюболд Грешем-младший станет нашим любимым молодым персонажем, выступит в любовных сценах, получит свою долю испытаний и трудностей, чтобы по возможности победить или вынужденно потерпеть поражение. Я уже слишком стар для роли безжалостного автора, а потому, скорее всего, Фрэнк не умрет от разбитого сердца. Так что те из читателей, кого не привлекает в качестве главного героя неженатый сельский доктор средних лет, вполне могут поставить на его место юного наследника Грешемсбери и при желании назвать книгу «Любовь и приключения Фрэнсиса Ньюболда Грешема-младшего».

Мастер Фрэнк Грешем вполне соответствовал традиционному образу действующего лица подобного рода. К счастью, он, в отличие от сестер, родился и вырос здоровым и, единственный мальчик в семье, оказался красивее всех девочек. С незапамятных времен мужчины семейства Грешем были хороши собой: с крупными чертами лица, голубоглазые, светловолосые, с ямочкой на подбородке и аристократическим изгибом верхней губы, в равной степени способным выразить как добродушие, так и презрение. Фрэнк-младший был настоящим Грешемом и радовал любящее сердце отца.

Члены семейства Де Курси тоже славились красотой. В походке, манерах, выражении лица, правда, неизменно присутствовало самомнение и высокомерие. И все же благородные леди и джентльмены явно не вели свой род ни от Венеры, ни от Аполлона: высокие, худые, с резко очерченными скулами, высокими, но узкими лбами и большими, выпуклыми, надменными, холодными глазами. Впрочем, женская часть Де Курси обладала прекрасными волосами, а также живыми манерами и общительностью. Это позволяло дамам считаться красавицами вплоть до той поры, когда брачный рынок поглощал дебютанток: ведь в светском обществе красота уже не имела особого значения. К слову, все мисс Грешем унаследовали внешность Де Курси, отчего не стали менее дороги матушке.

Две старшие девочки, Августа и Беатрис, выжили в младенчестве и явно собирались жить дальше. Четыре следующие зачахли, умерли одна за другой – в один печальный год – и упокоились на аккуратном новеньком кладбище в Торки. За ними последовала пара близнецов: два слабых нежных хрупких маленьких цветка с темными волосами и темными глазами, с узкими бледными лицами и мелкими чертами, с длинными худыми руками и такими же ногами. Соседи смотрели на них и думали, что скоро бедняжки последуют за сестрами, однако малышки упрямо жили и не страдали так, как страдали те несчастные девочки. Кое-кто в Грешемсбери объяснял это сменой семейного доктора.

И вот в мир пришла последняя дочурка – та самая, чье появление на свет, как мы упомянули, не было отмечено бурной радостью, поскольку в это время четыре другие – жалкие, болезненные, с впалыми щеками, слабым скелетом и немощными бледными руками – ждали позволения покинуть мир.

Так выглядела семья Фрэнсиса Ньюболда Грешема к 1854 году, когда старший сын достиг совершеннолетия. Юноша уже окончил школу Харроу и поступил в Кембриджский университет, но, конечно, к столь знаменательному дню приехал домой. Для молодого человека, родившегося, чтобы унаследовать обширные угодья и огромное богатство, совершеннолетие должно было стать необыкновенным событием. Неизбежны сердечные поздравления; горячие объятия, которыми седовласые старейшины графства встречают возмужание мальчика; нежные, почти материнские ласки соседок, знавших виновника торжества с пеленок и имевших замечательных дочек – достаточно привлекательных, воспитанных и образованных даже для него. Прозвучат тихие, смущенные, но искренние приветствия самих девушек: впервые они обратятся к приятелю не по имени, а торжественно и важно – по фамилии, причем подчиняясь скорее интуиции, чем ощущению, что настало время, когда следует отказаться от фамильярности. Каждый ровесник посчитает своим долгом хлопнуть виновника торжества по спине, назвать счастливчиком, напомнить, что кому-то повезло родиться в рубашке, и пожелать прожить тысячу лет, а то и вовсе не умереть. Арендаторы станут выкрикивать поздравления; фермеры – пожимать руку и желать добра; фермерские жены – целовать юношу, а сам он – фермерских дочек. Что и говорить: столь горячий прием сделал бы двадцать первый день рождения особенно приятным для молодого, полного сил и надежд наследника. Однако для наследника, осознававшего, что отныне получает одну-единственную привилегию: попасть под арест за долги, и больше ничего, удовольствие может оказаться не из приятных.

В случае с младшим Фрэнком Грешемом справедлив скорее первый, чем второй вариант, и все же церемония его совершеннолетия ничуть не походила на ту, которая была уготована отцу. Мистер Грешем-старший пребывал в весьма затруднительном финансовом положении. Хотя соседи этого не знали или, во всяком случае, не представляли всей глубины затруднения, он не осмелился настежь распахнуть двери дома и принять земляков с таким размахом, словно дела шли прекрасно.

Ничего прекрасного и даже просто хорошего не было. Леди Арабелла ни в коем случае не допустила бы, чтобы в делах и обстоятельствах мужа что-то складывалось благополучно. Все вокруг вызывало досаду и раздражение; сквайр уже не был ни веселым, ни радушным, ни открытым соседом, так что обитатели Восточного Барсетшира не ждали пышных торжеств по поводу совершеннолетия единственного сына.

И все же кое-какой праздник состоялся. Поскольку совершеннолетие пришлось на начало июля, для арендаторов накрыли столы в тени старинных дубов. Угощали мясом, пивом и вином, а молодой Фрэнк обходил гостей, пожимал руки и выражал надежду на долгие, близкие и взаимовыгодные отношения.

Настало время сказать несколько слов о самом поместье. Грешемсбери представлял собой прекрасное старинное семейное гнездо, каковым остается и поныне. Но поскольку речь идет о прошлых временах, удобнее и проще описывать происходящее в прошедшем времени. Все поместье носило название «Грешемсбери-парк». Парк действительно присутствовал, но сам особняк назывался «Грешемсбери-хаус» и стоял не в парке. Деревня Грешемсбери представляла собой одну длинную беспорядочную улицу, которая в середине резко сворачивала влево, так что одна ее половина располагалась под прямым углом к другой. В этом углу и стоял Грешемсбери-хаус в окружении двора и сада. С обоих концов территорию отделяли от деревни массивные ворота, украшенные двумя фигурами дикарей с дубинками, точно такими же, как на фамильном гербе. От каждых ворот к дому вела широкая прямая аллея из величественных лип. Импозантный особняк был построен в исключительно богатом и, следует добавить, невероятно чистом стиле архитектуры эпохи Тюдоров: до такой степени характерном, что хоть Грешемсбери и не столь совершенен, как Лонглит, и не столь великолепен, как Хатфилд, в некотором смысле его можно назвать самым прекрасным образцом архитектуры времен Тюдоров, которым может похвастаться Англия.

Особняк окружали ухоженные сады, отделенные одна от другой каменные террасы, не столь приятные взору, как обычные для сельских усадеб обширные газоны. Сады Грешемсбери были всем известны на протяжении двух веков, и горе тому Грешему, который осмелился бы самовольно внести хотя бы небольшие изменения: его тотчас обвинили бы в уничтожении одного из фамильных сокровищ.

Собственно Грешемсбери-парк раскинулся дальше, в другой части деревни. Напротив величественных ворот, ведущих к особняку, стояли двое ворот поменьше: одни открывали путь к конюшне, псарне и ферме, а другие распахивались в парк, где обитали олени, и представляли собой главный вход в земельные владения, причем вход весьма живописный и пышный. Ведущая к дому липовая аллея с другой стороны простиралась еще на четверть мили и упиралась в неожиданно открывавшийся взору холм с воротами. Здесь у портала также стояли два дикаря с дубинками, а сами массивные железные ворота возвышались, с обеих сторон сопровождаемые каменной стеной, на которой красовался фамильный герб, поддерживаемый еще одной парой дикарей. Здесь же располагались старинные коттеджи, гордым полукругом красовались увитые плющом дорические колонны и стояли на посту четыре самых грозных дикаря. Обширное пространство пересекала упиравшаяся в деревню дорога, и в целом пейзаж в полной мере соответствовал величию древнего рода.

Тот, кто исследовал герб внимательно, мог заметить под ним свиток с фамильным девизом Грешемов: «Gardez Grecham». Эти же слова мелкими буквами повторялись под каждым из дикарей. Надпись по-французски можно перевести так: «Охраняй Грешема». Этот призыв был избран в дни создания девиза кем-то из герольдов в качестве убедительной легенды, объяснявшей наличие странного оружия. Теперь же, к сожалению, мнения по поводу девиза разошлись. Кое-кто горячо утверждал, что это призыв к дикарям встать на защиту господина. Другие, с кем лично я склонен согласиться, с равной убежденностью заявляли, что воззвание адресуется человечеству в целом, а особенно тем его представителям, которые стремятся выступить против аристократов графства, и напоминает, что следует «опасаться Грешема». По мнению сторонников этой версии, призыв подразумевает силу владельцев поместья, в то время как первое толкование говорит о слабости. Да, Грешемы всегда отличались силой и храбростью, но в то же время никогда не страдали ложной скромностью.

Не станем делать вид, что способны решить проблему. Увы! В те дни, которые мы описываем, ни одна из версий ни в малейшей степени не отражала актуального состояния семьи. Со времени утверждения рода в Англии произошли столь драматичные изменения, что даже самый яростный дикарь больше не смог бы их защитить; обитателям поместья предстояло либо защищаться самим, как это делали простые граждане, либо жить без защиты. Да и соседям не было необходимости вздрагивать всякий раз, когда Грешем хмурился, и, более того, оставалось пожелать, чтобы сам нынешний сквайр Грешем спокойно воспринимал хмурые взгляды кое-кого из соседей.

Сохранившиеся старые символы по-прежнему прекрасны и достойны любви, к тому же напоминают об истинных и мужественных чувствах иных времен; тому же, кто способен понимать правильно, объясняют полнее и точнее любой письменной истории, как англичане стали теми, кем являются сейчас. Англия еще не стала коммерческой страной в том смысле, в каком это определение нередко к ней применяют, и хочется верить, что положение изменится очень не скоро. Пока нашу родину вполне можно назвать феодальной или рыцарской Англией. Если в цивилизованной Западной Европе существует нация, в которой сохранились поистине благородные люди, а землевладельцы представляют собой высшую аристократию, достойную и способную управлять отечеством, то это англичане. Выберите в каждой из великих европейских стран десяток самых известных имен. Назовите по десять человек, известных в качестве ведущих государственных деятелей во Франции, в Австрии, Сардинии, Пруссии, России, Швеции, Дании, Испании, а затем найдите подобных героев в Англии. Результат убедительно покажет, в какой из держав по-прежнему существует самая тесная, основанная на искренней вере связь со старинными, так называемыми земельными интересами.

Англия – коммерческая страна! Да, такая, какой когда-то была Венеция. Англия способна превзойти другие государства в коммерции, однако не видит в торговле главный предмет гордости и главное достижение. Торговцы как таковые не первые люди среди нас, хотя ничто не мешает купцу занять ведущее положение в обществе. Покупка и продажа – процессы правильные и необходимые, крайне необходимые и, возможно, способные оказаться очень правильными, и все же не представляют собой наиболее благородной деятельности. Будем надеяться, что в наши дни коммерция не станет для англичан самым достойным занятием.

Перед неискушенным посетителем Грешемсбери-парк представал поистине огромным пространством, простиравшимся, насколько хватало глаз, с дороги или из любого дома. На самом же деле с обеих сторон территория до такой степени изобиловала неожиданными холмами и коническими, частично закрывавшими друг друга, поросшими дубами возвышенностями, что истинные размеры парка казались намного больше, чем были на самом деле. И все же посторонний путник вполне мог попасть на территорию и не найти выхода ни к одним из известных ворот, а красота пейзажа искушала любителя природы, призывая побродить здесь подольше.

Я уже упомянул, что в одной из укромных частей парка располагалась псарня, и это обстоятельство дает мне возможность описать один особенный эпизод – причем довольно продолжительный – из жизни хозяина поместья. Когда-то сквайр представлял графство в парламенте, а прекратив государственную деятельность, по-прежнему честолюбиво желал сохранить особую связь с величием родного края. Хотел, чтобы Грешем из Грешемсбери считался в Восточном Барсетшире кем-то более важным, чем Джексон из Гранджа, Бейкер из Милл-Хилла или Бейтсон из Аннесгроува. Все названные сквайры слыли его друзьями и очень почтенными сельскими джентльменами, однако мистер Грешем из Грешемсбери должен был возвышаться над каждым из окрестных обитателей. Честолюбие сквайра простиралось так далеко, что он и сам осознавал неудержимое стремление к первенству, поэтому, как только появилась возможность, пристрастился к охоте.

Во всем, что не касалось финансов, он прекрасно подходил для почтенного старинного занятия. На заре взрослой жизни мистер Грешем, правда, оскорбил общество безразличием к семейному политическому направлению и в некоторой степени вызвал недовольство участием в выборах вопреки воле других помещиков, но тем не менее сохранил всем известное имя. Земляки сожалели, что молодой человек не стал тем, кем все хотели его видеть, и не пошел по стопам отца, но, испытав глубокое разочарование и поняв, что соседу недоступно величие политика, пожелали увидеть его великим на другом, более доступном, хотя и не менее почетном поприще. Все издавна знали мистера Грешема как прекрасного наездника и основательного охотника, понимающего толк в собаках, но в то же время нежного, как кормящая мать, к найденному выводку новорожденных лисят. С пятнадцати лет сквайр бесстрашно скакал верхом по всему графству, обладал прекрасным зычным голосом для призыва товарищей, знал кличку каждой собаки и для любой цели мог найти подходящий звук рога. Больше того, как было известно всему Барсетширу, Фрэнсис Ньюболд Грешем унаследовал доход в четырнадцать тысяч фунтов годовых.

Таким образом, когда окончил свой век хозяин прежний собачьей своры, человек весьма пожилой – что случилось примерно через год после последней попытки мистера Грешема одержать победу на выборах в парламент, – все партии сошлись во мнении, что самым приятным и рациональным решением станет передача собак в руки хозяина Грешемсбери. Впрочем, постановление охотничьего сообщества оказалось приятным для всех, кроме леди Арабеллы, а рациональным – для всех, кроме самого сквайра.

В это время мистер Грешем уже переживал серьезные финансовые затруднения. За те два блестящих года, в течение которых старались держаться наравне с сильными мира сего, супруги потратили гораздо больше, чем следовало. Четырнадцати тысяч должно было хватить, чтобы молодой член парламента с женой и двумя-тремя детьми мог жить в собственном особняке в Лондоне и одновременно содержать фамильное поместье. Однако Де Курси были очень богаты, и леди Арабелла предпочла следовать врожденным привычкам и ни в чем не отставать от жены брата – графини Розины. Но дело в том, что состояние лорда Де Курси значительно превышало четырнадцать тысяч фунтов в год. Затем прошли три выборные кампании, потребовавшие серьезных взносов за участие, а за ними последовали те дорогостоящие уловки, к которым неизменно вынуждены прибегнуть джентльмены, живущие не по средствам и неспособные урезать расходы настолько, чтобы восстановить материальное равновесие. В результате сложилось такое положение, что, когда свору охотничьих собак передали в Грешемсбери, мистер Грешем уже был откровенно беден.

Леди Арабелла бурно, многословно возражала против появления новой статьи расходов, но в то же время похвастаться, что муж жил у нее под каблуком, она никак не могла. Тогда ее светлость предприняла первую массированную атаку на старую мебель в доме на Портман-сквер, а в ответ впервые услышала дерзкое заявление, что абсолютно неважно, какая там мебель, поскольку в будущем ей не придется перевозить семью в Лондон на время светского сезона. Нетрудно представить диалог, выросший из столь многообещающего начала. Если бы леди Арабелла меньше раздражала мужа, возможно, он бы более взвешенно отнесся к тщетному противостоянию непомерному увеличению расходов на обустройство лондонского дома. А если бы он не потратил так много денег на занятие, которое ничуть не интересовало и не радовало жену, возможно, она сдержала бы упреки в равнодушии к столичным светским удовольствиям. Как бы то ни было, собаки прибыли в Грешемсбери, а леди Арабелла продолжила из года в год проводить в Лондоне по несколько месяцев, так что семейные расходы отнюдь не сократились.

Сейчас, однако, псарня вновь опустела. За два года до начала нашей истории собак отправили в поместье другого, более обеспеченного охотника. Мистер Грешем перенес событие тяжелее любого другого свалившегося на его голову несчастья. Он содержал свору в течение десяти лет и эту работу, по крайней мере, выполнял хорошо. Потерянную в роли политика популярность среди соседей ему удалось восстановить в качестве охотника, и, если бы существовала возможность, он с радостью сохранил бы власть над собаками. Однако свора находилась на его попечении значительно дольше, чем следовало, после чего наконец убралась восвояси, причем событие не обошлось без откровенного изъявления радости со стороны леди Арабеллы.

Однако мы заставили арендаторов слишком долго ждать за накрытыми под старинными дубами столами. Да, когда Фрэнк-младший достиг совершеннолетия, в Грешемсбери оставалось еще достаточно средств, чтобы развести один костер и зажарить одного быка прямо в шкуре. Возмужание не настигло Фрэнка незаметно, как могло бы произойти с сыном священника или сыном мелкого служащего. Местная консервативная газета «Стандарт» сообщила, что в Грешемсбери «все бороды тряслись» точно так же, как на подобных праздниках в течение многих веков. Да, именно так и было написано, но, как в большинстве подобных отчетов, в этом опусе тоже содержалась лишь тень правды. Конечно, «напитки текли рекой», только вот бороды тряслись не так энергично, как в былые времена, поскольку не имели должного на то основания. Сквайр добывал деньги, где только мог, и все арендаторы ощутили это на себе. Арендная плата возрастала; лес безжалостно вырубался; обслуживавший поместье адвокат бессовестно богател; торговцы в Барчестере и даже в самом Грешемсбери начинали открыто ворчать, а сквайр все больше грустнел. В таких условиях рты арендаторов продолжали жевать и глотать, но бороды вилять не желали.

– Хорошо помню совершеннолетие самого сквайра, – обратился к соседу по столу фермер Оклерат. – Видит бог, ну и весело же было в тот день! Эля выпили больше, чем сварили в поместье за два последних года. Да уж, старый сквайр не скупился на угощенье.

– А я отлично помню даже рождение нынешнего сквайра, – вступил в разговор сидевший напротив пожилой фермер. – Вот гульба-то тогда началась! И не очень-то давно это было, ведь нашему мистеру Грешему еще далеко до пятидесяти. Да, точно, хотя выглядит на все полсотни. Что и говорить, жизнь в Гримсбери изменилась (так местные жители называли поместье), изменилась к худшему, сосед Оклерат. Я-то скоро помру, даже не пытайтесь возражать, но после того, как больше полувека платил за свои акры фунт пятнадцать шиллингов, не думал, что придется платить фунт двадцать.

Примерно такие же разговоры велись и за другими столами. Наверняка они были совершенно иными в те дни, когда сквайр родился, когда достиг совершеннолетия и когда спустя два года появился на свет его сын. По каждому из этих поводов устраивались пышные сельские праздники, а сам сквайр не покидал гостей. В первом случае его носил на руках отец во главе целой вереницы нянек и кормилиц. Во втором случае он сам принимал активное участие во всех затеях и веселился от души, а каждый арендатор протискивался сквозь толпу на лужайку, чтобы взглянуть на леди Арабеллу, которая, как все уже знали, вскоре должна была переехать из родового замка Курси в Грешемсбери-хаус и стать их госпожой. А сейчас о леди Арабелле никто не думал и не вспоминал. В третьем случае Фрэнк Грешем-старший сам торжественно нес на руках своего сына, как когда-то отец нес его. В те дни он находился в зените гордости, и, хотя арендаторы шептались, что хозяин уже не так близок к ним, как прежде, что слишком проникся духом Де Курси, все равно он оставался их сквайром, господином, чьей воле они безропотно подчинялись. Старый сквайр уже умер; теперь все гордились новым хозяином – членом парламента – и, несмотря на некоторое высокомерие, его благородной женой. А теперь уже никто ими не гордился.

Фрэнк Грешем-старший прошелся среди гостей и возле каждого стола произнес несколько приветственных слов. В ответ арендаторы встали, поклонились и пожелали здоровья нынешнему сквайру, счастья молодому наследнику и процветания поместью Грешемсбери. И все же праздник тянулся уныло.

Чтобы отметить событие, на празднование прибыли и другие, более почетные гости, и все равно ни в самом особняке, ни в домах соседних мелкопоместных дворян такой толпы, как в дни семейных торжеств в былые годы, не собралось. Общество в Грешемсбери выглядело малочисленным и включало главным образом графиню Де Курси и ее свиту. Леди Арабелла по-прежнему всеми силами поддерживала тесную связь с замком Курси, очень часто туда ездила (мистер Грешем совершенно не возражал) и при каждой возможности брала с собой дочерей. Вот только в отношении двух старших девочек – Августы и Беатрис – непременно следовало недовольство мистера Грешема, а часто они и сами отказывались навещать тетушку, кузин и кузенов. Леди Арабелла гордилась сыном, хотя Фрэнка ни в коем случае нельзя было назвать ее любимым ребенком. И все же он был законным и общепризнанным наследником Грешемсбери, из чего леди Арабелла собиралась извлечь максимальную выгоду, к тому же рос ласковым, любящим мальчиком, перед которым растаяло бы сердце любой матери. Конечно, леди Арабелла искренне любила своего первенца, но испытывала нечто вроде разочарования, видя, что тот не в такой степени похож на Де Курси, как следовало бы. И все же родственное чувство оставалось неистребимым, а потому в день совершеннолетия ее светлость пригласила в поместье невестку в сопровождении молодых леди: Амелии, Александрины и прочих. Больше того, она не без труда уговорила снизойти до участия в празднике младших сыновей: как достопочтенного Джорджа, так и достопочтенного Джона. Сам граф Де Курси в это время пребывал при дворе – или сказал, что пребывал, а лорд Порлок – старший сын и наследник титула – в ответ на приглашение тетушки просто ответил, что не считает нужным утруждать себя родственными глупостями.

Приехали также Бейкеры, Бейтсоны и Джексоны. Все они жили неподалеку, так что вечером смогли вернуться домой. Разумеется, присутствовал и преподобный Калеб Ориел – священник, преданный принципам Высокой церкви, – вместе с красавицей сестрой Пейшенс Ориел. Прибыл мистер Йейтс Амблби – местный адвокат и агент в сфере недвижимости. Ну и, конечно, не обошлось без доктора Торна с его скромной, тихой юной племянницей мисс Мэри Торн.

Глава 2

Давным-давно

Коль скоро доктор Торн наш герой, точнее говоря, мой герой, а за читателями остается привилегия выбрать себе собственных любимцев, и коль скоро его воспитаннице мисс Мэри Торн предстоит стать нашей героиней и здесь выбора, увы, нет, необходимо представить и описать дядю и племянницу подробно и официально. Мне придется извиниться за то, что начинаю роман двумя длинными скучными главами, полными подробностей и объяснений. Сознаю опасность избранного пути: грешу против золотого правила, предписывающего сразу произвести наилучшее впечатление на всех вокруг. Эта мудрость в полной мере признается романистами, и мной в том числе. Трудно предположить, что кто-нибудь осмелится создать художественное произведение, на первых страницах которого так мало привлекательного и заманчивого материала, и все же не могу поступить иначе. Чувствую, что не имею права заставить бедного мистера Грешема заикаться, запинаться и неловко, самым неприглядным образом ерзать в кресле, прежде чем не скажу, почему он отчаянно нервничает. Точно так же не могу позволить доктору Торну свободно выражать свое мнение среди важных персон, пока не объясню, что подобное поведение вполне ему свойственно. Согласен: столь пассивная позиция автора противоречит природе художественного творчества и свидетельствует как о недостатке художественного воображения, так и о нехватке мастерства. Весьма сомнительно, что удастся восполнить пробелы простым, честным, незамысловатым рассказом.

Доктор Торн вырос в не менее известной, чем у мистера Грешема, семье, и уж точно куда более старинной, чем у графа Де Курси, о чем он любил хвастливо повторять. Тщеславие как важную черту характера упоминаем в первую очередь, поскольку это самая приметная слабость доктора. Он доводился троюродным братом мистеру Торну из Уллаторна – барсетширскому помещику, что жил неподалеку от Барчестера и очень гордился тем обстоятельством, что поместье оставалось в роду и беспрепятственно переходило от Торна к Торну дольше, чем любое другое в графстве.

Доктор Торн, поскольку доводился сквайру из Уллаторна лишь троюродным братом, не мог претендовать на иное положение в графстве, кроме того, которого достиг собственными силами, конечно, если оно приносило удовлетворение. Никто не сознавал этого факта более явственно, чем сам доктор. Его отец, доводившийся бывшему сквайру Торну двоюродным братом, добился высокого церковного поста, однако давно скончался. У почтенного пастора было два сына: старшему – Томасу – он дал медицинское образование, а младший – Генри, которому прочили блестящую юридическую карьеру, – так и не нашел своего истинного призвания. Несмотря на яркие способности, юношу отчислили из Оксфордского университета, сначала временно, а затем окончательно, после чего он вернулся в Барчестер и доставил отцу и брату немало неприятностей и даже страданий.

Старший мистер Торн – священнослужитель – скончался, когда сыновья были еще совсем молоды, и оставил после себя только дом и кое-какое хозяйство на сумму около двух тысяч фунтов, но и те завещал Томасу, хотя значительно большая сумма ушла на погашение долгов непутевого сумасбродного Генри. Вплоть до этого времени между семейством из Уллаторна и деревенскими родственниками царила полная гармония, но за пару месяцев до смерти пастора – история произошла на двадцать два года раньше начала нашего повествования – тогдашний мистер Торн из Уллаторна дал понять, что больше не готов принимать у себя младшего племянника, которого считал позором почтенного рода.

Как правило, отцы склонны более терпимо относиться к сыновьям, чем дяди к племянникам или кузены друг к другу. Пастор Торн все еще надеялся перевоспитать своего черного барана и считал, что глава семьи проявлял излишнюю строгость, чем препятствовал возвращению заблудшего агнца на праведный путь. Но если отец горячо поддерживал распутного сына, то молодой медик еще горячее выступал в защиту распутного брата. Сам доктор Томас Торн вовсе не был повесой, но, возможно, в силу возраста относился к порокам брата без должного отвращения. Во всяком случае, решительно поддерживал Генри, так что когда было объявлено, что визиты младшего сына пастора в Уллаторн нежелательны, доктор Томас Торн отправил сквайру письменный ответ, где без лишних церемоний сообщил, что в таком случае его собственные визиты также прекращаются. Поступок трудно назвать благоразумным и дальновидным, так как молодой Гален обосновался в Барчестере главным образом в расчете на помощь со стороны влиятельного дядюшки, но в гневе он об этом не подумал, как никогда – ни в молодые годы, ни в зрелом возрасте – в гневе не думал о том, о чем непременно следовало подумать. Впрочем, это свойство не доставляло особого вреда, так как сердился доктор совсем недолго, а гнев испарялся быстрее, чем опасные слова успевали сорваться с губ. К сожалению, ссора с семейством Уллаторн приняла весьма продолжительный характер, что отрицательно повлияло на его профессиональную деятельность.

Потом отец умер, и братьям пришлось жить вместе, причем на крайне ограниченные средства. В те времена в Барчестере жила семья Скатчерд, но нам придется иметь дело только с двумя ее представителями – братом и сестрой. Оба занимали невысокое положение: молодой человек трудился каменщиком по найму, а девушка училась мастерить соломенные шляпки. И все же Скатчерды решительно отличались от местных. Сестра считалась в Барчестере образцом здоровой чистой красоты и пользовалась похвальной репутацией скромной, благонравной юной особы. Брат чрезвычайно гордился ею, особенно после того, как к ней посватался уважаемый в городе торговец скобяными товарами.

Роджер Скатчерд и сам был известной личностью: славился он, правда, не красотой и не благочестием, а своими умениями. В четырех соседних графствах он считался лучшим каменщиком и в то же время чемпионом по употреблению крепких напитков в единицу времени. И все же профессиональная слава мастера значительно превосходила питейную: молодой Скатчерд не только быстро и качественно работал сам, но и отличался редким умением обучать других парней искусству каменщика. Постепенно он достиг такого мастерства, что способен был заменить дюжину, а то и две рядовых работников, причем это практически без бумаги и пера, с которыми так и не привык свободно обращаться. Однако были у Роджера Скатчерда и другие способности и склонности: он умел разговаривать в манере, опасной для себя и других, а будучи радикальным демагогом, в бурное время накануне принятия закона о парламентской реформе умудрился устроить в Барчестере такой тарарам, которого сам не предвидел.

Младший брат доктора, Генри Торн, тоже обладал множеством качеств, но, как правило, дурных, однако одно из них даже друзья считали наихудшим: Генри любил общаться с простолюдинами, причем не только пил – это еще можно было бы как-то понять, но пил в барах в компании вульгарных пьяниц. Об этом говорили и его друзья, и его враги. Сам же Генри решительно отрицал наличие сомнительных приятелей и заявлял, что единственным его собутыльником был Роджер Скатчерд. Да, с Роджером он действительно тесно общался, причем держался столь же демократично, как и он, и это в то время, когда Торны из Уллаторна представляли собой высшую степень свойственного истинным тори совершенства.

Не могу сказать, как скоро Мэри Скатчерд приняла предложение почтенного торговца. После определенных событий, о которых вскоре пойдет речь, она заявила, что и вовсе не принимала, но брат ее утверждал обратное. Сам же уважаемый купец наотрез отказался от комментариев на данную тему.

Не подлежит сомнению, что Роджер Скатчерд, до этого почти не упоминавший о сестре во время встреч со своим благородным другом, теперь безудержно хвастался как свершившейся помолвкой, так и красотой нареченной невесты. Несмотря на горячность, Скатчерд обладал некоторой степенью тщеславия, и грядущее замужество сестры льстило его самолюбию и семейным амбициям.

Генри Торн уже не только слышал о Мэри Скатчерд, но и видел ее, хотя до сих пор девушка не попадала в поле его безнравственности. Теперь же, после известия о предстоящей свадьбе, дьявол ввел Генри в искушение соблазнить невесту. Не стоит подробно излагать всю неприглядную историю. В итоге стало ясно, что он клятвенно пообещал жениться и даже дал на то письменное заверение, чем добился благосклонности Мэри в те немногие свободные часы, которыми она располагала – по воскресеньям и долгими летними вечерами, так что в конце концов получил все, чего желал. Роджер Скатчерд обвинил Генри Торна в том, что тот одурманил Мэри, а осмотревший пациентку доктор Томас Торн полностью поверил обвинению. Весь Барчестер узнал, что Мэри Скатчерд ждет ребенка и что коварный соблазнитель не кто иной, как Генри Торн.

Когда новость достигла слуха Роджера Скатчерда, каменщик сначала изрядно напился, а потом поклялся убить обоих грешников, но начать решил с негодяя, причем обойтись собственными крепкими кулаками и солидной дубиной.

Тогда братья жили вместе в сельском доме неподалеку от города. Конечно, такое жилище было неприемлемым для доктора, но после смерти отца он не мог позволить себе более подходящие условия и, чтобы максимально ограничить свободу брата, устроил все именно таким образом. Вот в этот дом душным летним вечером и явился Роджер Скатчерд с горящими гневом, налитыми кровью глазами, почти до безумия разгоряченный долгой быстрой ходьбой и переполнявшими организм крепкими напитками.

У калитки мститель встретил спокойно стоявшего с сигарой во рту Генри Торна, хотя намеревался искать обидчика по всему дому и саду, пробираться к цели, преодолевая препятствия. А враг оказался прямо перед ним – безоружный и невозмутимый – и спокойно спросил:

– Эй, Роджер, что ты задумал?

Это были его последние слова. В ответ последовал мощный удар терновой дубиной. Завязалась драка, и в итоге Скатчерд исполнил обещание – во всяком случае, в отношении главного виновника позора. Каким именно образом был нанесен фатальный удар в висок, выяснить точно не удалось: один доктор считал, что в ход пошла дубина с толстым тяжелым концом; второй полагал, что использовался камень; третий высказывал версию об ударе молотком. Впоследствии, кажется, удалось доказать, что молотка не было, а сам Скатчерд утверждал, что не держал в руках ничего, кроме палки. Но каменщик был так пьян, что мог и не помнить. Но факт оставался фактом: Генри Торн скончался, а Роджер Скатчерд признался, что действительно поклялся убить негодяя. Лучшего каменщика четырех графств арестовали и предали суду за убийство, а пока шло разбирательство, раскрылись все печальные обстоятельства происшествия. В результате убийство было переквалифицировано в непредумышленное и Роджера Скатчерда приговорили к шести месяцам тюрьмы. Возможно, читатели сочтут наказание слишком суровым.

Томас Торн и фермер-сосед появились на месте преступления вскоре после того, как Генри упал. Поначалу брат воспылал гневом и решил отомстить убийце, но, когда факты получили известность, когда стало понятно, какое обстоятельство послужило причиной избиения, настроение доктора изменилось. Ему предстояло решить, как оградить память покойного брата от оскорблений, вполне, впрочем, заслуженных, и в то же время попытаться защитить от несправедливого наказания несчастного человека, пролившего кровь негодяя. Также следовало – доктор в этом не сомневался – позаботиться о бедной обманутой девушке, чья участь куда печальнее.

Доктор Томас Торн не мог проявить равнодушие и проигнорировать свалившиеся на его плечи обязательства, поэтому оплатил и защиту убийцы в суде, и сохранение памяти брата, и устройство бедной девушки. Да, все это он сделал сам, без посторонней помощи. Старый сквайр Торн из Уллаторна вновь хотел было раскрыть перед племянником родственные объятия, но доктор вбил себе в голову странную мысль, что именно суровость дяди толкнула брата на опасную дорогу, а потому он наотрез отказался принять его благорасположение. Дочь старого сквайра, которой он когда-то глубоко симпатизировал, прислала деньги, солидную сумму, однако Томас вернул их без единого слова благодарности. На те горестные цели, которые перед ним стояли, средства были, а о том, что могло случиться впоследствии, молодой человек не думал.

История вызвала немало шума в графстве, и многие мировые судьи приняли трагедию близко к сердцу. Однако никто не проникся сочувствием настолько глубоким, как сквайр Джон Ньюболд Грешем, который в то время еще здравствовал. Справедливость и благородная энергия Торна тронули мистера Грешема, и по окончании суда он пригласил доктора в Грешемсбери. Живописная деревня и старинное гостеприимное поместье настолько понравились Томасу, что он принял решение поселиться неподалеку.

Вернемся на миг к Мэри Скатчерд. Фатального гнева брата бедняжке удалось избежать, так как того арестовали за убийство прежде, чем он смог добраться до сестры и наказать за грехопадение. И все же участь девушки оказалась незавидной. Несмотря на горечь и обиду на Генри, поступившего с ней так подло, естественным чувством к нему все-таки оставалась любовь, а не ненависть, поэтому, узнав о его смерти, Мэри легла в постель, повернулась лицом к стене и решила умереть, причем двойной смертью: за себя и за росшего в ней ребенка.

Но судьба уготовила обоим иную долю. Уехав в далекую страну, Мэри стала достойной женой хорошего человека и счастливой матерью множества детишек, а еще не родившейся девочке было суждено… но коротко об этом не рассказать – предстоит написать целый роман.

Даже в те тяжкие дни Господь проявил милосердие к несчастной Мэри. Вскоре после того, как ужасная весть достигла ее слуха, доктор Торн оказался рядом и сделал куда больше, чем могли бы брат или любовник. Когда родился ребенок, Роджер Скатчерд по-прежнему сидел в тюрьме и должен был провести в заключении еще три месяца. История соблазнения, грехопадения и жестокого обращения бурно обсуждалась в графстве. Общественное мнение милостиво заключило, что женщина, которая приняла столь тяжкие страдания, ни в чем не виновата и ни в коем случае не должна быть изгоем.

Доктора Торна немало удивило, когда однажды вечером, уже затемно, к ним зашел торговец скобяными товарами, бывший жених бедной Мэри Скатчерд, и предложил план спасения репутации девушки. Если она согласится немедленно уехать из страны – тайно, никого не ставя в известность, чтобы не вызывать разговоров и обсуждений, – он тут же продаст все, что имеет, женится на ней, и они эмигрируют, но с единственным условием: ребенка она должна оставить в Англии. Торговец скобяными товарами обладал достаточной долей благородства и великодушия, чтобы принять оступившуюся возлюбленную, но воспитывать чужого ребенка не желал.

– Если она возьмет дитя, то при всем желании я не смогу относиться к нему по-доброму, сэр. Ну а Мэри все равно будет любить эту девочку больше малышей, что родятся в законном браке.

Восхваляя великодушие, разве кто-то сможет осудить столь очевидное благоразумие? Несмотря на падение возлюбленной в глазах света, этот человек был по-прежнему готов принять ее как супругу, однако хотел видеть матерью только своих детей.

Перед доктором снова возникла сложная проблема. Он сразу почувствовал, что обязан использовать весь свой авторитет, чтобы убедить бедняжку принять предложение. Мужчина ей нравился и открывал возможности, наиболее предпочтительные даже до несчастья, однако уговорить мать расстаться со своим первым ребенком непросто. Поначалу Мэри, конечно, отказалась наотрез: передала тысячу благодарностей, тысячу приветов и глубочайшую признательность за щедрость человека, проявившего верную любовь, добавив также, что природа не позволит ей бросить дитя.

– Что вы сможете сделать для дочери здесь? – спросил доктор, бережно качая крошечное создание в огромных ладонях, и бедная Мэри залилась слезами. – Это моя племянница, единственное родное существо в целом мире. Да, пока я довожусь ей дядей, а если вы отправитесь с этим добрым человеком за океан, стану отцом и матерью. Девочка будет есть и пить то же самое, что ем и пью я. Смотрите, Мэри, это Библия. Оставьте мне девочку. Клянусь, что она станет моим собственным ребенком.

В конце концов Мэри Скатчерд поддалась на уговоры: оставила дочь доктору Торну, вышла замуж за почтенного торговца и уехала в Америку, причем все это произошло прежде, чем Роджер Скатчерд вышел из тюрьмы. Доктор тоже выдвинул несколько условий. Во-первых, Скатчерд не должен знать о судьбе ребенка сестры. Решив принять малышку, доктор Торн позаботился о том, чтобы не встречаться с людьми, способными впоследствии претендовать на родство с другой стороны. Несомненно, если бы сироте предстояло выжить или умереть в приюте, родственников бы не нашлось, но в том случае, если доктор преуспеет в жизни, сможет сделать племянницу любимицей своего дома, а затем любимицей какого-то другого дома, если она завоюет сердце достойного человека, которого доктор с радостью назовет своим другом и племянником, тогда вполне могут появиться родственники сомнительного свойства.

Ни один человек в королевстве не ценил чистоту своей благородной крови больше, чем доктор Томас Торн. Никто не гордился столь же глубоко могучим генеалогическим древом и ста тридцатью несомненными предками, что вели род от Макадама. Никто не доказал более убедительно, насколько важны родственные связи и какое преимущество имеют те, кто чтит память дедов и прадедов, перед теми, у кого их нет или чьи прародители этого не заслуживают. Не станем ошибочно полагать, что наш доктор отличался безупречным характером: он был далек от совершенства, таил в душе стойкое упрямое высокомерие, считал себя лучше и выше окружающих, хотя не мог объяснить причину и источник неистребимого самомнения. Он гордился положением бедного члена благородной семьи, гордился отречением от той семьи, которой гордился, и особенно гордился тем, что гордится так, что никто об этом не знает. Отец его принадлежал к роду Торнов, а матушка происходила из семьи Торолд. Лучшей, более благородной крови в Англии не существовало. Да, этот человек снисходил до радости обладания столь эфемерными достоинствами! Человек с мужественным сердцем, полным отваги и великодушия! В венах других докторов графства текла мутная водица из сточной канавы; он же мог похвастаться чистой кровью богов, по сравнению с которой кровь знаменитого семейства герцогов Омниум казалась грязной и слабой. Да, вот чем Томасу Торну, который превосходил всех вокруг как умом и таланом, так и энергией, нравилось превосходить коллег! Мы говорим о молодости доктора, однако и в зрелом возрасте, немного смягчившись, он оставался таким же высокомерным.

Вот что представлял собой человек, который дал слово принять как родное бедное внебрачное дитя, чей отец был уже мертв, а несчастная мать происходила из семьи Скатчерд! Стоит ли удивляться, что он считал необходимым сохранить историю племянницы в тайне? Но ведь, кроме брата матери, девочка никого не интересовала. О самой матери посудачили, но недолго: вскоре повседневные заботы стерли из памяти чужую жизнь. Мэри Скатчерд уехала из страны, вышла замуж. Щедрость ее супруга была должным образом отмечена в местных газетах, а новорожденная девочка осталась за рамками внимания и обсуждения.

Внушить Роджеру Скатчерду, что ребенок не выжил, не составило труда. На прощание Мэри навестила брата в тюрьме и с искренними слезами и непритворной печалью сообщила о горькой судьбе плода своего позора, после чего отбыла в поисках грядущего счастья. Доктор увез малышку в другое место, где ей предстояло провести раннее детство, и нашел для нее семью, которая должна была заботиться о девочке до тех пор, пока она не вырастет достаточно, чтобы занять место хозяйки за его холостяцким столом и поселиться в его доме. Никто, кроме старого сквайра Грешема, не знал, кто она такая и откуда появилась.

Тем временем Роджер Скатчерд отсидел положенный срок и вышел из тюрьмы. Несмотря на обагренные кровью руки, он заслуживал снисхождения. Незадолго до случившегося Роджер женился на хорошей девушке своего общественного положения и твердо решил, что отныне и впредь будет вести себя так, как подобает женатому человеку, чтобы не позорить будущего почтенного зятя – мужа сестры. Таким было состояние Роджера на тот момент, когда он узнал о горестной судьбе Мэри. Как уже было сказано, одаренный недюжинной силой каменщик изрядно выпил и, замыслив возмездие, отправился на поиски обидчика.

Пока Скатчерд отбывал наказание в тюрьме, молодой жене приходилось выживать всеми доступными способами. Бедная женщина была вынуждена продать купленную совсем недавно приличную мебель и отказаться от маленького, но уютного дома. Сломленная горем, она бедствовала на грани голодной смерти. Освободившись, Роджер сразу начал работать, однако те, кто знаком с жизнью бывших осужденных, знают, как нелегко восстановить утраченное положение. А потом в семье родился ребенок, и наступила пора беспросветной нищеты, поскольку Скатчерд опять запил, да так, что благие намерения развеялись по ветру.

Томас Торн жил в Грешемсбери, куда уехал еще до того, как взял под опеку дочку бедной Мэри, и вскоре стал местным доктором и семейным врачом Грешемов. Произошло это вскоре после рождения наследника. Стремясь подняться по карьерной лестнице, предшественник доктора Торна учредил практику в каком-то большом городе и уехал. В результате в критическое время леди Арабелла осталась абсолютно без квалифицированной медицинской помощи, если не считать советов чужака, найденного, как она поведала невестке леди Де Курси, где-то в Барчестере, то ли возле тюрьмы, то ли у суда – точно она не знала.

Конечно, леди Арабелла не собиралась кормить наследника сама: аристократки не снисходят до столь низменных процессов. Бюст им дарован природой для красоты, а не для пользы. В семье появилась кормилица, а спустя шесть месяцев стало очевидно, что маленький Фрэнк развивается не столь правильно, как ожидалось. После небольшого расследования выяснилось, что срочно присланная из замка Курси прекрасная молодая особа – представительница ценного контингента, хранимого графиней для семейных надобностей, – увлекалась бренди. Разумеется, пьющую кормилицу немедленно отослали прочь, а так как мадам Де Курси была слишком возмущена, чтобы тотчас предоставить замену, доктору Торну позволили найти таковую самому. Он сразу вспомнил о жене Роджера Скатчерда, здоровой молодой женщине, и предложил ей стать кормилицей маленького Фрэнка Грешема.

Необходимо вспомнить еще один существенный эпизод из прошлого. Еще до смерти отца молодой доктор Торн влюбился. Вздыхал он не напрасно и ухаживал не зря, хотя нельзя сказать, что близкие его избранницы или даже она сама приняли предложение руки и сердца. В то время ответственный и знающий врач уже пользовался уважением в Барчестере. Отец его служил пребендарием, а родственниками и лучшими друзьями считались Торны из Уллаторна, так что леди, чье имя мы не упомянем, вовсе не слыла легкомысленной из-за того, что прислушивалась к речам молодого доктора. Но когда Генри окончательно сбился с пути, Торн-старший умер, а сам доктор поссорился с Уллаторнами, когда брат был убит в позорной драке и выяснилось, что у претендента нет ничего, кроме медицинской профессии – даже места для этой самой практики, – семья молодой особы сочла, конечно, выбор неблагоразумным, а сама она не нашла в себе достаточной силы духа и любви, чтобы ослушаться. В бурные дни суда леди заявила доктору Торну, что не считает дальнейшие встречи возможными.

Услышав решение возлюбленной в тот момент, когда больше всего на свете нуждался в поддержке, доктор Торн тотчас спокойно ответил, что полностью с ней согласен, и удалился с разбитым сердцем, решив, что мир плох, очень плох. Больше он эту леди не видел и, насколько мне известно, никогда никому не делал предложения.

Глава 3

Доктор Торн

Вот так доктор Торн и поселился в деревушке Грешемсбери. Как в то время было свойственно многим медикам и как должно быть свойственно всем остальным, если бы они меньше заботились о собственном достоинстве и больше думали об удобстве пациентов, попутно он взялся исполнять функции торгующего аптекаря, за что, конечно, получил немало несправедливых упреков. Некоторые критически настроенные местные жители высокомерно заявляли, что Торн не имеет права быть доктором и уж во всяком случае не должен называться таковым. А практиковавшим по соседству коллегам, хоть и знавшим, что и диплом, и сертификат в полной мере соответствуют строгим требованиям медицинского сообщества, было выгодно поддерживать мнение обывателей: многое в личности и характере новичка им не нравилось. Прежде всего, как чужак, другим докторам он казался лишним. Деревня Грешемсбери располагалась всего в пятнадцати милях от Барчестера, который мог предложить полный набор медицинских услуг, и не далее чем в восьми милях от Силвербриджа, где вот уже сорок лет практиковал опытный и прочно укоренившийся специалист. Предшественником доктора Торна в Грешемсбери был скромный сельский лекарь, относившийся к почтенным медикам графства с должным уважением. Хоть его и допускали к слугам и даже к детям, обитавшим в поместье, он никогда не претендовал на равенство с лучшими из коллег.

Кроме того, несмотря на наличие диплома и несомненное, в соответствии с законами всех колледжей, право называться доктором, вскоре после приезда в Грешемсбери Томас Торн оповестил Восточный Барсетшир о том, что его визит в рамках пяти миль стоит семь шиллингов шесть пенсов, но цена возрастает пропорционально увеличению расстояния. Собравшись в Барчестере, местные эскулапы сочли цену слишком низкой, неуверенной, непрофессиональной и демократичной. Прежде всего, назначенная сумма доказывала, что новичок Торн смотрит на деньги как аптекарь, которым, по сути, является, а в качестве доктора ему следовало бы рассматривать собственную деятельность в чисто философском аспекте и использовать каждую представившуюся возможность улучшить материальное положение. Доктор обязан принимать гонорар, не позволяя левой руке знать, что творит правая; брать деньги без единого взгляда, единой мысли, единого движения бровей. Истинный доктор не должен чувствовать, что последнее дружеское рукопожатие стало более ценным от прикосновения золота. В то же время молодой Торн не считал зазорным вытащить из кармана сюртука монету в полкроны и дать сдачу с десяти шиллингов, чем доказывал полное неуважение к достоинству ученой профессии. Куда чаще его можно было видеть за составлением лекарств в кабинете слева от парадной двери, чем за проведением философских экспериментов над медицинской материей во благо грядущих поколений. Это следовало бы делать в тиши кабинета, подальше от непосвященных глаз, а он у всех на виду смешивал банальные микстуры для сельских животов или готовил целительные мази для недугов, порожденных сельскохозяйственным трудом.

Человек подобного сорта не мог составить подходящую компанию доктору Филгрейву из Барчестера, и это следовало признать. Тем не менее он оказался вполне подходящей компанией для старого сквайра Джона Ньюболда Грешема из Грешемсбери, которому доктор Филгрейв не отказался бы завязать шнурки – настолько высоко в зрелые годы того ценили в графстве. Медицинское сообщество Барсетшира хорошо знало нрав леди Арабеллы, а потому, когда добрый, всеми уважаемый сквайр скончался, было решено, что недолгое процветание доктора Торна в Грешемсбери закончилось, но местных прорицателей ждало разочарование: наш доктор сумел подружиться с наследником Фрэнсисом Ньюболдом Грешемом и, хотя личной симпатии между ним и леди Арабеллой не существовало даже в лучшие времена, умудрился сохранить свое место в большом доме, причем не только в детской и спальнях, но даже за семейным столом.

Следует признать, что и этого успеха оказалось вполне достаточно, чтобы вызвать недоброжелательность собратьев; вскоре негативное отношение проявилось в явственной и весьма откровенной манере. Доктор Филгрейв, обладавший самыми крепкими профессиональными связями в графстве, пользовавшийся безупречной репутацией и привыкший встречаться в знатных домах почти на равных условиях со столичными медицинскими светилами, отказался встретиться с доктором Торном для консультации у постели пациентки, заявив, что чрезвычайно сожалеет о необходимости недружественного поступка; никогда прежде ему не приходилось исполнять столь болезненный долг, но поскольку профессия обязывает, вынужден поступить именно так. При всем уважении к леди N – больной гостье Грешемсбери – и к сквайру Грешему, из-за присутствия доктора Торна ему придется отказаться от посещения, хотя при любых других обстоятельствах примчался бы в Грешемсбери безотлагательно, с доступной для почтовых лошадей скоростью.

В Барсетшире разгорелась настоящая война. Доктора Торна нельзя было упрекнуть в агрессивности, он не обладал ни способностями затевать ссоры, ни предрасположенностью к конфликтам, но в его твердом характере присутствовало некое качество, позволявшее противостоять любому враждебному выпаду. Ни в спорах, ни в соперничестве доктор никогда не поступал плохо – по крайней мере, по отношению к своим оппонентам – и всегда был готов к мирному разрешению конфликта.

Нетрудно представить, что как только доктор Филгрейв бросил доктору Торну перчатку, тот не замедлил ее поднять, а именно поместил в местной консервативной газете «Стандарт» письмо, в котором с особой язвительностью напал на обидчика. Доктор Филгрейв ответил четырьмя строчками заявления, что по зрелом размышлении решил не обращать внимания на публичные оскорбления со стороны молодого неопытного коллеги. Тогда доктор из Грешемсбери написал другое письмо, куда более остроумное и значительно более резкое, чем предыдущее, а поскольку текст перепечатали газеты других городов, в частности Бристоля, Эксетера и Глостера, на сей раз оппонент не смог сохранить благородную сдержанность. Порой горделивая тога молчания и демонстративное равнодушие к открытым нападкам украшает человека, однако проявление подобной гордости дается крайне нелегко. Доведенная до безумия жертва осиных укусов может попытаться неподвижно усидеть в кресле точно так же, как адресат газетных любезностей способен стерпеть язвительное обращение и воздержаться от еще более язвительного ответа. Доктор Торн опубликовал третье письмо, оказавшееся невыносимым для медицинской плоти и крови соперника. Доктор Филгрейв ответил на выпад, хотя не от своего имени, а от имени воображаемого коллеги, и битва получила яростное продолжение. Не станет преувеличенным утверждение, что с тех пор доктор Филгрейв не прожил ни единого мирного, счастливого часа. Если бы он знал, из какого теста слеплен молодой составитель микстур из Грешемсбери, то без единого возражения согласился бы встретиться с ним для консилиума: будь то утром, днем, вечером или ночью, но, ввязавшись в войну, нельзя было идти на попятный, медицинская общественность этого не допускала. Таким образом, доктор Филгрейв постоянно оказывался на линии борьбы подобно боксеру-профессионалу, раунд за раундом выходившему на ринг без малейшей надежды на победу и падавшему прежде, чем соперник разразится шквалом ударов.

Однако, несмотря на собственную слабость, доктор Филгрейв получил поддержку почти всех собратьев по профессии. В медицинском мире Барсетшира царили нерушимые принципы: гонорар не меньше гинеи; рекомендация, но не продажа лекарств; четкий барьер между врачом и аптекарем, а главное, неприятие отказа от расчета. Доктор Торн восстановил против себя провинциальных коллег и решил обратиться за помощью в столицу, где мнения резко разделились. Журнал «Ланцет» его поддержал, однако «Джорнэл оф медикал сайенс» категорично выступил против выскочки. Известный своей демократической позицией, «Уикли серджен» объявил мистера Торна медицинским пророком, в то время как ежемесячное издание «Скалпин найф» безжалостно оппонировал «Ланцету». Иными словами, война продолжилась, а наш герой приобрел широкую известность в узком кругу.

Тем временем в профессиональной карьере то и дело возникали и другие трудности. К достоинствам сельского доктора относилось великолепное понимание своего дела, готовность работать с молодой энергией и решимость честно исполнять долг. Доктор Торн обладал и иными ценными качествами: красноречием, даром верного товарищества, преданностью в дружбе и врожденной порядочностью, всю жизнь служившей надежной опорой чистой совести, – но на первых этапах карьеры многие выдающиеся достижения порождали негативные последствия. В любой дом доктор входил с четко сформулированным убеждением, что как мужчина он равен хозяину, а как просто человек – хозяйке. Он с почтением относился к возрасту и к любому признанному таланту, по крайней мере по его собственным словам, и оказывал каждому человеку уважение, соответствовавшее его социальному статусу. Например, лорда пропускал вперед – конечно, если не забывал, к герцогу или графу обращался «ваша светлость» и никогда не допускал фамильярности при общении с вышестоящими персонами, но во всех прочих отношениях считал, что ни один человек не имеет права ходить по земле, высокомерно поглядывая на него.

Доктор Торн не рассуждал на подобные темы; не оскорблял титулованных особ заявлениями о равенстве с ними; не сообщал графу Де Курси о том, что обед в его замке для него ничуть не значительнее обеда в доме местного священника. И все же в манерах его присутствовало что-то такое, что позволяло обнаружить скрытое высокомерие. Возможно, само по себе чувство было благим и в значительной степени оправданным частым и тесным общением с теми, кто стоял ниже на социальной лестнице, хотя в подобных делах глупо оспаривать общепринятые правила, в глубине души доктор оставался убежденным консерватором. Вряд ли будет преувеличением сказать, что он презирал лордов с первого взгляда, но в то же время не задумываясь отдал бы все силы, средства и даже кровь на борьбу за верхнюю палату парламента.

Вплоть до близкого знакомства и полного понимания сложный нрав не способствовал популярности доктора у жен сельских джентльменов, в чьей среде предстояло практиковать. К тому же личные качества рекомендовали мистера Торна дамам не самым лучшим образом. В обращении с ними он проявлял некоторую бесцеремонность, авторитарность, любил поспорить, подшутить, причем не всегда было понятно, не издевка ли это. Особенно щепетильно к этому относились строгие родственники пациентов, которые считали, что доктор вообще не должен смеяться.

И лишь когда местные жители узнали доктора Торна поближе, когда на себе ощутили тепло его доброго сердца, оценили по достоинству честность, почувствовали мужественность и в то же время нежность, доктор получил достойное признание. К легким недомоганиям он нередко относился беспечно, что удивляло, ведь и они не оставались без оплаты, зато в по-настоящему серьезных случаях доктор Торн был внимателен, сосредоточен и высокопрофессионален. Ни один из тяжелобольных пациентов не мог укорить его в поверхностности или грубости.

Еще одним значительным недостатком считалось холостяцкое положение мистера Торна. Дамам было бы проще говорить о своих недугах с женатым доктором, к тому же это помогало избегать соблазнов, словно, женившись, мужчина приобретает некие качества пожилой сиделки. С таким доктором легче беседовать о болях в животе или о слабости в ногах, чем с молодым холостяком. В первые годы практики в Грешемсбери отсутствие супруги заметно мешало карьере доктора Торна, но тогда его запросы не были велики, а честолюбие вполне уживалось с терпением.

Он был полон сил и надежд, понимал, что придется изо дня в день зарабатывать свой хлеб, медленно и терпеливо взращивать репутацию.

В Грешемсбери доктор Торн поселился в предоставленном старым сквайром доме, том самом, где останавливался в день совершеннолетия его внука. Деревня могла похвастаться всего двумя приличными, удобными, вместительными домами – разумеется, не считая дома пастора, важно стоявшего на собственном участке и считавшегося лучшим из всех доступных жилищ, – и доктор Торн занимал меньший из них. Оба здания размещались на повороте улицы, под прямым углом друг к другу; оба имели хорошую конюшню и обширный сад. Следует заметить, что в большем из домов жил мистер Йейтс Амблби – агент по недвижимости и адвокат.

Здесь доктор Торн лет одиннадцать-двенадцать прожил в одиночестве, а потом еще столько же вместе с племянницей Мэри. Девочке было двенадцать лет, когда она приехала в Грешемсбери, чтобы стать постоянной и единственной хозяйкой дома. Ее появление многое изменило в жизни доктора. Прежде он существовал как истинный холостяк: ни одна из комнат не была прилично обставлена, его вполне устраивал походный быт, поскольку сначала он не располагал свободными средствами, чтобы благоустроить жилище, а потом привык к естественному хаосу и не испытывал потребности что-либо менять. Он не знал точного времени завтрака, обеда и ужина, не имел определенного места для книг и определенного шкафа для одежды. Хранил в подвале несколько бутылок хорошего вина и порой приглашал приятеля-холостяка вместе провести вечер, но этим хозяйственные заботы и ограничивались. По утрам доктору подавали большую чашку крепкого чая, хлеб, масло и вареные яйца, а по вечерам, во сколько бы он ни вернулся, непременно находилась какая-нибудь еда, чтобы утолить голод. А если к скромной трапезе добавлялась еще одна чашка чая, то больше ничего и не требовалось, во всяком случае, хозяин никогда ничего не просил.

С приездом Мэри – точнее, уже накануне – правила в доме решительно изменились. Прежде соседи, а особенно миссис Амблби, не переставали удивляться, как такому блестящему джентльмену, как доктор Торн, удается обходиться столь малым, теперь же, опять-таки во главе с миссис Амблби, гадали, с какой стати доктор вдруг счел необходимым наполнить дом всякой всячиной всего лишь в связи с приездом двенадцатилетней девчонки!

Наблюдательная миссис Амблби получила богатую пищу для размышлений. Доктор учинил в хозяйстве настоящую революцию, полностью обустроив дом заново, от основания до крыши. Впервые за годы аренды были покрашены полы, заново оклеены стены. В доме появились ковры, шторы, зеркала, хорошее постельное белье и одеяла. Складывалось впечатление, что ожидали прибытия некой богатой и утонченной миссис Торн, а не племянницы двенадцати лет от роду.

– Но как, – удивлялась миссис Амблби в беседе со своей родственницей мисс Гашинг, – он узнал, что именно надо купить?

Очевидно, ей казалось, что мистер Торн вырос в лесу, как дикий зверь, не ведая назначения столов и стульев и разбираясь в драпировках не лучше бегемота.

К крайнему изумлению миссис Амблби и мисс Гашинг, доктор замечательно справился с поставленной задачей: не сказав никому ни слова – он вообще не любил распространяться на личные темы, – обставил дом обстоятельно и со вкусом, так что когда Мэри Торн приехала из Бата, где проучилась шесть лет в школе, то сразу почувствовала себя как в раю.

Как уже говорилось, еще до кончины старого сквайра доктор сумел войти в доверие к новому сквайру, а потому перемены в Грешемсбери поначалу не причинили вреда его профессиональной деятельности, но впоследствии не все в поместье пошло гладко. Доктор был старше мистера Грешема лет на шесть-семь. К тому же сквайр казался моложе своего возраста, а доктор выглядел и чувствовал себя старше своего. Несмотря на некое несоответствие, между джентльменами сразу же завязались теплые и близкие отношения; сохранялись они и в последующие годы. Благодаря этому обстоятельству на протяжении нескольких лет доктор мужественно терпел артиллерийские удары с военных позиций леди Арабеллы и делал то, что считал нужным, но, как известно, вода камень точит: если капли постоянно падают в одно и то же место, то в конце концов появляется дыра. Притязания доктора Торна вкупе с крамольными демократическими профессиональными идеями ценой семь шиллингов шесть пенсов за визит и нескрываемым презрением к высокомерным манерам леди Арабеллы истощили ее терпение. Да, он сумел вылечить маленького Фрэнка от недомогания и слабости, чем заслужил доверие матушки, а также преуспел в организации вскармливания Августы и Беатрис, но поскольку успехи были достигнуты путем открытого противостояния воспитательным принципам Де Курси, благодарности они не заслужили. Когда у супругов родилась третья дочь, доктор сразу заявил, что малышка крайне слаба, и категорически запретил матери ехать в Лондон. Поскольку своего ребенка любила, леди Арабелла была вынуждена послушаться, но еще больше возненавидела строгого доктора за рекомендацию, которую тот, как она считала, дал по непосредственному распоряжению прижимистого мистера Грешема. Затем появилась на свет следующая крошка, и доктор проявил еще большую суровость в отношении правил ухода и необходимости свежего деревенского воздуха. Возникла плодородная почва для ссор, и леди Арабелла предпочла думать, что любимец мистера Грешема на самом деле вовсе не Соломон. В отсутствие мужа она посылала за доктором Филгрейвом, пообещав, что ему не придется столкнуться с врагом, и тот приносил утешение.

Спустя некоторое время доктор Торн дал понять мистеру Грешему, что в данных обстоятельствах впредь не готов оказывать медицинские услуги членам его семьи. Бедный сквайр понял, что исправить ситуацию невозможно, и, хоть он по-прежнему поддерживал дружеские отношения с соседом, визиты стоимостью семь шиллингов шесть пенсов прекратились. Ответственность за здоровье семейства доктор Филгрейв из Барчестера разделил с джентльменом из Силвербриджа, а в детскую Грешемсбери вернулись правила замка Курси.

Так продолжалось несколько лет, и это время стало годами печали. Мы не должны возлагать на врагов нашего доктора ответственность за постигшие семью страдания, болезни и смерти. Возможно, четыре слабеньких малышки все равно бы не выжили, даже если бы леди Арабелла проявила разумную терпимость к доктору Торну, но как бы то ни было, а невинные создания умерли. Материнская любовь пересилила женскую гордость, и леди Арабелла унизилась перед доктором, то есть могла бы, если бы тот позволил. Но нет: с полными слез глазами доктор Торн крепко сжал обе руки безутешной матери, выразил соболезнования и заверил, что с радостью вернется. Визиты стоимостью в семь шиллингов шесть пенсов возобновились, а великий триумф доктора Филгрейва закончился.

В детской Грешемсбери новость вызвала бурную радость. Перечисляя достоинства доктора Торна, мы не упомянули редкий дар общения с детьми. Он с восторгом беседовал и играл с маленькими пациентами, катал на собственной спине одновременно троих, а то и четверых, валялся вместе с малышами на полу, бегал по саду, придумывал игры и развлечения в условиях, казалось бы, далеких от радости. К тому же его лекарства оказывались вовсе не такими отвратительными, как привезенные из Силвербриджа горькие микстуры.

Доктор разработал великолепную теорию отношений между родителями и детьми и, хотя не отказывался полностью от заповедей Соломона, утверждал, что главный долг родителя перед ребенком состоит в том, чтобы сделать его счастливым, причем не когда-нибудь потом, а здесь и сейчас.

– Зачем стремиться к будущему преимуществу за счет нынешней боли, понимая, что результат весьма сомнителен? – заявлял доктор.

Многие его оппоненты пытались протестовать, хотя далеко не всегда успешно, возмущенно восклицали:

– Что? Вас послушать, так мой Джонни не должен учиться читать, если это занятие ему не нравится?

– Джонни обязательно должен учиться читать, – парировал доктор Торн. – Но ведь наставник может сделать процесс обучения увлекательным, и тогда не придется заставлять.

– Детей необходимо воспитывать, – не сдавались оппоненты.

– И взрослых тоже, – возражал доктор. – Я не должен красть персики в вашем саду, прелюбодействовать с вашей женой и распространять о вас клевету. И даже если бы в силу природной безнравственности мне захотелось уступить порочным желаниям, я ни в коем случае себе этого не позволю, причем безболезненно и почти без сожалений.

Спор продолжался в том же духе, поскольку ни одна из сторон не могла переубедить другую. А тем временем дети всей округи успели полюбить веселого доктора.

Доктор Торн и сквайр Грешем по-прежнему оставались близкими друзьями, даже при том, что вот уже много лет складывались такие обстоятельства, из-за которых бедный сквайр чувствовал себя едва ли не преступником. Мистер Грешем имел крупные долги, из-за чего пришлось продать часть земельных угодий. К сожалению, Грешемы всегда особенно гордились тем, что акры переходили из поколения в поколение без ограничений и дополнительных условий, так что каждый хозяин Грешемсбери мог распоряжаться собственностью по своему усмотрению. Прежде не возникало сомнений в том, что земля просто перейдет к очередному наследнику. Время от времени появлялись обременения в пользу младших детей, но затем ограничения снимались, и собственность просто переходила к следующему сквайру. А теперь часть угодий была продана, причем в некоторой степени при посредничестве доктора Торна, и сквайр чувствовал себя из-за этого глубоко несчастным. Ни один человек на свете не ценил честь своего рода, старинный герб и неоспоримое достоинство так высоко, как мистер Грешем. Он оставался Грешемом до глубины души, но характер его оказался куда слабее, чем у предков, и именно при нем семейство впервые обанкротилось. За десять лет до начала нашей истории возникла острая необходимость собрать крупную сумму, чтобы оплатить неотложные долги, и было решено, что выгоднее для этого продать часть земли. В результате семья лишилась примерно трети состояния.

Холмы под названием Боксал на полпути между Грешемсбери и Барчестером славились лучшими во всем графстве угодьями для охоты на куропаток, там же находилось высоко ценимое охотниками лисье логово. Построек на этом участке не было, да и сам он находился в отдалении от главных земель, поэтому со множеством сомнений, переживаний и вздохов мистер Грешем все-таки решился расстаться с ним.

В результате земля была выгодно продана коренному жителю Барчестера, который сумел занять высокое положение и накопить достаточно денег. К слову, в финансовых вопросах он консультировался с доктором Торном и именно по его совету купил участок Боксал вместе с куропатками и лисьим логовом. Помимо этого, покупатель не раз ссужал сквайру деньги по закладной – также по рекомендации доктора, так что не вызывало сомнений, что мистер Грешем нередко обсуждал с доктором Торном финансовые вопросы и покорно выслушивал нотации и советы, без которых вполне мог бы обойтись.

Но пора поговорить и о мисс Торн, чтобы, так сказать, разрезать пирог и представить гостям со всем содержимым. До шести лет маленькая Мэри росла на сельской ферме, потом ее отправили в Бат, в школу, а теперь вот объявилась в обновленном доме доктора Торна. Не стоит думать, что все происходило само собой. Дядюшка никогда не терял племянницу из виду, часто навещал, поскольку хорошо помнил и понимал данное матери обещание.

Когда Мэри приехала домой, доктор радовался как дитя: постоянно придумывал и готовил для девочки сюрпризы. Прежде всего повел племянницу в аптеку и в кабинет, потом в кухню, оттуда в столовую и затем в свою и ее спальни. Путешествие по дому он сопровождал легкими шутками: например, заявил, что никогда не осмелится войти в рай без ее позволения, не сняв предварительно обувь. Несмотря на нежный возраст, Мэри отлично поняла метафору и почувствовала себя маленькой королевой. Вскоре дядя и племянница стали верными друзьями.

Но даже королеве следовало продолжить учебу. Как раз в это время леди Арабелла смирила гордыню, а чтобы продемонстрировать это, предложила Мэри брать уроки музыки в большом доме вместе со своими дочерьми Августой и Беатрис. Учитель приезжал из Барчестера три раза в неделю на три часа, и, если доктор Торн не против, его девочка могла бы присутствовать на занятиях. Доктор принял предложение с горячей благодарностью и без тени сомнения, но добавил, что, пожалуй, будет лучше договориться с наставником, синьором Кантабили, об отдельном обучении.

Стоит ли уточнять, что леди Арабелла мгновенно воспламенилась? Договориться с синьором Кантабили! Нет, она сделает это сама. Дополнительная оплата за мисс Торн недопустима! Однако в этом вопросе, как и во всех остальных, доктор настоял на своем. Поскольку спор возник в дни смирения хозяйки дома, она не позволила себе затеять битву, без которой не обошлась бы в другое время. В результате леди с огромным недовольством обнаружила, что Мэри Торн занимается музыкой в классной комнате на равных условиях, включая финансовые, с ее собственными дочерьми. Изменить положение вещей было невозможно, тем более что юная леди не доставляла ни малейших неприятностей. А главное, обе мисс Грешем сразу ее полюбили.

Итак, Мэри Торн училась музыке в Грешемсбери, а заодно постигала и другие премудрости: как держаться с ровесницами; как правильно, в духе молодых леди, вести беседу; как одеваться; как садиться, вставать и ходить. Будучи сообразительной девочкой, всем этим тонкостям она научилась легко, а при постоянном присутствии в Грешемсбери французской гувернантки даже начала немного говорить по-французски.

Спустя несколько лет в деревню приехал новый пастор с сестрой, и за компанию с ней Мэри стала изучать вдобавок к французскому еще и немецкий. Многое она узнала и от самого доктора Торна. Он определил для нее выбор английских книг и сформировал образ мысли, родственный собственному мировоззрению, хотя и смягченный женской натурой и личными особенностями ума племянницы.

Таким образом, Мэри росла и училась. Но долг автора обязывает описать ее внешность. Как главная героиня романа, мисс Торн непременно должна быть красавицей, но, честно говоря, личные качества юной особы яснее предстают перед моим внутренним взором, чем фигура и черты лица. Худенькая Мэри с маленькими аккуратными руками и ногами вовсе не была ни высокой, ни эффектной. Глаза ее не производили впечатление сияющих, темно-каштановые волосы просто зачесывались наверх, оставляя открытым высокий чистый лоб, из-за тонких губ рот казался невыразительным, но, когда она увлеченно говорила, оживлялся некой чудесной силой. При общем спокойствии и сдержанности манер, при обычной скромности в минуты вдохновения Мэри могла удивлять даже тех, кто хорошо ее знал. Да что там энергия! Порой вулкан страстей, на миг лишавший иных забот, кроме интереса к теме, о которой шла речь.

Чрезмерная горячность девочки порой расстраивала и самого доктора, но в то же время он глубоко любил Мэри за искренность, непосредственность и пылкость.

Когда в Грешемсбери прибыла новая гувернантка-француженка, прекрасно воспитанная, хорошо образованная, к тому же с рекомендацией из замка, она тотчас стала любимицей леди Арабеллы. Слово «замок» в Грешемсбери неизменно означало не что иное, как Курси. Вскоре случилось так, что пропал ценный медальон Августы Грешем. Гувернантка не позволила надеть его в классной комнате, а потому молодой служанке, дочери местного крестьянина, поручили отнести украшение в спальню. Медальон пропал. Разгорелся нешуточный скандал, а спустя некоторое время, благодаря неустанным стараниям все той же гувернантки-француженки, обнаружился в личных вещах английской служанки. Леди Арабелла впала в праведный гнев, а бедная девушка тщетно попыталась доказать свою невиновность. Отец ее молча горевал, а мать лила слезы. Приговор мира Грешемсбери прозвучал непреклонно и сурово, но каким-то образом – сейчас уже неважно каким – у Мэри Торн было иное мнение. Более того, она позволила себе высказаться вслух и открыто обвинить гувернантку в воровстве, чем на два дня опозорилась ничуть не меньше самой служанки, но терпеть и молчать не стала, а когда леди Арабелла не пожелала ее слушать, отправилась к мистеру Грешему и убедила дядюшку вмешаться. Затем постепенно, одного за другим, привлекла на свою сторону влиятельных людей прихода и в конце концов вынудила мадемуазель Ларон на коленях признать вину. С тех пор арендаторы Грешемсбери прониклись любовью и почтением к юной Мэри, а особенно близко к сердцу ее приняли в одной из хижин, где отец семейства прямо заявил, что за мисс Торн готов предстать перед мировым судьей, герцогом или дьяволом.

Вот так Мэри Торн выросла под присмотром доктора и в начале нашей истории оказалась среди гостей, собравшихся в Грешемсбери по случаю совершеннолетия наследника, в свою очередь достигнув того же жизненного этапа.

Глава 4

Уроки замка Курси

День рождения Фрэнка Грешема приходился на первое июля, когда в Лондоне еще продолжался светский сезон. Тем не менее леди Де Курси снизошла до приезда в Грешемсбери на совершеннолетие племянника, взяв с собой дочерей Амелию, Маргаретту, Розину и Александрину, а также сыновей, достопочтенных Джона и Джорджа, – словом, всех, кого удалось собрать по торжественному случаю.

В этом году леди Арабелла ухитрилась провести в Лондоне десять недель, которые с очевидным преувеличением сочла сезоном, и сумела успешно обставить новой мебелью гостиную на Портман-сквер. В город она отправилась под настойчиво повторяемым предлогом лечения зубов Августы – в подобных случаях зубы молодых леди часто помогали. Получив разрешение на покупку нового ковра, который действительно был нужен, ее светлость так искусно воспользовалась представившейся возможностью, что довела счет драпировщика до шести-семи сотен фунтов. Конечно, понадобился собственный экипаж с лошадьми: девочки выезжали в свет. Кроме того, было абсолютно необходимо принимать на Портман-сквер друзей, так что два с половиной месяца пролетели очень неплохо, хоть и не дешево.

Перед обедом леди Де Курси с золовкой провели несколько минут вдвоем, спрятавшись в гардеробной, чтобы с глазу на глаз обсудить неразумность сквайра, резче обычного высказавшегося по поводу никчемности – возможно, он использовал более сильное слово – лондонских развлечений.

– Боже мой! – взволнованно воскликнула графиня. – Но чего же он ожидал? Чего он от тебя хочет?

– Хочет продать дом в Лондоне и навеки похоронить всех нас в деревне. Заметь, ведь я провела там всего-навсего чуть больше двух месяцев.

– Как раз столько, чтобы привести зубы девочек в порядок! Но, Арабелла, в чем конкретно он тебя обвиняет?

Леди Де Курси очень хотела узнать всю правду, чтобы понять, действительно ли мистер Грешем настолько беден, как стремится выглядеть.

– Вчера заявил, что едва сводит концы с концами и с трудом содержит дом здесь, поэтому больше вообще не отпустит нас в город и не позволит окончательно разорить бедного Фрэнка.

– Разорить Фрэнка?

– Да, так он сказал.

– Но послушай, Арабелла, неужели все действительно настолько плохо? Откуда взялись огромные долги?

– Он постоянно твердит о тех выборах.

– Но, дорогая, ведь он продал Боксал и вроде все оплатил. Конечно, Фрэнку не достанется такой доход, как в то время, когда ты вышла замуж, это всем известно. И кого же мальчик должен благодарить, если не отца? Так что же вызвало новые трудности?

– Во всем виноваты эти мерзкие собаки, Розина, – со слезами на глазах ответила леди Арабелла.

– Согласна. Вот я, например, никогда не одобряла появление собак в Грешемсбери. Если кому-то хотя бы раз пришлось продавать недвижимость, то приходится урезать все расходы, кроме абсолютно необходимых. Это золотое правило, которое мистеру Грешему следовало помнить. Я говорила ему об этом почти в тех же самых словах, но он никогда не принимал и не примет то, что исходит от меня.

– Знаю, дорогая! И все же где бы он был, если бы не родственники Де Курси? – воскликнула благодарная леди Арабелла, хотя, честно говоря, если бы эти самые родственники не вмешались, сейчас мистер Грешем мог бы стоять на вершине Боксал-Хилла и чувствовать себя счастливым обладателем несметных богатств.

– Так вот, как я уже сказала, никогда не одобряла появление в Грешемсбери собак. И все же, дорогая, собаки не в состоянии съесть столько. Даже имея доход в десять тысяч годовых, можно позволить себе содержать собак, тем более при поддержке подписных взносов.

– Он утверждает, что подписка почти ничего не давала.

– Глупости, дорогая. Но что же все-таки он делает со своими деньгами? Может, играет?

– Ну… – протянула леди Арабелла, – не думаю.

Если сквайр действительно играл, то чрезвычайно умело это скрывал: из дому отлучался редко, да и похожих на игроков людей в поместье не бывало.

– Не думаю, что он играет. – Леди Арабелла сделала выразительный акцент на последнем слове, как будто муж, даже милостиво оправданный по данному пункту, был, несомненно, повинен во всех иных известных цивилизованному миру грехах.

– Когда-то мистер Грешем предавался азарту, – продолжила леди Де Курси с озабоченным видом, поскольку, несомненно, обладала достаточными причинами ненавидеть пагубное пристрастие. – Да, знаю, что играл. А если мужчина уступает какой-то слабости, то это неизлечимо.

– Возможно, но мне об этом ничего не известно, – растерянно проговорила леди Арабелла.

– Деньги, дорогая, должны куда-то уходить. Чем он отговаривается, когда ты что-то у него просишь – какие-то обычные вещи, удобства?

– Как правило, ничего не объясняет, а иногда просто говорит, что семья слишком велика.

– Ерунда! Девочки ничего не стоят, а из мальчиков у вас только Фрэнк, да и он пока не требует значительных расходов. Может, Грешем копит деньги, чтобы вернуть Боксал-Хилл?

– О нет! – поспешно возразила леди Арабелла. – Муж никогда этого не делал, да и не будет, несмотря на скупость по отношению ко мне. Он действительно на мели, точно знаю.

– В таком случае куда деваются деньги? – проговорила графиня Де Курси.

– Одному лишь богу ведомо! Августе потребуется несколько сотен фунтов на приданое. Ты бы слышала, как он застонал, когда я попросила эту сумму. – Обиженная супруга тонким батистовым платочком смахнула горестную слезу. – Мне достаются все страдания и лишения жены бедняка, и никаких утешений. Он мне не доверяет: никогда ничего не рассказывает, не обсуждает со мной свои дела. Если с кем-то разговаривает, то только с этим ужасным доктором Торном.

– Что? С доктором Торном? – Графиня Де Курси питала к доктору Торну лютую ненависть.

– Да, с ним. Похоже, тот знает все на свете и дает советы по любому вопросу. Думаю, трудности бедного Грешема исходят от него, я почти уверена в этом.

– Удивительно! При всех многочисленных недостатках мистер Грешем – истинный джентльмен. Не представляю, как он может обсуждать свои проблемы с жалким аптекарем! Лорд Де Курси далеко не всегда относился ко мне так, как следовало, ничего подобного. – Леди Де Курси мысленно перечислила обиды куда более тяжкого свойства, чем те, которые выпали на долю золовки. – Но ничего подобного в замке не случалось. Несомненно, леди Амблби известны все подробности.

– Меньше половины того, что знает доктор Торн, – пожала плечами леди Арабелла.

Графиня в задумчивости покачала головой. Мысли, что мистер Грешем – почтенный сельский джентльмен и хозяин прекрасного поместья – выбрал в качестве доверенного лица простого доктора, казалась абсурдной и испытывала нервы на прочность. Чтобы прийти в себя, леди Де Курси немного помолчала, а когда собралась с духом настолько, чтобы дать совет подобающе повелительным тоном, сказала:

– Во всяком случае, одно несомненно: если мистер Грешем настолько беден, как ты говоришь, то Фрэнк обязан исполнить долг перед семьей и жениться на деньгах. Наследник четырнадцати тысяч годовых, дорогая, может позволить себе поиски голубой крови, подобно мистеру Грешему, или же красоты, подобно некоторым другим мужчинам. – Следует напомнить, что в данном замечании доля комплимента была крайне мала, так как леди Арабелла всегда считала себя красавицей. – Надеюсь, Фрэнк вовремя это поймет, чтобы не оказаться в дураках. Когда мужчина ясно осознает собственные обстоятельства и точно знает, что от него требуется, все гораздо проще. Надеюсь, мальчик и сам понимает, что выбора нет: в его положении не существует иного выхода, кроме как найти богатую невесту.

Увы! Фрэнк Грешем уже успел оказаться в дураках.

– Ну, парень, всем сердцем желаю тебе радости, – проговорил достопочтенный Джон, хлопая кузена по спине, когда перед обедом молодые люди отправились в конюшню посмотреть на подаренного Фрэнку на день рождения породистого щенка сеттера. – Хотел бы я быть старшим сыном, но не всем так везет.

– А мне кажется, что родиться младшим сыном графа все же предпочтительнее, чем старшим сыном простого помещика, – парировал Фрэнк, чтобы ответить любезностью на любезность.

– Ну вот я. Какие у меня шансы? Первым идет крепкий, как конь, Порлок, а за ним следует здоровяк Джордж, – возразил достопочтенный Джон. – Да и отец протянет еще лет двадцать, не меньше. – Молодой человек вздохнул, понимая, насколько мала надежда, что самые близкие и дорогие люди вскоре освободят дорогу к чистой радости графского титула и богатства. – А ты уверен в своем будущем. Поскольку братьев у тебя нет, скорее всего, сквайр позволит делать что душе угодно. К тому же он не настолько крепок, как мой папаша, хотя значительно моложе.

Никогда прежде Фрэнк не думал о своей судьбе в подобном свете и по сию пору оставался настолько наивным, что не обрадовался перспективе сейчас, когда ему доходчиво объяснили преимущество первородства. Но поскольку юноше постоянно внушали, что с кузенами Де Курси выгоднее дружить, он скрыл обиду и просто сменил тему.

– Надеюсь, будешь в этом сезоне охотиться вместе с парнями из Барсетшира, Джон? Я так непременно.

– Пока не знаю. Уж очень здесь все медленно: повсюду пашня да лес. Думаю, что, когда закончится охота на куропаток, сбегу в Лестершир. А что у тебя за лошади, Фрэнк?

Молодой человек слегка покраснел:

– О, пожалуй, возьму двух: кобылу, на которой ездил два последних года, и нового коня, которого отец подарил сегодня утром.

– Как, неужели только этих? Кобыла ведь чуть больше пони.

– Пятнадцать ладоней, – обиженно возразил Фрэнк.

– Послушай, приятель, я бы такого не стерпел! – заявил достопочтенный Джон. – Появиться перед лучшими людьми графства с необученным конем и с пони, причем будучи наследником Грешемсбери!

– К ноябрю я так его натренирую, что никакая сила не сможет остановить. Питер, наш конюх, говорит, что он отлично подбирает задние ноги.

– Но кто же отправляется на охоту с одной лошадью или даже с двумя, если похожая на пони старая кобыла для тебя тоже годится? Научу одной хитрости, приятель. Если выдержишь, то больше тебе ничего не страшно. Если не собираешься провести всю жизнь на поводке, сейчас самое время это показать. Конечно, ты знаешь молодого Бейкера – Гарри, который отметил совершеннолетие в прошлом году. Так вот у него в конюшне три гунтера и верховой. Если старый Бейкер имеет доход в четыре тысячи годовых, то наверняка потратил все до последнего шиллинга.

Так оно и было на самом деле, а потому Фрэнк Грешем, еще утром искренне обрадованный подарком, сейчас почувствовал себя обездоленным. Это правда, что годовой доход мистера Бейкера составлял всего четыре тысячи фунтов, но правда и то, что Гарри его единственный ребенок. Отцу не приходилось содержать огромную семью, и он никому не задолжал ни единого шиллинга. Больше того, поощряя мальчишку в притязаниях взрослого богатого мужчины, мистер Бейкер поступал весьма опрометчиво. Тем не менее Фрэнк Грешем на миг почувствовал, что, учитывая его положение, с ним обошлись недостойно.

– Возьми дело в свои руки, – продолжил поучение достопочтенный Джон, увидев, какое впечатление произвел на кузена. – Конечно, отец и сам понимает, что с такими лошадьми далеко не уедешь. Слышал, что, когда он женился на моей тетушке, у него была лучшая конюшня во всем графстве. К тому же ему еще не было и двадцати трех, а он уже стал членом парламента.

– Тебе же известно, что его отец умер, когда он был совсем юным, – заметил Фрэнк.

– Да, знаю, что ему повезло, как мало кому, но…

Теперь лицо молодого Фрэнка не просто покраснело, а побагровело. Когда кузен проповедовал необходимость иметь больше двух лошадей, он еще мог его слушать, но стоило заговорить о смерти отца как об удачном стечении обстоятельств, юноша испытал столь глубокое отвращение, что не смог больше притворяться равнодушным. Неужели допустимо так думать о самом близком человеке, чье лицо неизменно освещалось радостью всякий раз, когда сын оказывался рядом, хотя в остальное время оставалось хмурым? Фрэнк внимательно наблюдал за отцом и все видел. Знал, как отец его любит; чувствовал, что у того много забот и неприятностей, но в присутствии сына он старается забыть о них. Фрэнк любил отца искренне, преданно и глубоко, любил проводить с ним время и гордился доверием. Так мог ли он спокойно слушать циничные рассуждения кузена о том, что смерть отца – большая удача?

– Не вижу в этом даже тени удачи, Джон. Напротив, для меня подобное событие стало бы величайшим несчастьем.

Молодому человеку трудно изложить моральные принципы или даже просто выразить добрые чувства без того, чтобы не впасть в ложный пафос и не превратиться в посмешище!

– О, разумеется, мой дорогой, – со смехом отозвался достопочтенный Джон. – Несомненно, так оно и есть. Все мы без лишних слов понимаем любовь к родителям. Порлок, конечно, питает к отцу такое же чувство, но если бы тому вдруг вздумалось покинуть этот мир, тридцать тысяч годовых быстро бы утешили брата.

– Ничего не могу сказать насчет Порлока: он постоянно ссорится с дядей, говорю только о себе. Я ни разу не поссорился с отцом и надеюсь, что этого не случится и впредь.

– Все правильно, восковой мальчик, все правильно. Верю, что горе тебя не постигнет. Но если вдруг что-то случится, то не пройдет и полгода, как выяснится, что хозяйничать в Грешемсбери очень приятно.

– Уверен, что ничего подобного не выяснится.

– Прекрасно, да будет по-твоему. Ты же не поступишь так, как молодой Хатерли из Глостершира, когда его отец сыграл в ящик. Конечно, ты знаешь Хатерли?

– Нет, никогда не слышал о нем.

– Теперь он сэр Фредерик и обладает – точнее, обладал – одним из лучших состояний в Англии. Правда, теперь значительная часть богатства испарилась. Так вот, когда отец умер, наследник был в Париже, но тотчас примчался в поместье: сначала ехал поездом, потом на почтовых лошадях – и даже успел на похороны. Вернувшись из церкви, Фред увидел, как сотрудники похоронного бюро вешают на дверь мемориальную доску с изображением герба и надписью «Resurgam» внизу. Знаешь, что означает слово?

– О да, – произнес в ответ Фрэнк.

– «Я вернусь». – Не доверяя осведомленности кузена, Джон все-таки перевел латинское выражение. – «Нет! – воскликнул Фред Хатерли, взглянув на доску. – Будь я проклят, если ты это сделаешь, старик. Было бы слишком смешно. Уж я позабочусь, чтобы ты не вернулся». Парень встал ночью и взял с собой кое-кого из приятелей. Они притащили лестницу, закрасили обещание «Resurgam», а вместо него написали «Requiscat in pace», то есть «Покойся с миром», или, проще говоря, «Лучше оставайся там, где есть». По мне, так Фред поступил правильно, причем восстановил справедливость так же спокойно и уверенно, как… как решил бы любую другую задачу.

Фрэнк не удержался от смеха; особенно его развеселил перевод обычных посмертных надписей. Молодые люди вышли из конюшни и направились в дом, чтобы переодеться к обеду.

По просьбе мистера Грешема доктор Торн приехал заблаговременно, и сейчас они с хозяином сидели в его книжной комнате – так в доме называли библиотеку, – в то время как Мэри беседовала с девочками наверху.

– Мне необходимо получить как минимум десять тысяч фунтов, а лучше двенадцать, – признался сквайр, расположившись в привычном кресле возле заваленного бумагами и книгами стола и подперев рукой голову. Сейчас он совсем не походил на отца наследника благородного поместья, который сегодня достиг совершеннолетия.

Дело было первого июля, так что огонь в камине, конечно, не разжигали. Тем не менее доктор стоял спиной к камину, перекинув фалды фрака через руки, словно сейчас, в разгар лета, как часто делал зимой, говорил и одновременно грел тыльную сторону тела.

– Двенадцать тысяч фунтов! Это очень большие деньги.

– Я сказал – это желательно, – заметил сквайр. – Но можно и десять.

– Десять тысяч фунтов тоже сумма немаленькая. Не сомневаюсь, что сэр Роджер даст вам деньги, но взамен наверняка захочет получить документ о передаче правового титула.

– Что? За десять тысяч фунтов? – возмутился сквайр. – Но ведь поместье не обременено другими зарегистрированными долгами, только его и Армстронга.

– Но вы уже должны ему очень много.

– Зато Армстронгу всего каких-то двадцать четыре тысячи фунтов.

– Да, но Скатчерд – первый кредитор, мистер Грешем.

– Ну и что? Послушать вас, так можно решить, что от Грешемсбери уже ничего не осталось. Что такое десять тысяч? Скатчерд знает размер дохода от сдачи земель в аренду?

– О да, очень хорошо знает, но лучше бы не знал.

– Тогда к чему поднимать такой шум из-за нескольких тысяч фунтов? Документ о передаче правового титула? Еще чего!

– Он имеет в виду, что должен получить гарантию полного покрытия прежнего долга, и только потом готов двигаться дальше. Как бы я хотел, чтобы вам больше не пришлось занимать! В прошлом году вроде бы дела наладились.

– Ну, если возникнут сложности, то Амблби найдет деньги.

– Да, но чем вы намерены заплатить за услугу?

– Лучше заплатить вдвойне, чем выслушивать такие нотации, – сердито проворчал сквайр, вскочил с кресла, засунул руки в карманы брюк, быстро подошел к окну, но тут же вернулся и, снова упав в кресло, заявил, отбивая ногой дьявольский ритм: – Есть такие вещи, доктор, которые невозможно стерпеть, хотя, видит бог, я должен запастись терпением, поскольку обязан вынести многое. Так что лучше передайте Скатчерду, что благодарен ему за предложение, однако беспокоить не стану.

Во время этой короткой нервной вспышки доктор так и стоял спиной к камину с висевшими на руках фалдами фрака, и пусть он не произнес ни звука, выражение лица сказало многое. Он очень расстроился, обнаружив, что сквайру так скоро снова потребовались деньги, тем более что из-за этого мистер Грешем повел себя очень агрессивно. Да, он открыто напал на друга, но, твердо решив не ссориться, тот дипломатично воздержался от ответа.

На несколько минут сквайр тоже умолк, но, поскольку не был наделен благословенным и редким даром молчания, вскоре заговорил опять:

– Бедный Фрэнк! Если бы не причиненный ему ущерб, я бы все стерпел. Несчастный мальчик!

Доктор прошелся по библиотеке, вынул руку из кармана и, мягко положив ее сквайру на плечо, негромко успокоил:

– Фрэнк справится. Все у него будет хорошо. Чтобы стать счастливым, вовсе не обязательно иметь доход в четырнадцать тысяч фунтов годовых.

– Отец оставил мне наследство нетронутым, я тоже должен был в целости передать его своему сыну, но вам этого не понять.

И все же мистер Торн в полной мере понимал чувства обездоленного сквайра. Сложность заключалась в том, что, несмотря на давнее знакомство, сам сквайр до сих пор не понимал сложную душу доктора.

– Был бы рад, если бы вы исполнили предназначение, мистер Грешем, и не переживали, – спокойно возразил Торн. – Но раз это невозможно, просто повторю, что, несмотря на отсутствие унаследованных четырнадцати тысяч годового дохода, сын успешно построит свою жизнь. Был бы рад, если бы вы сказали себе то же самое.

– Ах, ничего-то вы не понимаете! – горестно вздохнул сквайр. – Не ведаете, как чувствует себя человек, когда… Ах, о чем это я? Зачем говорю о том, чего нельзя исправить? Интересно, Амблби здесь?

Доктор уже опять стоял спиной к камину, засунув руки в карманы.

– Вы его не встретили, когда пришли? – уточнил сквайр.

– Нет, не встретил. И если примете добрый совет, то не станете разыскивать Амблби, по крайней мере ради того, чтобы поговорить о деньгах.

– Я же сказал, что должен где-то их взять, а вы ответили, что Скатчерд не даст.

– Нет, мистер Грешем, этого я не говорил.

– Ну, может, не дословно, но что-то в этом роде. В сентябре Августа выходит замуж, и деньги просто необходимы. Я согласился дать Моффату шесть тысяч фунтов, причем наличными.

– Шесть тысяч фунтов, – задумчиво повторил доктор. – Что же, сумма достойная, но пять раз по шесть тысяч – это тридцать, а это уже очень много.

Сквайр подумал, что остальные дочери пока еще пребывают в детском возрасте, так что с заботой об их замужестве можно повременить, а пока достаточно одной Августы.

– Моффат – алчный, ненасытный малый, но, кажется, Августе он нравится. А что касается денег, то партия выгодная.

– Если мисс Грешем любит жениха, то рассуждать не о чем. Лично мне он неприятен, но ведь я не молодая леди.

– Де Курси обожают Моффата. Леди Де Курси утверждает, что он истинный джентльмен и пользуется большим авторитетом в Лондоне.

– О, если леди Де Курси так считает, значит, все в порядке, – заметил доктор с тонким сарказмом, который сквайр пропустил мимо ушей.

Мистер Грешем вообще не любил обитателей замка, но особенно леди Де Курси. И все же неприязнь не мешала испытывать некоторое удовлетворение от близкого родства с ними, а чтобы подчеркнуть особый статус семьи, порой сквайр даже призывал в поддержку роскошь замка. И только в разговорах с женой презрительно отзывался о претензиях благородных родственников.

Некоторое время джентльмены провели в молчании, а затем доктор вернулся к теме, ради которой был призван в книжную комнату, и заметил, что в настоящее время Скатчерд обитает неподалеку (чтобы не ранить нежную душу собеседника, он не стал уточнять, где именно), поэтому лучше встретиться и уладить вопрос о деньгах, поскольку он даст необходимую сумму под меньшие проценты, чем удастся ее получить при посредничестве агента Амблби.

– Что же, пусть будет так, – согласился мистер Грешем. – В данном случае полностью положусь на вас. Думаю, десяти тысяч фунтов хватит. А теперь пора переодеться к обеду.

Доктор ушел.

Возможно, читателю покажется, что, помогая сквайру, доктор Торн преследовал собственные финансовые интересы или что сквайр заподозрил его в корысти. Ни в малейшей степени: ни сам доктор, ни сквайр вовсе не думали ни о чем подобном. Мистер Грешем ясно понимал, что друг помогает исключительно по любви, но как хозяину Грешемсбери, ему надлежало поддерживать свой статус. Подобному отношению к людям он научился, тесно общаясь с семейством Де Курси.

Но почему же доктор Торн – гордый, дерзкий, самоуверенный, своевольный – допускал и терпел открытое пренебрежение? Потому что понимал: истерзанный нуждой и долгами муж и отец нуждается в сочувствии и снисходительном отношении к слабости. Если бы обстоятельства мистера Грешема складывались более успешно, доктор ни в коем случае не стоял бы перед ним, невозмутимо засунув руки в карманы и покорно выслушивая провокационные речи насчет мистера Амблби. Доктор искренне любил сквайра, любил как близкого друга, а в пору испытаний – в десять раз сильнее.

В то время как внизу происходил столь непростой разговор, Мэри сидела наверху, в классной комнате, вместе с Беатрис Грешем. Так называемая старая классная теперь превратилась в гостиную для повзрослевших юных леди, в то время как одна из детских отныне стала классом для младших девочек. Мэри прекрасно знала дорогу в святая святых, а потому, как только дядюшка направился к сквайру, сразу, не задавая вопросов, поднялась наверх. В комнате она увидела Августу и леди Александрину и на миг остановилась возле двери, но Беатрис пригласила:

– Входи, Мэри. Ты ведь знакома с кузиной Александриной.

Мэри пожала руки подругам и поклонилась леди, а та великодушно коснулась благородными бледными пальцами ладони мисс Торн.

Беатрис и Мэри дружили, хотя дружба эта доставляла леди Арабелле немало сердечных терзаний и тревожных мыслей. Несмотря на частые намеки матушки на недопустимость дружбы подобного свойства, Беатрис искренне любила Мэри. Августа также ничуть не возражала против общества мисс Торн. Девушка она была решительная, вылитая Де Курси: самомнение выше крыши и готовность противоречить даже ее светлости. Во всем доме она одна пользовалась уважением леди Арабеллы. К тому же Августа собиралась выйти замуж за местного богача, причем столь достойную партию организовала ей тетушка, графиня Де Курси. Мисс Грешем не любила и не притворялась, что любит мистера Моффата: честно заявляла, что, учитывая состояние дел отца, считает этот брак целесообразным. Мистер Моффат был не просто самостоятельным, но заседал в парламенте, имел собственный бизнес и вообще слыл во всех отношениях вполне достойным молодым человеком. Одно плохо: не принадлежал к благородному роду. Упоминая об этом недостатке, Августа не уточняла, что отец жениха был портным. Да, к глубокому сожалению, в этом заключалась суровая правда, но при нынешних обстоятельствах старшая из дочерей видела святой долг в том, чтобы в некоторой степени придержать собственные чувства. Мистер Моффат принесет в семью благосостояние, а она – голубую кровь и связи. И когда Августа произносила столь возвышенные слова, грудь наполнялась гордостью оттого, что ее вклад в будущее семьи окажется куда значительнее.

Так мисс Грешем рассуждала о грядущем замужестве в беседах с близкими подругами – кузинами Де Курси, мисс Ориел, сестрой Беатрис и даже с Мэри Торн. Девушка признавалась, что не пылает любовью и не горит энтузиазмом, но рассуждала здраво. После того как произнесла столь глубокомысленные речи, мисс Грешем со спокойным удовлетворением принялась за подготовку к свадьбе, а сделать предстояло немало. Выбирать мебель, экипажи и наряды она начала не с экстравагантностью матушки, не с учетом последних модных веяний, как сделала бы тетушка, и не с наивным восторгом сестры Беатрис, а с рассудительностью и трезвым расчетом. Она не покупала дешевку, поскольку выходила замуж за состоятельного человека и должна была соответствовать его положению. Поскольку жить они собирались среди представителей высшего света, вещи должны быть хорошего качества, крепкие, долговечные, модные.

Августа Грешем рано поняла, что не сможет добиться успеха в качестве наследницы или красавицы, равно как не поразит общество остроумием, а потому решила использовать те сильные стороны характера, которыми обладала, и завоевать мир решительностью и деловитостью. Основным своим преимуществом она считала благородное происхождение, без которого претендовать на хорошую партию было бы бессмысленно.

Мэри вошла в гостиную в ту минуту, когда мисс Грешем обсуждала с сестрой и кузиной приготовления к свадьбе. Молодые леди решали, сколько подружек должно быть у невесты, определяли конкретные имена, договаривались, кому разослать приглашения, рассматривали уже готовые платья. При всем благоразумии Августа не чуралась женских забот, больше того, мечтала, чтобы свадьба прошла на высшем уровне. Ей было немного стыдно, что жених у нее портновский сын, вот она и хотела скрыть недостаток за внешним блеском.

Когда Мэри вошла, имена подружек невесты только что были записаны на карточке. Во главе списка, разумеется, числились леди Амелия, Маргаретта, Розина и Александрина, затем шли Беатрис и близнецы, за ними следовала мисс Ориел – сестра священника, которая была и родовита, и богата, а потому считалась в графстве заметной персоной. Возникла горячая дискуссия относительно того, кого надо включить еще и надо ли. Если добавить, то сразу две кандидатуры: во-первых, сестру жениха мисс Моффат, которая прямо выразила желание принять участие в церемонии. Конечно, Августа предпочла бы обойтись без нее, но не смогла отказать, зато леди Александрина сочла просьбу неразумной и категорически ее отвергла.

Беатрис же, напротив, твердо встала на защиту будущей родственницы, хотя и руководствовалась собственными интересами: глубоко разочарованная отсутствием в списке Мэри, надеялась, что если включат мисс Моффат, то заодно вспомнят о мисс Торн.

– Если принять мисс Моффат, – объяснила Александрина, – то придется взять и Киску, а она еще слишком мала и доставит лишние хлопоты.

Киской называли самую младшую мисс Грешем, Нину, которой недавно исполнилось всего восемь лет.

– Августа, – с тенью сомнения и легкой неуверенностью перед благородной кузиной обратилась к сестре Беатрис, – если пригласишь мисс Моффат, то, может, ей в пару позвать Мэри Торн? По-моему, она обрадуется, ведь мы знаем ее намного дольше и лучше, чем Пейшенс.

Леди Александрина горячо возразила:

– Беатрис, милочка, если задумаешься о том, чего просишь, то поймешь, что ничего не получится. Совсем не получится. Конечно, мисс Торн очень приятная девушка: хоть я почти с ней не знакома, не могу не одобрить, но, в конце концов, кто она такая? Насколько мне известно, мама считает, что тетя Арабелла напрасно позволяет ей проводить у вас так много времени, однако…

Беатрис покраснела и, несмотря на высокое положение кузины, приготовилась защитить подругу.

– Поверь, не имею ничего против мисс Торн, – поспешила добавить леди Александрина.

– Если выйду замуж раньше Мэри, она непременно станет одной из моих подружек, – горячо заверила ее Беатрис.

– Скорее всего, это будет зависеть от обстоятельств, – возразила гордая молодая особа. – Я, например, не смогу отказаться от титула, но у Августы особые условия. Как известно, мистер Моффат не может похвалиться безупречной родословной, поэтому она позаботится, чтобы его окружали только гости благородного происхождения.

– В таком случае надо исключить из списка мисс Моффат, – парировала Беатрис.

– Верно, – согласилась кузина. – Если бы зависело от меня, я бы так и поступила.

– Но Торны такая же хорошая семья, как Грешемы, – не сдавалась Беатрис, которой не хватало храбрости сказать, что такая же, как Де Курси.

– Возможно, ты права. Если бы речь шла о мисс Торн из Уллаторна, то Августа не стала бы возражать. Но можешь сказать, кто такая мисс Мэри Торн?

– Племянница доктора Торна.

– Это мне известно. А вот кто были ее отец и мать?

В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату вошла та, о ком они говорили.

Нетрудно представить, в каком замешательстве пребывали молодые леди, пока Мэри здоровалась. Однако леди Александрина быстро опомнилась и со свойственным ей присутствием духа вернула беседу в подобающее случаю русло, пояснив с улыбкой:

– Мы обсуждали свадьбу мисс Грешем. Полагаю, могу сообщить нашей давней знакомой мисс Торн, что в качестве торжественной даты выбрано первое сентября.

Мисс Торн! Давняя знакомая! Но ведь Мэри и Августа много лет подряд – не станем уточнять, сколько именно – по утрам вместе занимались в классной комнате: ссорились, пререкались из-за пустяков, мирились, обнимались и целовались, иными словами, относились друг к другу как сестры. Знакомая! Беатрис почувствовала, как пылают уши, и даже Августе стало стыдно. Мэри, однако, сразу поняла, от кого исходят оскорбительные слова, поэтому не обиделась, а просто уточнила:

– Значит, все решено, Августа? Первое сентября. От всего сердца желаю счастья.

Она подошла, обняла невесту и поцеловала, а леди Александрина не смогла удержаться от мысли, что племянница доктора поздравила подругу так, словно была ей ровней.

– Надеюсь, в день свадьбы будет прекрасная погода, – продолжила Мэри. – Сентябрь и начало октября – лучшее время. Если бы время для медового месяца предстояло выбирать мне, то именно эти дни самые подходящие.

– Вот было бы чудесно! – заметила Беатрис.

– Но для этого прежде нужно найти того, кто разделит со мной радость. Во всяком случае, я не покину Грешемсбери до тех пор, пока не отправлю в свадебное путешествие тебя. А куда поедешь ты, Августа?

– Мы еще не решили, но мистер Моффат поговаривает о Париже.

– Кто-нибудь слышал о поездке в Париж в сентябре? – скептически пожала плечами леди Александрина.

– А кто-нибудь слышал, чтобы принимал решение насчет свадебного путешествия джентльмен? – парировала мисс Торн. – Конечно, мистер Моффат отправится туда, куда Августа пожелает его отвезти.

Леди Александрина с неудовольствием отметила, что племянница доктора позволяет себе держаться в Грешемсбери так, словно она ровня молодым леди. Попустительство Беатрис ее не удивляло, но вот Августе следовало бы проявить больше благоразумия.

– Подобные события требуют некоторого такта и некоторой деликатности, когда затронуты высокие интересы. Я согласна с мисс Торн в том, что в обычных обстоятельствах, среди обычных людей принимать решение должна леди. Высокое положение, однако, имеет определенные недостатки, так же как очевидные привилегии.

– Не стала бы возражать против недостатков, если бы они приносили пользу, – заметила девушка. – Боюсь, впрочем, не справиться с привилегиями.

Леди Александрина взглянула на нее так, словно не поняла, не дерзость ли это, и, честно говоря, растерялась. Почти невозможно, невероятно, чтобы безродная сирота дерзила дочери графа, зная, что та доводится кузиной обеим мисс Грешем, и все же вряд ли можно расценить иначе только что услышанные слова.

Единственное, в чем не приходилось сомневаться, в комнате ей оставаться не следовало. Собиралась Мэри Торн дерзить или нет, держалась она в любом случае слишком свободно. Леди Де Курси безукоризненно знали свое положение, поэтому леди Александрина предпочла отправиться в отведенные ей апартаменты.

– Августа, – проговорила гостья, с величавым достоинством вставая со стула, – уже пора одеваться к обеду. Пойдешь со мной? Нам еще многое нужно обсудить.

Она выплыла из комнаты, и Августа, попрощавшись с Мэри до встречи за обедом, пошла за ней следом (выплыть не получилось). Мисс Грешем обладала многими достоинствами, однако не была всецело воспитана в духе замка Курси и еще не в полной мере овладела графским стилем плавания.

– Ну вот, – подытожила Мэри, когда за шуршащим муслином двух леди закрылась дверь. – Только что я обзавелась вечной недоброжелательницей, а возможно, даже двумя. Вполне удовлетворительно.

– Зачем ты это делаешь, Мэри? Я сражаюсь за тебя как лев, а ты приходишь и все разрушаешь, ухитряясь вызвать неприязнь целого семейства. В таких делах Де Курси всегда выступают единым фронтом.

– Не сомневаюсь, – усмехнулась Мэри. – А вот проявят ли подобное единство в вопросах любви и милосердия – большой вопрос.

– Но зачем понадобилось сердить кузину? Ведь ты здравомыслящий человек. Разве не помнишь, как на днях сама рассуждала об абсурдности сражений с принятыми в обществе претензиями и предрассудками?

– Помню, Триши, помню. Не отчитывай. Проповедовать намного проще, чем следовать заветам. Ах, как бы мне хотелось стать пастором!

– Но ведь ты себе только вредишь.

– Правда? – удивленно уточнила Мэри, опускаясь на колени у ног подруги. – Если склонюсь к полу, если весь вечер простою в углу на коленях, если позволю всем твоим кузинам, а потом их матушке, топтать меня и пинать – искупление будет достаточным? Даже готова облачиться в мешковину и посыпать голову пеплом.

– Знаю, что ты умна, и все-таки считаю глупой. Честное слово.

– Да, Триши, я настоящая дурочка. Признаюсь. И вовсе не умна, но не ругай меня. Видишь, как я смиренна и даже унижена? На мой взгляд, унижение – это сравнительная и даже превосходная степень смирения. Я бы выделила четыре степени морального осквернения: смириться, унизиться, споткнуться, упасть. И вот, наконец, когда человек окажется в грязи у их ног, возможно, эти важные персоны не смогут заставить его склониться еще ниже.

– Ах, Мэри!

– Ах, Триши! Ведь ты же не хочешь сказать, что мне не позволено подать голос прежде тебя, правда? Что ж, возможно, тебе вздумается поставить ногу мне на шею? – С этими словами Мэри наклонилась к скамеечке и принялась целовать ноги Беатрис.

– Если бы осмелилась, то за кривлянье влепила бы тебе пощечину.

– Ну так дай, Триши. Можешь меня топтать, бить, целовать – все, что угодно.

– Не могу выразить, насколько опечалена: я ведь собиралась кое-что устроить!

– Кое-что устроить! Но что, что именно? Люблю всякие интриги и считаю себя настолько опытной в таких делах, что заслуживаю звания генерала женских войск. Конечно, я не имею в виду людей особенных и необыкновенные обстоятельства, требующие такта, деликатности и тонкости.

– Очень хорошо, Мэри.

– Ничего хорошего; очень плохо, если ты так считаешь. Доложу тебе, милая, что не собираюсь упоминать о голубой крови твоих благородных родственников, будь то в шутку или всерьез. Так что же именно ты намерена организовать в мою честь, Триши?

– Хочу, чтобы ты стала одной из подружек невесты на свадьбе Августы.

– Господи, Беатрис! Ты с ума сошла? Встать, пусть даже на одно утро, в изысканную аристократическую вереницу из замка Курси!

– Там будет Пейшенс Ориел.

– Но это еще не повод приглашать меня, тем более что вряд ли я выдержу столь высокую честь. Нет, Триши, шутки шутками, но не думай об этом: откажусь, даже если сама Августа пожелает включить меня в список избранных, просто буду вынуждена. Видишь ли, я тоже страдаю от избытка гордости – гордости столь же непростительной, как у других. Не смогу стоять у алтаря за спиной твоей сестры вместе с четырьмя леди – твоими кузинами. В этой галактике они звезды, а я…

– Но, Мэри, всем известно, что ты красивее любой из них!

– Я лишь покорная служанка. Но, Триши, я не стала бы возражать, если бы была страшна, как пророчица в чадре, а они прекрасны, как Зулейка. Слава здесь вырастает не из красоты, а из знатности. Сама знаешь, с каким презрением они будут на меня смотреть. А там, в церкви, у алтаря, в возвышенной торжественной обстановке, я не смогу ответить на открытое презрение так, как в любом другом месте, где нисколько их не боюсь.

В ответ на высокомерие Мэри вновь позволила себе поддаться той необузданной гордости, которую в спокойном состоянии сама бы осудила.

– Но ведь ты сама говорила, что надменность следует презирать и оставлять без внимания.

– Да, следует, Триши. Вот священник тоже говорит, что нужно ненавидеть богатство, однако, несмотря на мудрые слова, не меньше других жаждет этого самого богатства.

– Очень хочу, чтобы ты стала одной из подружек невесты.

– А я очень хочу отклонить ту честь, которая не была и не будет мне оказана. Нет, Триши, ни за что я не стану подружкой Августы, но… но…

– Что, дорогая?

– Но когда замуж будет выходить другая особа, когда к известному тебе дому будет пристроено новое крыло…

– О, Мэри, немедленно замолчи, не зли меня!

– Очень люблю смотреть, как ты сердишься. Так вот: как только наступит время этой свадьбы, тогда я непременно стану подружкой невесты, даже если меня не пригласят, даже если все Де Курси Барсетшира станут меня прогонять, даже если буду выглядеть как пыль среди звезд. Между их атласами и кружевами пролезу в ситцевом платье поближе к невесте, чтобы что-нибудь подать, что-нибудь подержать, коснуться фаты, почувствовать, что она рядом. – Мэри Торн обняла подругу и горячо воскликнула: – Нет, Триши, не стану я подружкой Августы! Лучше дождусь своей невесты.

Мы не станем повторять протесты Беатрис против возможности того события, на которое намекала Мэри. Приближался час торжественного обеда, и молодым леди тоже предстояло одеться для участия в празднике в честь совершеннолетия наследника Грешемсбери.

Глава 5

Первая речь Фрэнка Грешема

Мы уже упоминали, что, помимо собравшихся в доме родственников, на обед в честь совершеннолетия Фрэнка приехали гости: мистер и миссис Джексон из Грейнджа; мистер и миссис Бейтсон и их дочь; незамужняя леди лет пятидесяти из Аннесгрова; Бейкеры из Милл-Хилла – отец и сын, а также мистер Калеб Ориел, священник, вместе с красавицей сестрой Пейшенс. Доктора Торна и его племянницу Мэри учитываем в числе уже собравшихся в Грешемсбери родственников и друзей.

Таким образом, собравшееся в честь молодого Фрэнка общество не поражало воображение масштабом, однако виновник торжества был призван более активно играть роль главного героя, чем если бы явилась добрая половина графства. В этом случае важность гостей оказалась бы столь значительной, что молодому человеку удалось бы отделаться одной-двумя небольшими и не слишком яркими речами, но сейчас пришлось приветствовать каждого отдельным выразительным монологом, отчего работа показалась крайне утомительной.

Бейтсоны, Бейкеры и Джексоны держались чрезвычайно учтиво и сдержанно, что могло быть расценено как реакция на нынешнее состояние дел в Грешемсбери. Четырнадцать тысяч годовых сами по себе заслуживают почестей: факт не подлежит сомнению, – а обладатель таких денег не склонен с подозрением воспринимать отношение к собственной персоне, каким бы оно ни было. Однако призрак четырнадцати тысяч уже не столь убедителен. Мистер Бейкер, со скромным доходом в четыре тысячи фунтов, был намного богаче сквайра, а потому, поздравляя Фрэнка, особенно старался подчеркнуть ожидавшее наследника блестящее будущее.

Бедный Фрэнк не предполагал и даже не предчувствовал свалившегося на него потока восхвалений и пожеланий, а потому страшно устал прежде, чем обед был объявлен. Не испытывая к высокопоставленным кузинам более теплых чувств, чем обычная родственная приязнь, и не учитывая знатности, положения и прочих величественных соображений, которые с наступлением совершеннолетия должен был постоянно держать в уме, он решил, если получится, устроиться за столом рядом с Мэри Торн. Ну а если не с Мэри, то с другой милой сердцу особой – Пейшенс Ориел.

Каково же было его разочарование, когда выяснилось, что после получаса всеобщего внимания пришлось шествовать в столовую рука об руку с величественной тетушкой-графиней, чтобы на один вечер занять место отца в нижнем торце стола.

– Теперь, Фрэнк, только от тебя зависит, сохранишь или потеряешь то высокое положение в графстве, которое в течение долгих лет занимали Грешемы, – провозгласила графиня, важно вышагивая по просторному холлу, и, не желая терять времени попусту, решила немедленно преподать племяннику тот великий урок, который юноша должен был непременно затвердить.

Фрэнк отнесся к словам как к обычной нотации, призванной внушить то благонравное поведение, которое скучные старые тетушки постоянно навязывают молодым жертвам в облике племянников и племянниц.

– Да, – четко и внятно произнося слова, ответил он. – Вполне с вами согласен и твердо намерен идти по прямой, не совершая ошибок. Как только вернусь в Кембридж, сразу начну заниматься как заведенный.

Тетушка, однако, отнюдь не думала об учебе. Вовсе не учеба принесла Грешемам из Грешемсбери известность и уважение в графстве, а благородная кровь и богатство. Кровь досталась молодому человеку естественным путем, а вот деньги предстояло найти и вернуть самому. Она, графиня Де Курси, разумеется, имела возможность помочь, например, постараться обеспечить женой, готовой добавить к прекрасной крови прекрасные деньги, а вот в учебе помочь ничем не могла, и неважно, что предпочтет мальчик: изучать книги или картины, собак или лошадей, репу или морковь или вовсе старинный итальянский фарфор. Поэтому благородная тетушка не собиралась утомлять себя заботами.

– О, значит, намерен снова отправиться в Кембридж? То есть если пожелает отец. Хотя, надо признать, университетские связи сейчас мало что значат.

– В октябре предстоят выпускные экзамены. Надеюсь, что не провалюсь.

– Провалишься!

– Нет, не провалюсь. В прошлом году Бейкер не смог получить диплом, а все потому, что связался с дурной компанией: курили травку, пили пиво. Мы таких называем мальтузианцами.

– Мальтузианцами?

– Ну да. «Мальт» означает «солод». Ну а раз они пьют пиво… Гарри Бейкер вообще-то отличный парень. Но я-то ни за что не провалюсь.

К этому времени общество устроилось за длинным столом: мистер Грешем занял место с одного торца, где обычно сидела леди Арабелла, а она сегодня села по одну сторону от сына, в то время как графиня разместилась по другую. Так что если бы Фрэнк вдруг повел себя неподобающим образом, то вовсе не от недостатка контроля.

– Тетушка, не желаете ли мяса? – обратился он к графине, желая тем самым исполнить впервые доверенный долг гостеприимства, как только суп и рыба сошли со сцены.

– Не спеши, Фрэнк, – вмешалась матушка. – Слуги сами…

– Ах да! Совсем забыл, ведь в меню котлеты и всякое такое. Еще не привык, тетушка. Так вот, продолжая разговор о Кембридже…

– Фрэнк должен вернуться в Кембридж, Арабелла? – минуя племянника, обратилась графиня к сидящей напротив золовке.

– Кажется, так считает его отец.

– А это не пустая трата времени? – уточнила графиня.

– Ты же знаешь, что я не вмешиваюсь, – ответила леди Арабелла. – Никогда не поддерживала саму идею. Все Де Курси учились в колледже Крайстчерч, однако Грешемы, судя по всему, предпочитают Кембридж.

– А не лучше ли сразу отправить мальчика за границу?

– На мой взгляд, гораздо лучше, – согласилась леди Арабелла, – однако, как известно, я не вмешиваюсь. Возможно, тебе стоит самой поговорить с мистером Грешемом.

Графиня мрачно усмехнулась и решительно покачала головой. Даже если бы она прямо заявила молодому человеку, что его отец – упрямый, тупой, невежественный дурак, что разговаривать с ним все равно что бросать слова на ветер, и то не смогла бы высказаться более ясно и определенно. Фрэнк же мысленно сказал себе, причем так же внятно, как графиня, и тоже покачав головой: «Чем больше мать и тетушка нападают на отца, тем тверже я готов его поддерживать. Непременно получу диплом. Начну серьезно заниматься, причем завтра же».

– Так не желаете ли мяса, тетушка? – повторил Фрэнк.

Графиня Де Курси очень хотела безотлагательно продолжить урок, однако в окружении гостей и слуг не могла прямо произнести основополагающий тезис: «Ты должен жениться на деньгах, Фрэнк. Это твой главный долг, о котором необходимо постоянно помнить». Сейчас она не имела возможности с достаточной энергией и доходчивостью вложить мудрость в уши племянника, тем более что он встал, чтобы отрезать кусок тушеной говядины, по локоть испачкался хреном, жиром и соусом, поэтому пришлось сидеть тихо, в то время как банкет продолжался.

– Мясо, Гарри? – крикнул молодой наследник другу Бейкеру. – О, но подожди секунду: твоя очередь еще не пришла. Прошу прощения, мисс Бейтсон. – И он передал леди полтора фунта прекрасного мяса, с молодой силой отрезанного одним куском толщиной в полдюйма.

Банкет продолжался.

Перед обедом Фрэнку пришлось произнести множество коротких речей в ответ на множество отдельных поздравлений со стороны гостей, но все это не могло сравниться с тем главным, торжественным монологом, который, как он давно знал, предстояло произнести, когда со стола уберут скатерть. Кто-нибудь, разумеется, провозгласит тост за здоровье и совершеннолетие наследника, а хор множества голосов – женских и мужских, взрослых и молодых – поддержит пожелание. Когда же шум и аплодисменты стихнут, придется встать и, несмотря на то что комната начнет своевольно кружиться, произнести в ответ нечто толковое и по возможности оригинальное.

Предполагая подобное развитие событий, Фрэнк заранее обратился за советом к достопочтенному Джорджу, который считался мастером приветственных речей (во всяком случае, он так сам себя характеризовал).

– Что, черт возьми, я должен сказать после того, как все выпьют за мое здоровье?

– Да нет ничего проще, – ответил кузен. – Запомни одно: главное – не запутаться, не сбиться и не остановиться. Это называется «сохранить присутствие духа». Скажу, что делаю в таких случаях я, а мне часто приходится выступать. На сельских собраниях всегда представляю фермерских дочерей. Так вот, действую следующим образом: выбираю одну из бутылок на столе и не свожу с нее взгляда.

– Терпеть не могу смотреть на стол! – воскликнул Фрэнк. – Может, выбрать в качестве ориентира чью-нибудь голову?

– Ее обладатель может пошевелиться и даже нагнуться, а то и вовсе встать с места, и тогда тебе конец. Те, кто привык к торжественным обедам, утверждают, что тот, кто произносит что-нибудь остроумное, никогда ни на кого не смотрит.

– Но ты же знаешь: мне мало когда удается сказать что-нибудь остроумное, скорее наоборот.

– Поверь: это вовсе не означает, что не надо учиться правильной манере. Лично я добился успеха именно таким нехитрым способом. Сосредоточься на бутылке, засунь большие пальцы в жилетные карманы, выставив локти, немного согни колени – и вперед! Ничего не бойся!

– Легко сказать – вперед! Все это отлично, но как двигаться вперед, если нет пара?

– Требуется самая малость: ничего сложного нет в том, чтобы произнести единственную речь, а вот когда каждый год приходится говорить что-то новое о дочерях фермеров, тут волей-неволей надо пораскинуть мозгами. Давай подумаем, с чего начнешь. Конечно, первым делом скромно объяснишь, что такие почести для тебя внове, что благодарен за оказанную честь, что избранное общество столь прекрасно, что лишает тебя дара речи, ну и все такое. Затем провозгласи себя истинным Грешемом, чему ты рад до глубины души.

– О, всем это и так известно!

– Ничего страшного, напомни еще раз. Ну, потом, разумеется, необходимо сказать что-нибудь приятное о нас, Де Курси, иначе графиня почернеет как туча.

– Сказать что-нибудь о тетушке? Но что же сказать, Джордж, если она сидит здесь, рядом со мной?

– В том-то и дело, что рядом с тобой! Произнеси любую льстивую ложь, какая придет в голову, и непременно упомяни всех нас, ведь мы специально приехали из Лондона.

Фрэнк хоть и был благодарен эрудированному кузену, но в глубине души предпочел бы, чтобы все Де Курси остались в Лондоне. Это мнение он, конечно, оставил при себе, а вслух поблагодарил достопочтенного Джорджа за помощь и, хотя так и не почувствовал себя вполне уверенно, надежда, что удастся преодолеть испытание без особого позора, все же появилась.

И вот, как только слуги покинули зал, мистер Бейкер встал, намереваясь провозгласить тост. Правда, ушли слуги лишь формально: столпившись в двух дверных проемах, остались ждать речи мастера Фрэнка. Здесь была вся обслуга: няньки, поварихи, горничные, кучера, конюхи и лакеи. Возле одной двери старая экономка возглавляла отряд служанок, бесстрашно оставаясь в обеденном зале, а возле другой дворецкий героически сдерживал напор мужчин-лакеев и остальных, пытаясь выпихнуть их в коридор.

Мистер Бейкер был краток, но основателен: все знают Фрэнка Грешема с рождения, а теперь рады приветствовать наследника, готового с честью продолжить славные традиции уважаемого и любимого семейства. Молодой Фрэнк всем своим существом воплощает древний род и его традиции. Мистер Бейкер не счел нужным упомянуть о присутствии в жилах героя крови Де Курси, и потому графиня выпрямилась на стуле и приняла крайне недовольный вид. Затем оратор напомнил присутствующим о собственной долговременной дружбе с нынешним сквайром – Фрэнсисом Ньюболдом Грешемом-старшим и сел, напоследок призвав всех выпить за здоровье, процветание и долгую жизнь его дорогого наследника, Фрэнсиса Ньюболда Грешема-младшего.

Конечно, последовал звон бокалов – еще более жизнерадостный и веселый оттого, что леди все еще оставались вместе с джентльменами. Леди редко участвуют в тостах, а потому исключения становятся особенно ценными.

– Да благословит тебя Господь, Фрэнк! Будь здоров!

– Дай бог тебе хорошей жены, Фрэнк!

– Здоровья и процветания, мистер Грешем!

– Побольше тебе сил, Фрэнк, мой мальчик! Храни тебя Господь!

И наконец, с дальнего конца стола послышался веселый юный голос:

– Фрэнк, Фрэнк! Взгляни на меня, умоляю! Пью за твое здоровье настоящее вино.

Приветствия раздавались со всех сторон, когда мистер Фрэнсис Ньюболд Грешем-младший впервые за вечер предпринял попытку подняться.

Когда шум наконец стих, герой уже почти был готов начать речь и первым делом окинул взглядом стол в поисках графина. Теория кузена насчет бутылки не очень убедила, и все же, учитывая сложность момента, он решил последовать предложенной системе, но вот незадача: хоть стол и был заставлен бутылками, ни одна не попала в поле зрения (точнее, поначалу взгляд не остановился ни на чем конкретно, так как комната поплыла перед глазами, а гости стали странно покачиваться на своих местах).

Фрэнку все-таки удалось удержаться в вертикальном положении и приступить к ответной речи. Раз последовать совету наставника относительно бутылки не получилось, он решил воплотить в жизнь собственный примитивный план – сосредоточиться на голове кого-нибудь из гостей – и в упор уставился на доктора Торна.

– Честное слово, премного вам благодарен, джентльмены и леди, то есть, будет вернее сказать, леди и джентльмены, за тост в мою честь, поздравления, пожелания и все такое прочее. Честное слово. Особенно признателен мистеру Бейкеру. Говорю не о тебе, Гарри: ты пока еще не мистер Бейкер.

– Ничуть не меньше, чем ты, мастер Фрэнк, мистер Грешем.

– Но я вовсе не мистер Грешем, и, если удастся, хотел бы не стать таковым еще много-много лет – хотя бы до тех пор, пока не отпразднуем здесь следующее совершеннолетие.

– Браво, Фрэнк! И чьим же оно будет?

– Моего сына, конечно! Каким чудесным он станет! Надеюсь, сумеет произнести речь получше, чем непутевый отец. Мистер Бейкер сказал, что я – абсолютный Грешем. Буду рад, если это так. Надеюсь, черный день, когда отец не удостоит меня почетного имени, никогда не настанет.

– Нет причины этого бояться, – заметил доктор Торн, теряя спокойствие под пристальным взглядом оратора.

В то же время графиня все больше выходила из себя и, похоже, была готова броситься в драку.

– «Опасайся Грешема», не так ли? Гарри, помнишь, как ты застрял в проломе, а я тебя спас? Да, благодарю всех, кто выпил за мое здоровье. Особенно дам, которые так редко присутствуют при тостах. А хотелось бы, чтобы это было чаще, правда, доктор? Кстати, о дамах: тетушка и кузины специально приехали из Лондона, чтобы послушать эту речь. Вряд ли стоило затруднять себя, и все же я глубоко им благодарен. – Фрэнк оглянулся и слегка поклонился графине. – Также благодарен мистеру и миссис Джексон, мистеру, миссис и мисс Бейтсон, мистеру Бейкеру (но не тебе, Гарри), мистеру Ориелу и мисс Ориел, мистеру Амблби, доктору Торну и Мэри (о, прошу прощения, хотел сказать, мисс Торн).

С этими словами Фрэнк Грешем рухнул на стул под громкие аплодисменты гостей и дружные благословения слуг.

Леди поднялись и покинули обеденный зал. Леди Арабелла поцеловала сына в лоб, сестры последовали примеру матушки, и даже пара-тройка благородных кузин сделала то же самое, а мисс Бейтсон пожала руку.

– А я-то думал, что все станут меня сегодня целовать! – ернически воскликнул Фрэнк.

Мисс Бейтсон рассмеялась и вышла. Пейшенс Ориел приветливо кивнула ему, а вот Мэри Торн, скрывшись за пышными нарядами важных дам, едва позволила себе на него взглянуть.

Фрэнк же устремился придержать дверь, успел поймать руку Пейшенс, чуть пожал, но тут же отпустил, надеясь пожать руку Мэри, но та уже ускользнула.

– Фрэнк, – позвал мистер Грешем, как только дверь закрылась, и показал на стул рядом с собой, – неси сюда свой бокал, дорогой мальчик. Торжество закончилось, так что можешь занять почетное место.

Фрэнк сел на указанное место, и мистер Грешем ласково положил ладонь ему на плечо. В глазах сквайра блеснули слезы.

– Думаю, Бейкер, доктор прав: нам никогда не придется его стыдиться.

– Не сомневаюсь, – подтвердил мистер Бейкер.

– И я тоже, – заверил его доктор Торн.

Одно и то же заверение прозвучало с разной интонацией. Мистер Бейкер произнес слова равнодушно: да и с какой стати ему принимать Фрэнка близко к сердцу? У него имелся собственный сын и наследник, как и у сквайра, точно такой же ясный свет в окошке. А вот доктор ответил вовсе не равнодушно. В его доме росла племянница, которую он любил, и, возможно, ничуть не меньше, чем сквайр и Бейкер любили сыновей; но в его сердце остался теплый уголок и для молодого Фрэнка Грешема.

После краткого проявления чувств на несколько мгновений наступила тишина, но молчание не понравилось достопочтенному Джону, и он проявил инициативу.

– Вы подарили Фрэнку отличного коня, – обратился он к дядюшке. – Успел взглянуть на него перед обедом. Ведь это монсун, не так ли?

– Не могу сказать, что точно знаю родословную, – признался сквайр, – но его благородная порода видна невооруженным глазом.

– А вот я не сомневаюсь: монсун, – твердо заявил достопочтенный Джон. – Об этом говорят и уши, и особая выемка на спине. Полагаю, заплатили солидную сумму?

– Не так уж чтобы очень, – уклончиво ответил сквайр.

– Полагаю, обученный гунтер?

– Если даже и нет, то скоро им станет, – заверил сквайр.

– Фрэнк сам разберется, – вмешался Гарри Бейкер.

– Отлично преодолевает препятствия, сэр, – подал голос Фрэнк. – Сам я еще с ним не занимался, но утром Питер предложил пару раз прыгнуть через перекладину.

Достопочтенный Джон твердо решил протянуть кузену руку помощи (как это себе представлял), поскольку считал, что Фрэнка едва ли не оскорбили, отделавшись таким отвратительным жеребцом, и думал, что сам он боится выразить недовольство, а потому собирался сделать это за него.

– Не сомневаюсь, что новый жеребец обладает отличными задатками! Вот бы завести целую конюшню таких же красавцев, правда?

Фрэнк почувствовал, как кровь бросилась в лицо. Меньше всего ему хотелось, чтобы отец, пусть даже на мгновение, подумал, что сын разочарован или недостаточно доволен подарком. Ему было стыдно за то, что перед обедом слишком спокойно отнесся к провокации кузена, но кто мог подумать, что разговор повторится, да еще в присутствии сквайра, с явным намерением унизить его в особый день перед самыми влиятельными людьми? Фрэнк страшно разозлился и, на мгновение забыв о неоспоримом наследственном почтении ко всем Де Курси, перебил:

– Вот что я тебе скажу, Джон: выбери подходящий день в начале сезона и выставь против меня свою лучшую лошадь. Обещаю выйти не на новом черном коне, а на своей старой кобыле, вот ты и постарайся не отстать. Если не оставлю тебя далеко позади, то отдам и кобылу, и коня.

Достопочтенный Джон отнюдь не славился в Барсетшире искусством верховой езды, отдавая предпочтение охоте, причем не самому процессу, а ее внешней, церемониальной стороне. Он великолепно выглядел в бриджах и сапогах, красноречиво обсуждал удила и уздечки, обладал богатой коллекцией седел и поддерживал каждое новое изобретение в сфере перевозки запасных подков, сандвичей и фляжек с шерри, проявлял пылкий энтузиазм возле обнаруженного логова зверя. Кое-кто, в частности попечитель своры, считал его реакцию излишне громкой и бурной. Достопочтенный Джон демонстрировал преувеличенную фамильярность по отношению к собакам, дружески беседовал с лошадьми, причем с чужими, но когда начиналась настоящая погоня, когда каждому из охотников приходилось выбирать: или помчаться вперед, или откровенно отказаться от преследования, тогда (во всяком случае, так утверждали те, кто не принимал близко к сердцу интересы Де Курси) в самые ответственные моменты достопочтенный Джон часто проявлял предосудительную нерешительность и медлительность.

Вот поэтому едва Фрэнк, спровоцированный на невинное хвастовство желанием выручить отца, вызвал кузена на состязание в доблести, все присутствующие от души рассмеялись. Избавленный от необходимости из года в год расхваливать достоинства фермерских дочерей, достопочтенный Джон не обладал даром красноречия своего достопочтенного брата; во всяком случае, сейчас не нашел нужных слов, а просто, как принято говорить, заткнулся и воздержался от дальнейших рассуждений о необходимости снабдить молодого Грешема несколькими приличными гунтерами.

Сквайр же все понял, догадался о причине выпада племянника и ясно осознал, что вызвало его раздражение. Подумав о собственном совершеннолетии, о подаренной ему конюшне, полной прекрасных лошадей, и о том, насколько положение Фрэнка ниже того, в котором отец оставил его самого, мистер Грешем глубоко огорчился, хотя и нашел в себе силы скрыть тот неприятный факт, что стрела достопочтенного Джона не пролетела мимо цели.

«Отдам сыну Чемпиона, – решил сквайр. – Пришла пора отказаться от погони».

Чемпион был одним из двух прекрасных старых гунтеров, которых опытный охотник берег для себя. Необходимо отметить, что в тот период, о котором идет речь, настоящее счастье сквайр испытывал только во время бешеной скачки по окрестным холмам. Впрочем, хватит об этом: раз пришла пора – так тому и быть.

Глава 6

Пора любви, пора надежд

Как мы уже упомянули, совершеннолетие Фрэнсиса Ньюболда Грешема-младшего пришлось на первое июля. В это чудесное время года, просидев в гостиной с полчаса или чуть дольше, леди стали поговаривать о том, что было бы неплохо выйти через французские окна на лужайку. Сначала осмелилась нарушить границу одна особа, за ней вторая, а вскоре уже все оказались на улице и вспомнили о шляпах. В результате постепенно сначала молодые леди, а потом и леди постарше обнаружили, что одеты для прогулки.

На лужайку выходили окна не только гостиной, но и столовой, так что не стоило удивляться, что девушки захотели прогуляться и тут же принялись искушать своих спутников видом широкополых шляп и вечерних платьев. Противостоять соблазну было невозможно, а потому вскоре сквайр и старшие джентльмены оказались за столом одни.

– Честное слово, мистер Грешем, своей речью вы всех нас очаровали. Не правда ли? – заметила мисс Ориел, обратившись за поддержкой к ближайшей молодой леди Де Курси.

Мисс Ориел, очень хорошенькая девушка чуть старше Фрэнка Грешема – примерно на год или около того, – обладала пышными темными волосами, большими круглыми карими глазами, слегка широковатым носом, очаровательным ротиком, изящно очерченным подбородком и, как мы уже говорили, приличным состоянием: что-то вроде двадцати тысяч фунтов годовых. Вот уже два года молодая особа жила в Грешемсбери вместе с братом в доме, в силу насущной необходимости купленном мистером Грешемом для предыдущего священника. Мисс Ориел была девушкой добродушной, воспитанной в лучших английских традициях, не слишком умной, но и не совсем уж глупой, из хорошей семьи, в достаточной степени умела ценить блага этого мира, как положено состоятельной и очаровательной молодой леди, но также и другого, как положено хозяйке дома священнослужителя.

– Истинная правда, – подтвердила леди Маргаретта. – Фрэнк очень красноречив: когда описывал наш поспешный приезд из Лондона, растрогал меня едва ли не до слез, но как бы прекрасно ни говорил, мясо, по-моему, он режет все-таки лучше.

– Вот бы тебе этим заняться, Маргаретта: и нарезкой мяса, и произнесением речи.

– Спасибо, Фрэнк. Ты крайне любезен.

– Но можно утешиться тем, мисс Ориел, что все уже позади. К счастью, у человека всего одно совершеннолетие.

– Но ведь скоро вы получите университетский диплом, мистер Грешем, и тогда, конечно, придется произнести еще одну торжественную речь. А потом, глядишь, женитесь, то-сё, и непременно надо будет еще два-три раза выступить.

– Пожалуй, задолго до своей собственной отведу душу на вашей свадьбе, мисс Ориел.

– Не имею ни малейших возражений. С вашей стороны будет так мило покровительствовать моему мужу.

– Но, право, разве не он станет мне покровительствовать? Уверен, что выйдете вы за какого-нибудь важного джентльмена или просто невероятно умного молодого человека. Разве не так, Маргаретта?

– Прежде чем ты к нам присоединился, мисс Ориел так тебя расхваливала, что мне показалось, будто она готова на всю жизнь остаться в Грешемсбери, – съязвила та.

Фрэнк густо покраснел, а Пейшенс рассмеялась. Разница в возрасте между ними составляла всего год, однако он выглядел совсем мальчишкой, а она – взрослой дамой.

– Признаюсь, что честолюбива, леди Маргаретта, – остроумно парировала мисс Ориел. – Но в то же время умеренна в своих амбициях. Люблю Грешемсбери, и если бы у мистера Грешема был младший брат, то, возможно…

– Полагаю, в точности похожий на меня, – вставил Фрэнк.

– О да! Не хочу даже думать об отличиях.

– Такой же красноречивый, как ты, Фрэнк, – заметила леди Маргаретта.

– И такой же искусный в нарезке мяса, – добавила Пейшенс.

– Благодаря мастерству мясника мисс Бейтсон влюбилась навеки, – сообщила леди Маргаретта.

– Жаль, что совершенство невозможно повторить, – уточнила Пейшенс.

– Видите ли, братьев у меня нет, – парировал Фрэнк, – а потому остается лишь одно: пожертвовать собой.

– Честное слово, мистер Грешем, чрезвычайно вам признательна и невероятно счастлива. – Мисс Ориел остановилась на тропинке и склонилась в изящном реверансе. – Боже мой! Только подумайте, леди Маргаретта: мне выпала честь получить предложение от наследника в тот самый момент, когда он обрел юридическое право заговорить.

– Причем предложение необыкновенно галантное, – подхватила леди Маргаретта, – выражающее готовность отказаться от любых соображений насчет собственной или вашей выгоды.

– Да, – согласилась Пейшенс. – Вот что я особенно ценю. Если бы мистер Грешем меня любил, то никакой заслуги с его стороны не было бы, но жертва, знаете ли…

– Поверь, Фрэнк, молодые леди без ума от подобных жертв. Честное слово, я и понятия не имела, что ты умеешь столь великолепно выражать свои мысли.

– Видите ли, – смутился Фрэнк, – не надо было говорить о жертве; случайно сорвалось с языка. Я имел в виду, что…

– Ах, господи! – воскликнула Пейшенс. – Кажется, нас ждет торжественное заявление. Леди Маргаретта, у вас найдется ароматическая соль? И где скамейка? Вдруг я упаду в обморок?

– Вовсе я не собираюсь делать каких-либо заявлений, – окончательно растерялся Фрэнк.

– Неужели? Ах, леди Маргаретта, обращаюсь к вам: разве вам не показалось, что джентльмен произнес нечто особенное?

– Несомненно! – подтвердила та.

– Итак, мистер Грешем, в итоге я услышала, что ваши слова ничего не значат. – Пейшенс поднесла к глазам платок.

– Должен признаться, вы отлично умеете издеваться над такими простаками, как я.

– Издеваться? Ничуть! А вот вы отлично умеете обманывать таких бедных девушек, как я. Не забывайте, что у меня есть свидетельница. Леди Маргаретта все слышала. Как жаль, что мой брат священник. Уверена, что вы на это рассчитывали, иначе не обошлись бы с беззащитной девушкой так жестоко.

Эти слова прозвучали в тот самый момент, когда к ним подошел брат. Точнее, подошел он к леди Маргаретте Де Курси, и путь продолжили ее светлость и мистер Ориел вдвоем. Леди Маргаретта успела устать от роли третьей лишней в сцене флирта мисс Ориел с ее кузеном, тем более что привыкла всегда исполнять главную роль, поэтому без сожаления составила компанию мистеру Ориелу. Надо признать, что мистер Ориел не был обычным, заурядным пастором, а обладал качествами, делавшими его вполне достойным общества дочери графа. А поскольку все знали, что святой отец не собирается жениться, в силу благородной профессии придерживаясь весьма возвышенных идей, леди Маргаретта, разумеется, имела еще меньше возражений против прогулки наедине.

Но как только она удалилась, насмешки мисс Ориел мгновенно прекратились. Очень забавно дурачить молодого человека, только что достигшего совершеннолетия, в присутствии третьих лиц, но оставшись с ним наедине, делать это опасно.

– Не знаю положения более завидного, чем ваше, мистер Грешем, – заметила девушка сдержанно и серьезно. – Должно быть, сейчас вы очень счастливы.

– Счастлив, выслушивая ваши насмешки, мисс Ориел, за попытки казаться взрослым, когда вам угодно видеть во мне мальчишку? Обычно я не реагирую на разного рода посягательства на собственное достоинство, но не могу сказать, что нападки с вашей стороны делают меня счастливым.

Мнения молодых людей явно не совпадали, и, оставшись с Фрэнком наедине, Пейшенс решила, что пора прекратить флирт, зато он сам подумал, что пришло время начать игру, поэтому и выглядел, и говорил манерно, откровенно копируя Орландо.

– Ах, мистер Грешем! Таким близким друзьям, как мы с вами, ведь позволительно подшучивать друг над другом, не правда ли?

– Можете делать все, что душе угодно, мисс Ориел: для красивых женщин запретов не существует. Но не забывайте, что сказал паук мухе: «То, что для тебя игра, меня может погубить».

Каждый, кто взглянул бы в лицо Фрэнка, когда он произносил эти слова, непременно поверил бы, что сердце героя переполнено любовью к мисс Ориел. Ах, мастер Фрэнк, мастер Фрэнк! Если вы столь дерзки в юные годы, что же будет в пору зрелости?

В то время как Фрэнк Грешем таким образом преступал границы дозволенного и вел себя как обладатель привилегии влюбляться в хорошенькое личико подобно пахарю или другому простому смертному, интересы его ни на миг не выпадали из поля зрения святых покровителей, готовых осыпать голову подопечного всевозможными временными благословениями.

А в саду Грешемсбери в те же минуты шел разговор, не допускавший ничего легкого, а уж тем более фривольного. Графиня, леди Арабелла и мисс Грешем обсуждали насущные вопросы жизни в поместье, и к ним только что присоединилась леди Амелия – самая мудрая, серьезная, рассудительная и гордая из многочисленных Де Курси, живших на свете во все времена. Весомость ее безупречного благородства порой оказывалась чрезмерной даже для графини, а преданность традициям заставляла думать, что леди откажется даже от места в раю, если ей не пообещают, что оно находится в райской палате лордов.

Сначала темой обсуждения стала предстоящая свадьба Августы. Не так давно мистера Моффата пригласили в замок Курси, и туда же привезли мисс Грешем с твердым намерением поженить молодую пару. Леди Де Курси недвусмысленно дала понять золовке и племяннице, что мистеру Моффату, хоть он и прекрасная партия для девушки из Грешемсбери, не дозволяется даже взглянуть ни на одну из дочерей графа. «Не то чтобы он нам не нравился, Августа, но высокое положение имеет свои ограничения».

Поскольку сама леди Амелия неумолимо приближалась к сорокалетию, можно предположить, что касательно нее ограничения эти оказались весьма серьезными.

Августа не сочла нужным возражать кузине. Как бы ни рассуждали Де Курси, замуж выходила она, а в состоятельности джентльмена, чье имя предстояло носить, сомневаться не приходилось. Предложение было сделано не ей самой лично, а через тетушку, и согласие передано так же. Если бы Августе вздумалось восстановить в памяти, что ее связывает с мистером Моффатом, то ничего, кроме светской беседы партнеров по танцу в бальном зале, ей бы не припомнилось. И все же теперь ей предстояло стать миссис Моффат. Мистер Грешем знал о будущем зяте лишь то, что во время их первой – и единственной – встречи молодой человек проявил исключительную жесткость в финансовых вопросах. Поначалу он хотел получить с невестой приданое в десять тысяч фунтов, потом согласился на шесть, и с этой суммой бедному сквайру пришлось смириться.

Пару лет мистер Моффат заседал в парламенте в качестве представителя графства Западный Барсетшир, всецело опираясь на поддержку семейства Де Курси. Разумеется, он принадлежал к партии вигов. Таким образом, Барчестер не только отвернулся от света прежних дней и выдвинул в парламент одного из вигов, но и, больше того, на предстоящие выборы планировал выдвинуть радикала, то есть кандидата, поддерживавшего голосование и всякого рода экономию, – того, кто сумел бы воплотить в жизнь политику Барчестера во всей ее резкой, грубой, тлетворной пагубности.

Кандидатом этим был некто Роджер Скатчерд – крупный железнодорожный подрядчик, уроженец Барчестера, купивший землю в окрестностях города и получивший популярность в графстве за яростную демократическую оппозицию аристократии. Согласно его политической догме, консерваторов следует подвергать критике и высмеивать, а вигов считать мошенниками и презирать.

Сейчас мистер Моффат намеревался посетить замок Курси по делам выборов, а мисс Грешем следовало вернуться туда вместе с тетушкой, чтобы с ним встретиться. Графиня очень хотела, чтобы Фрэнк составил им компанию. Ее грандиозная доктрина относительно женитьбы на деньгах была высказана с должной авторитарностью и встречена без возражений. Теперь леди Де Курси совершила следующий шаг, заявив, что терять время недопустимо: племянник обязан жениться как можно скорее, промедление крайне опасно. Грешемы – разумеется, она имела в виду только мужскую часть семьи – всегда отличались мягкостью, граничащей с глупостью, так что всякое может случиться, тем более что в Грешемсбери постоянно торчит несносная, вульгарная мисс Торн.

Леди Арабелла не смогла стерпеть откровенно враждебного выпада и горячо возразила, что, слава богу, не существует оснований для предположения относительно способности Фрэнка столь легкомысленно опозорить семью.

– Может быть, пока и не существует, – не согласилась с ней графиня, – но когда молодые люди столь разного положения подолгу находятся рядом, трудно представить, какая опасность их может подстерегать. Всем известно, что старый мистер Бейтсон сбежал с гувернанткой, а молодой мистер Эвербири из Тонтона недавно женился на поварихе.

– Но, тетушка, мистер Эвербири постоянно пьян, – возразила Августа, считая необходимым заступиться за брата.

– Ну и что, дорогая? Подобные казусы случаются и всякий раз приводят в ужас.

– Позор! – воскликнула леди Амелия. – Такие люди портят кровь страны и готовят почву для революций.

Конечно, заявление прозвучало высокопарно, но, к сожалению, Августа не могла избавиться от ощущения, что, возможно, в глазах кузины и сама она портит кровь своих будущих детей, поскольку выходит замуж за сына портного. Одно утешало: почву для революции она, слава богу, не готовила.

– Знаешь, Арабелла, не берусь утверждать ничего заранее, но на следующей неделе к нам приедет мисс Данстейбл. Ее папенька в прошлом году скончался и оставил двести тысяч фунтов.

– Да, деньги огромные, – вздохнула леди Арабелла.

– С таким наследством можно покрыть все долги, – добавила графиня.

– Кажется, основатель капитала сделал состояние на какой-то мази, тетушка? – уточнила Августа.

– Вроде того, дорогая. Но деньги сомнений не вызывают.

– Сколько лет этой мисс Данстейбл, Розина? – спросила матушка, встревожившись.

– Полагаю, около тридцати, но не думаю, что это так уж важно.

– Тридцать, – огорченно повторила леди Арабелла. – А какова она внешне? По-моему, Фрэнка интересуют хорошенькие девушки помоложе.

– Но право, тетушка, – вступила в разговор леди Амелия, – теперь, когда достиг возраста мужского благоразумия, кузен наверняка учтет обязательства перед семьей. Мистер Грешем из Грешемсбери должен поддерживать достойный уровень обеспеченности.

Дочь графа и графини Де Курси произнесла последнюю фразу тоном, которым приходской пастор предупредил бы молодого фермерского сына об опасности дружбы с простым парнем.

Наконец было решено, что графиня лично пригласит Фрэнка в замок Курси, а заполучив наследника в собственное распоряжение, сделает все возможное, чтобы воспрепятствовать его возвращению в Кембридж и оказать содействие браку с неведомой мисс Данстейбл.

– Одно время мы прочили мисс Данстейбл Порлоку, – наивно призналась графиня, – но, когда узнали о величине ее состояния, идея утратила привлекательность.

Таким образом, отсюда следовало, что благородная кровь Де Курси могла быть подвергнута осквернению только на самых выгодных условиях.

Августе поручили немедленно разыскать брата и прислать в малую гостиную для беседы с графиней. Здесь она планировала выпить чаю отдельно от простолюдинов и здесь же собиралась без помех преподать племяннику важный урок.

Августа нашла брата, причем обнаружила его в наихудшей из всех возможных компаний – по крайней мере, так бы решили суровые судьи из замка Курси. Старый мистер Бейтсон со своей гувернанткой, мистер Эвербири с испорченной поварихой кровью, готовая для революций почва – все эти жуткие образы возникли в сознании сестры, едва она увидела брата в обществе Мэри Торн, причем в чрезмерной близости.

Совершенно непонятно, как Фрэнку удалось так быстро расстаться со старой любовью и тут же встретиться с новой, а точнее – расстаться с новой и вернуться к старой. Если бы леди Арабелла действительно разбиралась в сердечных делах сына и представляла, насколько тот близок к безнравственности старого мистера Бейтса и глупости мистера Эвербири, то наверняка поспешила бы отправить мальчика в замок Курси, к мисс Данстейбл. За несколько дней до начала нашей истории молодой Фрэнк в здравом уме и твердой памяти – во всяком случае, в том, что считал таковыми, – поклялся, что любит Мэри Торн так страстно, что глубину его чувства описать словами невозможно. Любовь никогда не умрет, не потускнеет, не ослабнет, выдержит все испытания, преодолеет все препятствия и даже равнодушие избранницы. Он хочет, может, должен и готов жениться на мисс Торн, а если она скажет, что не любит его, тогда…

– О, Мэри! Любишь ли ты меня? Неужели не любишь? Но ведь полюбишь? Скажи, что полюбишь! Ах, Мэри, дражайшая Мэри! Да? Нет? Да или нет? Ответь же, ты имеешь полное право дать мне честный ответ.

Столь красноречиво наследник Грешемсбери, в ту пору еще не достигший совершеннолетия, пытался добиться взаимности племянницы сельского доктора, а уже спустя три дня был готов флиртовать с мисс Ориел.

Если человек так легкомысленно ведет себя в юности, что же будет в зрелые годы?

И какой же ответ дала Мэри Торн, услышав страстные признания в любви? Они с Фрэнком были почти ровесниками, но, как говорят, женщины растут на солнечной стороне. Если Фрэнк все еще так и был мальчишкой, то Мэри успела стать почти девушкой. Ему было позволено, не подвергаясь суровым упрекам, воплотить душу и сердце в пламенном признании в наваждении, которое считал истинной любовью, а вот Мэри следовало держаться скромнее и благоразумнее. Она должна отдавать себе отчет в различии положений, с осторожностью относиться как к своим чувствам, так и к чувствам поклонника.

И все же Мэри Торн не могла отказать Фрэнку Грешему резко и бесповоротно. Очень редко, когда юноша – конечно, если он не навеселе – позволяет себе предосудительную фамильярность с малознакомой девушкой, но если к моменту признания знакомство успело стать близким, то более вольные отношения возникают естественным образом. В детстве и отрочестве, во время каникул Фрэнка, они с Мэри так много времени проводили вместе, так тесно общались, что он не ведал с ней того глубинного страха, который так часто лишает молодого человека дара речи. Она же, в свою очередь, до такой степени привыкла к добродушию, юмору и веселью приятеля, настолько искренне полюбила и его самого, и его чудачества, что с трудом смогла бы четко определить, когда его к ней отношение переросло в иное чувство.

Беатрис лишь подлила масла в огонь. Обладая живым нравом, болезненно не совпадавшим с ледяным высокомерием благородных родственников, она нередко подшучивала над отношениями Мэри и Фрэнка. Да, она их дразнила, хотя инстинктивно сдерживалась в присутствии матушки и сестры, чем невольно превратила их троих – себя, брата и подругу – в заговорщиков, как будто речь действительно шла о чем-то серьезном. Конечно, наивная Беатрис вовсе ни о чем таком не думала. Она просто была не очень умной, легкомысленной и совершенно непохожей на своих родственниц из семьи Де Курси. Да, поведение девушки резко отличалось от поведения молодых леди из замка Курси, но все же и ей было присуще благоговение перед голубой кровью. Более того: к чувствам Де Курси добавились чувства Грешемов. Леди Амелия больше всего на свете боялась испортить родословную, но при этом считала, что золото всегда остается золотом. А вот Беатрис стыдилась предстоящего брака сестры и в душе не раз повторяла, что даже самые веские практические соображения не заставили бы ее выйти замуж за мистера Моффата.

Она поделилась мыслями с Мэри, и та согласилась, потому что тоже гордилась наличием благородных кровей, пусть и по линии дядюшки, и подруги с горячей девичьей откровенностью принялись обсуждать великие достоинства семейных традиций и чести. Беатрис говорила в полном неведении относительно обстоятельств рождения Мэри, а бедная Мэри рассуждала в равном неведении, но не без грозного подозрения, что какой-нибудь печальный день принесет пугающую правду.

В одном Мэри не сомневалась: ни богатство, ни мирское превосходство не могли поставить кого-то выше ее. Если бы она родилась благородной леди, то смогла бы выйти замуж за любого джентльмена, и если бы самый богатый человек Европы положил к ее ногам все свое состояние, при желании она была бы готова дать взамен еще больше, но никакие драгоценности не заставили бы ослабить оборону сердца, нарушить защиту души, утратить присутствие духа хотя бы на долю секунды.

О, если бы она родилась благородной леди! Возникли странные вопросы: что делает благородным мужчину? Что делает благородной женщину? В чем заключается внутренняя сущность, духовная квинтэссенция той привилегии в обществе, которую мужчины называют положением, которая заставляет тысячи и сотни тысяч людей склонять головы перед немногими избранными? Что дает, может дать или должно дать эту привилегию?

Мэри нашла ответ на вопрос: только абсолютное, осознанное внутреннее достоинство способно принести привилегию ее обладателю, позволить ему оставаться самим собой. Дух демократизма владел ее душой. Помимо единственно верного способа привилегия могла достаться по наследству, из вторых или двадцать вторых рук, – так проявлялся дух аристократизма. Можно представить, что всем этим сложным понятиям еще в детстве научил Мэри дядюшка, и теперь она всеми силами старалась передать их любимой подруге Беатрис.

Заявив, что Мэри имеет право дать ответ, Фрэнк подразумевал, что сам он имеет право его получить. Мэри признала за ним это право и начала:

– Мистер Грешем…

– О, Мэри! Что еще за «мистер Грешем»!

– Да, мистер Грешем: отныне будет только так, и, более того, только «мисс Торн».

– Но, Мэри, я не вынесу лицемерной отстраненности!

– Нет, я, конечно, не умру, если станем обращаться друг к другу по-прежнему, меня просто выдворят из Грешемсбери.

– Ты имеешь в виду мою матушку?

– Честно говоря, нет, вовсе не ее светлость, – возразила Мэри и взглянула на него так, что Фрэнк поежился. – Речь о вас. Я нисколько не боюсь хозяйки дома, а вот вас боюсь.

– Боишься меня, Мэри? – Фрэнк отказывался что-либо понимать.

– «Мисс Торн». Умоляю, запомните. Только «мисс Торн» и никак иначе. Не выгоняйте меня из Грешемсбери, не разлучайте с Беатрис. Только в вашей власти закрыть передо мной двери этого дома, и больше ни в чьей. Противостоять вашей матушке я смогу – чувствую, что смогу, – но не смогу противостоять вам, если будете относиться ко мне иначе, чем… чем…

– Иначе, чем к кому? Хочу относиться к вам как к девушке, которую раз и навсегда выбрал себе в жены.

– Жаль, что вы так рано сочли необходимым сделать окончательный выбор. Поверьте, мистер Грешем, сейчас недопустимо шутить на столь болезненную тему. Уверена, что вы не станете обижать меня преднамеренно, но если снова заговорите со мной или обо мне на столь неуместную тему, то глубоко раните. Мне придется ради самозащиты покинуть Грешемсбери. Надеюсь, вы не столь жестоки, чтобы вынудить меня это сделать.

На этом разговор закончился. Фрэнк, конечно, поднялся к себе, чтобы проверить, готовы ли к действию новые карманные пистолеты – вычищены ли, заряжены ли и снабжены ли надежными предохранителями. Инспекция потребовалась на тот случай, если ближайшие дни докажут невыносимость дальнейшего существования.

Дней не понадобилось: Грешему-младшему хватило и нескольких часов, чтобы благополучно пережить последующий период (вне всякого сомнения, чтобы не разочаровать гостей отца).

Глава 7

Сад доктора Торна

Благодаря необыкновенной сдержанности Мэри удалось охладить пыл поклонника. Теперь предстояла задача более сложная: успокоиться самой. Как правило, молодые леди в той же степени подвластны бурным чувствам, что и молодые джентльмены. Фрэнк Грешем был красив, обходителен, умен, добр и благороден, а как сын мистера Грешема из Грешемсбери, еще и настоящий джентльмен, так что Мэри выросла с любовью в сердце и восхищением в глазах. Если бы, не приведи господь, с Фрэнком что-нибудь приключилось, она бы горько плакала, как о брате, поэтому не следует даже предполагать, что, когда младший мистер Грешем признался в любви, она выслушала это с полным равнодушием.

Возможно, признание прозвучало не столь безупречно, как бы того хотелось: ребячество Фрэнка не позволило Мэри принять его слова всерьез и задуматься над их смыслом. Его бессвязные восклицания: «Да? Нет? Да или нет?» – не похожи на поэтические излияния вдохновленного любовью поклонника. И все же сбивчивый монолог не был лишен искренности, а потому не звучал отталкивающе, и гнев Мэри – гнев? Нет, скорее вулкан чувств – вряд ли стал результатом неудачно выбранного стиля изложения.

Мы склонны полагать, что сердечные дела далеко не всегда обсуждаются простыми смертными в той поэтично-страстной фразеологии, которая считается уместной для описания любовных сцен. Автор не может убедительно передать то, чего никогда не видел и не слышал, но конкретные слова и действия во время одной такой сцены сохранились в его памяти. Эти двое были ни в коем случае не плебейского происхождения и не ниже общепринятого стандарта благородного рождения и воспитания. Красивые молодые люди жили среди образованных, далеко не глупых родственников, были вежливы и обходительны, так что жизненно важный разговор прошел в соответствующем ключе. Страстная сцена разыгралась осенью на морском берегу, во время про-гулки.

– Итак, мисс, суть дела заключается вот в чем: я здесь, и вы вольны принять меня или отвергнуть, – заявил джентльмен.

– Конечно, я знаю, что все это глупости, – царапая зонтиком канавку в песке, чтобы соленая вода могла стечь из одной ямки в другую, ответила леди.

– Глупости? Ради всего святого, это вовсе не глупости! Право, Джейн, вот он я. Во всяком случае, вы можете что-нибудь сказать, – возразил джентльмен.

– Да, пожалуй, могу.

– Итак, что же? Принимаете меня или отвергаете?

– Ну, не могу сказать наверняка, что намерена вам отказать, – очень медленно, едва слышно, в то же самое время расширяя границы инженерных работ, ответила леди.

Таким образом, все решилось: решилось в высшей степени прилично и к всеобщему удовлетворению. Впоследствии и леди, и джентльмен подумали – если вообще дали себе труд подумать, – что важнейший и счастливейший миг жизни был овеян поэзией, призванной освящать минуты высшего счастья.

Должным образом усмирив Фрэнка, чье предложение любви в данный период жизни звучало абсурдно, Мэри сочла необходимым усмирить и себя тоже. Разве существует на земле счастье более полное, чем обладание любовью великолепного мужчины, если бы обладание принадлежало ей по праву? Разве живет на свете кто-то более достойный обожания, чем тот, кто непременно вырастет из этого мальчика? И разве она не любит его уже сейчас, не дожидаясь неведомых перемен? Разве не чувствует, что и в нем, и в ней самой присутствует нечто такое, что способно связать две жизни в одну? До чего же было бы чудесно стать сестрой милой Беатрис, дочерью доброго сквайра и неотъемлемой частью Грешемсбери!

Такие мысли порой приходили в голову мисс Торн, и, хоть не могла запретить им вольно парить, Мэри ни на секунду не подумала принять предложение Фрэнка всерьез: он до сих пор оставался мальчиком. Прежде чем обустроиться на постоянном месте, ему предстояло повидать мир, а прежде чем жениться, набраться опыта и не раз изменить мнение о женщинах. Более того, пусть она и прохладно относилась к леди Арабелле, но чувствовала, что должна быть благодарна хозяйке дома если не за доброту, то хотя бы за терпение, и не сомневалась, что поступит дурно – общество сочтет поступок дурным, – если попытается воспользоваться признанием в собственных интересах.

Ничуть не сомневаясь, Мэри даже на мгновение не сочла возможным стать миссис Грешем только потому, что Фрэнк предложил руку и сердце, и все же не могла не думать о том, что произошло, – думать, возможно, намного больше, чем сам Фрэнк.

Пару дней спустя, вечером накануне дня рождения Фрэнка, прогуливаясь с дядюшкой по саду, Мэри решила спросить, какой предмет изучения следовало бы выбрать, если бы происхождение позволило стать женой кого-то вроде Фрэнка Грешема. Летними вечерами, когда доктор Торн оставался дома, они любили выйти вдвоем в сад. Случалось это нечасто, поскольку рабочее время доктора значительно превышало общепринятые среди профессионалов часы между завтраком и обедом, но те минуты, которые они проводили вместе, доктор считал, возможно, самыми счастливыми в жизни.

– Дядюшка, что ты думаешь о предстоящем замужестве мисс Грешем? – после недолгого молчания спросила Мэри.

– Видишь ли, Минни, – так ласково называл доктор свою любимицу, – не могу сказать, что много об этом думаю. Впрочем, как и все остальные.

– Но она-то должна думать, да и жених тоже.

– Вовсе не уверен. Многие так и не вступили бы в брак, если бы дали себе труд всерьез задуматься.

– Наверное, поэтому ты до сих пор не женат?

– Возможно. Или не думал об этом вообще. И то и другое одинаково плохо.

Пока что Мэри не удалось даже на дюйм приблизиться к намеченной цели, поэтому пришлось отступить, а затем начать заново.

– А вот я об этом часто думаю, дядя.

– Очень хорошо, этим ты освобождаешь от необходимости думать меня и, возможно, саму мисс Грешем. Если сумеешь обдумать все основательно, то славно поработаешь за всех.

– Насколько я знаю, мистер Моффат не может похвастаться знатностью происхождения.

– Это обстоятельство он исправит, как только женится.

– Дядюшка, ты гусь, причем гусь очень хитрый.

– А ты, племянница, гусыня, к тому же очень глупая. Какое дело нам с тобой до мистера Моффата, который обладает достоинством куда более значимым, чем родословная: он исключительно богат.

– Да, – согласилась Мэри, – знаю, что богат, но ведь не все можно купить.

– Купить можно все, что угодно: вопрос в цене, – возразил доктор и решительным и авторитетным тоном, словно закрывая тему, добавил: – не хочу сказать, что мистер Моффат покупает мисс Грешем, не сомневаюсь, они прекрасная пара.

Однако племянница твердо решила, что не позволит ему увернуться от разговора, и продолжила:

– Ну же, дядюшка, ты и сам знаешь, что претендуешь на житейскую мудрость, которую на самом деле мудростью вовсе не считаешь.

– Неужели?

– Не притворяйся. А что касается бестактности обсуждения замужества мисс Грешем…

– Я не говорил, что обсуждать бестактно.

– Нет, говорил. Именно такие поступки и надо обсуждать. Разве можно составить собственное мнение, если не наблюдать за происходящим вокруг?

– Ну вот, меня уже отчитывают, – вздохнул доктор Торн.

– Милый дядюшка, это не шутки.

– Если серьезно, то очень надеюсь, что в качестве миссис Моффат мисс Грешем будет счастлива.

– Конечно, а что еще остается? Надеюсь и я изо всех сил, хоть и не вижу оснований.

– Для надежды не нужны основания.

– Что ж, тогда продолжу надеяться. Но, дядя…

– Да, милая?

– Хочу услышать твое настоящее, серьезное мнение. Вот будь ты девушкой…

– Абсолютно не способен представить себя в таком образе.

– Хорошо. Ладно. Допустим тогда, что ты собрался жениться…

– Это вообще из области нереального.

– Но, дядя, как же мне быть? Я – девушка, и не исключено, что когда-нибудь надумаю выйти замуж.

– Ну да, это, несомненно, достаточно правдоподобно.

– А потому, когда подруга намерена сделать столь ответственный шаг, я не могу не представить себя на ее месте. Будь я мисс Грешем, мой поступок был бы правильным?

– Но, Минни, ты же не мисс Грешем.

– Да, я понимаю, что занимаю иное положение на социальной лестнице. Полагаю, мне можно выходить замуж за кого угодно, не опасаясь уронить собственное достоинство.

Сказанное прозвучало почти грубо, хотя Мэри вовсе не собиралась вложить в слова тот смысл, который они приобрели. Ей не удалось привести дядюшку к желанному пункту назначения заранее выбранной дорогой, а в поисках другого пути она неожиданно увязла в болоте.

– Я буду глубоко огорчен, если окажется, что моя племянница действительно так думает, – заметил доктор. – Но, Мэри, признаюсь честно: не понимаю, к чему ты клонишь. По-моему, сейчас твои рассуждения не особенно логичны и мысли свои ты выражаешь не настолько ясно, как обычно.

– Готова все объяснить, дядюшка.

Вместо того чтобы посмотреть ему в лицо, Мэри опустила глаза и принялась изучать траву.

– Ну же, Минни, в чем дело? – Доктор крепко сжал обе ее ладони.

– Считаю, что мисс Грешем не должна выходить замуж за мистера Моффата. Дело в том, что он низкого происхождения. Когда имеешь собственное мнение на сей счет, неизбежно применяешь его к окружающим. Так вот, подумав об Августе, потом я, естественно, задумалась о себе. На месте мисс Грешем я не вышла бы за мистера Моффата, будь он даже осыпан золотом с головы до ног. Какое место в обществе занимает мисс Грешем, я знаю, но хотела бы узнать, какое место отведено мне.

Когда Мэри заговорила, они стояли, но, когда замолчала, доктор продолжил путь, и племянница последовала его примеру. Он шел медленно, молча, давая возможность ей высказаться.

– Девушка незнатного рода должна выходить замуж за того, кто занимает более высокое положение в обществе, чтобы не унижать его.

– Ничего подобного, – поспешил возразить доктор. – Логика страдает. Мужчина поднимает женщину до собственного уровня, в то время как женщина обязана принять положение супруга.

Они некоторое время шли молча, но Мэри твердо решила добраться до цели, поэтому перестала бродить вокруг да около, а прямо спросила:

– Ведь Торны – семья не хуже Грешемов, верно?

– С точки зрения объективной генеалогии, дорогая, так и есть, но сейчас Грешемы занимают в графстве значительно более высокое положение, чем Торны.

– Но обе семьи принадлежат к одному классу, ведь так?

– Да, конечно. Уилфред Торн из Уллаторна и наш друг сквайр стоят на одной ступеньке лестницы тщеславия.

– Значит, и мы с Августой Грешем также принадлежим к одному классу?

– Право, Минни, вряд ли тебе удастся заставить меня, сельского доктора, похвастаться равенством со сквайром.

– Ты увиливаешь от ответа. Наверняка понимаешь, что я имею в виду. Имею ли я право называть Торнов из Уллаторна родственниками?

– Мэри, Мэри, Мэри! – воскликнул доктор после минутного молчания. – Будь добра, избавь меня от таких сложных разговоров!

– Не могу тебе этого обещать.

– Лучше бы ты все-таки смогла!

– Все, дядюшка, ты дал ответ: больше не стану терзать тебя расспросами. Дорогой, милый, любимый! Теперь мне нужно любить тебя еще больше, и стала бы любить, если бы это было возможно. Кем бы я была без тебя? Что бы делала на свете?

Девушка бросилась доктору на грудь, обхватила руками за шею и принялась целовать в лоб, щеки, губы.

В тот вечер больше они эту тему не затрагивали. Мэри не задавала вопросов, а доктор не спешил делиться познаниями. Если бы осмелилась, девушка спросила бы о своей матери, но из страха услышать что-нибудь ужасное не спросила. О том, что ее отец – брат доктора, Мэри уже знала. Как ни мало доводилось ей слышать о родственниках, как ни редко доктор заговаривал в ее присутствии на опасную тему, девушка твердо запомнила, что она – дочь Генри Торна, младшего сына старого пребендария, об этом узнала случайно, но никто и никогда и словом не обмолвился о матери, даже доктор. Вспоминая юность, говорил он только о брате, их родителях. Мэри не обрадовало известие, что она не считается родственницей Торнов из Уллаторна, во всяком случае, с общепринятой точки зрения, да и любимого дядюшку может считать таковым только с его особого милостивого позволения.

Вернувшись с прогулки, Мэри захотела побыть одна и поднялась в гостиную, чтобы предаться размышлениям, но вскоре пришел мистер Торн. Не присев и даже не сняв шляпу, он сразу подошел к ней:

– Мэри, после нашей с тобой беседы было бы несправедливо и даже жестоко не сообщить тебе еще кое-что. Твоя матушка претерпела несчастье во многом, но не во всем. Знаешь, мир, часто крайне суровый в подобных ситуациях, не осудил ее за позор. Говорю это, дитя мое, для того, чтобы ты могла уважать ее память.

Доктор не дал ей времени произнести хотя бы слово и тут же удалился.

Его поступок был актом сострадания. Он чувствовал, как тяжело Мэри, как краснеет она за мать, ведь ей стыдно не только о ней говорить, но даже думать. И вот, чтобы смягчить мучительную неопределенность и отдать должное памяти женщины, с которой брат обошелся дурно, доктор Торн заставил себя довести разговор до логического конца.

Потом он долго расхаживал по саду в одиночестве, обдумывая, всегда ли поступал мудро и правильно по отношению к племяннице. Когда девочка оказалась на его попечении, доктор твердо решил, что о матери ей ничего не должно быть известно. Он с радостью готов был посвятить себя осиротевшей дочке брата – последнему ростку из отцовского дома, но ни в коем случае не хотел вступать в родственную связь со Скатчердами. Он считал себя истинным джентльменом и мысленно гордился этим статусом. Если племянница будет жить в его доме, то непременно вырастет настоящей леди. Он не собирался лгать и выдавать девочку за ту, кем она не была, не собирался и петь ей дифирамбы. Несомненно, ее будут обсуждать. Пусть обсуждают, но только не с ним. Доктор Торн знал, что сможет заставить замолчать любого. Он постарается устроить ее в жизни как можно лучше. Пока он жив, у нее все будет хорошо.

Так решил доктор, но, как это часто случается, обстоятельства внесли свои коррективы в его планы. На протяжении десяти-двенадцати лет никто не слышал о Мэри Торн. Память о Генри Торне и его трагической смерти угасла, а вместе с ней и интерес к ребенку, чье рождение связывали с трагедией. И вот, спустя двенадцать лет, доктор Торн во всеуслышание объявил, что к нему приезжает племянница – дочка давно умершего брата – и отныне будет жить в его доме. Как он и предполагал, никто не заговаривал с ним на эту тему, но слухи, разумеется, ходили. Трудно сказать, всплыла ли правда, но скорее всего, нет. Во всяком случае, один человек точно ни о чем не догадывался. Ни разу кровный родственник племянницы не побеспокоил доктора Торна расспросами. Ему и в голову не пришло, что Мэри Скатчерд могла оставить ребенка в Англии. И этим человеком был Роджер Скатчерд, ее родной брат.

Одному-единственному другу, только одному преданному человеку доктор поведал всю правду о своей девочке – сквайру Грешему, пояснив, что этот ребенок не имеет права общаться с детьми Грешемсбери. Доктор также добавил, что подробности рождения Мэри следует сохранить в тайне.

Сквайр позаботился, чтобы никто ничего не узнал и все относились к Мэри Торн, игравшей и учившейся вместе с его детьми, так, будто она ничем от них не отличалась. На самом же деле сквайр любил Мэри даже больше других детей, а после случая с мадемуазель Ларон заявил, что готов немедленно посадить ее на скамью мировых судей, чем вызвал острое недовольство леди Арабеллы.

Жизнь продолжалась, не требуя сложных размышлений, до тех пор, пока сегодня, в двадцать один год, племянница не спросила прямо о своем положении в обществе и о том, из какого сословия должен быть ее муж, если она надумает вступить в брак.

И вот сейчас доктор Торн медленно шел по саду, пытаясь понять, не ошибся ли в чрезмерной заботе о своей Мэри. Что, если, пытаясь вырастить леди, он создал ей тепличные условия и лишил девочку всех законных прав? Что, если в результате она не сможет органично вписаться ни в одно сословие? Насколько правильным было его решение жить вдвоем? Не обладая даром копить и преумножать деньги, доктор Торн по-прежнему оставался далеко не богатым. Да, он смог обеспечить племяннице комфортный быт и, несмотря на конкуренцию со стороны коллег – докторов Филгрейва, Сенчери, Рирчайлда и прочих, – зарабатывал вполне достаточно для удовлетворения скромных потребностей, но у него не было, как у других, более практичных глав семейств, счетов в банке под три процента, на которые Мэри могла бы жить после его смерти. Правда, не так давно он застраховал свою жизнь на восемьсот фунтов – только эта скромная сумма обеспечивала будущее племянницы. С данной точки зрения насколько разумно решение сохранить тайну о столь же близких родственниках со стороны матери, как сам он – родственник со стороны отца? А ведь на том берегу, где когда-то процветала абсолютная бедность, теперь царствовало абсолютное богатство.

Его решение взять девочку себе разве не избавило ее от самых тяжелых условий жизни: унижений работного дома, презрительных насмешек законнорожденных обитателей приюта? Разве не стала Мэри его любимицей, не принесла сердечное утешение, счастье и гордость? Так должен ли он раскрыть ее существование другим, чтобы девочка получила возможность разделить богатство, а вместе с ним грубые манеры и развязное общество неведомых ныне родственников? Он, никогда не поклонявшийся богатству ради самого себя, презиравший золотого идола и всегда учивший презрению Мэри, должен ли он при первом же возникшем искушении признать несостоятельность своей жизненной позиции?

И все же кто захочет жениться на бесприданнице неведомого происхождения, если она не только принесет в семью свою бедность, но и передаст детям дурную кровь? Для него самого – доктора Торна, уже создавшего карьеру, обладавшего собственным именем и прочным положением в обществе, – не составляло труда придерживаться взглядов, противоречивших мировой практике, но имел ли он право распространять их на племянницу? Захочет ли кто-то жениться на такой девушке? С одной стороны, воспитание и образование мешало Мэри найти избранника среди равных по рождению, а с другой – доктор в этом не сомневался, – она никогда не ответит на чувства мужчины, не поставив его в известность о том, что точно знала или хотя бы предполагала о своем происхождении.

Не был ли сегодняшний вопрос продиктован возникшей сердечной склонностью? Не родилось ли в душе беспокойство, ставшее причиной необычной настойчивости? Что еще могло заставить Мэри разобраться, к какому сословию себя причислить? Только бы не молодой Фрэнк Грешем стал причиной душевного волнения. Что же в таком случае делать ему, доктору Торну? Неужели остается лишь собрать свои ланцеты, пестики и ступки и отправиться в путь в поисках нового места на земле, своим бегством уступив триумф ученым ретроградам Филгрейву, Сенчери и Рирчайлду? Нет, лучше остаться здесь, в Грешемсбери, пусть даже в ущерб сердцу и гордости своей девочки.

Так тяжело и печально размышлял доктор, медленно шагая по дорожкам сада.

Глава 8

Брачные перспективы

Не следует забывать, что разговор Мэри с молодыми леди Грешем и Де Курси в Грешемсбери произошел дня через два-три после провозглашенного Фрэнком великодушного предложения руки и сердца. Мэри твердо решила относиться к пылкому признанию как к легкомысленной мальчишеской выходке и никому о ней не сообщать, но сердце билось, как птица в клетке, гордость переполняла, и в то же время мисс Торн понимала, что должна склонить голову перед другими, куда более значительными персонами. Не имея собственного имени, девушка неизбежно испытывала суровый, непреклонный антагонизм демократа по отношению к претензиям тех счастливцев, кого судьба наделила ценностями, которых сама она была лишена. Да, в душе жило некое противоречие, и все же больше всего на свете Мэри желала добиться права открыто выражать презрение, с гордостью говорила себе, что творение Господа – будь то мужчина или женщина – внутри нагое существо, наделенное живой душой. Все остальные свойства – не более чем одежда, неважно кем сшитая: простым портным или королевским мастером. Разве ей не дано поступать так же благородно, любить так же верно, поклоняться Богу небесному с той же безупречной верой, а Богу земному – с той же истинной преданностью, словно кровь наполнила жилы, пройдя через десятки поколений безгреховно рожденных предков? Так Мэри говорила себе, ясно сознавая, что, будь она мужчиной – например, достойным наследником Грешемсбери, – ничто не заставило бы ее осквернить родословную своих детей союзом с женщиной низкого происхождения. Она чувствовала, что если бы оказалась на месте Августы Грешем, то никакой мистер Моффат со всем своим богатством никогда бы не добился ее руки, если бы не смог представить отягощенное несомненным благородством генеалогическое древо.

Вот так, пребывая в состоянии войны с собственным сознанием, Мэри Торн вступила на путь борьбы с предрассудками общества – теми предрассудками, которые сама любила всей душой.

Но действительно ли исключительно из-за отсутствия высокопоставленных родственников надо отказываться от прежних привязанностей и симпатий? Следовало ли прекратить с девичьей искренностью подруги открывать сердце навстречу Беатрис Грешем? Неужели не оставалось ничего иного, кроме как расстаться с Пейшенс Ориел и быть изгнанной – точнее, самой себя изгнать – из различных девичьих компаний прихода Грешемсбери?

До сих пор суждения и взгляды Мэри Торн на то или иное событие обладали не меньшим весом, чем мнение Августы Грешем, и выражались столь же открыто и часто, во всяком случае, когда рядом не было молодых леди Де Курси. Неужели отныне обычаю суждено прерваться? Дружеские чувства росли и крепли с раннего детства, а потому никогда не вызывали вопросов. И вот сейчас сама Мэри Торн поставила их под сомнение. Действительно ли предстояло обнаружить, что занимаемое положение фальшиво и должно измениться?

Такие мысли владели сознанием Мэри, когда она решительно отказалась стать подружкой невесты на свадьбе Августы Грешем и когда предложила подставить собственную шею, чтобы Беатрис на нее наступила; когда бесцеремонно выпроводила из комнаты леди Маргаретту и высказала собственное мнение насчет грамматической конструкции слова «humble» – смиренный, униженный, низкий. Такие чувства владели душой в тот момент, когда Фрэнк Грешем придержал для нее дверь столовой, а в ответ она отказалась пожать ему руку.

«Пейшенс Ориел может рассуждать об отце и матери: так пусть она и пожимает ему руку, пусть ведет приятные беседы», – горестно сказала себе Мэри, а вскоре увидела, как Пейшенс действительно беседует с Фрэнком, и молча, с трудом сдерживая слезы, направилась к пожилым гостям.

Но откуда же взялись слезы? Разве гордая Мэри Торн не заявила Фрэнку, что его признания в любви не больше чем глупые мальчишеские выходки? Разве не отвергла наивных притязаний еще тогда, когда верила, что ее кровь так же чиста и хороша, как его? Разве не увидела с первого взгляда, что несвязный детский лепет достоин лишь насмешки и больше ничего? И все же сейчас в глазах стояли слезы, потому что мальчик, которого она только что отчитала, чью руку дружбы отвергла, тотчас перенес заинтересованность и галантность на менее сдержанную и строгую молодую особу!

Прогуливаясь в обществе почтенных гостей, Мэри слышала, что, пока леди Маргаретта оставалась с Фрэнком и Пейшенс, голоса обоих звучали громко и весело, а потом ее чуткое ухо уловило, как, едва леди Маргаретта ушла, голос Фрэнка сразу изменился: стал глубоким, негромким и отвратительно ласковым. Мэри замедлила шаг и постепенно отстала от остальных.

Одной из сторон территория поместья Грешемсбери практически примыкала к деревне. Параллельно длинной деревенской улице тянулась аллея, а в дальнем ее конце, где сад уже заканчивался, возле открывавшейся изнутри калитки под высоким раскидистым тисом стояла скамейка. Отсюда в просвет между домами была видна далекая церковь. В это укромное место и пришла Мэри, чтобы никто не мешал выплакаться, осушить слезы и только после этого вновь явиться миру.

«Никогда я больше не буду здесь счастлива, – сказала она себе. – Никогда. Я не смогу жить среди них, пока не стану им равной». Внезапно в сознании промелькнуло: «Как я ненавижу Пейшенс Ориел!» – и тут же, подобные озарения всегда приходят мгновенно, ей стало ясно, что на самом деле это не так: Пейшенс Ориел – добрая милая девушка, и Мэри была бы рада когда-нибудь увидеть ее хозяйкой дома Грешемов. Она больше не сдерживала чувств. Слезы хлынули горячим потоком, намочив сложенные на коленях руки.

Стремительно вскочив со скамейки, она воскликнула:

– Какая же я дурочка! Пустоголовая, трусливая дурочка!

А через мгновение услышала доносившиеся от калитки голоса дяди и Фрэнка Грешема.

– Да благословит тебя Господь, Фрэнк, – сказал доктор Торн. – Надеюсь, простишь старшего друга за нотацию, поскольку в соответствии с парламентским законом теперь ты взрослый и вполне самостоятельный.

– Конечно, доктор! – заверил его Фрэнк. – От вас я готов принять любые замечания и наставления.

– Но уже не сегодня, – заключил доктор на прощание. – А если увидишь Мэри, передай, что мне пора ехать к пациентке. Пришлю за ней Дженет.

С незапамятных времен Дженет служила в доме доктора горничной.

Мэри не могла шевельнуться, оставшись незамеченной, а потому дождалась, когда щелкнет калитка, и только после этого быстро направилась к выходу по той самой дорожке, по которой пришла сюда, но услышала шаги, а потом голос Фрэнка:

– Мэри!

Он догнал ее и заметил:

– Ну не странно ли? Увидел тебя как раз тогда, когда должен кое-что передать! Но почему ты одна?

Мэри едва не напомнила, чтобы больше не называл ее по имени, но подумала, что сейчас не время. Слезы едва успели просохнуть, и малейшее проявление нежности со стороны Фрэнка, как и любая ее попытка показаться равнодушной, вызовут новый поток. Лучше вообще не показывать виду, что она помнит о недавнем разговоре. Так что, пока они еще в Грешемсбери, пусть называет как хочет, а она постарается встречаться с ним как можно реже.

– Твоему дяде пришлось уехать в Силвербридж к какой-то старушке.

– В Силвербридж! Но ведь он вернется оттуда только утром! Почему эта старушка не могла вызвать доктора Сенчери?

– Наверное, решила, что две старушки не поладят между собой.

Мэри не смогла сдержать улыбку. Ей не нравилось, когда дядюшке приходилось отправляться в дальнюю поездку, да еще в поздний час, но в то же время любой вызов на вражескую территорию добавлял ему популярности.

– Доктор Торн хотел, чтобы за тобой пришла Дженет, но я сказал, что незачем беспокоить старушку: сам провожу тебя домой.

– О нет, мистер Грешем! Право, это ни к чему!

– Не возражайте! Непременно провожу.

– Должно быть вы, хотите окончательно настроить графиню против меня. Да и леди Арабелла страшно рассердится.

– Послушать тебя, так можно подумать, что сама собираешься отправиться в Силвербридж.

– А что, если так и есть?

– Если не я, то непременно увяжется кто-нибудь другой, например Джон или Джордж…

– Ради бога, Фрэнк! Разве можно представить, чтобы кто-нибудь из Де Курси снизошел до этого?

Съязвив по поводу высокомерия Де Курси, Мэри забылась и по-дружески назвала мистера Грешема по имени, но тут же спохватилась, поджала губы и приказала себе впредь следить за языком.

– Может, тогда предпочтешь мне кузена Джорджа?

– Предпочту Дженет: с ней мне не придется чувствовать себя тяжкой обузой.

– Обузой! Мэри, для меня? Побойся бога!

– Да, мистер Грешем, обузой для вас. Мало радости провожать деревенскую девушку до дома по грязной улице – все джентльмены это знают.

– Никакой грязи нет, а если бы была, тебе вообще не позволили бы идти пешком.

– В отличие от джентльменов деревенские девушки не переживают по поводу подобных пустяков.

– Да я, если бы пожелала, мог бы донести тебя до дома на руках! – с воодушевлением воскликнул Фрэнк.

– Ну вот еще! – возмутилась Мэри. – Это уж точно ни к чему – лучше на садовой тачке.

– Конечно, все, что угодно, лишь бы не мои руки.

– Несомненно, когда речь идет о перемещении в пространстве. Если бы мне пришлось играть роль младенца, а вам – няньки, то обоим было бы неловко.

Фрэнк Грешем почему-то смутился. Хотелось сказать возлюбленной что-нибудь нежное и ласковое, но каждое слово она встречала с усмешкой. В ответах Мэри не было холода или презрения, и все же он почему-то чувствовал себя обиженным. Когда всерьез влюблен, равнодушие ранит еще сильнее, чем колкость. Если бы он знал правду, то чувствовал бы себя намного лучше.

И все же мистер Грешем-младший решил не поддаваться ее тону и не терять упорства. Три дня назад, отвергнутый, он признался себе, с глубокой печалью и тяжким стыдом, что потерпел жестокое поражение, но с тех пор уже успел достичь совершеннолетия; научился произносить за столом речи и принимать поздравления; набрался опыта ухаживания, пока флиртовал с Пейшенс Ориел. Как известно, чтобы завоевать прекрасную леди, нужно иметь храброе сердце и обладать немалой долей мужества.

Они уже почти дошли до лужайки, где были слышны голоса гостей, и Фрэнк остановился:

– Мэри, ты несправедлива и недобра ко мне.

– Не сознаю за собой столь тяжких пороков, мистер Грешем, но даже если так, не мстите, проявите милосердие.

– Из всех гостей Грешемсбери вы единственная отказались пожать мне руку, не пожелали радости в день совершеннолетия…

– Желаю радости, и вот моя рука. – Мэри подала не скрытую перчаткой ладонь. – Надеюсь, вы будете следовать этикету.

Фрэнк едва пожал ее пальцы, но не выпустил, хотя, согласно этикету, следовало сразу прервать контакт. Он вовсе не был святым Антонием: искушая, мисс Торн поступила крайне неосторожно.

– Мэри! – воскликнул Фрэнк. – Милая, дорогая Мэри! Если бы ты только знала, как я тебя люблю!

Он стоял на дорожке спиной к лужайке и потому не видел только что подошедшую сестру Августу. Мэри покраснела до ободка соломенной шляпки и быстро отдернула руку. Мэри поняла, что опасный жест не избежал внимания наблюдательной мисс Грешем.

Из-за моего затянутого, скучного повествования у читателя могло сложиться впечатление, что рукопожатие продолжалось в течение времени, несовместимого со словесным возражением Мэри, но виноват я, а не мисс Торн. Обладая быстрым, порывистым стилем изложения, другой автор смог бы уместить всю сцену – неподобающее поведение джентльмена, мгновенный гнев леди, появление третьей (лишней) особы, ее острый, бдительный взгляд и последующее страдание Мэри – в пяти словах и в полудюжине тире и кавычек. Конечно, следовало бы рассказать именно так, потому что надо отдать Мэри должное: она не оставила ладонь в руке Фрэнка ни на миг дольше допустимого.

Ощутив пустоту и запоздало услышав на гравийной дорожке скрип шагов, Фрэнк резко обернулся:

– О, это ты, Августа? Что тебе нужно?

По натуре Августа вовсе не была ни злой, ни вредной: не стоит забывать, что в ее венах текла не одна утонченная и изысканная кровь Де Курси, но и более крепкая и здоровая кровь Грешемов. Она вовсе не собиралась обрести в лице брата врага, оповестив общество о его маленьком прегрешении, но слова тетушки об опасности подобных встреч запали в душу. Поэтому, увидев Фрэнка на краю той самой пропасти, о которой графиня только что предупредила матушку, Августа вздрогнула и испуганно застыла. Она свято верила, что ее предстоящее замужество – высокий долг перед семьей. Ей особенно больно было наблюдать, как другой член семьи своим нелепым поведением тут же лишает смысла эту благородную жертву. Неосмотрительность молодого наследника до такой степени расстроила будущую миссис Моффат, что она постаралась, насколько сумела, повторить манеры тетушки Де Курси.

– Что это с тобой? – фыркнул Фрэнк. – С какой стати, словно гусыня, задрала подбородок и вытянула шею?

Фрэнк всегда чувствовал себя деспотом среди сестер, а потому забыл, что старшая из покорных овечек скоро перейдет из его власти во власть сына портного.

– Фрэнк, – заговорила Августа тоном, достойным недавно полученных великих уроков графини Де Курси, – тетушка хочет видеть тебя в малой гостиной, причем немедленно.

Выполнив поручение, она решила, как только брат уйдет, дать добрый совет соучастнице преступления, то есть мисс Торн.

– В таком случае, Мэри, нам лучше пойти туда вместе, ведь как раз наступает время чая, – заметил Фрэнк.

– Графиня рассердится, если ты задержишься. Она и так уже ждет двадцать минут. А мы с мисс Торн придем чуть позже, возразила Августа.

Слова «мисс Торн» прозвучали таким тоном, что Мэри тотчас гордо выпрямилась и сухо заявила:

– Надеюсь, мисс Торн не станет помехой никому из вас.

Фрэнк также уловил в голосе сестры нотки неприязни к Мэри и почувствовал, что благородная кровь Де Курси уже восстала против племянницы доктора в отношении брата, хотя благополучно снизошла до сына портного в отношении самой Августы.

– Хорошо, я уйду, но смотри, Августа: если скажешь о Мэри хотя бы слово…

Продолжить ему не удалось. Негодование Мэри обожгло и заставило замолчать прежде, чем звук ее голоса достиг слуха. И все же она заговорила, едва ли не перебивая, причем громче, чем было необходимо:

– Хотя бы слово о Мэри, мистер Грешем! Но почему же мисс Грешем не сказать о Мэри все, что захочется? Должна тебе признаться, Августа, а также попросить рассказать об этом всем, кому пожелаешь: уже второй раз твой брат…

– Мэри, Мэри! – воскликнул Фрэнк, пытаясь ее прервать.

– Прошу прощения, мистер Грешем, но вы сами вынудили меня поведать вашей сестре обо всем, что произошло. Так вот, Августа, уже второй раз твой брат решил развлечься с помощью столь неуместных признаний…

– Неуместных?..

– Да, к тому же оскорбительных! – заявила Мэри и добавила, не в силах забыть болезненную рану, нанесенную невинным флиртом с Пейшенс Ориел: – Наверняка что-то подобное он говорит и другим девушкам. Мне кажется, это жестоко. Даже если кто-то может посмеяться над ним или, напротив, поверить ему – как угодно, – я не могу. Теперь мне придется покинуть Грешемсбери – во всяком случае, до тех пор, пока мистер Грешем сам отсюда не уедет. А тебе, Августа, клянусь, что с моей стороны нет ничего такого, что надо было бы скрывать.

Высказавшись в столь высокомерном тоне, Мэри Торн гордо расправила плечи и, словно королева, прошествовала к дому. Если бы в этот момент ее встретила сама леди Де Курси, то, скорее всего, поспешила бы уступить дорогу.

– Не сказать ни слова обо мне! – повторила она уже самой себе, но достаточно громко, чтобы услышали Августа и Фрэнк. – Но мне нечего скрывать, нечего!

Потрясенная негодованием Мэри, Августа молча поспешила за ней. Фрэнк тоже пошел следом, хотя и не утратил дара речи. Едва миновало первое удивление, вызванное внезапной вспышкой гнева мисс Торн, он ощутил потребность хоть что-то произнести ради утешения дамы сердца, а заодно в оправдание собственной цели, и, обращаясь к сестре, пояснил:

– Говорить особенно не о чем – по крайней мере, в отношении Мэри, – но если желаешь обидеть брата, то можешь объявить, что я всем сердцем люблю мисс Торн и никогда не полюблю ни одну другую девушку.

К этому времени они уже вышли на лужайку, и Мэри, свернув с ведущей к дому дорожки, негромко добавила:

– Невозможно помешать ему говорить глупости, Августа, но сама видишь: я не могу продолжать слушать эту пустую болтовню.

И Мэри едва ли не бегом бросилась в дальний конец сада, где заметила Беатрис.

Подходя к дому вместе с сестрой, Фрэнк попытался убедить ее дать слово, что она не станет ни с кем обсуждать сцену, свидетельницей которой стала.

– Конечно, Фрэнк, все это глупости, – ответила Августа, – и впредь постарайся не развлекаться подобным образом.

– Но послушай, Гус, мы с тобой всегда дружили; так давай не станем ссориться накануне твоей свадьбы.

И все же Августа ничего не пообещала.

Войдя в малую гостиную, Фрэнк понял, что графиня от затянувшегося ожидания раздражена. Уже по дороге он сообразил, что разговор предстоит нелегкий: три посланницы – матушка, леди Амелия и старшая из сестер – сообщили, что графиня желает его видеть. Стало ясно, что к двери приставлена своего рода охрана, чтобы оградить ее светлость от нежелательного вторжения.

Как только Фрэнк вошел, графиня просветлела лицом и пригласила его занять стул рядом с подлокотником просторной софы, где она возлежала. В непосредственной близости, на небольшом столике, стояла чашка, чтобы леди имела возможность проповедовать почти так же, как если бы вознеслась на церковную кафедру.

– Дорогой Фрэнк, – начала графиня Де Курси, вполне соответствующим важности сообщения голосом, – сегодня ты достиг совершеннолетия.

Фрэнк кивнул, не понимая, зачем указывать на очевидное.

– Да, это свершилось, и, возможно, мне бы хотелось, чтобы празднование в Грешемсбери было более пышным и радостным.

– Ах, тетушка! Думаю, торжество и так было организовано очень хорошо.

– Грешемсбери, Фрэнк, является, или должно стать, резиденцией первого в Восточном Барсетшире члена палаты общин.

– Так и есть. Вряд ли в графстве найдется кто-то лучше отца.

Графиня тяжело вздохнула: ее мнение о бедном сквайре в корне отличалось от мнения Фрэнка.

– Не имеет смысла вспоминать о том, что невозможно исправить. Первый член палаты общин от Восточного Барсетшира должен обладать положением… Конечно, не скажу, что равным положению пэра, но…

– Право, нет! Конечно же, нет! – воскликнул Фрэнк, и наблюдатель смог бы уловить в его голосе легкую нотку иронии.

– Нет, не равным положению пэра, но все же чрезвычайно важным. Разумеется, мои честолюбивые помыслы в первую очередь сосредоточены на Порлоке.

– Совершенно верно, – подтвердил Фрэнк, думая о том, на каком слабом основании покоится честолюбие графини, ибо молодые годы Порлока не принесли родителям безоговорочного удовлетворения.

– Да, надежды сосредоточены на Порлоке, – повторила тщеславная графиня, однако, как мать, не сумела сдержать вздоха. – Но вслед за Порлоком, Фрэнк, забочусь о тебе.

– Чрезвычайно вам признателен, тетушка. Можете не беспокоиться, со мной все будет в полном порядке, вот увидите.

– Поместье Грешемсбери, мой дорогой мальчик, уже совсем не такое процветающее, каким было прежде.

– Неужели? – усомнился наследник.

– Увы, Фрэнк, так оно и есть. Не хочу сказать худого слова о твоем отце. Вполне возможно, что в этом его несчастье, а не его вина.

«Она постоянно недовольна отцом», – заметил Фрэнк, решив твердо держаться на той стороне дома, к которой решил принадлежать.

– Но факт остается фактом, очевидным для каждого из нас: Грешемсбери уже не так великолепно, как раньше. И твой долг состоит в том, чтобы вернуть поместью былое величие и значение в графстве.

– Мой долг! – озадаченно повторил Фрэнк.

– Да, дорогой племянник, твой долг. Отныне все зависит только от тебя. Конечно, тебе известно, что отец задолжал очень крупную сумму.

До Фрэнка доходили слухи о сложном финансовом положении отца, поэтому он лишь кивнул.

– Кроме того, сквайр продал Боксал. Выкупить участок не удастся, так как его новый владелец кажется, строитель железных дорог…

– Да, его фамилия Скатчерд.

– Так вот, он поставил там дом, а значит, вернуть угодья невозможно. Но ты, Фрэнк, обязан расплатиться со всеми отягощающими поместье долгами и приобрести нечто равное Боксалу.

От удивления Фрэнк уставился на тетушку вытаращенными глазами, словно усомнился, что она в своем уме. Ему предстоит оплачивать семейные долги? Да еще купить землю стоимостью четыре тысячи фунтов годовых! И все же, ожидая дальнейших разъяснений, он хранил молчание.

– Фрэнк, конечно, ты меня понимаешь.

Молодому человеку пришлось честно заявить, что в данный момент речь тетушки не так ясна, как обычно.

– Тебе открыт только один путь, – продолжила графиня. – Твое положение наследника Грешемсбери почетно, однако, к глубокому сожалению, отец до такой степени ограничил тебя в средствах, что если не исправишь обстоятельства сам, то никогда не сможешь насладиться законным правом собственности. Выход один: конечно, ты должен жениться на деньгах.

– Жениться на деньгах! – словно во сне, повторил Фрэнк, впервые подумав о том, что приданое Мэри Торн вряд ли окажется значительным. – Жениться на деньгах!

– Да, мой мальчик. Вряд ли кто-то еще столь же остро нуждается в таком шаге. К счастью, у тебя множество преимуществ перед другими молодыми людьми: во-первых, ты очень привлекателен…

Фрэнк покраснел, как шестнадцатилетняя девушка.

– Затем, поскольку необходимость возникла в столь молодые годы, ты, разумеется, не отягощен неблагоразумной связью: какой-нибудь тайной помолвкой.

Фрэнк покраснел еще гуще: интересно, ей известно о его страсти к Мэри Торн?

– А главное, твоя связь с замком Курси, – благосклонно продолжила графиня, подводя перечень достоинств наследника к убедительной кульминации, – сделает задачу настолько легкой и доступной, что, право, ни малейших трудностей не возникнет.

Фрэнку оставалось лишь выразить признательность как замку Курси, так и его обитателям.

– Ни в коем случае не собираюсь вмешиваться в твою судьбу, а потому хочу поделиться своими соображениями. Может быть, ты слышал о мисс Данстейбл?

– Дочь торговца какой-то там мазью?

– И конечно, знаешь, что состояние ее огромно, – продолжила графиня, не пожелав обратить внимание на реплику племянника. – В сравнении с потребностями и запросами любого члена палаты общин невероятно велико. Так вот, на днях данная особа приедет к нам – в замок Курси – в гости. Хочу, чтобы ты непременно с ней познакомился.

– Но, тетушка, сейчас необходимо с головой погрузиться в учебу, чтобы подготовиться к дипломным экзаменам, ведь в октябре возвращаюсь в Кембридж.

– К дипломным экзаменам! – возмущенно воскликнула графиня. – Право, Фрэнк, я пытаюсь объяснить твои жизненные перспективы, твое будущее… важнейший шаг, от которого все зависит, а в ответ слышу о каких-то дипломных экзаменах!

Тем не менее Фрэнк упрямо стоял на своем: он обязан получить университетский диплом, а потому завтра утром, ровно в шесть, приступит к занятиям.

– Точно так же сможешь заниматься в замке Курси. Мисс Данстейбл нисколько тебе не помешает, – миролюбиво заявила тетушка, понимая, что порой полезно немного отступить. – Но прошу приехать и познакомиться. Уверена: встретишь очаровательную молодую даму, к тому же, как говорят, прекрасно образованную и…

– Сколько ей лет? – не дослушав, осведомился Фрэнк.

– Право, не могу сказать точно, – попыталась уйти от ответа графиня, – но полагаю, что в данных обстоятельствах возраст не особенно важен.

– Уже исполнилось тридцать? – уточнил Фрэнк, считая незамужнюю женщину такого возраста закоренелой старой девой.

– Пожалуй, что-то около того, – согласилась графиня, обладавшая иной точкой зрения на возраст.

– Тридцать! – повторил Фрэнк вслух, но словно про себя.

– Это не имеет значения! – повторила тетушка уже сердито. – Когда решается вопрос жизненной важности, мелкие возражения не должны приниматься во внимание. Если намерен ходить с высоко поднятой головой, представлять графство в парламенте подобно отцу, деду и прадеду, если хочешь иметь надежный кров и обладать правом оставить Грешемсбери своему сыну, то должен жениться на деньгах. Какая разница, даже если мисс Данстейбл уже исполнилось двадцать восемь или тридцать? Она богата, и если женишься на ней, то обеспечишь себе и детям прочное положение в жизни.

Красноречие тетушки поразило Фрэнка. И все же, несмотря на поток убедительных аргументов, он твердо решил, что ни за что не женится на покрытой золотом мисс Данстейбл. Разве нечто подобное возможно после того, как в присутствии сестры он дал слово Мэри Торн? Однако пускать в ход неопровержимый, поистине решающий довод совсем не хотелось, а потому пришлось перечислить другие – на его взгляд, менее убедительные – возражения.

Во-первых, молодой человек заявил, что до такой степени поглощен мыслями о дипломе, что в настоящее время не способен думать о женитьбе. Затем посоветовал отложить знакомство до окончания охотничьего сезона, объяснив, что не может появиться в замке Курси прежде, чем получит от портного новый костюм, и, наконец, вспомнил, что ровно через неделю должен отправиться на рыбалку с мистером Ориелом.

И все же ни один из представленных серьезных доводов не разубедил графиню.

– Глупости, Фрэнк! – возмутилась она. – Странно, что наследник способен думать о рыбалке, когда решается судьба Грешемсбери. Завтра же поедешь в Курси вместе со мной и Августой.

– Завтра, тетушка! – повторил наследник тем обреченным тоном, каким это слово произнес бы осужденный на смерть преступник, услышав, что казнь уже назначена. – Завтра!

– Да. Мы возвращаемся завтра и будем рады твоей компании. А мои друзья, среди которых будет и мисс Данстейбл, приедут в четверг. Не сомневаюсь, что она тебе понравится. С твоей матушкой я уже все обсудила, так что можно больше ничего ей не говорить. А теперь спокойной ночи, Фрэнк.

Поняв, что возражать бесполезно, молодой человек удалился и отправился на поиски Мэри. Однако вскоре выяснилось, что полчаса назад мисс Торн ушла домой в сопровождении верной Дженет, так что пришлось ограничиться обществом сестры Беатрис.

– Беатрис! – в отчаянии воскликнул Фрэнк. – Завтра мне предстоит поездка в замок Курси!

– Слышала об этом от мамы.

– Я только сегодня достиг совершеннолетия, и не хотелось бы начинать взрослую жизнь со ссоры с ними, но, честное слово, даже ради всех Де Курси Барсетшира не задержусь там дольше, чем на неделю. Скажи, ты что-нибудь слышала о мисс Данстейбл?

Глава 9

Сэр Роджер Скатчерд

Из нашего рассказа внимательный читатель уже успел понять, что Роджер Скатчерд – когда-то неумеренно пьющий каменщик из Барчестера, не рассчитавший размаха мести за причиненное сестре унижение, – сумел стать важным человеком. Он занялся подрядами: сначала небольшими, например сооружением полумили или около того железнодорожной насыпи или возведением трех-четырех мостов через каналы, а почувствовав уверенность в своих силах, переключился на крупные заказы: правительственные больницы, шлюзы, доки, набережные. И наконец, прибрал к рукам создание целых железнодорожных линий.

Порой толковый строитель вступал в партнерство то с одним, то с другим из коллег, но в целом предпочитал справляться с задачами самостоятельно, так что ко времени зарождения и развития нашей истории преуспел в делах и стал очень богатым человеком, причем приобрел нечто большее, чем огромное состояние.

Было время, когда правительству потребовалось немедленное выполнение важнейшей работы, и Роджер Скатчерд справился как нельзя лучше. Нужно было построить насущно необходимый отрезок железной дороги, причем в два раза быстрее, чем обычно. Работа требовала вложения значительных средств и редкостного мужества, а Роджер Скатчерд оказался в нужное время в нужном месте и поднялся на головокружительную высоту газетного героя, став одним из тех избранных граждан, кого королева «счастлива приветствовать». Он даже удостоился чести приложиться к руке ее величества и в высоком звании баронета и сэра поселился в новом великолепном доме в Боксал-Хилле, в милом сердцу графстве Восточный Барсетшир.

– Ну а теперь, миледи, – обратился он к жене, объясняя высокое положение, достигнутое собственными усилиями и признательностью королевы, – пожалуй, пора пообедать и выпить глоток чего-нибудь горячительного. – Выражение «глоток чего-нибудь горячительного» означало дозу алкоголя, достаточную, чтобы свалить с ног троих крепких мужчин.

Покоряя мир, Роджер Скатчерд не смог покорить собственные дурные привычки. По сути, он во всем остался тем же простецким парнем, который когда-то расхаживал по улицам Барчестера в заткнутом за пояс фартуке каменщика. Фартук он снял, однако сохранил тяжелый выпуклый лоб и дикий блеск глаз. Скатчерд по-прежнему оставался компанейским товарищем и трудолюбивым парнем. Разница заключалась лишь в том, что теперь мог работать, причем одинаково хорошо, будучи как трезвым, так и пьяным. Те, кто верил в способность героя творить чудеса, утверждали, что именно тогда, когда великий мастер находился во власти веселого бога, выполнялась лучшая работа, совершался самый точный и быстрый расчет, подводился самый непогрешимый баланс прибыли и затрат. Сложилась целая школа поклонников, готовых видеть в сэре Роджере воплощение идеи всесильного, сверхчеловеческого, чудодейственного, вдохновенного пророка. В глазах подобных почитателей его заходы, как в узком кругу назывались периоды невоздержанности, представали моментами особого, ни с чем не сравнимого просветления: божественными безумствами, когда провидец наиболее тесно общался с руководившими коммерческими сделками высшими силами; теми элевсинскими таинствами, к участию в которых допускались лишь немногие избранные.

«Скатчерд пил всю прошлую неделю, – передавалось из уст в уста, если приходило время решить, чье предложение следовало принять на строительство торгового причала в Ланкашире или на сооружение железной дороги из Бомбея в Кантон. – Говорят, осушил три галлона бренди».

И уже не возникало сомнений, что именно Скатчерду следует доверить подряд на доки или важнейшую магистраль.

Однако, как бы там ни было, действительно или нет во хмелю сэр Роджер работал наиболее продуктивно, очевидно, что, утопая в бренди по целой неделе шесть-семь раз в год, он не мог не вредить собственной внешней оболочке, причем вредить неутомимо и постоянно. Какое бы влияние подобные симпозиумы ни оказывали на мозг и сознание (впрочем, это не были симпозиумы – точнее их назвать позиумами, так как в последние годы запои проходили в гордом одиночестве), тело тяжко страдало. Нельзя сказать, что баронет стал слабым или истощенным, дряхлым или пассивным, что руки и ноги его задрожали, а глаза утратили зоркость, – ничего подобного, но в моменты чрезмерных уступок порочному пристрастию жизнь не стоила ломаного гроша. Господь наградил сэра Роджера нечеловеческой мощью, способностью действовать вопреки жестоким испытаниям, умением подавлять и побеждать приступы дурноты, головной боли и другие обычные симптомы приверженности Бахусу. Но даже его невиданная сила имела пределы: заходя слишком далеко, она внезапно распадалась, и тогда крепкий человек мгновенно превращался в живой труп.

В целом мире у Скатчерда был один-единственный друг, причем друг этот никак не соответствовал обычному пониманию. Баронет не ел и не пил вместе с ним и даже редко беседовал. Их жизненные пути пролегали на значительном расстоянии, вкусы не совпадали, общества, в которых они вращались, редко пересекались. Со своим единственным другом Скатчерд не имел ничего общего, однако доверял ему так, как не доверял ни одному другому живому существу на свете.

Да, он глубоко доверял этому человеку, но даже его не воспринимал в полной мере, как положено между близкими друзьями. Скатчерд понимал, что тот никогда не ограбит, никогда не солжет, не попытается извлечь выгоду, не подведет, не примет в расчет прибыль и убытки, а потому твердо решил использовать безотказного спасителя при малейшей необходимости. Однако он не доверял ни советам верного друга, ни его образу мыслей, будь то в теории или на практике, не принимал во внимание идеи и даже не стремился к его обществу, поскольку друг этот имел склонность разговаривать едва ли не в суровой манере. Роджер Скатчерд совершил в жизни множество поступков и сумел заработать огромные деньги, в то время как друг совершил мало поступков и заработал мало денег. Трудно поверить, что практичный, предприимчивый деятель склонил голову перед человеком, доказавшим собственную непрактичность. Особенно трудно это представить в отношении Скатчерда, видевшего в людях своего класса героев дня, а себя считавшего далеко не последним среди них.

Итак, своим единственным другом сэр Роджер считал нашего общего друга доктора Торна.

Как доктор познакомился с Роджером Скатчердом, мы уже объяснили. Во время суда им по необходимости пришлось вступить в общение, и Скатчерд проявил не только достаточно благоразумия, но и достаточно чувства, чтобы понять, что доктор держался очень хорошо. В дальнейшем общение продолжалось в различных формах. Выйдя из тюрьмы, Скатчерд начал постепенно подниматься, а свои первые накопления доверил попечению доктора. Так возникли те финансовые отношения, которые впоследствии привели к покупке Боксал-Хилла и предоставлению сквайру Грешему крупных ссуд.

Существовал и еще один повод для тесного взаимодействия наших героев, к сожалению, далеко не всегда приятный. На протяжении долгих лет доктор обеспечивал медицинские потребности сэра Роджера, причем в постоянных и упорных попытках избавить горького пьяницу от устрашающей судьбы часто ссорился с пациентом.

Необходимо рассказать еще об одной особенности сэра Роджера. В политике он оставался ярым радикалом и стремился занять положение, позволявшее воплотить в жизнь накопившуюся с годами ярость. Ради этого делал все возможное, чтобы победить на выборах в родном Барчестере и составить оппозицию кандидату от клана Де Курси. Именно ради достижения этой цели Скатчерд обосновался в Боксал-Хилле.

Невозможно утверждать, что амбиции представлять в парламенте Барчестер заслуживали презрения. Если говорить о деньгах, то у Скатчерда их было невероятно много, причем на расходы он не скупился. В то же время поговаривали, что мистер Моффат не собирался совершать подобные глупости. Больше того, сэр Роджер обладал своеобразным грубоватым красноречием и мог обращаться к жителям Барчестера на близком их сердцу языке, используя слова, неодолимо привлекавшие одних и решительно отталкивавшие других, тогда как выступления мистера Моффата оставляли аудиторию равнодушной, не добавляя ни сторонников, ни противников. Острые языки Барчестера называли ставленника Де Курси немой собакой, не способной лаять, а иногда саркастически добавляли, что собака не умеет не только лаять, но и кусать. Однако за спиной мистера Моффата стояло почтенное семейство графа, и он в полной мере пользовался значимой поддержкой, поэтому сэр Роджер ясно представлял, что победа в решающей схватке не достанется без серьезной борьбы.

Тем вечером, о котором мы рассказываем, доктор Торн благополучно вернулся домой из Силвербриджа и нашел Мэри в ожидании и готовности подать чай. Его вызвали для консилиума с доктором Сенчери, ибо этот благодушный пожилой джентльмен так далеко отошел от высоких догматов доктора Филгрейва, что согласился время от времени терпеть унижение в лице «аптекаря».

Следующим утром доктор позавтракал рано и, сев верхом на сильного серого жеребца, отправился в Боксал-Хилл, где предстояло не только договориться об очередной масштабной ссуде сквайру, но и исполнить медицинский долг. Получив грандиозный контракт на строительство Панамского канала, сэр Роджер по обычаю ушел в недельный запой, результатом которого стал настойчивый вызов доктора со стороны леди Скатчерд.

Вот почему доктор Торн направился в Боксал-Хилл на любимом сером жеребце. Среди других достоинств джентльмена следует упомянуть и то, что он был искусным наездником, а потому значительную часть пути преодолевал верхом. Тот факт, что время от времени доктор с удовольствием проводил целый день в Восточном Барсетшире, возможно, вносил новую краску в крепкую дружбу со сквайром.

– Итак, миледи, где пациент? Надеюсь, ничего особенно серьезного? – осведомился доктор, пожав руку титулованной хозяйке Боксал-Хилла, которая приняла его в дальней части дома, в малой столовой для завтрака.

Парадные комнаты были обставлены чрезвычайно роскошно, однако предназначались исключительно для гостей, которые никогда не появлялись, потому что их никогда не приглашали. В результате великолепные покои с драгоценной мебелью не приносили леди Скатчерд ни пользы, ни удовольствия.

– Напротив, доктор, ему очень плохо, – ответила ее светлость далеко не самым счастливым голосом. – Очень плохо. Постоянно стучит в затылке. Стучит, стучит и стучит. Если не поможете, боюсь, этот стук его прикончит.

– Лежит в постели?

– Да, в постели. Когда стук начался, не знал, куда деваться, так что мы его уложили. К тому же ноги совсем плохо слушаются: встать не может. Но с ним сидит Уинтербонс и что-то пишет. А когда здесь Уинтербонс, хозяин как будто на ногах, даже оставаясь в постели.

Мистер Уинтербонс служил у сэра Роджера доверенным секретарем. Точнее говоря, выступал в роли пишущего устройства, которое Скатчерд использовал для работ, требующих некоторой сноровки. Это был маленький, морщинистый, истощенный, сломленный жизнью человечек, которого джин и бедность спалили почти до угольков и высушили до состояния золы. Ума у него не осталось, равно как и заботы о земных благах, помимо крошечного количества пищи и как можно большего объема жидкой субстанции. Все, что когда-то знал, он забыл, кроме того, как складывать цифры и писать. При этом результаты подсчетов и письма никогда не задерживались в памяти, и больше того, даже не переходили с одной страницы бухгалтерской книги на другую. Однако, в достаточной степени накачанный джином и взбодренный присутствием хозяина, он мог считать и писать сколько угодно, без остановки. Таков был мистер Уинтербонс, доверенный секретарь великого и могучего сэра Роджера Скатчерда.

– Считаю необходимым немедленно отослать Уинтербонса прочь, – задумчиво произнес доктор Торн.

– Полностью с вами согласна. Может быть, отправите его в Бат или еще куда-нибудь, чтобы не крутился здесь? Скатчерд пьет бренди, а Уинтербонс поглощает джин. Трудно сказать, кто хуже: хозяин или слуга.

Из диалога явствует, что доктор Торн вполне понимал мелкие домашние неудобства леди Скатчерд и разделял ее беспокойство.

– Будьте добры, сообщите сэру Роджеру, что я здесь, – попросил доктор.

– Может быть, прежде чем подняться, выпьете немного шерри? – предложила хозяйка.

– Ни капли, спасибо, – отказался доктор.

– Или пару глотков ликера?

– Ни капли и ни глотка, благодарю. Вы же знаете, что я никогда ничего не пью.

– Тогда наперсток вот этого? – Леди извлекла из глубины буфета бутылку бренди. – Всего лишь наперсток. Он сам это пьет.

Когда даже последний, самый веский аргумент не сработал, леди Скатчерд проводила доктора в спальню господина.

– Да, доктор! Да, доктор! Да, доктор! – приветствовал больной нашего Галена еще до того, как тот вошел в комнату.

Бывший барчестерский каменщик услышал приближавшиеся шаги и поспешил выразить бурную радость. Голос прозвучал громко и энергично, однако нечисто и невнятно. Может ли остаться чистым голос, настоянный на бренди? В данном случае тембр отличался особой хрипотцой, распутной гортанной нотой, которую опытный врач немедленно распознал как более выраженную, более гортанную и более хриплую, чем прежде.

– Итак, пронюхали добычу и явились за гонораром? Ха-ха-ха! Как наверняка уже доложила ее светлость, я провалился в довольно глубокий запой. Ну и пусть говорит что душе угодно. Вот только немного опоздали: не стал вас беспокоить и обратился к старику.

– В любом случае, Скатчерд, рад, что вам уже немного лучше.

– Немного! Не понимаю, что для вас означает «немного». Никогда в жизни не чувствовал себя лучше. Вот, спросите Уинтербонса.

– Ничего подобного, Скатчерд! – вмешалась жена. – Нисколько тебе не лучше, а очень плохо, только сам этого не понимаешь. А что касается Уинтербонса, то ему совсем нечего делать в твоей спальне. Все провоняло джином. Не верьте, доктор: ему совсем не хорошо и даже нисколько не лучше.

Услышав столь неодобрительное упоминание об аромате своего любимого напитка, Уинтербонс поспешно спрятал полупустую кружку под маленький стол, за которым сидел.

Тем временем доктор взял больного за руку якобы для того, чтобы проверить пульс, но одновременно успел оценить состояние глаз и кожи и заявил:

– Уверен, что мистеру Уинтербонсу необходимо срочно вернуться в лондонскую контору, а в качестве секретаря его на некоторое время заменит леди Скатчерд.

– Будь я проклят, если мистер Уинтербонс сделает что-нибудь подобное! – возразил сэр Роджер. – И на этом конец.

– Очень хорошо, – заключил доктор. – Человек умирает лишь однажды, и мой долг – предложить меры, способные максимально отдалить церемонию похорон. Впрочем, возможно, желаете ее приблизить?

– Если честно, то меня особо не беспокоит ни то ни другое, – отозвался Скатчерд с таким яростным взглядом, словно хотел добавить: «Если надеешься напугать, то напрасно. Можешь не стараться».

– Прошу, доктор, не позволяйте ему так говорить. Не позволяйте, – взмолилась леди Скатчерд, приложив к глазам платок.

– А ты, миледи, сейчас же прекрати ныть. Немедленно! – прикрикнул сэр Роджер, повернувшись к своей лучшей половине.

Понимая, что долг женщины заключается в повиновении, лучшая половина тут же прекратила плакать и причитать, но, уходя, успела дернуть доктора за рукав сюртука, чтобы до предела обострить восприимчивость и медицинские способности.

– Лучшая женщина в мире, доктор. Да, лучше не найти, – признался больной, когда за дамой сердца закрылась дверь.

– Не сомневаюсь, – согласился доктор.

– Не сомневаетесь до тех пор, пока не найдете еще лучше, – сострил Скатчерд. – Ха-ха-ха! Но хороша или плоха, есть на свете вещи, которые женщина не способна понять, и вещи, которые ей нельзя понимать.

– Вполне естественно, что жена беспокоится о вашем здоровье.

– Может не беспокоиться, – отмахнулся подрядчик. – Будет очень щедро обеспечена. А все бесконечное нытье все равно не способно продлить человеку жизнь.

Наступила пауза, во время которой доктор продолжил осмотр. Пациент подчинился неохотно, но все-таки подчинился.

– Мы с вами обязаны перевернуть страницу, сэр Роджер. Обязаны.

– Вздор, – проворчал сэр Роджер.

– Послушайте, Скатчерд, нравится вам это или нет, я вынужден исполнить профессиональный долг.

– То есть я должен заплатить за то, что вы меня пугаете.

– Ни один человеческий организм не способен долго выносить такие испытания, каким вы подвергаете себя.

– Уинтербонс, – обратился подрядчик к секретарю, – иди вниз. Иди вниз, говорю, но оставайся в доме. Вместо того чтобы улизнуть в пивную, будь здесь. Когда я немного выпиваю, то есть если такое вообще случается, то работе это не мешает.

Получив распоряжение, секретарь поднял неизменную кружку и, спрятав под полой сюртука, выскользнул из комнаты. Друзья остались вдвоем.

– Скатчерд, – опять начал доктор, – только что вы находились так близко к своему Богу, как никто из тех смертных, кому потом довелось есть и пить на этом свете.

– Вы это серьезно? Было совсем плохо? – явно испугавшись, уточнил железнодорожный магнат.

– Абсолютно серьезно.

– А сейчас уже снова все в порядке?

– Все в порядке! Как вы можете быть в порядке, если сами знаете, что ноги отказываются носить тело! В порядке! В то время как кровь с такой силой пульсирует в вашем мозгу, что ни один другой мозг не выдержал бы напора!

– Ха-ха-ха! – снова рассмеялся Скатчерд, чрезвычайно гордившийся тем, что организован более совершенно, чем простые смертные. – Ха-ха-ха! И что же мне теперь делать?

Мы не станем приводить здесь все рекомендации доктора Торна. С некоторыми предписаниями сэр Роджер согласился, против других решительно возразил, а кое-какие предложения наотрез отказался слушать. Главным камнем преткновения стал совет на две недели полностью отказаться от работы. Сэр Роджер заявил, что не остановится даже на два дня.

– Если будете работать в нынешнем состоянии, – пояснил доктор, – то непременно станете искать поддержки в алкоголе. А если продолжите пить, то неизбежно умрете.

– Искать поддержки! Почему думаете, что я не способен работать без голландской храбрости?

– Скатчерд, мне известно, что сейчас в комнате припрятана бутылка бренди и что вы пили меньше двух часов назад.

– Ошибаетесь: это запах джина от секретаря, – возразил сэр Роджер.

– Чувствую, как алкоголь распространяется по вашим венам, – парировал доктор, по-прежнему держа руку пациента.

Сэр Роджер резко дернулся в постели, как будто хотел освободиться, и начал угрожать в ответ:

– Я вот что вам скажу, доктор: сделаю то, что решил, – пошлю за Филгрейвом.

– Очень хорошо, – невозмутимо отозвался лекарь из Грешемсбери. – Пошлите за Филгрейвом. Ваш случай настолько ясен, что даже он вряд ли сможет ошибиться.

– Считаете, что имеете право меня дразнить и поступать как вам угодно, потому что раньше держали в своей власти? Вы отличный парень, Торн, но не уверен, что лучший доктор во всей Англии.

– Можете быть уверены, что не лучший. Если желаете, даже можете считать самым плохим. Но пока нахожусь здесь в роли вашего медицинского советчика, могу говорить только правду и ничего, кроме правды. Правда заключается в том, что следующий запой почти наверняка вас убьет. А в нынешнем состоянии даже незначительное обращение к спиртному способно сделать то же самое.

– Пошлю за Филгрейвом…

– Да, пошлите за Филгрейвом, только сейчас же. Поверьте мне хотя бы в одном: все, что намерены сделать, делайте как можно скорее. И будьте добры: до приезда Филгрейва позвольте леди Скатчерд убрать эту бутылку бренди.

– Черта с два! Полагаете, я не могу держать в комнате бутылку без того, чтобы не приложиться?

– Полагаю, с меньшей вероятностью приложитесь, если не сможете добраться до нее.

Сэр Роджер опять сердито дернулся в кровати – ровно настолько, насколько позволили полупарализованные ноги, несколько мгновений помолчал и с усиленной яростью продолжил угрожать:

– Да, вызову Филгрейва. Если человек болен, действительно болен, то ему необходим лучший совет из всех доступных. Вызову Филгрейва, а вместе с ним еще и парня из Силвербриджа. Как его зовут? Кажется, Сенчери.

Доктор отвернулся. Несмотря на тяжесть состояния пациента, поняв, какую злобную месть тот задумал, он не смог сдержать улыбку.

– Точно, так и сделаю. А еще позову Рирчайлда. Сколько это будет стоить? Наверное, пяти-шести фунтов каждому хватит. А, Торн?

– О да. Даже чересчур щедро, я бы сказал. Но, сэр Роджер, не позволите ли посоветовать, как следует поступить? Не знаю, насколько вы шутите…

– Шучу! – возмущенно вскричал баронет. – Говорите человеку, что он умирает и в то же время – шутит. Увидите, что совсем не шучу.

– Вполне возможно. Но если не в полной мере мне доверяете…

– Ничуть не доверяю.

– В таком случае почему бы не послать за доктором в Лондон? Насколько мне известно, деньги решающего значения не имеют.

– Имеют, еще как имеют!

– Не преувеличивайте! Лучше пригласите из Лондона сэра Омикрона Пи – того, кому поверите с первого взгляда.

– Никому не поверю больше, чем Филгрейву: знаю его всю свою жизнь и считаю правильным доктором, поэтому пошлю за ним и отдамся в его опытные руки. Если кто-нибудь способен сделать для меня что-то хорошее, то только он.

– Тогда, ради бога, скорее вызовите Филгрейва, – заключил доктор. – А теперь позвольте откланяться, Скатчерд. Дайте ему честный шанс и до его приезда не разрушайте себя очередной дозой бренди.

– Это мое дело и его, но не ваше, – сердито проворчал несговорчивый пациент.

– Пусть так. Прежде чем уйду, хотя бы пожмите руку на прощание. Желаю скорейшего выздоровления. А как только выздоровеете, приеду навестить.

– До свидания, до свидания. И послушайте, Торн: внизу вы наверняка заведете разговор с леди Скатчерд, но только без глупостей. Понимаете меня? Без глупостей.

Глава 10

Завещание сэра Роджера

Доктор Торн вышел из спальни и направился вниз, понимая, что не имеет права удалиться, не побеседовав с хозяйкой дома. Уже в коридоре он услышал яростный звонок из комнаты больного, и слуга тут же поспешил на зов, чтобы получить приказ немедленно направить в Барчестер верхового посыльного. Предстояло передать доктору Филгрейву записку с требованием явиться как можно скорее, а чтобы ее написать, был вызван мистер Уинтербонс.

Предположив, что доктор и ее светлость обменяются несколькими словами, сэр Роджер не ошибся. Действительно, разве можно было уйти, не попрощавшись с супругой больного, даже если очень хотелось улизнуть молча? Пока седлали коня, состоялась беседа, причем достаточно продолжительная, и прозвучало немало высказываний, которые подрядчик наверняка счел бы глупыми.

Леди Скатчерд ни в малейшей степени не годилась в подруги женам других английских баронетов. Несомненно, по образованию и манерам ей куда больше подходило место среди слуг, но это обстоятельство вовсе не делало ее плохой женой или плохой женщиной. Она всем сердцем, всей душой беспокоилась о муже, которого, как положено, почитала и ценила больше всех остальных мужчин. Тревожась за жизнь сэра Роджера, леди Скатчерд искренне верила, что если кто-то сможет продлить его годы, то только давний верный друг, не изменявший господину с первых дней ее семейной жизни.

Поэтому, когда добрая женщина услышала, что доктор Торн уволен, а его место должен занять кто-то другой, сердце ее едва не оборвалось.

– Но, доктор! – воскликнула леди Скатчерд, вытирая глаза передником. – Вы же не бросите его, правда?

Доктору Торну с трудом удалось объяснить, что медицинский этикет не позволяет продолжить службу на благо пациента после того, как тот его прогнал и заменил другим специалистом.

– Этикет! – всхлипнула несчастная супруга. – О каком этикете вы говорите, когда человек упорно убивает себя бренди?

– Филгрейв запретит ему пить так же решительно, как я.

– Филгрейв! – презрительно повторила леди Скатчерд. – Что за ерунда! Подумать только, Филгрейв!

Доктору Торну захотелось ее обнять за уверенность в одной стороне конфликта и недоверие к другой стороне, причем емко выраженное всего в нескольких словах.

– Вот что я сделаю, доктор. Не стану отправлять посыльного, приму удар на себя. Муж не может встать, а потому ничего не сделает. Остановлю мальчишку. Не нужно здесь никаких Филгрейвов.

С таким планом доктор Торн согласиться не смог и объяснил расстроенной хозяйке, что после всего, что произошло, не имеет права возобновить исполнение обязанностей прежде, чем об этом попросят.

– Но ведь вы можете навестить его в качестве друга, а потом постепенно уговорить. Разве не так, доктор? А что касается оплаты…

Нетрудно представить все, что доктор Торн сказал на эту тему. В результате беседы и последующего ленча, без которого его не выпустили из дома, между выходом из комнаты больного и попаданием ноги в стремя прошел почти час. Но едва конь зашагал по гравийной дорожке, одно из окон второго этажа распахнулось и доктора пригласили на новую консультацию.

– Сэр Роджер Скатчерд говорит, что вы должны вернуться, так или иначе! – прокричал мистер Уинтербонс, высунувшись из окна и особенно подчеркнув последние слова.

– Торн! Торн! Торн! – прорычал с постели больной, да так громко, что доктор услышал призыв с улицы, верхом на коне, уже собираясь уехать.

– Должны вернуться, так или иначе, – повторил Уинтербонс еще настойчивее, явно считая, что в дополнении «так или иначе» заключена главная сила непреодолимого приказа.

Трудно сказать, подчинился ли доктор магическим словам или прислушался к собственному мыслительному процессу, однако медленно и явно неохотно спешился и неторопливо вернулся в дом, пробормотав по пути:

– Бесполезно, ведь посыльный уже поехал в Барчестер.

– Я послал за Филгрейвом, – оповестил подрядчик, как только доктор Торн снова подошел к постели.

– И позвали меня, чтобы это сообщить? – всерьез рассердившись на грубую сварливость больного, осведомился доктор. – Не мешает вспомнить, Скатчерд, что, если мое время не нужно вам, оно может потребоваться другим пациентам.

– Не обижайтесь, старина, – буркнул пациент, взглянув на доктора с выражением, совсем не похожим на любое другое, явленное сегодня, с выражением зрелым, мужественным и даже нежным. – Не обижаетесь, что я послал за Филгрейвом?

– Ничуть, – миролюбиво ответил доктор. – Ничуть не обижаюсь. Филгрейв принесет не меньше пользы, чем я.

– То есть нисколько. Верно, Торн?

– Все зависит от вас. Филгрейв поможет, если скажете ему правду, а потом станете послушно выполнять рекомендации. Жена, слуга – кто угодно способен стать для вас таким же хорошим доктором, как он или я, хорошим в главном вопросе. Но сейчас вы вызвали Филгрейва и, разумеется, должны его принять. А мне предстоит начать и закончить много дел, так что позвольте откланяться.

Однако Скатчерд не разрешил доктору уйти, а, напротив, крепко схватив за руку, горячо заговорил:

– Торн, если хотите, как только Филгрейв приедет, сразу велю примерно его отхлестать. Честное слово. И сам оплачу причиненный ущерб.

С этим предложением доктор тоже не смог согласиться, но не удержался от смеха. Сейчас лицо пациента выражало не только самую искреннюю мольбу, но и забавное удовлетворение, доказывавшее, что при малейшем поощрении он действительно исполнил бы угрозу, но наш доктор вовсе не был склонен одобрить действие, направленное на унижение ученого коллеги, хотя в глубине души признавал достоинства идеи.

– Видит бог, велю! Только скажите! – не унимался сэр Роджер.

Но доктор промолчал, и предложение повисло в воздухе.

– Нельзя обижаться на больного человека, – снова заговорил Скатчерд, еще крепче сжимая руку доктора, – особенно на старого друга – даже тогда, когда тот бранится.

Доктор не счел нужным возразить, что обидчивость свойственна другой стороне, а сам он, напротив, никогда не терял добродушия, поэтому просто улыбнулся и спросил сэра Роджера, может ли что-нибудь для него сделать.

– Конечно, можете, поэтому я и послал за вами, еще вчера.

Повернувшись к Уинтербонсу, сэр Роджер ворчливо приказал таким тоном, как будто прогонял грязную собаку:

– Вон из комнаты!

Ничуть не оскорбленный, секретарь опять спрятал кружку под полу сюртука и исчез.

– Садитесь, Торн, садитесь, – пригласил подрядчик уже совсем другим тоном. – Знаю, что торопитесь, но все-таки уделите старику полчаса. Кто знает: может, умру прежде, чем приедете снова.

Разумеется, доктор заверил, что надеется на множество получасовых бесед на протяжении долгих лет.

– Ну, это уж как получится. В любом случае задержитесь ненадолго, а потом отыграетесь на жеребце.

Доктор придвинул стул и сел возле кровати. После столь убедительной просьбы не оставалось ничего другого.

– Послал за вами не потому, что болен. Точнее, позволил ее светлости вам написать. Да благословит вас Господь, Торн. Неужели сам не знаю, что довело меня до такого состояния? Когда смотрю, как бедняга Уинтербонс убивает себя джином, разве не понимаю, что ждет его в ближайшем будущем?

– Тогда зачем же пьете? Зачем? Ваша жизнь не похожа на его существование. Ах, Скатчерд, Скатчерд!

Доктор собрался обрушить поток красноречия, чтобы убедить необыкновенного человека воздержаться от злостного яда, но тот его прервал:

– Это все, что вы знаете о человеческой природе, доктор? Воздержаться? Можете ли вы воздержаться от дыхания и жить, как живет под водой рыба?

– Но природа не приказывала вам пить, Скатчерд.

– Привычка – вторая натура, да посильнее первой. А почему я не должен пить? Чем еще отплатил мир за все, что для него сделал? Какое еще вознаграждение я получил? Какую радость?

– О господи! Разве не вы обладаете несметными богатствами? Разве не можете делать все, что пожелаете, и быть кем захотите?

– Нет! – крикнул больной так громко, что возглас разнесся по всему дому. – Не могу делать ничего из того, что хочу. Не могу стать тем, кем хочу. Что мне доступно? Какое удовлетворение, кроме бутылки бренди? Если оказываюсь среди джентльменов, могу ли с ними разговаривать на равных? Если у них возникнет вопрос по поводу железной дороги, они меня спросят. Но если заговорят о чем-то другом, я должен молчать. А когда оказываюсь среди рабочих, могут ли они разговаривать со мной? Нет. Я – их хозяин и господин, причем суровый. Завидев меня, все склоняют головы и начинают дрожать. А где у меня друзья? Вот здесь! – Он вытащил из-под подушки бутылку. – Где веселье? Здесь! – Он помахал бутылкой перед лицом доктора. – Вот награда, радость и источник силы после тяжких трудов. Здесь, доктор. Здесь, здесь, здесь! – С этими словами сэр Роджер спрятал бутылку под подушку.

Внезапная вспышка гневной энергии показалась столь ужасающей, что доктор Торн изумленно отпрянул и на несколько мгновений утратил дар речи.

– Но, Скатчерд, – заговорил он наконец, – вы ведь не готовы умереть за свое пагубное пристрастие?

– Умереть? Да, готов. Живу ради выпивки, пока живется, а когда больше не смогу жить, то умру. А что еще остается человеку? Разве не умирают за шиллинг в день? Ради чего не жалко проститься с жизнью? Какой смерти я достоин? Недавно вы сказали, что можно умереть только однажды. Так вот: ради выпивки готов сделать это десять раз.

– Говорите все это либо в припадке безумия, либо из безрассудства: специально для того, чтобы меня напугать.

– И безумие, и безрассудство. Такая жизнь, какую веду я, превращает человека в сумасшедшего и в дурака. Что у меня есть такого, чтобы бояться смерти? Стою триста тысяч фунтов, и все их отдал бы за то, чтобы завтра утром выйти на работу с совком для строительного раствора и встретить приятеля, который хлопнул бы по плечу и предложил: «Ну что, Роджер, не процедить ли нам по полпинты?» Вот что я вам скажу, Торн: когда человек накопил триста тысяч фунтов, ему не остается ничего другого, кроме как умереть. Ни на что иное он уже не годен. Когда появились деньги, надо их щедро потратить, а у человека не хватает на это мужества.

Выслушав исповедь, доктор, конечно, сказал что-то ради успокоения и утешения пациента. Он понимал, что ни успокоить, ни утешить сэра Роджера не удастся, но сидеть молча и покорно выслушивать ужасную правду – потому что Скатчерд говорил чистую правду – казалось совершенно невозможно.

– Не хуже, чем в пьесе, на сцене. Правда, доктор? – иронично добавил баронет. – Вряд ли вы предполагали, что я могу выступить как актер. Ну вот, а теперь наконец объясню, зачем вас вызвал. Дело в том, что перед последним запоем я составил завещание.

– Но ведь вы уже составляли завещание.

– Да, верно. Но его больше не существует: сжег собственными руками, чтобы не возникло ошибки. Тогда назначил двух душеприказчиков: вас и Джексона. Когда-то мы с ним были партнерами на строительстве железной дороги между Йорком и Йовилом. А теперь Джексон не стоит и шиллинга.

– Вам известно, что я нахожусь в таком же положении.

– Ничего подобного. Джексон без денег – ничто, а вас деньги никогда не сделают.

– Нет. Равно как и я не сделаю деньги, – ответил доктор.

– Точно, не сделаете. Тем не менее в верхнем ящике стола лежит новое завещание, в котором я назначил вас своим единственным душеприказчиком.

– Вы должны это изменить, Скатчерд. Непременно. Когда речь идет о трехстах тысячах фунтов, для одного попечителя ответственность слишком велика. К тому же вам необходим кто-то моложе меня. Мы с вами примерно одного возраста, и ничто не мешает мне умереть первым.

– Ну-ну, доктор, только без вздора. Не жульничайте. Запомните: если пытаетесь обмануть, то вы никто и ничто.

– Но, Скатчерд…

– Но, доктор, завещание уже составлено, и обсуждать мою последнюю волю бессмысленно. Вы назначены душеприказчиком, а если хватит мужества отказаться, когда умру, тогда и откажетесь.

Не обладая юридическими познаниями, доктор Торн не представлял, как избежать тяжкой ответственности, которую друг собирался взвалить на его плечи.

– Итак, Торн, вам придется позаботиться об исполнении завещания. А теперь расскажу, что конкретно сделал.

– Надеюсь, не собираетесь объяснять, как распорядились собственным состоянием?

– Не совсем. По крайней мере, не всем, что имею. Сотню тысяч предназначил в наследство разным людям, в том числе и леди Скатчерд.

– Неужели не оставили леди Скатчерд дом?

– Нет. Какого черта ей делать в огромном нелепом доме? Она и сейчас не знает, как здесь жить. Жена обеспечена надежно – неважно, как именно, – а дом, поместье и все остальные деньги завещаны Луи Филиппу.

– Что? Неужели сумму в двести тысяч фунтов? – не поверил доктор.

– Почему нельзя оставить двести тысяч сыну? Больше того, старшему сыну, если бы родились и другие? Разве мистер Грешем не завещал все состояние наследнику? Так что же мешает мне сделать старшего сына таким же богатым, как граф Де Курси или герцог Омниум? Кажется, пока еще железнодорожному подрядчику не нужно ждать специального акта парламента, позволяющего обеспечить старшего сына. Разве моему сыну не достанется титул? Причем такой, какого у Грешемов нет!

Доктор постарался объяснить свое замечание так, чтобы не обидеть отца. На самом же деле он имел в виду, что сын сэра Роджера вовсе не был тем человеком, которому можно доверить распоряжение огромным богатством.

У сэра Роджера Скатчерда был всего один ребенок, родившийся в ранней молодости и сразу отлученный от материнской груди, чтобы молоко досталось другому младенцу – наследнику Грешемсбери. В итоге мальчик вырос слабым как телом, так и умом. Тем не менее отец твердо решил сделать из сына истинного джентльмена, для чего отправил учиться сначала в Итон, а потом в Кембридж. Но даже этот общепринятый способ не в состоянии гарантировать воспитание благородного английского интеллектуала. Действительно, сложно определить, какой именно рецепт окажется беспроигрышным, хотя люди обладают некоторыми смутными, но в то же время приемлемо верными идеями по данному поводу. Как бы там ни было, а два года учебы в Итоне и три семестра в Кембридже не помогли Луи Филиппу Скатчерду стать джентльменом.

Да, ребенку дали величественное имя Луи Филипп – в честь короля французов. Если у кого-то возникнет желание найти детей, крещенных в честь королей и королев или дядюшек и тетушек королей и королев, то поиск следует вести в семьях демократов. Никто другой не испытывает столь раболепного почтения к любому напоминанию о королевской персоне. Никто не питает благочестивого страха перед коронованной особой. Никто так же самозабвенно не стремится заполучить какой-нибудь лоскут, освященный высочайшим прикосновением. То огромное расстояние, которое отделяет этих людей от трона, заставляет их жаждать крох величия и случайных осколков монархии.

Луи Филипп Скатчерд не обладал ни единой королевской чертой, кроме имени. Когда сын достиг совершеннолетия, отец понял, что от Кембриджа толку мало, и отправил молодого человека в заграничное путешествие в сопровождении наставника. Время от времени доктор Торн получал известия о наследнике и знал, что тот в полной мере унаследовал отцовские пороки, но ни малейших признаков отцовских талантов. Жизнь он начал с распутства, не поддержанного щедростью, и в двадцать один год уже страдал приступами белой горячки.

Именно по этой причине доктор выразил не столько удивление, сколько неодобрение, когда услышал, что сэр Роджер вознамерился доверить значительную долю невероятно огромного состояния неконтролируемой воле несчастного юноши.

– Свои деньги я заработал тяжким трудом, а потому имею право распорядиться ими так, как пожелаю. Какое еще удовлетворение они способны принести?

Доктор горячо заверил, что вовсе не собирается оспаривать законное право баронета.

– Вот увидите: со временем Луи Филипп образумится, – продолжил Скатчерд, понимая, что думает и чувствует собеседник. – Дайте парню перебеситься в молодости, и тогда, повзрослев, он непременно остепенится.

«Но что, если не перерастет пору бешенства? – спросил себя доктор. – Что, если дикий овес, который он так упорно сеет, истощит почву и не оставит сил для более ценного урожая?» Впрочем, говорить об этом вслух не имело смысла, поэтому он промолчал, позволив Скатчерду развивать маловероятную теорию.

– Если бы в молодости я имел возможность свободно погулять, то с годами не пристрастился бы к бутылке. В любом случае сын станет моим наследником. Мне досталась способность зарабатывать деньги, а вот способность их тратить обошла стороной. К счастью, сын получит возможность распорядиться богатством по своему усмотрению. Готов поспорить, что задерет нос выше, чем молодой Грешем. Насколько помню, они примерно одного возраста. Да и леди тоже так считает.

На самом деле сэр Роджер Скатчерд не питал особой любви к молодому Грешему, но можно смело предположить, что ее светлость относилась к молочному сыну едва ли не с более глубокой любовью и нежностью, чем к родному ребенку.

– Неужели не предусмотрите никаких мер против неразумных трат? Если, как все мы надеемся, проживете еще лет десять-двадцать, необходимости в защите не возникнет. И все же, составляя завещание, человек обязан иметь в виду внезапный уход.

– Особенно если, ложась спать, прячет под подушку бутылку бренди. Так, доктор? Но это врачебная тайна: никому ни слова.

В ответ доктор Торн лишь вздохнул: ну что тут скажешь?

– Да, я предусмотрел ограничение расходов: не позволю парню сразу все спустить и остаться без куска хлеба, – поэтому, начиная со дня моей смерти, передал в его полное распоряжение только пятьсот фунтов в год. Пусть делает с ними все, что пожелает.

– Пятьсот фунтов в год – это не много, – удивился доктор.

– Достаточно, чтобы не голодать, хотя я вовсе не собираюсь держать его в ежовых рукавицах. Если научится тратить разумно, получит все, что пожелает. Но основную долю наследства – поместье Боксал-Хилл, закладную на Грешемсбери, равно как и другие закладные, – я защитил надежным способом: они перейдут в полное распоряжение парня не раньше, чем в двадцать пять лет. А до этого возраста только вы будете решать, что позволить подопечному. Если же Луи умрет бездетным, не дожив до двадцати пяти, все перейдет к старшему ребенку Мэри.

Имелась в виду Мэри Скатчерд – сестра сэра Роджера, мать мисс Торн и, следовательно, жена уехавшего в Америку почтенного жестянщика и хозяйка большого семейства.

– К старшему ребенку Мэри! – повторил доктор, чувствуя, как на лбу выступает пот, и не имея сил совладать с бурей чувств. – Право, Скатчерд, вам следует растолковать это положение более подробно, иначе рискуете оставить главную часть наследства юристам.

– Никогда не слышал имени ни одного из ее детей.

– Уточните хотя бы, кого имеете в виду: мальчика или девочку.

– Понятия не имею. Могут быть только девочки или только мальчики. Наверное, девочка подойдет даже лучше, только вам придется проследить, чтобы вышла замуж за приличного человека. Вы станете ее попечителем.

– Что за вздор! – воскликнул доктор Торн. – Луи Филиппу исполнится двадцать пять уже через год-другой.

– Почти через четыре года.

– И ради бога, Скатчерд, постарайтесь сами не оставить нас на произвол судьбы так скоро.

– Был бы рад, доктор, но загадывать трудно: как уж получится.

– Даю десять к одному, что это положение вашего завещания никогда не вступит в силу.

– Верно, верно. Если умру я, то уж Луи Филипп поживет всласть. Просто решил кое-что предусмотреть, дабы сдержать мотовство, пока парень не поумнеет.

– О, совершенно справедливо. Совершенно! Я бы даже назначил более поздний срок, чем двадцать пять лет.

– А я нет. К этому возрасту Луи Филипп наверняка образумится. Не сомневаюсь. Ну вот, доктор, теперь моя воля вам известна. Если умру завтра, будете точно знать, что и как делать.

– И все же, Скатчерд, вы просто упомянули в завещании старшего ребенка сестры.

– Да, и на этом конец. Дайте мне документ. Хочу вам прочитать.

– Нет-нет, подождите! Старший ребенок! Надо определить точнее. Необходимо! Только подумайте, какое огромное значение могут иметь эти слова!

– Какого черта еще могу написать? Не знаю их имен, даже никогда не слышал. А старший есть старший, и все тут. Правда, может быть, учитывая, что я всего лишь железнодорожный подрядчик, надо было назвать младшего.

Скатчерд уже начал подумывать, что доктору пора уйти, оставив его в обществе Уинтербонса и бренди, но наш друг, хотя прежде очень торопился, сейчас вдруг погрузился в несвойственную медлительность: сидя возле кровати, положил руки на колени и сосредоточил задумчивый взгляд на стеганом одеяле. Наконец, глубоко вздохнув, произнес:

– Право, Скатчерд, необходимо определиться с туманным пунктом. Если хотите, чтобы я занялся завещанием, то напишите подробно.

– Но как же, черт возьми, можно написать подробно? Разве старший ребенок сестры не достаточно конкретное указание, будь то Джек или Джилл?

– Что сказал об этом ваш адвокат, Скатчерд?

– Адвокат! Неужели думаете, что я поставил его в известность о своих планах? Нет. Взял у него гербовую бумагу и образец формы, после чего оставил ждать в гостиной, пока мы с Уинтербонсом работали в соседней комнате. Так что все в порядке. Хотя писал Уинтербонс, делал он это в таком состоянии, что ровным счетом ничего не понимал.

Доктор еще немного посидел, изучая одеяло, а потом встал, собираясь уйти, и пообещал напоследок:

– Скоро навещу вас снова, может, даже завтра.

– Завтра! – удивленно повторил сэр Роджер, абсолютно не понимая, почему доктор решил вернуться так скоро. – Завтра! Но ведь я все-таки не настолько плох, а слишком частые визиты меня разорят!

– О нет, приеду не как врач, а как душеприказчик: по поводу завещания. Должен все обдумать. Да, непременно должен.

– Пока не умру, можете на этот счет себя не затруднять. Да и кто знает: вдруг судьба обернется так, что мне придется улаживать ваши дела? А, доктор? Заботиться об осиротевшей племяннице, подыскивать ей мужа? Ха-ха-ха!

Не проронив ни слова в ответ, доктор ушел.

Глава 11

Шесть чашек чая

Сев на коня, доктор Торн, как и следовало, поехал в Грешемсбери, но, честно говоря, почти не понимал ни куда направляется, ни что делает. Сэр Роджер намекнул, что жеребцу придется наверстать упущенное время дополнительной затратой сил на обратном пути, но привыкшему к галопу животному никогда еще не доводилось шагать так спокойно и вальяжно, как этим утром, а седок до такой степени погрузился в пучину запутанных мыслей, что даже забыл, что едет верхом.

Во-первых, та альтернатива, которую он предпочел представить сэру Роджеру как маловероятную – а именно скорая смерть и отца, и сына, – на самом деле глубоко его тревожила, оставаясь вполне реальной.

«Даю десять к одному, что это положение вашего завещания никогда не вступит в силу». Оптимистичные слова доктор Торн во многом адресовал самому себе, чтобы развеять тучу мрачных мыслей, а также из жалости к пациенту и отцу, но сейчас, обстоятельно обдумав состояние здоровья обоих мужчин, пришел к выводу, что шансы складываются иначе – точнее, в противоположном соотношении. Существовала реальная вероятность, что старший и младший Скатчерды соберутся в дальний путь в течение ближайших четырех лет. Один из них – старший – действительно отличался недюжинной силой и, если бы относился к себе разумно, смог бы активно прожить еще много-много лет. Но он сам заявил, причем более чем обоснованно, что разумное отношение выше его сил. Другой – младший – жил вопреки законам естества. Он не только обладал слабым здоровьем и крайне ограниченными физическими возможностями, так что трудно было поручиться за его жизнь, но и унаследовал пагубное пристрастие отца, с юных лет убивая себя алкоголем.

Итак, если все же оба Скатчерда скончаются в оговоренный период, то придется исполнить соответствующее положение завещания, и долг по исполнению ляжет на его, доктора Торна, плечи. Что же тогда делать? Как поступить? Ведь старшее дитя сестры сэра Роджера – это его собственная племянница, любимая девочка, гордость ума и сердца, путеводная звезда, единственный родной человек на белом свете, дорогая Мэри. Из всех земных обязательств, следом за главным долгом перед Господом и совестью, шел его долг перед ней. Так каких же действий потребует исполнение священного долга?

Мэри первой станет ожидать честного, справедливого и беспристрастного решения. Если бы сэр Роджер составил завещание, не раскрыв подробностей, то, по мнению доктора Торна, в экстренных обстоятельствах наследницей должна была стать Мэри. А стала бы или нет, решили бы юристы. Но сейчас все сложилось совершенно иначе. Богатый сумасбродный человек доверился ему. Так не станет ли передача наследства Мэри нарушением доверия, бесчестным поступком по отношению как к Скатчерду, так и к далекой американской семье, к мужу, который когда-то давно поступил благородно, и к его старшему ребенку? Не будет ли бесчестно по отношению ко всем сразу, если он, доктор Торн, позволит сэру Роджеру оставить завещание, по которому несметные богатства перейдут к скромной особе, в которой прежде никто не видел наследницу?

Решение созрело задолго до приезда в Грешемсбери. Точнее говоря, оформилось еще возле постели больного. Прийти к логичному заключению не составило труда. Куда сложнее оказалось найти достойный выход из бесчестья. Как уладить вопрос о наследстве, не ущемляя интересов племянницы и не доставляя огорчений себе – если это вообще возможно?

Потом нахлынули другие мысли. Доктор постоянно утверждал, во всяком случае в беседах с самим собой и с Мэри, что из всех порочных целей человеческого честолюбия злейшим искушением является достижение богатства ради богатства. В минуты и часы отвлеченного философствования дядя и племянница вместе пришли к таким идеям, осуществить которые на практике вряд ли удалось бы даже при крайней необходимости. Но если каждому в отдельности было бы трудно действовать за самого себя, то что же говорить о действии за другого! И вот испытание настигло дядю. Должен ли он в данном исключительном случае отвергнуть золотой шанс, доступный племяннице в том случае, если Скатчерд согласится сделать ее одной из своих наследниц?

«Но ведь сэр Роджер наверняка захочет, чтобы Мэри перебралась в Боксал-Хилл, к нему и его жене. Все деньги Банка Англии не стоят такого несчастья», – подумал доктор, медленно въезжая во двор своего дома.

По одному, только по одному пункту он принял твердое и бесповоротное решение: завтра же снова поедет к Скатчерду и откроет всю правду. Что бы ни случилось, а правда всегда надежнее любого, даже самого искусного вымысла. В благостном состоянии относительного умиротворения доктор Торн вошел в дом и нашел племянницу в гостиной в обществе Пейшенс Ориел.

– Мы с Мэри спорим, – доложила Пейшенс. – Она утверждает, что главный человек в деревне – это доктор, а я считаю, что, конечно, важнее священника никого нет.

– Всего лишь доказываю, что к доктору обращаются намного чаще, – возразила Мэри. – Тебя, дядя, снова вызывают в этот ужасный Силвербридж. Ну почему доктор Сенчери не может позаботиться о собственных пациентах?

– Мэри говорит, – продолжила жаловаться Пейшенс, – что если священник уедет на месяц, то никто не заметит его отсутствия. А вот доктор настолько ценен, что каждая его минута на счету.

– Уверена, что так и есть. Даже поесть спокойно не дают. Мистера Ориела никогда не вызывают в Силвербридж.

– Нет, не вызывают. А все потому, что мы в церкви управляем делами прихода лучше, чем вы руководите пациентами. Мы не позволяем посторонним пастырям забредать на свою территорию, потому что агнцы могут их предпочесть. Нашим агнцам приходится довольствоваться доступными духовными лекарствами, хотят они того или нет. В этом смысле нам живется намного лучше. Всерьез советую тебе, Мэри, выйти замуж за священнослужителя.

– В таком случае советую тебе выйти за доктора, – не растерялась мисс Торн.

– Уверена: ничто на свете не доставило бы мне большего удовольствия, – с улыбкой ответила мисс Ориел, встав и склонившись перед доктором Торном в шутливом реверансе. – Жаль только, что сегодня утром я не слишком готова принять брачное предложение, а потому убегаю.

Пейшенс ушла, а доктор сел на другую, свежую лошадь и устало отправился в Силвербридж. «Моей девочке хорошо там, где она живет», – сказал он себе по дороге. В Грешемсбери все относятся к ней как к равной. Ну и пусть Торны из Уллаторна не доводятся кровными родственниками. Мэри нашла свое место в обществе и свободно чувствует себя даже с лучшими его представителями. Вот, например, мисс Ориел. Ее семья благородна; она богата, хороша собой, общительна. Все за ней ухаживают, и все же она не смотрит на Мэри сверху вниз, а считает близкой подругой. Но как сложились бы отношения, будь она принята в Боксал-Хилле даже на положении племянницы богатого хозяина? Стали бы Пейшенс Ориел и Беатрис Грешем приходить к ней туда? Была бы она там так же счастлива, как в его доме, пусть и скромном? Месяц жизни в обществе леди Скатчерд убил бы ее, не говоря о шутках сэра Роджера, манерах, необходимости зависеть от своевольного, неуправляемого человека и подчиняться его прихотям.

С такими скептическими мыслями доктор Торн приехал в Силвербридж, чтобы снова обнаружить у постели пожилой леди доктора Сенчери, внести посильный вклад в отражение очередной атаки зловещей болезни и вернуться домой, к племяннице и собственной гостиной.

– Должно быть, дядюшка, умираешь от голода, – сочувственно заметила Мэри, наливая чай и накрывая стол к самой уютной и приятной трапезе: одновременно чаю, обеду и ужину. – Лучше бы Силвербридж располагался в пятидесяти милях от нас.

– От этого дорога стала бы еще дольше и утомительнее. Но пока еще я жив, а главное, жива моя пациентка.

Продолжая неторопливую беседу, доктор умудрился выпить огромную – не меньше пинты – чашку горячего чая. Ничуть не удивившись подвигу, Мэри без единого слова заново наполнила чашку, и доктор продолжил помешивать содержимое, не заметив полнейшего отсутствия каких-либо церемоний.

Когда стук ножей и вилок стих, доктор повернулся лицом к камину и положил ногу на ногу, при этом не сводя довольного взгляда со стоявшей рядом третьей чашки с чаем. Остатки ужина уже были убраны, однако ни одна кощунственная рука не покусилась на чайник и молочник со сливками.

– Послушай, Мэри, – заговорил доктор. – Предположи, что завтра утром ты каким-то чудом оказалась бы наследницей огромного состояния. Смогла бы сдержать ликование?

– Первым делом издала бы вердикт, запрещающий тебе ездить в Силвербридж – во всяком случае, без предварительного вызова, хотя бы за день.

– А дальше? Что бы ты сделала потом?

– Потом заказала бы в Париже французскую шляпку – точно такую же, в какой сегодня была Пейшенс Ориел. Обратил внимание?

– Честно говоря, нет. Сейчас шляпы стали какими-то незаметными. К тому же я никогда не смотрю ни на чью одежду, кроме твоей.

– О! При следующей встрече с мисс Ориел обязательно взгляни на ее новую шляпку. Не понимаю, почему так получается, но уверена, что английские пальцы никогда не смогут сотворить подобное чудо. Больше того: даже французские пальцы не смогли бы сделать это в Англии.

– Но ты же не до такой степени увлечена шляпами, Мэри!

Эти слова доктор произнес утвердительно, однако не без вопросительной нотки.

– Разве? – удивилась племянница. – Еще как увлечена, особенно после того, как утром увидела Пейшенс. Даже спросила, сколько стоит восхитительная шляпа. Угадай.

– О, не знаю. Может быть, целый фунт?

– Фунт, дядя!

– Что, намного больше? Десять фунтов?

– Ах, дядя!

– Неужели больше десяти фунтов? В таком случае, думаю, даже Пейшенс Ориел не следовало ее покупать.

– Конечно, не следовало. Но, дядя, на самом деле шляпа стоит сотню франков!

– Ах, сотню франков! Это четыре фунта, не так ли? А сколько стоила твоя последняя шляпа?

– Моя? Практически ничего: пять шиллингов девять пенсов. Я сама ее сшила. А если бы получила огромное состояние, то на следующий же день заказала бы новейшую модель в Париже. Нет, лучше бы поехала в Париж сама и взяла с собой тебя, чтобы ты выбрал шляпу.

Некоторое время доктор сидел молча, обдумывая грандиозные планы племянницы и неосознанно поглощая чай. Мэри тут же наполнила чашку.

– Послушай, милая, – заговорил он наконец. – Сегодня я щедрый. А поскольку заработал больше обычного, сможем заказать в Париже новую шляпу. Боюсь, что с путешествием пока придется подождать.

– Шутишь.

– Нисколько. Если знаешь, как заказать – признаюсь, я понятия не имею, – но если справишься с заказом, то я справлюсь с оплатой. И у тебя появится новая французская шляпа.

– Дядюшка! – воскликнула Мэри, удивленная и благодарная.

– О, вовсе не шучу. Должен же я сделать тебе подарок – так что новая шляпа прекрасно подойдет.

– Если ты так поступишь, то разрежу ее на куски и сожгу у тебя на глазах. За кого меня принимаешь? Ты сегодня совсем не добрый, если предлагаешь такое. Совсем не добрый. – Мэри встала со своего места возле чайного подноса и присела на низкую скамеечку у колен доктора. – Разве из того, что, разбогатев, я купила бы новую шляпу, следует, что мне она нужна прямо сейчас? Если заплатишь четыре фунта, эта шляпа станет обжигать мне голову всякий раз, когда захочу ее надеть.

– Но четыре фунта вовсе не разорят меня, хотя, честно говоря, не думаю, что в ней ты будешь выглядеть лучше, чем без нее. И уж конечно, жаль жечь такие прекрасные локоны.

Доктор Торн обнял племянницу и погладил по пышным волосам.

– У Пейшенс есть фаэтон, в который запрягают пони. Разбогатев, я купила бы себе такой же. А еще заказала бы для всех своих книг такие же переплеты, как у нее. И скорее всего, заплатила бы пятьдесят гиней за несессер.

– Пятьдесят гиней!

– Пейшенс не сказала, сколько он стоит, но Беатрис знает. А Пейшенс только однажды показала: очень красивый. Пожалуй, даже сначала купила бы несессер, а уже потом шляпу. Но, дядя…

– Да?

– Ведь ты не думаешь, что я действительно хочу получить все эти вещи?

– Не думаю. Больше того, уверен, что не хочешь.

– Совсем не хочу. Мечтаю о многом, но совсем не о том. Знаешь или должен знать, что не хочу, так зачем же предложил купить французскую шляпу?

Доктор Торн ответил не сразу: снова обратился к чаю, потом заключил:

– В конце концов, порой деньги весьма полезны.

– Очень полезны, когда приходят правильным путем, то есть без вреда для души и сердца.

– Я чувствовал бы себя гораздо счастливее, если бы мог обеспечить тебя хотя бы так, как обеспечена мисс Ориел. А что, если бы я передал тебя богатому человеку, который удовлетворил бы все желания?

– Удовлетворил бы все желания! О, вот это был бы человек! Но ведь ты бы меня продал, да, дядя? Да, продал. А взамен получил бы свободу ото всех будущих забот обо мне. Трусливая продажа. А я оказалась бы жертвой. Нет уж, дядюшка. Придется тебе самому нести тяжкий груз: обеспечивать меня шляпами и всем прочим. Мы в одной лодке, так не бросай же меня за борт.

– Но если я вдруг умру, что будет с тобой?

– А если вдруг умру я, что будет с тобой? Люди должны оставаться вместе, должны зависеть друг от друга. Конечно, несчастья возможны, но бояться их заранее – трусость. Мы крепко-накрепко связаны друг с другом. Хотя дразнишь, предлагая кому-то отдать, знаю, что на самом деле не хочешь от меня избавиться.

– Ну-ну! Мы с тобой, несомненно, победим. Если не одним способом, то другим.

– Победим! Конечно. Разве кто-то сомневается в нашей победе? Но, дядя…

– Но, Мэри.

– Да?

– У тебя не найдется еще одной чашки чаю?

– Ах, дядя, ты уже выпил пять!

– Нет, дорогая, не пять. Четыре, только четыре, уверяю тебя. Я старательно считал. Одну – когда…

– Пять, дядя. Совершенно точно.

– В таком случае я докажу, что ненавижу примету, будто бы удача сопутствует нечетным числам, и выпью шестую чашку.

Пока Мэри готовила чай, в дверь постучали. Поздние вызовы раздражали ее слух, потому что, как правило, означали ночную поездку по темным дорогам в далекий дом какого-нибудь фермера. Доктор весь день провел в седле, поэтому, когда Дженет принесла записку, Мэри встала перед дядей, как будто пытаясь защитить от покушения на отдых и личное время.

– Весточка из дома, мисс, – сообщила служанка. Слово «дом» в Грешемсбери неизменно означало поместье сквайра.

– Надеюсь, никто не заболел, – заметил доктор, принимая записку. – Да, это от самого мистера Грешема. Слава богу, все здоровы. Подожди минуту, Дженет. Напишу ответ. Мэри, позволь присесть за твой стол.

Как всегда, тревожась о деньгах, сквайр интересовался, каких успехов доктор достиг в переговорах с сэром Роджером о новом займе. Однако обстоятельства сложились так, что во время визита в Боксал-Хилл тому не представилась возможность попросить о предоставлении ссуды. Во время двух бесед у постели больного темы слишком быстро сменяли одна другую, а уехать пришлось, так и не заговорив о деньгах.

«Мне все равно придется туда вернуться», – сказал себе доктор и написал, что на следующий день снова поедет в Боксал-Хилл, а на обратном пути непременно заглянет в поместье.

– Ну вот, теперь все решено, – заключил он вслух.

– Что решено? – уточнила Мэри.

– Завтра я должен опять побывать в Боксал-Хилле, причем рано утром. Так что нам с тобой пора спать. Передай Дженет, что завтракать буду в половине восьмого.

– Не сможешь взять меня с собой? Так хочу увидеть этого необыкновенного сэра Роджера.

– Увидеть сэра Роджера! Но он болен, лежит в постели.

– Да, болезнь – серьезное препятствие. Но потом, когда ему станет лучше, возьмешь меня? Очень хочется посмотреть на такого человека: того, кто начал жизнь, не имея за душой ни пенса, и сумел заработать столько, чтобы купить весь приход Грешемсбери.

– Вряд ли он тебе понравится.

– Но почему же? Уверена, что понравится. И леди Скатчерд тоже. Слышала, как ты говорил, что она прекрасная женщина.

– Да, по-своему. И он тоже по-своему хорош. Но оба не в твоем духе: ужасно вульгарны…

– О, вульгарность меня не пугает! Напротив, делает знакомство еще более занятным. К таким людям ездят не за безупречными манерами.

– И все же не думаю, что ты найдешь Скатчердов приятными собеседниками, – заключил доктор. Зажег свечу, чтобы пойти в спальню, поцеловал племянницу в лоб и вышел из комнаты.

Глава 12

Два медведя в одной берлоге

Доктор – то есть наш доктор Торн – больше не вспоминал о записке, отправленной другому доктору, Филгрейву. Да и сам баронет тоже забыл. Леди Скатчерд, конечно, помнила, но днем муж пребывал не в том настроении, чтобы можно было напомнить о скором приезде нового спасителя, поэтому, с тревогой ожидая появления мистера Филгрейва, супруга решила позволить событиям развиваться свободно.

Хорошо, что сэр Роджер не умирал от желания получить помощь почтенного специалиста. Дело в том, что, когда записка была доставлена в Барчестер, доктор Филгрейв находился примерно в пяти-шести милях от города, в Пламстеде, а вернувшись домой усталым, решил отложить визит в Боксал-Хилл до утра. Если бы мог доктор предвидеть намерение пациента устроить ему взбучку, то, скорее всего, поехал бы еще позже.

Впрочем, приглашение к постели сэра Роджера ничуть его не расстроило. Весь Барчестер знал, а доктор Филгрейв особенно, что сэр Роджер и доктор Торн давние друзья. Знал он и то, что до сих пор в случае любого недомогания сэр Роджер искал облегчения исключительно в медицинском искусстве деревенского целителя. Сэр Роджер пользовался известностью как местная знаменитость. В Барчестере о нем постоянно судачили, и до ушей местного Галена уже дошел слух о болезни железнодорожного магната, поэтому, получив категоричный вызов в Боксал-Хилл, доктор Филгрейв не смог не подумать, что наконец-то на сэра Роджера снизошло озарение и он понял, кто настоящий специалист.

Кроме того, сэр Роджер по праву слыл самым богатым человеком графства, а для местных докторов новый состоятельный пациент оказался находкой тем более ценной, что перешел от конкурента. Впрочем, вряд ли стоит это подробно объяснять.

Поэтому утром, после очень раннего, но сытного завтрака, доктор Филгрейв в приподнятом настроении сел в дилижанс и отправился в Боксал-Хилл. Профессиональный уровень специалиста обеспечил его личным экипажем для рядовых визитов вокруг Барчестера, но сегодня выпал особый случай: надо было поскорее приехать к пациенту. Визит, несомненно, обещал щедрое вознаграждение, поэтому и была заказана пара почтовых лошадей.

Еще не было девяти, когда кучер достаточно громко позвонил в колокольчик у двери сэра Роджера, и вскоре доктор Филгрейв впервые ступил в новый великолепный холл особняка в Боксал-Хилле.

– Сейчас сообщу миледи, – пообещал слуга, проводив посетителя в парадную гостиную, где на протяжении пятнадцати-двадцати минут доктору Филгрейву пришлось в одиночестве мерить шагами бескрайний турецкий ковер.

Доктор Филгрейв был невысоким и, возможно, несколько склонным к полноте. Без обуви по современной системе измерения он был всего пяти футов пяти дюймов ростом и обладал заметной округлостью в области живота, из-за которой с трудом справлялся с каблуками высотой полтора дюйма. Прекрасно это сознавая, джентльмен всегда немного комплексовал, но манеры его тем не менее отличались достоинством, походка соответствовала положению, а жесты не позволяли наблюдателю оценить попытку казаться выше как неудачную. Несомненно, он достиг многого. И все же усилие время от времени предательски проявлялось, и басня о лягушке и быке приходила на ум каждому, кто заставал доктора Филгрейва в те минуты, когда он особенно стремился выглядеть величественным.

Если округлость фигуры и коротковатые ноги в некоторой степени и снижали впечатление от облика доктора Филгрейва, то важность лица эти мелкие недостатки с лихвой восполняла. Выше шейного платка царила полная симметрия. Седые волосы – не седеющие или белые, а именно седые – с решительной непреклонностью стояли плотным ровным ежиком. Тоже седые, но несколько темнее волос бакенбарды восхитительной формы спускались, точно следуя линии челюсти. Недоброжелатели утверждали, что их безупречный оттенок достигался посредством свинцовой расчески. Глаза доктора не блуждали, но смотрели целенаправленно и внимательно. Из-за близорукости на носу или в руке постоянно присутствовали очки. Нос был длинным и четко очерченным, а подбородок в достаточной степени выдающимся и заметным, но самой выразительной чертой лица оставался, разумеется, рот. Объем секретных медицинских познаний, выраженный одним лишь сжатием губ, поистине потрясал. С помощью губ доктор мог изобразить не только самую изысканную любезность или непримиримую строгость, но и любой необходимый оттенок между первым и вторым состоянием, по собственной воле создавая любое сочетание чувств.

Впервые попав в гостиную сэра Роджера, доктор Филгрейв некоторое время расхаживал взад-вперед легкой пружинящей походкой, заложив руки за спину, прикидывал стоимость обстановки и подсчитывал количество гостей, которые могли бы обедать в столь благородном и просторном помещении. Минут через семь-восемь на лице отразилось легкое недовольство. Почему его сразу не проводили в комнату больного? Что за необходимость заставила держать врача здесь, словно какого-то аптекаря с банкой пиявок в кармане? Он взял со стола колокольчик, очень громко позвонил и спросил у появившегося слуги:

– Сэр Роджер знает о моем приходе?

– Сейчас передам миледи, – повторил тот и опять исчез.

Еще пять минут доктор Филгрейв мерил шагами комнату, подсчитывая уже не стоимость обстановки, а собственную важность. Он не привык подобным образом дожидаться приема, и, хотя сэр Роджер Скатчерд слыл известным и богатым человеком, доктор Филгрейв помнил его еще в пору бедности, поэтому сейчас задумался о наемном каменщике и еще больше обиделся на пренебрежение со стороны такого пациента.

В нетерпеливом ожидании пять минут тянутся невероятно долго, а четверть часа кажется вечностью. К исходу двадцати минут шаги доктора Филгрейва по комнате стали очень быстрыми, а сам он решил, что не собирается торчать здесь весь день в ущерб – не исключено, что фатальный – другим возможным пациентам. Рука снова потянулась к колокольчику, чтобы громко оповестить о недовольстве, когда дверь открылась и в комнату вошла леди Скатчерд.

Да, дверь открылась, и вошла леди Скатчерд, но вошла так медленно, как будто боялась ступить в собственную гостиную. Нам придется ненадолго прервать повествование, чтобы посмотреть, как хозяйка провела эти двадцать минут.

– О, господи! – воскликнула она, услышав, что ее ожидает доктор Филгрейв.

В это время леди беседовала с экономкой в кладовой, где хранила белье и банки с джемом и проводила в обществе все той же экономки счастливейшие минуты жизни.

– О господи! Что же делать, Ханна?

– Отправить доктора к господину, миледи! Пусть Джон проводит.

– Поднимется страшный шум, точно знаю.

– Но ведь господин сам за ним послал, разве не так? Теперь пусть сам и разбирается. Я бы так поступила, – решительно добавила экономка, увидев, что госпожа замерла в испуге и нерешительности.

– Не могла бы ты подняться к сэру Роджеру и доложить? – осведомилась леди Скатчерд самым убедительным и настойчивым тоном.

– Пожалуй, нет, – ответила экономка после недолгого раздумья. – Боюсь, что не могу.

– В таком случае придется идти самой.

И леди Скатчерд отправилась наверх, чтобы сообщить мужу о приезде доктора, за которым он посылал.

Во время беседы баронет вел себя не то чтобы очень яростно, но крайне решительно.

– Ничто на свете, – заявил он твердо, – не заставит меня принять доктора Филгрейва, тем самым оскорбив дорогого старого друга доктора Торна.

– Но, Роджер, – взмолилась ее светлость, едва не плача, а точнее, притворяясь, что плачет от безысходности, – что же мне с ним делать? Как выпроводить из дому?

– Засунь под водяной насос, – посоветовал хозяин и зашелся тем хриплым гортанным смехом, который бывает у тех, кто злоупотребляет бренди.

– Что за шутки, Роджер! Ты прекрасно знаешь, что я не могу сделать ничего подобного. Но ты ведь действительно болен, так почему бы не принять на пять минут? А с доктором Торном я сама все улажу.

– Будь я проклят, если сделаю это, миледи! – отозвался супруг.

Надо заметить, что все в Боксал-Хилле обращались к бедной леди Скатчерд не иначе как «миледи», словно видели в этом остроумную шутку. По сути, так оно и было.

– Никто не заставляет тебя следовать его рекомендациям и принимать те лекарства, которые он пришлет. А потом я скажу, чтобы больше не приезжал. Пожалуйста, Роджер, согласись.

Уговорить сэра Роджера никому никогда не удавалось. Это был тиран: властный, упрямый, своевольный, хоть и не жестокий, но привыкший управлять женой и всеми домашними так же, как на стройке управлял толпами рабочих. Уговорить самодержавного властителя нелегко.

– Отправляйся вниз и скажи, что он мне не нужен. Не приму, и все тут. Если хотел заработать свои деньги, то почему не приехал вчера, когда его вызвали? А сейчас я чувствую себя хорошо и не собираюсь тратить время на глупости. Не пущу. Уинтербонс, запри дверь.

Работавший за маленьким столом секретарь встал и направился к двери, чтобы ее запереть, поэтому у леди Скатчерд не осталось иного выхода, кроме как уйти прежде, чем приказ будет исполнен.

Она медленно спустилась по лестнице и снова посоветовалась с Ханной. В результате было решено, что единственный выход из затруднительной ситуации заключается в хорошем гонораре. Таким образом, зажав в дрожащей руке банкноту в пять фунтов, леди Скатчерд отправилась на встречу с величественным доктором Филгрейвом.

Как только дверь распахнулась, доктор поставил на место колокольчик, который уже держал в руке, и почтительно поклонился хозяйке. Те, кто хорошо его знал, поняли бы по поклону, что джентльмен крайне недоволен. Точно так же можно было сказать: «Леди Скатчерд, я ваш покорный и смиренный слуга. Во всяком случае, вам доставляет удовольствие именно так со мной обращаться».

Подобной тонкости обхождения леди Скатчерд, конечно, не поняла, однако сразу почувствовала, что доктор сердится, когда он заговорил:

– Надеюсь, сэру Роджеру не стало хуже. Время идет. Не пора ли уже подняться и осмотреть больного?

– Хм! Ах! Ох! Видите ли, доктор Филгрейв, дело в том, что сегодня утром сэру Роджеру стало лучше. Намного лучше.

– Очень рад слышать. Но поскольку время идет, не пора ли все-таки его повидать?

– Честное слово, доктор Филгрейв, сэр, он так хорошо себя чувствует, что считает постыдным причинять вам беспокойство.

– Постыдно причинять беспокойство! – Доктор Филгрейв был вне себя от недоумения. – Право, леди Скатчерд…

Хозяйке не оставалось ничего иного, кроме как более-менее внятно объяснить ситуацию. Помимо того, в полной мере оценив незначительность фигуры доктора по сравнению с подчеркнутым величием манер, она не испытала того страха, которого ожидала.

– Да, доктор Филгрейв. Понимаете ли, когда сэр Роджер чувствует себя хорошо, то не может смириться с мыслью о докторах. Вчера он действительно очень хотел вас видеть, однако сегодня пришел в себя и наотрез отказывается от встречи.

Услышав оскорбительные слова, доктор Филгрейв, казалось, внезапно вырос – настолько агрессивными стали его манеры. Да, он вырос из собственных ботинок и устремился ввысь – до тех пор, пока полные гнева глаза не обратились к леди Скатчерд едва ли не сверху вниз, а волосы не встали торчком, по направлению к небесам.

– Все это очень странно. Крайне странно, леди Скатчерд. Невероятно странно. Можно сказать, чрезвычайно необычно. Я приехал сюда из Барчестера, причинив неудобства – весьма значительные неудобства – своим постоянным пациентам. И… и… и… даже не припомню, чтобы нечто подобное со мной когда-нибудь случалось.

Сжав губы так, что бедная женщина едва не провалилась сквозь землю, светило двинулось к двери.

Здесь хозяйка все-таки вспомнила о всесильном средстве и пролепетала:

– Дело не в деньгах, доктор. Конечно, сэр Роджер вовсе не считает, что вы должны были приехать сюда на почтовых лошадях просто так.

Кстати, утверждение нельзя назвать близким к истине, поскольку если бы сэр Роджер узнал об оплате визита, то ни за что на свете не позволил бы потратить пять фунтов. Банкнота, которую ее светлость держала в руке, явилась из ее личного кошелька.

– Дело не в деньгах. – С этими словами леди Скатчерд протянула пять фунтов, призванные немедленно сгладить любые шероховатости.

Доктор Филгрейв всей душой любил гонорар в пять фунтов. Да и найдется ли доктор, столь далекий от естества, чтобы не оценить вознаграждение по достоинству? Филгрейв любил хорошие банкноты, но собственное величие любил значительно больше. К тому же он был разгневан и, подобно всем разгневанным мужчинам, лелеял свой гнев. Он чувствовал, что с ним обошлись дурно, но в то же время сознавал, что, взяв деньги, сразу потеряет право на обиду. В этот момент оскорбленное достоинство и возлюбленный гнев стоили дороже пяти фунтов. Доктор смерил банкноту жадным, но все же настороженным взглядом, а потом решительно отверг подношение и произнес ледяным тоном:

– Нет, мадам! Нет, нет и нет! – Правой рукой с зажатыми в ней очками он решительно отклонил искушение. – Нет. Был бы счастлив предоставить сэру Роджеру все врачебное искусство, которым обладаю, тем более что получил специальный вызов…

– Но, доктор, если человек чувствует себя здоровым…

– О, разумеется. Если чувствует себя здоровым и не хочет меня видеть, тогда и говорить не о чем. Но если вдруг произойдет рецидив, то ввиду ценности моего времени пусть пошлет за кем-нибудь другим. Позвольте проститься, мадам. Если не возражаете, позвоню, чтобы подали мой экипаж… то есть дилижанс.

– Право, доктор, возьмите деньги. Вы должны взять деньги, непременно, – попыталась убедить леди Скатчерд, глубоко переживая, что непростительное своеволие супруга заставило доктора приехать на почтовых лошадях из самого Барчестера, потратив личное время и личные деньги.

– Нет, мадам, ни за что. Даже думать не хочу. Уверен, что в следующий раз сэр Роджер поступит иначе. Деньги ничего не решают, честное слово.

– Но как же без денег, доктор! – взмолилась хозяйка. – Прошу, возьмите! Вы должны взять!

Стремясь освободиться хотя бы от финансового долга перед доктором, огорченная леди Скатчерд подошла совсем близко, чтобы вложить гонорар в руку.

– Невозможно, абсолютно невозможно, – заявил доктор, доблестно отвергая корень зла. – Не позволю себе ничего подобного, леди Скатчерд.

– Пожалуйста, доктор, сделайте милость. Ради меня.

– Даже не просите.

Спрятав руки и шляпу за спину в знак категорического отказа принять любую денежную компенсацию за оскорбительное обращение, доктор Филгрейв попятился к двери, в то время как хозяйка решительно напирала на фронтальную часть фигуры. Атака оказалась настолько активной, что он даже не распорядился, чтобы подали экипаж, а сразу направился в холл.

– Возьмите, пожалуйста, будьте добры, – не унималась леди.

– Ни в коем случае, – в очередной раз отказался доктор Филгрейв, уже оказавшись в холле. Здесь он, конечно, обернулся и попал прямиком в объятия доктора Торна. Как, должно быть, Берли посмотрел на Босуэла, встретив врага на склоне горы; как Ахиллес взглянул на Гектора, собравшись испытать силы в смертельной схватке, так доктор Филгрейв поднял глаза на врага из Грешемсбери, когда, обернувшись, обнаружил перед своим носом верхнюю пуговицу его жилета.

А теперь, если предложение не покажется слишком скучным, давайте ненадолго остановимся, чтобы резюмировать и обобщить несомненную обиду врачевателя из Барчестера. Он не предпринял ни малейшего усилия, чтобы попасть в стадо, охраняемое другой овчаркой: не по своей воле оказался в Боксал-Хилле. Хоть доктор Филгрейв и люто ненавидел доктора Торна, считая того невежественным, неспособным правильно назначить даже необходимую дозу лекарства, склонным к убийственным методам и низкому, убогому, непрофессиональному стилю лечения, ни за что не попытался бы вытеснить неприятеля из дома Скатчердов. Доктор Торн мог отправить на тот свет всех обитателей Боксал-Хилла, и доктор Филгрейв не вмешался бы ни за что, если бы его специально и официально об этом не попросили.

Но его попросили – специально и официально. Прежде чем совершить подобное деяние, Скатчерды не могли не посоветоваться с Торном: тот должен был знать об их планах. Получив вызов, доктор Филгрейв приехал, причем нанял для этого почтовую карету, а его не пустили к больному, заявив, что тот внезапно выздоровел. А когда почтенный джентльмен собрался ретироваться без гонорара – хотя отсутствие оплаты не стало менее обидным из-за собственного отказа, – собрался ретироваться неоплаченным, обесчещенным и возмущенным, то наткнулся на другого доктора: того самого соперника, которого был призван заменить, причем когда он явно направлялся в комнату пациента.

Разве безумный изувер Берли и любимец богов дерзкий Ахиллес когда-нибудь обладали столь же веской причиной для возмущения, какой в этот миг располагал доктор Филгрейв? С гениальным пером Мольера в руке, я непременно смог бы правдиво описать ярость почтенного медика, но ни одно другое перо не справится с непосильной задачей. Джентльмен раздулся, и, когда к его естественным пропорциям добавилась огромная масса праведного гнева, перед глазами окружающих адептов сэра Роджера возникла поистине гигантская фигура.

Доктор Торн отступил на три шага и снял шляпу, так как, направляясь из холла в гостиную, до сих пор не успел этого сделать. Полезно помнить, что он понятия не имел о том, что сэр Роджер категорически отказался принять целителя, которого сам вызвал, и что теперь целитель намеревался вернуться в Барчестер, не получив оплаты за визит.

Доктор Торн и доктор Филгрейв, несомненно, были врагами, причем непримиримыми, и это было всем известно. Не только Барчестер, но также часть Лондона, имеющая отношение к ланцету и скальпелю, прекрасно об этом знали. Оба специалиста регулярно писали направленные против оппонента статьи, регулярно выступали, опровергая мнение друг друга, однако прежде никогда не доходили до прямого, непосредственного столкновения. Виделись они крайне редко, разве что случайно встретятся на улицах Барчестера или еще где-нибудь, и при этом ограничивались весьма сухими и холодными поклонами.

Сейчас доктор Торн, несомненно, почувствовал воинственное настроение соперника и воспринял ситуацию мужественно, решив, что его достоинству лучше всего соответствует нечто большее, чем обычная вежливость, скорее то, что можно назвать сердечностью. Коллега заменил его в доме богатого эксцентричного железнодорожного подрядчика, и, дабы показать, что не держит зла, доктор Торн снял шляпу, широко улыбнулся и любезно выразил надежду, что доктор Филгрейв не нашел пациента в крайне неблагоприятном состоянии.

Без того уязвленные чувства оскорбленного джентльмена получили новую порцию раздражителя. Его пригласили сюда, чтобы подвергнуть издевательству и облить презрением; чтобы враги могли вдоволь посмеяться, а недоброжелатели криво усмехнуться. Он раздулся в благородном гневе до такой степени, что, если бы плотная подкладка сюртука не сдерживала напряжение, мог и лопнуть.

– Сэр… – едва выдавил обиженный и умолк, не в силах разлепить губы, чтобы излить смятение сердца. Возможно, он не ошибся, ибо губы оказались более красноречивы, чем слова.

– Что случилось? – в тревоге вытаращив глаза, через гордо воздетую голову и торчащие дыбом седые волосы неприятеля обратился доктор Торн к леди Скатчерд. – Ради всего святого, в чем дело? Что-нибудь не так с сэром Роджером?

– Ах, господи, доктор! – воскликнула ее светлость. – Ах, господи! Уверена, что моей вины здесь нет. Доктор Филгрейв страшно рассердился, но я готова ему заплатить. Сполна. Если человеку заплатили, чего еще он может желать? – Она опять подняла над головой доктора Филгрейва пятифунтовую купюру.

Вы правы, леди Скатчерд! Чего еще мог бы желать любой из нас, если бы удалось держать в повиновении чувства и порывы? Доктор Филгрейв, однако, не умел обуздывать вспыльчивый нрав, а потому хотел чего-то большего, хотя в данную минуту вряд ли мог сказать что-нибудь внятное.

Храбрость ее светлости получила поддержку в лице давнего и доверенного союзника. Больше того, хозяйка начала осознавать неразумность поведения стоявшего перед ней разгневанного маленького человечка: ведь то, ради чего он был готов работать, предлагалось без малейшего усилия с его стороны.

– Мадам, – наконец произнес доктор Филгрейв, обращаясь к леди Скатчерд. – Ни в одном из домов Барчестера со мной не обращались подобным образом. Никогда. Ни разу.

– О боже! – потрясенно воскликнул коллега из Грешемсбери. – В чем же дело?

– Расскажу вам, в чем дело, сэр, – ответил почтенный специалист, повернувшись так же быстро, как раньше. – Расскажу, в чем дело. Опубликую для всего медицинского мира!

Выкрикивая угрожающие слова, он поднялся на цыпочки и помахал очками перед лицом врага.

– Не сердитесь на доктора Торна, – вступилась леди Скатчерд. – Помилуйте хотя бы его. Если считаете нужным на кого-нибудь сердиться…

– Нет, буду на него сердиться! – визгливо провозгласил доктор Филгрейв, совершив половину пируэта. – Я не просто зол на него, нет, скорее презираю. – Завершив круг, он опять оказался лицом к лицу с врагом.

Доктор Торн вскинул брови и вопросительно взглянул на леди Скатчерд, но на лице его мелькнуло выражение, подлившее масла в разгоревшееся пламя.

– Да, поведаю о безобразном инциденте всему медицинскому миру! С безобразными подробностями! И если после этого добропорядочные жители Грешемсбери не станут обходить вас стороной, то… не знаю, что произойдет. Мой экипаж – то есть почтовый дилижанс – подан? – очень громко осведомился доктор Филгрейв, величественно повернувшись к одному из слуг.

– Чем я так провинился перед вами, – уже с откровенной издевкой спросил доктор Торн, – что готовы вырвать у меня изо рта кусок хлеба? Я вовсе не претендую на вашего пациента, а сюда явился, чтобы обсудить с сэром Роджером кое-какие финансовые вопросы.

– Ах вот как! Очень хорошо, очень. Значит, финансовые вопросы. Таковы ваши понятия о медицинской практике. Отлично, отлично! Мой дилижанс стоит возле крыльца? Да, сообщу всему медицинскому сообществу, передам каждое слово!

– Что сообщите, чудной вы человек?

– «Человек»! Сэр, кого вы называете человеком? Докажу, человек ли я. Дилижанс немедленно!

– Не раздражайте его еще больше, доктор. Умоляю! – вмешалась в перебранку леди Скатчерд.

К этому времени почтенное общество переместилось ближе к двери холла, однако обитатели дома боялись пропустить хотя бы минуту занимательного зрелища, а потому до сих пор никто не вышел на улицу, чтобы найти экипаж.

– «Человек»! Я покажу, сэр, что значит разговаривать со мной в таком тоне! Полагаю, сэр, вы просто не знаете, кто я такой.

– В настоящее время знаю только то, что вы – мой коллега, приехавший из Барчестера по вызову сэра Роджера. Понятия не имею, что вас так рассердило.

Доктор Торн внимательно посмотрел на разгневанного соперника, пытаясь понять, действительно ли тот подвергся обливанию холодной водой из насоса, но не заметил никаких признаков.

– Мой дилижанс! Мой дилижанс подан? Медицинский мир узнает все! Можете не сомневаться, сэр, медицинский мир все узнает!

Таким образом, приказав подать экипаж и неоднократно пригрозив доктору Торну вселенским позором, доктор Филгрейв направился к двери, однако, едва надев шляпу, счел необходимым вернуться и произнес, не допуская возражений:

– Нет, мадам, нет, даже речи быть не может! Подобные конфликты невозможно уладить примитивными средствами. Сообщу всему медицинскому сообществу. Дилижанс мне!

С этими словами он бросил как можно дальше в холл невесомый клочок бумаги, и тот упал к ногам доктора Торна, который наклонился и поднял купюру достоинством в пять фунтов.

– Положила деньги в шляпу, пока он волновался, – объяснила леди Скатчерд. – Подумала, что, может быть, не найдет, пока не вернется в Барчестер. Так хочется заплатить, хотя сэр Роджер его не принял.

Вот так доктор Торн получил некоторое представление о причине грандиозного скандала и заключил со смехом:

– Интересно, согласится ли сэр Роджер принять меня?

Глава 13

Дядюшки

– Ха-ха-ха-ха! – весело рассмеялся сэр Роджер, когда доктор Торн вошел в комнату. – Если это не забавно, тогда что же еще? Ха-ха-ха! Вот только почему же они не сунули его под водяной насос?

Доктор, однако, обладал достаточным тактом и имел много действительно важных тем для обсуждения, чтобы тратить время на обсуждение причин гнева доктора Филгрейва. Он явился с твердым намерением открыть баронету глаза на истинное последствие его завещания, а также, если получится, договориться о новом займе для мистера Грешема. Начал он с более простого вопроса – то есть с займа – и тотчас обнаружил, что, несмотря на болезнь, сэр Роджер сохраняет безупречную ясность мысли относительно собственных финансов. Подрядчик был готов предоставить мистеру Грешему деньги – сколько угодно: шесть, восемь, десять, двадцать тысяч фунтов, однако настаивал на получении документа о передаче правового титула.

– Что? Документы на Грешемсбери за несколько тысяч фунтов? – в недоумении уточнил доктор.

– Не знаю, можно ли назвать девяносто тысяч несколькими, но с учетом сегодняшней выплаты долг составит примерно такую сумму.

– Ах, но это же старый долг!

– Старый и новый вместе, конечно. Каждый шиллинг, который я даю взаймы, ослабляет мою безопасность в отношении прежних сумм.

– Но ведь вам принадлежит право первоочередного требования.

– Чтобы покрыть такой огромный долг, необходимо право первого и последнего требований. Если сквайр хочет получить новую ссуду, то должен расстаться с документами на поместье.

Обсуждение продолжалось и так и сяк, заняло немало времени, но не дало результата. В конце концов доктор решил сменить тему.

– Ничего не скажешь, сэр Роджер, вы суровый человек.

– Нет, – возразил Скатчерд, – совсем не суровый, точнее – не чересчур суровый. Деньги дались мне тяжелым трудом; непонятно, с какой стати сквайр Грешем ожидает, что я брошусь к нему с распростертыми объятиями.

– Хорошо, поставим на этом точку. Просто я думал, что вы согласитесь пойти мне навстречу.

– Что? Рисковать огромными деньгами ради вашего удовольствия?

– Но я же сказал, что разговор окончен.

– Вот что я вам отвечу: ради друга готов сделать ровно столько, сколько любой другой человек на свете. Дам вам взаймы пять тысяч фунтов. Лично вам, без всяких гарантий, если вам нужны деньги.

– Вы же знаете, что мне деньги не нужны. Во всяком случае, я их не возьму.

– Но просить, чтобы я предоставил очередную сумму третьей стороне, притом что сторона эта по уши в долгах, только ради привилегии сделать вам одолжение… поверьте, это уж слишком!

– Понятно. На этом закончим разговор. Теперь хочу кое-что заметить относительно вашего завещания.

– О, но там все решено.

– Нет, Скатчерд, далеко не все. Если выслушаете то, что я должен сообщить, сразу поймете, что предстоит еще многое решить.

– То, что вы должны сообщить! – воскликнул сэр Роджер, садясь в постели. – И что же это такое?

– В завещании упоминается старший ребенок вашей сестры.

– Только в том случае, если Луи Филипп умрет, не дожив до двадцати пяти лет.

– Совершенно верно. Но мне кое-что известно об этом ребенке, и я обязан рассказать.

– Вы располагаете сведениями о старшем ребенке Мэри?

– Именно так, Скатчерд. История странная. Не исключено, что вы рассердитесь, но ничего не поделаешь. Если бы мог молчать, то ни за что бы не произнес ни слова, но поскольку, как вскоре поймете, говорю это ради вашего блага, а не ради собственной выгоды, постарайтесь не разглашать мою тайну.

Теперь сэр Роджер смотрел на доктора с совсем другим выражением: в уверенном голосе звучали интонации прежних дней, а твердый взгляд действовал на баронета точно так же, как когда-то на каменщика.

– Можете ли дать слово, Скатчерд, что сказанное мной не будет повторено?

– Дать слово! Но ведь я понятия не имею, о чем пойдет речь. Не люблю давать обещаний вслепую.

– В таком случае придется довериться вашей совести, так как рассказать все равно необходимо. Помните моего брата Генри, Скатчерд?

«Помню ли я его брата!» – подумал железнодорожный подрядчик. Имя этого человека не упоминалось в беседах со дня суда, и все же забыть его Скатчерд, разумеется, не мог.

– Да-да, конечно, я помню вашего брата. Не сомневайтесь, отлично помню.

– Так вот, Скатчерд. – Доктор накрыл ладонью руку собеседника. – Отец старшего ребенка Мэри – мой брат.

– Но ведь этот младенец умер! – возмутился сэр Роджер, откинул в ярости одеяло и попытался встать, однако ноги отказались служить, так что пришлось опереться на кровать, в то же время повиснув на тотчас подставленной сильной руке доктора. – Младенец ведь не выжил!

Доктор Торн не проронил ни слова до тех пор, пока вновь не уложил больного в постель, и, только убедившись в его относительном благополучии, продолжил свою историю.

– Да, Скатчерд, ребенок жив. А чтобы вы по неосведомленности не сделали ее своей наследницей, я счел необходимым открыть правду.

– Значит, это девочка?

– Да, девочка.

– Но почему вы желаете ей вреда? Она дочь вашего брата, а если моя племянница, то точно так же и ваша. Зачем же обижаете невинное создание? Зачем пытаетесь нанести жестокий удар?

– Вовсе нет.

– Где она? Кто она? Как ее зовут? Где живет?

Доктор не стал сразу отвечать на все вопросы: решив поведать сэру Роджеру о существовании племянницы, еще не собрался с духом, чтобы ознакомить с ее биографией, даже не был вполне уверен, насколько необходимо сообщить, что сирота и есть светоч его сердца.

– Во всяком случае, девочка жива, – повторил он твердо, – в этом факте можете не сомневаться. А по условиям завещания ситуация может сложиться таким образом, что она даже станет вашей наследницей. Не хочу ее обделять, но считаю неправильным позволить вам оформить завещание без учета важного знания, если я им располагаю.

– Но где же девочка?

– Не думаю, что это имеет какое-то значение.

– Значение! Да имеет, причем огромное. Но послушайте, Торн, сейчас, подумав, вспоминаю… разве не вы сами сказали мне, что младенец не выжил?

– Вполне возможно.

– Значит, солгали?

– Если действительно сказал, то получается, что солгал. Но сейчас говорю чистую правду.

– Тогда, когда бедным, никому не нужным поденным рабочим гнил в тюрьме, я вам поверил, а вот сейчас, честное слово, не верю. Наверняка вы придумали какую-то хитрую схему.

– Какую бы схему я ни придумал, вы способны мгновенно ее уничтожить, составив другое завещание. Какая мне от всего этого польза? Всего лишь хочу убедить вас точнее определить наследника.

Некоторое время оба молчали. Во время паузы баронет достал из тайного хранилища бутылку бренди, наполнил стакан и тут же опустошил.

– Когда человек внезапно узнает о таких событиях, ему просто необходимо промочить горло. А, доктор?

Доктор Торн острой необходимости промочить горло не видел, однако вступать в спор не желал.

– Итак, Торн, где же наша девочка? Вы обязаны сказать. Она моя родная племянница – имею право знать. Пусть приедет сюда, чтобы я мог что-нибудь для нее сделать. Видит бог, готов оставить ей деньги точно так же, как любому другому, если она хороший человек… достаточно хороший. Ну, что скажете?

– Хороший человек, – повторил доктор, отвернувшись. – Да, достаточно хороший.

– Теперь она уже, должно быть, совсем взрослая. Надеюсь, не взбалмошная, а?

– Прекрасная девушка, – произнес доктор чуть громче и резче, чем следовало. Рассуждать подробно на эту тему ему совсем не хотелось.

– Моя сестра Мэри тоже была хорошей девушкой, очень хорошей, пока… – Сэр Роджер приподнялся в постели и помахал огромным кулаком, как будто хотел повторить тот смертельный удар, который нанес обидчику у садовой калитки. – Но незачем об этом думать и рассуждать. Вы всегда вели себя честно и мужественно. Значит, ребенок несчастной Мэри жив, во всяком случае, так вы утверждаете.

– Да, утверждаю, уж поверьте. Зачем мне лгать?

– Нет-нет, абсолютно незачем. Но в таком случае зачем лгали прежде?

На этот вопрос доктор предпочел не отвечать, и снова наступила тишина.

– Как ее зовут, доктор? – наконец спросил сэр Роджер.

– Ее зовут Мэри.

– Самое красивое женское имя на свете. Другого такого нет, – заключил подрядчик с необычной для сурового нрава сентиментальностью. – Мэри. Да. А дальше? Что у нее за фамилия?

Доктор не спешил с ответом.

– Должно быть, Мэри Скатчерд, а?

– Нет, не Мэри Скатчерд.

– Не Мэри Скатчерд? Но тогда как же? Уверен, что со своей чертовской гордыней вы не могли позволить ей носить фамилию Торн.

Открытое нападение показалось доктору чрезмерным. Почувствовав подступившие к глазам слезы, он отошел к окну, чтобы незаметно их смахнуть. Если бы обладал пятью десятками имен, каждое из которых звучало более возвышенно, чем предыдущее, то даже самое священное из всех вряд ли оказалось бы достойным его девочки.

– Так что же за фамилия, доктор? – не унимался сэр Роджер. – Если эта Мэри действительно моя прямая родственница, если мне предстоит ее обеспечить, то нужно точно знать, как ее назвать и где найти.

– Кто сказал, что вы должны ее обеспечить? – Доктор резко повернулся к дядюшке-сопернику. – И кто сказал, что она должна принадлежать вам? Она не станет для вас обузой, а рассказал я о ней только для того, чтобы по незнанию вы не оставили ей свои деньги. Она и без того прилично обеспечена. То есть довольна жизнью и не желает большего. Вовсе незачем о ней заботиться.

– Но если это действительно дитя Мэри – истинное дитя моей сестры, то непременно позабочусь. Кто же еще обязан это сделать? Для меня она ничуть не хуже других племянников – тех, что живут в Америке. Какое мне дело до чистоты крови и до того, что племянница рождена вне брака? То есть, конечно, если она порядочная девушка. Мэри получила какое-нибудь образование? Научилась читать, писать и все такое прочее?

В эту минуту доктор Торн почти смертельно возненавидел друга-баронета. Подумать только: этот грубый дикарь – потому что сэр Роджер таковым и оставался – рассуждал на своем низменном языке об ангеле, подарившем дому в Грешемсбери свет и радость настоящего рая, говорил о Мэри едва ли не как о своей собственности и с сомнением интересовался образованием и добродетелями. Доктор вспомнил занятия итальянским и французским языками, увлечение музыкой, изящные благородные манеры, книги, приятное общение с Пейшенс Ориел и теплую, искреннюю дружбу с Беатрис Грешем, подумал о грации, обаянии и мягкой, ненавязчивой красоте племянницы и, еще острее возненавидев сэра Роджера Скатчерда, взглянул на него с отвращением, словно на грязного борова.

Наконец сознание сэра Роджера прояснилось. Он понял, что на последний вопрос доктор Торн так и не ответил. Понял и то, что собеседник охвачен глубокими переживаниями. Почему же разговор о дочке Мэри Скатчерд так живо его взволновал? Сэр Роджер никогда не бывал в доме доктора в Грешемсбери, никогда не видел вторую Мэри, но слышал, что с ним живет молодая родственница. И вот на кровать подрядчика снизошел свет истины.

Он упрекнул доктора в излишней гордости: сказал, что девушка не может носить фамилию Торн. А что, если на самом деле было именно так? Что, если в это самое время она греется у камина доктора?

– Ну же, Торн, какую фамилию вы дали воспитаннице? Скажите. И поверьте: если окажется, что она носит вашу фамилию, стану уважать вас еще больше, чем прежде. Гораздо больше. Не забывайте, что я тоже довожусь ей родным дядей и имею право знать все. Итак, наша общая племянница – Мэри Торн. Верно?

Доктору не хватило твердости и решимости отвергнуть предположение, и он просто ответил:

– Да, так ее зовут, и она живет со мной.

– А еще тесно общается со всеми важными персонами из Грешемсбери. Как же, доводилось об этом слышать!

– Мэри Торн живет со мной и принадлежит мне, как родная дочь.

– Пусть переедет сюда. Леди Скатчерд обрадуется и больше не отпустит от себя новую родственницу. Пусть живет с нами. А что до завещания, то составлю другое. Я…

– Да, составьте другое завещание… или внесите изменения в это. Но что касается переезда мисс Торн в Боксал-Хилл…

– Что? Мэри! И только так!

– Хорошо, Мэри. Так вот, что касается переезда Мэри Торн в Боксал-Хилл… боюсь, это невозможно. У девочки не может быть двух домов. Судьба назначила ей жизнь с одним дядей, и она должна с ним остаться.

– Не хотите ли сказать, что девочка может иметь только одного родственника?

– Да. Такого, как я. Здесь ей будет плохо. Она не любит новых лиц. К тому же вокруг вас достаточно близких, зависимых людей, а у меня, кроме нее, никого нет.

– Достаточно! У меня есть только Луи Филипп, в то время как я могу обеспечить дюжину дочерей.

– Ну-ну, не стоит бесполезно рассуждать на опасную тему.

– Ах вот как! Но, Торн, вы только что рассказали мне о племяннице, и я не могу о ней не рассуждать. Если хотели сохранить тайну, то незачем было признаваться. Мэри доводится племянницей мне в той же степени, что и вам. Да, Торн, я любил сестру Мэри ничуть не меньше, чем вы любили брата Генри.

Тот, кто сейчас видел подрядчика и слышал его речь, вряд ли поверил бы, что это тот же самый человек, который всего лишь несколько часов назад велел засунуть барчестерского доктора под струю холодной воды.

– У вас есть сын, Скатчерд, а у меня нет никого, кроме племянницы.

– Не хочу отбирать ее у вас. Не хочу присваивать. Но ведь оттого, что Мэри нас навестит, большого вреда не будет? Не забывайте, что я могу щедро ее обеспечить, без ущерба для Луи Филиппа. Что для меня каких-то десять-пятнадцать тысяч фунтов? Да, помните об этом.

Доктор Торн помнил. Во время долгого, сложного разговора помнил о многом, и в сознании возникало немало вопросов, на которые приходилось немедленно искать ответы. Имеет ли он право от лица Мэри отвергнуть финансовую поддержку богатого родственника? А если примет предложение, действительно ли учтет ее интересы? Скатчерд был своеволен и упрям, и то, что его внезапно охватила нежность, было более чем странно. И все же доктор Торн не мог доверить родственной сентиментальности свою единственную драгоценность, поэтому принял нелегкое решение: пренебречь долгом по отношению к племяннице, оставить девочку себе и от ее имени отказаться от любого участия в жизни баронета. Судя по всему, судьба крепко-накрепко связала его с племянницей. Мэри нашла свое место в Грешемсбери и в мире, и ей лучше остаться там, чем отправиться на поиски другого, более богатого, но в то же время менее подходящего дома.

– Нет, Скатчерд, – заговорил доктор Торн после долгого молчания, – Мэри не сможет сюда приехать. Здесь она не найдет своего счастья. Да и, честно говоря, я сам не хочу, чтобы она узнала о существовании других родственников.

– О, вы имеете в виду, что устыдится собственной матери, а заодно и ее брата? Полагаю, она слишком утонченная леди, чтобы подать мне руку, поцеловать и назвать дядюшкой? Мы с леди Скатчерд недостаточно хороши для нее? Так, что ли?

– Можете говорить все, что угодно, у меня нет права перебивать и возражать.

– Не понимаю одного: как вы сумеете договориться со своей совестью? Кто дал вам право лишать девочку внезапно появившегося шанса? Какое состояние дадите ей вы?

– Делаю то немногое, что могу, – скромно, но гордо ответил доктор Торн.

– Так-так. В жизни не слышал ничего подобного. Ни разу. Нашлась дочка Мэри, моей родной сестры, и мне не позволяют с ней повидаться! Вот что я вам скажу, Торн: все-таки с ней встречусь. Да, сам поеду в Грешемсбери, объясню, кто я такой и что могу для нее сделать. Нисколько не шучу. Вы не имеете права скрывать девочку от родных, которые готовы сделать добро. Дочка Мэри, еще одна Мэри Скатчерд! Почти хочу, чтобы ее звали Мэри Скатчерд. Она похожа на мать, Торн? Ну-ка, скажите правду: похожа?

– Не помню, как выглядела ее мать, но вроде бы была здорова.

– Не помните! Что же, пусть так. А ведь она слыла самой красивой девушкой в Барчестере. Все это признавали. Вот уж не думал, что доведется опять о ней рассуждать! Торн, ждите: непременно приеду повидаться с дочерью Мэри.

– Послушайте, Скатчерд, – заговорил доктор, отходя от окна, где стоял все это время, и снова садясь возле кровати, – вам нельзя приезжать в Грешемсбери.

– Вот еще! Непременно приеду.

– Подождите, не перебивайте. Не собираюсь себя хвалить, но в младенчестве – всего шести месяцев от роду – Мэри оказалась серьезным препятствием на пути матери к счастью. Томлинсон был готов жениться на вашей сестре, но никак не желал мириться с наличием у нее ребенка. Тогда я забрал малышку, пообещав ее матери, что заменю ей отца, и сдержал слово так честно, как смог. Она сидит у моего камина, пьет из моей чашки и чувствует себя моей родной дочерью. В итоге я имею право решать, что для нее лучше. Жизнь Мэри непохожа на вашу жизнь, а понятия и манеры непохожи на ваши…

– Ах, ну конечно! Мы для нее слишком вульгарны!

– Можете думать, что заблагорассудится, – пожал плечами доктор, принимавший разговор слишком близко к сердцу, чтобы бояться обидеть собеседника. – Я этого не сказал, однако утверждаю, что образ жизни Мэри в корне отличается от вашего уклада.

– Ей не понравится дядюшка с бутылкой бренди под подушкой, так?

– Вы не сможете встретиться с племянницей, не сообщив, в каком родстве состоите, а это я хотел бы от нее скрыть.

– Еще ни разу в жизни не видел человека, который стыдился бы богатого свойственника. Скажите на милость, как вы собираетесь найти своей драгоценности подходящего мужа?

– Я рассказал о существовании Мэри, – продолжил доктор, проигнорировав последние слова баронета, – потому что счел необходимым поставить вас в известность, что ребенок сестры жив, иначе вы оставили бы спорное завещание, а после нашей смерти возникли бы серьезные неприятности, возможно даже – судебный иск. Вы должны понять, что я поступил честно, и, надеюсь, поступите так же: не сделаете меня несчастным, воспользовавшись моей откровенностью.

– Что же, очень хорошо, доктор. Во всяком случае, вы славный малый. Обещаю крепко все обдумать, но признаюсь, что потрясен до глубины души: оказывается, дитя бедной Мэри живет так близко!

– Ну а теперь, Скатчерд, позвольте откланяться. Надеюсь, мы расстаемся друзьями. Верно?

– Но, доктор, вы не имеете права уйти, бросив меня на произвол судьбы. Что мне делать? Какие лекарства принимать и в каких дозах? Сколько бренди можно пить? Можно ли есть за обедом жареное мясо? Черт возьми, доктор, если уж выгнали из дому Филгрейва, так хоть не покидайте меня.

Доктор Торн рассмеялся, сел за стол и подробно записал все рекомендации и назначения, которые счел необходимыми. Основные принципы лечения сводились к полному отказу от бренди, а в случае недостижимости сего – сокращению количества напитка до минимума.

Справившись с ответственной задачей, доктор попрощался и собрался уйти, однако возле двери услышал:

– Торн! Торн! Что касается денег для мистера Грешема: поступайте как считаете нужным. Делайте что хотите. Десять тысяч? Пусть будет так, он их получит. Сейчас же велю Уинтербонсу выписать чек. Под пять процентов, да? Нет, лучше под четыре с половиной. Дам ему еще десять тысяч.

– Спасибо, Скатчерд, спасибо. Глубоко вам благодарен. Не стал бы просить, если бы не был уверен в надежности ваших денег. До свидания, старина, и поскорее избавьтесь от того, что прячете под подушкой.

Доктор повернулся к двери.

– Торн! – снова окликнул сэр Роджер. – Торн, вернитесь на минуту. Не позволите ли передать девочке подарок – фунтов пятьдесят или около того – на всякие ленточки и оборочки?

Доктор умудрился выскользнуть в коридор, никак не отреагировав на предложение. Внизу он тепло попрощался с леди Скатчерд, вскочил в седло и поехал обратно в Грешемсбери.

Глава 14

Изгнание

Однако домой доктор Торн вернулся не сразу. Доехав до ворот поместья, передал коня одному из обитателей сторожки, чтобы тот отвел его в конюшню, а сам пошел пешком к особняку. Предстояло сообщить сквайру радостную весть о получении нового займа, а также встретиться с леди Арабеллой.

Хоть дама и не испытывала к доктору таких же теплых чувств, как остальные члены семьи, но все же поощряла его визиты, на что имела собственные причины. Она принадлежала к числу постоянных пациенток, причем всерьез опасалась болезни, которую у себя подозревала. Притом что считала доктора дерзким, лишенным любезных, обходительных манер мужланом, к тому же подстрекавшим мистера Грешема к проявлению скупости в семейной жизни, вопреки интересам супруги, леди все же безоговорочно доверяла ему как медику. Она ни в коем случае не желала обращаться по поводу недомогания к какому бы то ни было другому доктору, несмотря на то что во всех остальных аспектах, помимо искусства врачевания, стремилась держать упрямого гордеца как можно дальше от Грешемсбери.

Болезнью, которой боялась леди Арабелла, был рак, а единственным доверенным лицом оставался доктор Торн.

Первой представительницей семейства Грешем, которую доктор встретил в саду, оказалась Беатрис.

– О, доктор! Где пропадает Мэри? Не была у нас со дня рождения Фрэнка.

– Всего-то три дня. Почему бы вам самой не отправиться навестить подругу?

– Только что там была и не застала ее дома. Сказали, что ушла на прогулку вместе с Пейшенс. Теперь мисс Ориел владеет сердцем Мэри. Ничего плохого в этом нет, но если они бросят меня…

– Дорогая мисс Грешем, Пейшенс всегда была и остается воплощением добродетели.

– Трусливая, обманчивая, неверная добродетель, доктор. Они должны были прийти сюда, чтобы избавить меня от одиночества. Совершенно никого не осталось!

– Леди Де Курси уехала?

– О да! Все Де Курси уехали. Между нами говоря, Мэри не приходит, потому что не особенно их любит. Не только уехали, но и забрали с собой Августу и Фрэнка.

– Фрэнк отправился в замок Курси?

– Да. Разве вы ничего не слышали? Разгорелся настоящий скандал. Мастер Фрэнк пытался увернуться и извивался как угорь. Графиня обиделась и разгневалась, а папа сказал, что не понимает, зачем Фрэнку туда ехать, если он не хочет. Папа настаивает на продолжении учебы.

Доктор понял ситуацию так ясно, как будто Беатрис поведала историю с начала до конца. Графиня затребовала свою жертву, чтобы бросить ее в золотые объятия мисс Данстейбл. Жертва, еще недостаточно взрослая и мудрая, чтобы связать поклонение богу богатства Плутосу с поклонением богине любви Венере, прибегла к различным безуспешным хитростям и уловкам в тщетной надежде избавления. В результате встревоженной леди Арабелле пришлось поддержать директивы графини материнским авторитетом. Однако отец, чьего мнения относительно богатства мисс Данстейбл, очевидно, не учли, занял в вопросе отъезда противоположную позицию. Доктору не потребовалось просить подробных разъяснений, чтобы понять, что за битва разгорелась в благородном семействе. Он еще не слышал о грандиозных планах на женитьбу Фрэнка, но достаточно хорошо знал обычную тактику властительниц Грешемсбери, чтобы понять, что драма развивалась примерно по означенному сценарию.

Как правило, если сквайр принимал что-то близко к сердцу, то решительно выступал против интересов Де Курси. При желании он мог проявить редкое упрямство, а недавно зашел чересчур далеко и заявил жене, что ее трижды благородная невестка может оставаться дома, в замке Курси, или, во всяком случае, не приезжать в Грешемсбери, если не в силах обойтись без попыток командовать им и всеми остальными. Слова, разумеется, были немедленно переданы графине, а та сестринским шепотом ответила, что некоторые мужчины родились дикарями и навсегда ими останутся.

– По-моему, они все такие, – высказала свое мнение леди Арабелла, очевидно желая напомнить невестке, что порода дикарей распространена и свирепствует в Западном Барсетшире ничуть не меньше, чем в восточной части графства.

Однако на это раз сквайр не проявил в борьбе обычного упорства. Между ним и сыном, несомненно, состоялся разговор, в результате которого было принято решение, что Фрэнк на две недели отправится в замок Курси.

– Понимаешь, нельзя с ними ссориться без крайней на то необходимости, тем более что рано или поздно поехать все равно придется.

– Да, наверное. Но если бы ты знал, отец, какую скуку предстоит пережить!

– Поверь, знаю! – отозвался Грешем.

– Там должна появиться какая-то мисс Данстейбл. Ты что-нибудь о ней слышал?

– Нет, никогда.

– Это девушка, чей отец изготавливал мазь или нечто в этом роде.

– Ах да, точно! Ливанская мазь! В Лондоне этот товар широко рекламировали. Но вот уже год, как все стихло.

– Потому что отец умер. Должно быть, теперь мазью занимается сама мисс Данстейбл. Во всяком случае, ей достались все деньги. Интересно, что собой представляет золотая особа.

– Наверное, тебе стоит съездить и посмотреть собственными глазами, – решил отец, начав понимать, почему две леди так старались увезти мальчика в замок Курси именно сейчас.

В результате Фрэнк упаковал свою лучшую одежду, нежно взглянул на прощание на нового черного жеребца, дал конюху Питеру специальные подробные указания по уходу и выездке, а затем влился в горделивый кортеж, чтобы проследовать через все графство из Грешемсбери в замок Курси.

– Очень, очень рад, – заключил сквайр, услышав о согласии сэра Роджера Скатчерда предоставить очередную ссуду. – Он выдвигает более выгодные условия, чем все остальные. До чего же надоело постоянно заботиться о деньгах!

Чувствуя, что на время трудности отступили, а давление мелких долгов уменьшилось, мистер Грешем откинулся на спинку кресла так, словно ощутил полное и нерушимое спокойствие. Можно сказать, испытал уверенность в завтрашнем дне.

Как часто случается, что на пути к катастрофе человек обманывает себя подобной необоснованной уверенностью! Например, отдает на растерзание половину существующей собственности. Хорошо бы еще своей, но ведь лишает собственности детей! С бездумной легкостью подписывает бумаги, обрекая самого себя и домашних на нищету, но зато избавляется от множества небольших, но раздражающих и лишающих покоя забот, а потому чувствует себя так, как будто фортуна обошлась с ним едва ли не благосклонно.

Доктор испытывал глубокое недовольство оттого, что сумел добиться нового займа, и с удивлением увидел, насколько быстро и легко сквайр освоился с новой зависимостью.

– Учтите, что отныне давление на вас со стороны Скатчерда станет очень ощутимым, – проворчал он раздраженно.

Мистер Грешем сразу прочитал промелькнувшие в сознании друга опасения и спросил:

– Но что же еще мне остается? Неужели из-за нескольких тысяч фунтов допустить, чтобы дочь потеряла шанс на замужество? Во всяком случае, пристрою хотя бы одну. Вот, взгляните на письмо Моффата.

Доктор взял листок и начал читать длинное, многословное, дурно изложенное послание. Влюбленный джентльмен с восторгом говорил о пламенном чувстве к мисс Грешем, но в то же время признавался – точнее, клялся, – что враждебная жестокость финансового положения не позволяет появиться у свадебного алтаря до тех пор, пока шесть тысяч фунтов в твердой валюте не будут уплачены его банкиру.

– Возможно, ничего страшного не произошло, – вздохнул сквайр, – но в мое время джентльмены не имели обыкновения пугать друг друга подобными письмами.

Доктор пожал плечами, поскольку не представлял, насколько далеко можно зайти в разговоре с давним другом сквайром в неодобрении его будущего зятя.

– Полагая, что Моффат удовлетворится и успокоится, я ответил, что заплачу нужную сумму. Что же, по-моему, Августе он нравится, и дочь мечтает о свадьбе. В ином случае написал бы такую отповедь, что жених наверняка бы испугался.

– Какими средствами располагает мистер Моффат? – осведомился Торн.

– О, вполне достаточными. Лучшего и желать невозможно: тысяча фунтов годовых и дом для жены в Уимблдоне. Все просто замечательно. Но зачем же так откровенно лгать, Торн? Катается в деньгах как сыр в масле и в то же время говорит об этой нищенской сумме так, словно не может без нее жить.

– Если бы мне позволили высказать свое мнение… – начал Торн.

– Да? – живо отозвался сквайр, серьезно глядя на друга.

– То я бы осмелился сделать вывод, что Моффат сам пытается пойти на попятную.

– О, невозможно! Совершенно немыслимо! Во-первых, он изо всех сил добивался благосклонности Августы. Во-вторых, для него этот брак крайне важен в социальном смысле. И наконец, он ни за что не отважится отказаться от помолвки, потому что зависит от графа Де Курси в отношении места в парламенте.

– А если потеряет желанное место?

– Полагаю, не стоит всерьез бояться отрицательного исхода выборов. Скатчерд, конечно, отличный парень, но вряд ли жители Барчестера дружно его поддержат.

– Я плохо разбираюсь в вопросах политики, – заключил доктор Торн, – но кажется, нечто подобное порой случается.

– Неужели всерьез подозреваете, что Моффат намерен увильнуть от брака и готовится обмануть мою дочь? Обмануть меня?

– Не утверждаю, что он собирается поступить именно так, но вижу, что готовит для себя лазейку или пытается подготовить. А если так, то наличие у вас необходимой суммы его остановит.

– Но, Торн, разве вы не допускаете мысли, что он просто любит Августу? Если бы я подозревал обратное…

Доктор немного помолчал, а потом весомо заключил:

– Я и сам не слишком обходителен, но думаю, что если бы полюбил молодую леди, то ни за что не написал бы ее отцу столь непристойного письма.

– Боже мой! Если бы я мог представить, чем обернется помолвка! – воскликнул сквайр. – Но, Торн, нельзя судить об этих людях так же, как судим о джентльменах. Они настолько привыкли делать деньги и следить, как делают деньги другие, что во всем видят бизнес.

– Возможно, возможно, – пробормотал доктор, не скрывая, что по-прежнему сомневается в искренности чувств мистера Моффата.

– Не я придумал эту партию, и не мне ее разрушать, тем более что Августа получит прочное положение в обществе. Что ни говори, деньги – великая сила, а место в парламенте – это не шутка. Могу только надеяться, что он ей нравится. Точнее, искренне надеюсь, что нравится.

Тон высказывания не оставил сомнений, что мистер Грешем, хоть и желал надеяться на любовь дочери к будущему супругу, в глубине души считал чувство маловероятным.

Но в чем же заключалась правда? На самом деле мисс Грешем любила мистера Моффата ничуть не больше, чем вы, очаровательная молодая читательница! Ни каплей больше – ни в вашем, ни в моем смысле слова. Она ни в коем случае не решила в глубине души, что из всех мужчин, которых ей довелось встретить и доведется встретить впредь, мистер Моффат – самый привлекательный, самый умный и самый добрый. А ведь именно так вы полагаете, если влюблены и надеетесь на счастливое будущее. Она не стремилась сесть возле избранника чем ближе, тем лучше. Покупая ленты и шляпки, не задумывалась о его вкусах. Не испытывала неописуемого желания, чтобы все подруги говорили с ней только о нем. Когда писала ему, то не повторяла посланий по несколько раз кряду, чтобы постоянно с ним беседовать. Не испытывала гордости от того, что он выбрал ее в спутницы жизни. Короче говоря, относилась к жениху с полнейшим равнодушием.

И все-таки Августа Грешем думала, что любит мистера Моффата. Даже была вполне уверена в своих чувствах. Говорила матери, что Густавус захочет этого, Густавусу понравится то и так далее, но что касалось самого Густавуса, то ничуть им не интересовалась.

Августа была влюблена в свой брак точно так же, как фермеры влюблены в пшеницу стоимостью восемьдесят шиллингов за кварту или держатели акций – невинные жертвы – в семь с половиной процентов прибыли на оплаченный акционерный капитал. Восемьдесят шиллингов за кварту и семь с половиной процентов прибыли – такова отдача, которую мисс Грешем научили ожидать в обмен на молодое сердце. Так почему же, обретя желанную награду или готовясь ее обрести, молодое сердце не должно испытывать удовлетворения? Разве невеста не уселась послушно у ног наставницы Гамалиэль и не должна получить достойный приз? Да, конечно, Августа будет вознаграждена.

Затем доктор направился к хозяйке дома. Не станем вторгаться в медицинские секреты, но разговор коснулся и других тем, существенных для нашего повествования, которые леди Арабелла сочла необходимым затронуть. Важно получить понятие об общем направлении мыслей заботливой матушки.

Насколько изменяются устремления, мечты и чувства домашних, когда едва оперившиеся птенцы начинают хлопать крылышками и бессвязно щебетать о намерении покинуть родное гнездо! Всего несколько месяцев назад Фрэнк почти самодержавно властвовал над подданными королевства Грешемсбери. Например, слуги беспрекословно подчинялись молодому господину, а сестрам даже в голову не приходило сказать что-нибудь такое, о чем старший брат запрещал упоминать. Он держал девочек в курсе всех своих проделок, неприятностей и сердечных увлечений, нисколько не сомневаясь, что они преданно сохранят тайну.

Доверяя привычному и испытанному положению вещей, Фрэнк ни на миг не усомнился, прежде чем поведать Августе о своей любви к мисс Торн, но теперь сестра получила доступ в высшие сферы. Должным образом усвоив уроки великой наставницы и сделав соответствующие выводы, она проникла в круг избранных и переключила доверие с молодых и легкомысленных родственников на опытных и сдержанных старших персон. Она походила на вчерашнюю школьницу: едва закончив обучение и в силу необходимости попав в суровый мир, где приходится самой зарабатывать свой хлеб, она волей-неволей принимает новые обязанности наставника. Еще вчера бедняга выступала против директора школы, а уже сегодня преподает сама и по долгу службы поддерживает начальника. Так случилось и с Августой Грешем, когда с неодобрением она шепнула матушке, что между Фрэнком и Мэри Торн происходит что-то подозрительное.

– Немедленно положи конец вздору, немедленно! – услышав новость, распорядилась графиня. – Прихоть приведет к катастрофе. Если мальчик не женится на деньгах, то пропадет и погубит всех вас. Подумать только! Племянница доктора! Девушка, явившаяся неизвестно откуда!

– Но ведь завтра Фрэнк уезжает вместе с тобой, – напомнила встревоженная мать.

– Да. И это очень хорошо. Под моим руководством болезнь удастся излечить на начальном этапе. И все-таки руководить молодыми людьми очень-очень сложно. Арабелла, необходимо срочно запретить появление интриганки в Грешемсбери под любым возможным предлогом! Зло необходимо задушить в зародыше!

– Но мисс Торн давно стала здесь своей.

– Значит, должна перестать быть своей. Ее присутствие глупо. Невероятно глупо. Конечно, она не в силах сопротивляться искушению. Когда впереди маячит такой приз, разве можно устоять?

– Должна сказать, тетушка, что мисс Торн ответила Фрэнку очень достойно, – заметила Августа.

– Вот еще! – возмутилась графиня. – Конечно, в твоем присутствии изобразила добродетельную особу. Поверь, Арабелла, нельзя полагаться исключительно на благопристойное поведение самозванки. Еще ни разу в жизни я не встречала девушку такого сорта, воспитанную в строгих правилах морали. Если хочешь спасти всю семью от гибели, то немедленно и бесповоротно выдвори ее из Грешемсбери. Сейчас, когда Фрэнка не будет дома, наступит лучшее время для действий. Когда многое, очень многое зависит от удачной женитьбы молодого человека, нельзя терять ни единого дня.

Вдохновленная разговором с мудрой невесткой, леди Арабелла решила побеседовать с доктором Торном и донести до его сознания, что в нынешних обстоятельствах визиты Мэри в Грешемсбери лучше прекратить, но многое бы отдала за возможность избежать тяжкой участи. Дело в том, что в свое время ее светлость уже не однажды пыталась вступать в переговоры с джентльменом, но ни разу не одержала над ним победы. Кроме того, немного побаивалась она и самой Мэри, предчувствуя, что выдворить всеобщую любимицу из поместья будет нелегко. Вполне возможно, что молодая леди дерзко заявит свои права на место в классной комнате, во всеуслышание обратится к сквайру и громогласно провозгласит решимость выйти замуж за наследника. К сожалению, сквайр поддержит захватчицу как в данном требовании, так и во всех остальных претензиях.

Существовала серьезная трудность: найти правильные слова для выражения просьбы. Леди Арабелла отдавала себе отчет в том, что не всегда лучшим образом владела речью, в то время как доктор не терялся даже в самых сложных ситуациях: умел спокойным тоном произносить самые суровые, обидные речи, приводившие леди Арабеллу в ужас. А что, если он сам ее покинет? Откажется от визитов, лишит врачебного искусства, знания болезней и понимания способов лечения, причем сейчас, когда квалифицированная помощь особенно необходима? Однажды она послала в Барчестер за почтенным Филгрейвом, но результат оказался не многим лучше, чем у сэра Роджера с леди Скатчерд.

Итак, оказавшись наедине с доктором Торном и сознавая необходимость подобрать самые точные слова для выражения жизненно важного требования, леди Арабелла почувствовала себя крайне неуверенно. В сидевшем перед ней человеке присутствовало нечто способное внушить страх, даже несмотря на то, что сама леди Арабелла была супругой сквайра, сестрой графа, признанной фигурой высшего света и матерью чрезвычайно значимого для благополучия семьи молодого человека, чьи чувства предстояло обсудить. Тем не менее миссию следовало исполнить, поэтому, призвав на помощь материнскую отвагу, ее светлость бросилась в бой и, когда медицинская консультация закончилась, начала:

– Доктор Торн, очень хорошо, что вы приехали именно сегодня, так как я должна сказать вам кое-что важное. – Добравшись до этого рубежа, леди Арабелла остановилась, но, поскольку доктор не выразил намерения помочь, была вынуждена двинуться дальше, полагаясь исключительно на собственные силы: – Да, действительно кое-что особенное. Вы знаете, какое глубокое уважение, какую симпатию и, можно сказать, привязанность все мы питаем к вам. – Здесь доктор низко поклонился. – Да и к Мэри тоже. – Доктор поклонился еще раз. – Всегда старались быть добрыми соседями. Думаю, поверите, если скажу, что остаюсь истинным другом как вам, так и дорогой Мэри…

Доктор уже почувствовал, что грядет нечто крайне неприятное, однако пока не смог догадаться, в чем заключается природа подвоха. Требовалось что-то сказать в ответ, поэтому он выразил надежду на то, что должным образом воспринял доброе отношение сквайра, самой леди и всего семейства.

– Надеюсь, дорогой доктор, вы правильно поймете все, что я собираюсь сказать.

– Право, леди Арабелла, постараюсь ничего не упустить.

– Если бы могла воздержаться, то ни за что не стала бы причинять боль, тем более вам, но существуют случаи, доктор, где долг превыше всего, превыше любых рассуждений и любых соображений. Разумеется, данный случай именно таков.

– Но в чем же дело, леди Арабелла?

– Сейчас объясню, доктор. Вам известно положение Фрэнка?

– Положение Фрэнка? По отношению к чему?

– Положение в жизни. Сами понимаете: единственный сын в большой семье.

– О да. Прекрасно сознаю его положение в этом смысле. Единственный сын и наследник своего отца. К тому же отличный парень. Да, леди Арабелла, у вас один сын, и вы по праву можете им гордиться.

Дама вздохнула. В настоящий момент ей вовсе не хотелось демонстрировать собственную гордость за Фрэнка, скорее возникло желание показать, что испытывает стыд, хотя и не столь острый, какой должен бы испытывать доктор в отношении племянницы.

– Что же, возможно, – подтвердила леди Арабелла. – Полагаю, Фрэнк действительно очень хороший молодой человек с прекрасным характером. Но, доктор, положение мальчика крайне ненадежно, а сам он переживает тот период, когда необходимо соблюдать все предосторожности.

Доктору показалось, что леди Арабелла говорит о сыне так, словно это младенец, которому грозит коклюш или круп.

– Уверяю вас, с ним все в порядке, – поспешил он успокоить. – Налицо все признаки отменного здоровья.

– О да, его здоровье! Слава богу, здоровье действительно в порядке, и это великое благословение. – Леди Арабелла подумала о четырех безвременно увядших цветках. – Благодарение господу, сын растет крепким, но говорю я вовсе не об этом, доктор.

– Тогда о чем же, леди Арабелла?

– Вам известны финансовые обстоятельства сквайра?

Здесь следует заметить, что доктор Торн отлично знал эти самые обстоятельства, куда лучше самой леди Арабеллы, но ни в коем случае не собирался обсуждать эту тему с ее светлостью, а потому продолжал молчать, хотя леди Арабелла задала прямой вопрос. Излишняя сдержанность собеседника оскорбила самолюбивую особу, отчего она заговорила жестче, в менее снисходительной манере:

– К огромному сожалению, сквайр обременил собственность долгами, так что Фрэнку достанется наследство с весьма тяжелыми обязательствами. Боюсь, что с крайне тяжелыми, хотя смутно представляю, с какими именно. – Глядя в лицо доктору, леди Арабелла понимала, что просвещать ее мистер Торн вовсе не настроен. – Поэтому чрезвычайно важно, чтобы Фрэнк вел себя очень осторожно.

– Имеете в виду его личные расходы? – уточнил доктор Торн.

– Нет, речь не вполне об этом, хотя, разумеется, данный аспект также важен. Но я имею в виду другое: его единственный шанс восстановить собственность заключается в женитьбе на богатой наследнице.

– Надеюсь, наряду со всеми иными доступными мужчине брачными благословениями он может получить и это.

Доктор ответил с непроницаемым лицом, однако уже начал подозревать, что именно может стать основной темой обсуждения. Было бы неверно утверждать, будто он считал возможным, что молодой наследник влюбится в племянницу, будто когда-нибудь рассматривал такой шанс с одобрением или со страхом, тем не менее недавно такая мысль промелькнула в сознании. Какое-то оброненное Мэри слово, какое-то выражение лица, какое-то легкое дрожание губ при упоминании о Фрэнке заставили подумать, что подобный исход не абсолютно невозможен. А когда в Боксал-Хилле зашел разговор о возможности получения огромного наследства, на обратном пути в воображении доктора начали возникать воздушные замки, но из-за этого он вовсе не собирался ставить под угрозу интересы сквайра или поощрять чувство, неприятное членам его семьи.

– Да, доктор, Фрэнк должен жениться на деньгах.

– Больше того, леди Арабелла: на нежном женском сердце, на молодости и красоте. Надеюсь, ему удастся жениться сразу на всем.

Возможно ли, чтобы, говоря о нежном женском сердце, молодости и красоте, доктор имел в виду свою племянницу? Возможно ли, что он уже твердо решил поддержать и поощрить одиозный брак?

Подозрение разгневало леди Арабеллу, а гнев придал мужества.

– Фрэнк должен выполнить обязательства перед семьей. Видите ли, доктор, мне стало известно, что между ним и Мэри возникли некоторые опасные отношения, то есть прозвучали недопустимые слова.

Теперь уже разгневался доктор, сразу став выше почти на целый фут, как показалось леди Арабелле:

– Что за отношения? Какие слова? Что именно между ними произошло? И кто вам об этом сказал?

– Поверьте, доктор, речь идет о любовном ухаживании, причем очень, очень, очень откровенного свойства.

Доктор не выдержал. Нет, даже ради Грешемсбери и наследника, ради сквайра со всеми его неприятностями, ради леди Арабеллы и благородной крови всех Де Курси он не смог сохранить спокойствие и стерпеть грязные обвинения в адрес своей дорогой Мэри. Мгновенно вскочив, став выше еще на целый фут и настолько же распространившись в ширину, он категорически отверг оскорбительные намеки.

– Кто это сказал? Тот, кто отзывается о мисс Торн столь недопустимым образом, нагло лжет! Даю честное слово…

– Доктор, дорогой доктор! Никакой ошибки – их разговор был услышан абсолютно четко и ясно.

– Кем услышан? Какой разговор?

– Видите ли, не хочу передавать больше того, что совершенно необходимо. Пагубная тенденция должна быть немедленно пресечена, вот и все.

– Что еще за тенденция? Выражайтесь прямо, леди Арабелла. Не позволю осквернять поведение Мэри порочащими намеками. Что же услышали ваши соглядатаи?

– Поверьте, доктор Торн: никаких соглядатаев не было.

– И никаких сплетников тоже не было? Не соблаговолит ли ваша светлость поведать, в чем именно заключается выдвинутое против моей племянницы обвинение?

– Прозвучало вполне очевидное предложение, доктор Торн.

– Из чьих же уст?

– О, разумеется, не собираюсь утверждать, что Фрэнк не вел себя крайне безрассудно. Конечно, он тоже виноват. Да, вина принадлежит обеим сторонам.

– Категорически отрицаю обвинение. Полностью отрицаю. Ничего не знаю об обстоятельствах и ровным счетом ничего не слышал…

– Тогда, конечно, не можете сказать… – перебила леди Арабелла.

– Ничего не знаю об обстоятельствах, ровным счетом ничего не слышал, – жестко повторил доктор Торн, – но очень хорошо знаю свою племянницу и заявляю, что вина не может принадлежать обеим сторонам. А виновата ли одна из сторон, понятия не имею.

– Могу заверить, доктор Торн, что предложение сделал Фрэнк, и для молодой леди в обстоятельствах вашей племянницы оно не могло не прозвучать крайне соблазнительно.

– Соблазнительно! – почти выкрикнул доктор.

Испугавшись громкого голоса и огненного взгляда, леди Арабелла отпрянула.

– Истина заключается в том, ваша светлость, что вы совсем не представляете, каков характер у моей племянницы. Но если соизволите объяснить, чего именно желаете, то сообщу, готов ли исполнить ваши желания.

– Конечно, было бы крайне неблагоразумно разрешить молодым людям встречаться – по крайней мере, в настоящее время.

– Так!

– Фрэнк уехал в замок Курси, а оттуда, по его словам, собирается отправиться в Кембридж, но все равно рано или поздно вернется сюда. Поэтому будет лучше для обеих сторон – я имею в виду безопаснее, – если на некоторое время мисс Торн прекратит посещать Грешемсбери.

– Очень хорошо! – прорычал доктор Торн. – Ее визиты в Грешемсбери будут прекращены!

– Разумеется, доктор, это вовсе не изменит отношений между нами: между вами и нашей семьей.

– Не изменит! – возмущенно повторил доктор. – Неужели вы полагаете, что я преломлю хлеб в доме, откуда мою девочку унизительно выгнали? Неужели считаете, что смогу и впредь дружески сидеть с теми, кто говорил о ней, как вы говорили только что? У вас много дочерей. Представьте, что бы вы сказали, если бы я оговорил одну из них так, как вы только что поступили с Мэри!

– Оговорила? Нет, я ни в чем ее не обвиняю. Но вы же понимаете, что осторожность иногда требует…

– Прекрасно! Осторожность приказывает вам следить за своими ягнятами, ну а я уж сам позабочусь о моем единственном агнце. Желаю хорошего дня, леди Арабелла.

– Но, доктор, не собираетесь же вы поссориться с нами? Приедете, когда вызовем, не так ли?

Поссориться? Перестать общаться с обитателями Грешемсбери? Несмотря на гнев, доктор чувствовал, что это не так-то просто. Тот, кому за пятьдесят, не может с легкостью разорвать связи, устоявшиеся за два десятилетия, и отвернуться от людей, с которыми за это время едва ли не сроднился. Он никак не мог перестать встречаться со сквайром, беседовать с Фрэнком, хотя подозревал, что тот обошелся с ним дурно, не мог не навещать родившихся с его помощью детей. Не представлял себя он также без этих стен, деревьев и поросших травой холмов, которые успел полюбить. Нет, он не мог найти сил объявить себя врагом Грешемсбери, и все же верность Мэри требовала на некоторое время пересмотреть свои привязанности.

– Если потребуется медицинская помощь, леди Арабелла, непременно приеду: это мой долг, а во всем остальном с вашего позволения разделю вынесенный Мэри приговор. На этом позвольте откланяться.

Торн покинул особняк и медленно направился в сторону деревни, обдумывая ситуацию. Точнее, пытаясь обдумать.

Заложив руки за спину, он неторопливо шагал по аллее парка. Что сказать Мэри? Когда сердце горячо принимает какое-то известие, вместо мыслей возникают чувства, опасно разжигая страсть.

Мысленно повторяя слова леди Арабеллы, доктор осознал, что эта женщина совершенно неспособна понять ум, сердце и душу его Мэри. А Фрэнк поступил плохо, неправильно. Несмотря на молодость, он должен был понимать, что подвергает их обоих унижению. Из-за его безмозглого поведения девочка пострадала!

Помимо тяжелых впечатлений от недавней беседы доктор не мог избавиться от мыслей о произошедшем между ним и сэром Роджером. А если все-таки в конце концов Мэри окажется наследницей огромного состояния? Если неожиданно для себя станет владелицей Грешемсбери? Что ни говори, а вполне вероятно, что преемник сэра Роджера получит поместье сквайра.

Мысль не уходила, а потому все больше раздражала. Могло случиться так, что брак между его племянницей и формальным наследником поместья оказался бы лучшим из всех доступных молодому Грешему вариантов. До чего же сладким станет возмездие! Какая великолепная расплата постигнет леди Арабеллу после всего сказанного, если вдруг выяснится, что проблемы и трудности Грешемсбери могут быть улажены с помощью сердца и руки его Мэри! Сознавая опасность размышлений на скользкую тему, доктор всеми силами старался отвлечься, однако без особого успеха.

По пути снова встретилась Беатрис.

– Передайте Мэри, что сегодня я к ней приходила, – потребовала обиженная подруга, – а завтра непременно жду у себя. Если не явится, впаду в ярость.

– Постарайтесь держать себя в руках, – посоветовал доктор, – даже несмотря на то, что Мэри не придет.

Беатрис сразу заметила, что манеры доктора лишены легкости, а лицо серьезно.

– Это была всего лишь шутка, конечно, – тут же отступила Беатрис. – Но неужели что-то случилось? Уж не заболела ли милая Мэри?

– О нет, вполне здорова, но не придет ни завтра, ни в обозримом будущем. И все-таки, мисс Грешем, не стоит из-за этого на нее сердиться.

Беатрис попыталась что-то спросить, однако доктор поспешил, поклонившись в своей обычной старомодной любезной манере, удалиться.

«Не придет ни завтра, ни в обозримом будущем». Значит, мама что-то наговорила мистеру Торну, решила Беатрис и, мгновенно оправдав подругу во всех прегрешениях, в которых ее могли обвинить, тут же осудила матушку.

По дороге домой доктор ни в малейшей степени не задумывался о том, как сообщить Мэри пренеприятную новость, но, пока дошел до гостиной, решил отложить тяжелый разговор до утра, переночевав с проблемой – точнее говоря, пролежав, не сомкнув глаз, – а за завтраком постараться как можно корректнее ознакомить Мэри с ситуацией.

Тем вечером девушка была весела и возбуждена как никогда. До утра у нее не было уверенности, что Фрэнк уехал из Грешемсбери, поэтому она предпочла общество мисс Ориел. Пейшенс отличалась особой жизнерадостностью, довольством окружающим миром и его обитателями, а Мэри с готовностью разделяла настроение подруги. Вот и сейчас, несмотря на свойственные юности проблемы, к камину доктора она вернулась улыбающейся, хотя и не вполне безмятежной, и спросила:

– Дядюшка, почему ты сегодня так мрачен? Может, почитать вслух что-нибудь приятное?

– Спасибо, дорогая, не сегодня.

– В чем же дело? Что-нибудь случилось?

– Нет-нет, ничего.

– Все-таки что-то произошло, и ты непременно должен мне рассказать. – Мэри подошла к креслу и склонилась к плечу доктора.

Тот с минуту смотрел на нее молча, а потом поднялся, обнял за талию, прижав к сердцу, судорожно вздохнул:

– Моя милая! Сокровище, драгоценность!

Мэри удивленно взглянула на него и увидела, что по щекам дяди текут крупные слезы.

И все-таки доктор Торн так ничего и не сказал.

Глава 15

Замок Курси

Как, должно быть, помнит читатель, в беседе с отцом Фрэнк Грешем высказал мнение, что в замке Курси очень скучно, и сквайр не стал притворяться, что думает иначе. Таким людям, как старший и младший Грешемы, там действительно всегда было скучно. Автор не готов утверждать наверняка, кому именно там не было скучно, но можно предположить, что сами Де Курси чувствовали себя прекрасно, иначе устроили бы дом по-другому.

Замок представлял собой огромное кирпичное строение времен правления Вильгельма III, успешные для создания конституции, однако не столь удачные для сооружения материальных памятников эпохи. Несомненно, дом имел полное право называться замком, так как обладал внутренним двором, куда войти можно было только через крепостные ворота, а сторожка привратника располагалась в стене. К основному зданию примыкали две круглые приземистые пристройки, которые называли – возможно, справедливо – башнями, хоть они и не возвышались над остальными сооружениями. Больше того, вдоль одной из сторон здания, где обычно располагается карниз, тянулся зубчатый парапет, наводивший на мысль об артиллерийских орудиях. Жаль только, что здесь смогли бы поместиться исключительно самые маленькие пушки, а пространства для надежного укрытия стрелка уже не оставалось.

Территория вокруг замка выглядела не очень привлекательной, да и не отличалась особым размахом. И все же поместье в целом вполне отвечало значимости такого влиятельного аристократа, как граф Де Курси. То пространство, где мог бы располагаться парк, было поделено на различные участки. Ландшафт выглядел плоским и однообразным, и даже напоминавшие живую изгородь ровные ряды великолепных старинных вязов не создавали того прекрасного, диковатого, вольного духа, который придает английскому пейзажу особое очарование.

Городок Курси – поскольку скопление домиков гордо именовало себя городом – во многих отношениях напоминал замок. Построен он был из темно-красного кирпича, скорее даже коричневого, и производил впечатление крепкого, скучного, некрасивого, зато удобного. Городок состоял из четырех улиц, образованных пересечением двух дорог, а просторный перекресток считался центральной площадью. Здесь стояла гостиница «Красный лев», хотя название «Коричневый лев» ей подошло бы больше. Когда-то прежде, в дни повсеместного распространения повозок и дилижансов, здесь меняли лошадей торговцы, пассажирские экипажи и почтовые кареты, но сейчас в полутора милях от городка протянулась железная дорога, так что все движение ограничилось гостиничным омнибусом, без устали курсировавшим между Курси и станцией, ничуть не смущаясь объемным багажом пассажиров.

За пределами родного города жители Курси хвастались прекрасными магазинами, хотя дома, среди своих, имели обыкновение жаловаться друг другу на вымогательство со стороны соседей. Так, например, торговец скобяными изделиями, во всеуслышание заявлявший, что готов победить Бристоль в конкуренции за качество товара и опередить Глостер в борьбе за низкие цены, тайком покупал чай и сахар в этих крупных городах, игнорируя ближайшую бакалейную лавочку. В то же время бакалейщик в равной степени не доверял кастрюлям и сковородкам от местного коммерсанта. Иными словами, после открытия железной дороги процветание торговли в Курси прекратилось. Действительно, если бы терпеливый наблюдатель простоял на площади целый день, считая входивших в магазины покупателей, то удивился бы, что подобные заведения каким-то чудесным образом умудряются держаться на плаву.

А как изменился зеленый гостиничный двор, когда-то шумный, суетливый, полный жизни, а теперь замерший в летаргическом сне! Засунув руки в огромные карманы, по высокой траве медленно брел погруженный в воспоминания хромой конюх, размышляя о том, что в конюшне, где когда-то почти вплотную стояли несколько дюжин лошадей, сейчас скучала лишь усталая пара из упряжки омнибуса да отдыхали три жалкие почтовые клячи. А ведь прежде, собрав по двадцать зернышек овса из каждой кормушки, удачливый вор за день смог бы сэкономить целый конский рацион.

Я решил побеседовать с конюхом по душам, чтобы узнать мысли о неоценимых преимуществах, дарованных развитием науки и техники: как он оценивает железные дороги, паровые двигатели, телеграф, телеграммы и прочие новые срочные почтовые отправления, но старик равнодушно ответил:

– В былое время я отправлял с этого двора по пятнадцать пар лошадей в сутки, а сейчас не набирается пятнадцати и даже десяти пар за двадцать четыре дня! Помнится, у нас был граф – нет, не нынешний мыльный пузырь, а его отец, – так вот, когда тот ехал по дороге, то экипажи и всадники тянулись четыре дня кряду. Молодые джентльмены, учителя, гувернантки, леди разного возраста и положения, слуги – эти выглядели самыми важными, – потом сам граф с графиней, да пребудет с ними Бог. Деньги в те дни текли рекой! А сейчас…

Презрительное отношение, которое природный артистический дар позволил хромому конюху вложить в единственное слово «сейчас», в его устах прозвучало столь же красноречивым осуждением паровозов, как самые острые речи и памфлеты сторонников былой романтики.

– Только посмотрите на наш город, – горестно продолжил старик. – На улицах растет трава: разве это хорошо? Скажу вам, сэр, что часами стою возле ворот гостиницы и почти всегда с открытыми глазами. Вижу всех, кто входит в магазины и из них выходит. Так вот, никто не входит и не выходит: разве это хорошо? А посмотрите на омнибус! Будь я проклят… – В этой точке красноречие моего друга достигло кульминационной точки. – Будь я проклят, если хозяин зарабатывает на нем на подковы для своих лошадей! Да, будь… я… проклят!

Призывая на собственную голову небесную кару, конюх заговорил очень медленно, раздельно, приседая и одновременно размахивая правой рукой, прежде чем произнести слово. А закончив тираду, сосредоточил взор на земле и указал пальцем вниз, словно отмечая место исполнения наказания в том случае, если оно все-таки свершится, и, не дожидаясь завершения разговора, меланхолично побрел прочь, в сторону пустой, никому не нужной конюшни.

Ах, мой друг! Мой бедный хромой друг! Незачем рассказывать тебе о Ливерпуле и Манчестере, о великолепии Глазго с его стремительно богатеющими банками; о Лондоне с тремя миллионами населения; о великом благе, приносимом коммерцией родной стране! Что значит для тебя коммерция, если она не затрагивает разбитой, почти бесполезной западной дороги? Тебе не осталось ничего другого, кроме как отойти в сторону за ненадобностью, – тебе и многим из нас в эти дни процветания, о мой печальный, никому не нужный, покинутый Господом и людьми друг!

Замок Курси, несомненно, выглядел весьма унылым, и во время прошлых визитов Фрэнк Грешем успел заметить, что внешний вид сооружения полностью соответствует внутренней сущности. Он очень редко заставал дома графа, а поскольку с детства испытывал особую неприязнь к властной тетушке-графине, то, возможно, оттого еще меньше любил замок. Сейчас, однако, народу ожидалось больше, чем Фрэнку доводилось видеть когда-нибудь прежде. Граф должен был остаться дома. Поговаривали, хотя с почтительным сомнением, о кратком визите – всего лишь на день-другой – герцога Омниума, а также надеялись на приезд старшего сына – лорда Порлока. Одним из гостей должен был стать мистер Моффат, сосредоточенный на грядущих выборах и, хочется верить, на грядущем семейном блаженстве. И наконец, предстояло явление таинственной и величественной мисс Данстейбл.

К сожалению, скоро выяснилось, что все эти знатные персоны не порадуют немедленным присутствием.

– Если мисс Данстейбл все равно здесь не будет, значит, можно на три-четыре дня вернуться в Грешемсбери, – наивно заявил Фрэнк тетушке, тем самым явственно дав понять, что рассматривает поездку исключительно как деловую.

Однако графиня аргумента не приняла. Заполучив наследника, она не собиралась позволить ему вернуться в сети интриг мисс Торн или – что еще хуже – поступить в полное ее распоряжение.

– Крайне важно, – возразила графиня Де Курси, – чтобы ты провел здесь несколько дней один. Так мисс Данстейбл увидит, что в замке ты чувствуешь себя своим.

Фрэнк объяснения не понял, однако не нашел сил оказать сопротивление и, как мог, утешился житейскими рассуждениями достопочтенного Джорджа и спортивными наклонностями достопочтенного Джона.

Из важных персон первым прибыл мистер Моффат. Прежде Фрэнк никогда не встречался с будущим зятем, а потому знакомство представило некоторый – пусть и небольшой – интерес. Мистер Моффат вошел в гостиную в ту самую минуту, когда дамы собрались подняться наверх, чтобы переодеться к обеду, и Фрэнк случайно тоже оказался в комнате. Поскольку рядом никого, кроме сестры и двух кузин, не было, он ожидал, что жених и невеста тотчас бросятся друг другу в объятия, но мистер Моффат сдержал порыв, а Августа, судя по всему, нисколько не возражала против скромности манер.

Мистер Моффат предстал приятным элегантным человеком выше среднего роста. Если бы выражение лица читалось более определенно, то можно было бы назвать его красивым. Прекрасно выглядели тщательно причесанные темные волосы в сочетании с маленькими черными бакенбардами и маленькими черными усиками. Сапоги отличались великолепным качеством, а руки удивляли редкой белизной. Бережно сжав пальцы Августы, он слегка улыбнулся и выразил надежду, что со времени последней встречи здоровье ее не пошатнулось, а потом мимолетно коснулся ладоней леди Александрины и леди Маргаретты.

– Мистер Моффат, позвольте познакомить вас с моим братом, – предложила Августа.

– Очень, очень рад, – ответил тот, опять вытянул руку, позволив ладони бегло скользнуть сквозь ладонь Фрэнка, и заговорил приятным успокаивающим голосом: – Леди Арабелла чувствует себя хорошо? А сквайр и ваши сестры? Погода стоит очень теплая, не правда ли? Поверьте, в городе по-настоящему жарко.

«Надеюсь, Августе он нравится, – сказал себе Фрэнк, рассуждая точно так же, как недавно отец. – Но для влюбленного и обрученного человека выглядит и ведет себя как-то странно». Ах, Фрэнк! Бедняга! Другой, более примитивно устроенный человек в подобных обстоятельствах – а иногда даже и в других – бросился бы целоваться.

Мистер Моффат не внес заметного вклада в оживление атмосферы в замке. Сосредоточившись на приближающихся выборах, значительную часть времени он проводил в обществе знаменитого парламентского агента мистера Нартвинда. Кандидату надлежало как можно чаще ездить в Барчестер, чтобы вербовать избирателей и с помощью мистера Нартвинда обезвреживать мины, которые ежедневно подкладывал мистер Клозерстил – агент сэра Роджера Скатчерда. Борьбу предстояло вести на внутренней основе, не прибегая к поддержке со стороны. Конечно, для безоговорочной победы мистера Моффата складывались достаточно сложные и не вполне благоприятные условия.

Мистер Клозерстил славился как самый умелый агент Англии, хотя пальму первенства все-таки следует отдать великому сопернику мистеру Нартвинду. В нынешней битве ему помогал весьма толковый молодой адвокат мистер Роумер, глубоко восхищенный карьерой сэра Роджера Скатчерда. Завидев на главной улице сэра Роджера под руку с мистером Клозерстилом и в сопровождении мистера Роумера, жители Барчестера заявляли, что бедному мистеру Моффату пришел конец. Но другие, на чьих головах явственно прощупывалась шишка поклонения, шептали друг другу тайный пароль – имя герцога Омниума – и негромко, но уверенно отстаивали невозможность проигрыша его ставленника.

Наш бедный друг сквайр интересовался выборами лишь постольку, поскольку одобрял присутствие зятя в парламенте. По его мнению, оба кандидата обладали неверными взглядами. Сам он давным-давно отрекся от ошибок молодости, стоивших места представителя графства в парламенте, и присягнул интересам клана Де Курси. Сейчас, когда политическая позиция не приносила ни малейшей пользы, сквайр Грешем считал себя убежденным сторонником партии тори, а герцог Омниум, граф Де Курси и мистер Моффат принадлежали к партии вигов, хотя в политике расходились с сэром Роджером – последователем манчестерской школы, – чьи претензии, благодаря неисповедимым, непонятным непосвященным людям тонкостям современной политики, в данном случае пользовались негласной поддержкой консерваторов.

Лично я так и не смог понять, каким способом мистер Моффат, приведенный в политику лордом Де Курси, заручился поддержкой герцога. Дело в том, что в подобных случаях герцог и граф, как правило, не действовали как братья-близнецы.

Виги бывают разными. Лорд Де Курси относился к так называемым дворцовым вигам, которые жаждут богатства и ценят исходящее от трона сияние. Он подолгу жил в Виндзоре и гостил в Балморале, обожал золотые побрякушки и никогда не испытывал такого счастья, как на виду у всего двора с достоинством и признанной грацией держать в руках символы монархии – корону или шпору престолонаследия. Финансовое благополучие графа несколько пострадало от экстравагантности прежних лет, а потому, желая блистать, он предпочитал делать это за счет двора, не расходуя собственных средств.

Герцог Омниум представлял собой вига совсем иного свойства и масштаба. Он редко появлялся рядом с монаршими особами, а если появлялся, то всем своим видом показывал, что всего лишь исполняет утомительный долг. Его вполне устраивало условие, чтобы королева оставалась королевой до тех пор, пока ему отпущено оставаться герцогом Омниумом. Точно так же аристократ не возражал против воздаваемых принцу Альберту почестей, пока тот носил титул принца-консорта. В то же время однажды он произнес в кругу близких друзей состоящее из трех слов нелестное замечание в адрес премьер-министра. Да, королева могла оставаться королевой до тех пор, пока независимый джентльмен оставался герцогом Омниумом. Их доходы были примерно равными – с той лишь разницей, что деньги подданного ее величества принадлежали лично ему и он мог распоряжаться ими по собственному усмотрению. Данное обстоятельство нередко всплывало в сознании герцога. При всем величии он был наделен самой простой внешностью: худой, высокий, ничем, кроме гордого блеска глаз, словно говоривших всем и каждому: «Я и есть великий герцог Омниум», не выделявшийся. Женат никогда не был и, если верить слухам, вел распутный образ жизни. Но если так, то он умело скрывал свои похождения от мира, а потому не подвергался громкому осуждению, неизменно выпадавшему на долю более откровенных грешников.

Почему два настолько разных аристократа объединились в стремлении поручить представительство Барчестера в парламенте сыну портного, объяснить не могу. Как уже было сказано, мистер Моффат дружил с лордом Де Курси, и вполне возможно, что лорд Де Курси мог отплатить герцогу за доброе отношение к Барчестеру небольшой помощью в представительстве графства.

Следующим гостем замка оказался епископ Барчестера – скромный, вполне достойный джентльмен, преданный жене и несколько склонный к лени. Супруга же была создана из другого материала и своей энергией и прилежностью восполняла недостаток этих качеств в характере мужа-епископа. Когда кто-то спрашивал мнение по тому или иному вопросу, его светлость обычно начинал: «Мы с миссис Прауди думаем…» Но прежде чем мнению епископа было суждено прозвучать, миссис Прауди высказывалась решительно и определенно, не упоминая об участии мужа в обсуждении вопроса. Весь Барсетшир знал, что ни одна супружеская пара не существовала в более гармоничном и прочном согласии. Пример подобного брачного блаженства среди представителей высшего класса достоин упоминания, ибо те, кто стоит на низших ступенях социальной лестницы, часто – причем порой справедливо – полагают, что взаимная любовь в браке не столь распространена среди сильных мира сего, как следовало бы.

И все же даже приезд епископа с супругой не развеселил Фрэнка Грешема, и он начал мечтать о появлении мисс Данстейбл, чтобы в общении с неведомой особой получить хотя бы какое-то занятие. Знакомство с мистером Моффатом совсем не заладилось. Он ожидал, что будущий зять сразу начнет называть его по имени, чтобы перейти на «ты» и обходиться без условностей, но дальше «мистер Грешем» и «мистер Моффат» так и не продвинулись.

«Сегодня в Барчестере очень жарко, очень». Таким замечанием гостя разговор обычно ограничивался. Как заметил Фрэнк, Августе тоже не удавалось продвинуться дальше. Конечно, жених и невеста могли общаться наедине, но если так, то Фрэнк не замечал, когда это происходило, поэтому, за неимением лучшего собеседника открыв душу достопочтенному Джорджу, выразил мнение, что будущий зять – тюфяк.

– Вполне согласен: тюфяк, – ответил достопочтенный Джордж. – Три дня назад ездил с ним и Нартвиндом в Барчестер, чтобы проведать жен и дочерей избирателей, ну и все такое прочее.

– Послушай, если было весело, мог бы и меня с собой взять.

– Ничего веселого. Почти все неряшливые и грязные. А Нартвинд – толковый парень. Свое дело отлично знает.

– Тоже проведывает жен и дочерей?

– О, не пропускает ни одной; все как положено. Но вчера Моффат проник в комнату за галантерейным магазином возле Катберт-Гейт, и я последовал за ним. Муж хозяйки – один из местных хористов и избиратель, так что он отправился агитировать за себя. Когда мы пришли, на месте не оказалось никого, кроме трех молодых женщин: жены и двух помощниц. Все очень хорошенькие.

– Послушай, Джордж! Пожалуй, тоже схожу к этому хористу и заручусь его голосом для Моффата. Обязан это сделать ради будущего зятя.

– Но что, по-твоему, Моффат сказал женщинам?

– Понятия не имею. Надеюсь, не бросился их обнимать и целовать?

– Обнимать и целовать? Нет, не бросился. Зато заверил как истинный джентльмен, что если вернется в парламент, то обязательно будет голосовать за расширение избирательного права и допуск в парламент евреев.

– Да, ты прав: он действительно тюфяк! – заключил Фрэнк.

Глава 16

Мисс Данстейбл

И вот наконец в замок прибыла долгожданная мисс Данстейбл. Услышав о приезде богатой наследницы, Фрэнк ощутил легкое волнение. Он вовсе не собирался на ней жениться, напротив: недельная разлука с Мэри Торн настолько обострила чувства, что намерение жениться только на ней и больше ни на ком стало еще тверже. Фрэнк помнил, что сделал Мэри формальное предложение руки и сердца, а значит, не имеет права идти на попятный, но во исполнение приказа тетушки готовился пройти через определенную процедуру ухаживания, поэтому перед встречей с обладательницей двух сотен тысяч фунтов немного нервничал.

На следующий день после разговора с достопочтенным Джорджем Фрэнк отправился вместе с кузеном в Барчестер, чтобы нанести предвыборный визит местным красавицам. А когда вернулся, тетушка с нескрываемой радостью сообщила о прибытии мисс Данстейбл:

– Она приехала, и чудо как хороша: изящна и элегантна, украсит своим присутствием любое общество. Представлю тебя перед обедом, чтобы смог проводить гостью в столовую.

– Полагаю, делать предложение сегодня еще рано? – съязвил Фрэнк.

– Не говори глупостей! – рассердилась графиня. – Помогаю тебе всем, чем могу, стараюсь обеспечить независимость, а в ответ слышу вздор.

Фрэнк пробормотал что-то вроде извинения и поднялся к себе, чтобы должным образом подготовиться к встрече.

Мисс Данстейбл приехала на поезде, однако при этом не отказалась от собственного экипажа, собственных лошадей, собственных кучера и лакея, а также, разумеется, от собственной горничной. Кроме того, привезла полдюжины чемоданов с нарядами – некоторые выглядели почти такими же дорогими, как тот чудесный сундук, который недавно был украден с крыши кеба. Однако все эти вещи мисс Данстейбл привезла вовсе не потому, что они были ей жизненно необходимы, а потому, что так распорядилась хозяйка.

Фрэнк одевался куда тщательнее, чем обычно. Стараясь добиться наилучшего результата, испортил пару безукоризненно белых шейных платков, а потом долго и старательно расчесывал непослушные волосы. Молодой человек не вполне соответствовал образу денди в обычном понимании слова, но чувствовал, что должен оправдать возложенные на него надежды и предстать элегантным джентльменом. Разумеется, он не собирался жениться на мисс Данстейбл, но, поскольку был вынужден флиртовать, предпочитал чувствовать себя как можно увереннее.

Едва войдя в гостиную, Фрэнк Грешем сразу понял, что леди уже здесь. Долгожданная гостья сидела между графиней и миссис Прауди, так что воплощенное в ее образе богатство получало поклонение как от мирской, так и от духовной части общества. Молодой человек постарался не выказывать заинтересованности и задержался в дальней части комнаты побеседовать с кузенами, но не смог отвести взгляда от, возможно, будущей миссис Фрэнк Грешем, да и мисс Данстейбл тоже не осталась равнодушной к молодому красавцу.

Леди Де Курси сообщила, что наследница огромного состояния необыкновенно хороша, и особенно подчеркнула изящество и элегантность означенной персоны, но Фрэнк моментально почувствовал, что не готов полностью поддержать тетушку в восторженном мнении. Возможно, мисс Данстейбл действительно привлекательная особа, но в данном случае тип ее красоты не вызвал горячего восхищения заинтересованного наблюдателя.

Леди было около тридцати, но не слишком опытный в данном вопросе и привыкший к обществу юных девушек Фрэнк сразу мысленно состарил ее лет на десять. Внешность мисс Данстейбл показалась ему чрезвычайно яркой: очень нарумяненные щеки, большой рот, крупные белые зубы, широкий нос и блестящие маленькие черные глазки. Волосы, черные и блестящие, но очень жесткие и грубые, обрамляли лицо мелкими кудряшками. Когда леди начала вращаться в высшем свете, кто-то из наставников в области моды заметил, что сейчас кудряшки не актуальны, на что она сказала: «Если их накручивают не на банкноты», продемонстрировав тем самым наличие несгибаемой воли.

– Фрэнк, – поймав взгляд племянника, позвала графиня самым естественным и непреднамеренным тоном. – Иди сюда. Хочу представить тебя мисс Данстейбл.

Знакомство состоялось, после чего леди Де Курси обратилась к супруге епископа:

– Миссис Прауди, прошу меня извинить, как хозяйка, должна сказать несколько слов миссис Барлоу, а не то бедная леди почувствует себя брошенной.

С этими словами она удалилась, предоставив мастеру Фрэнку пространство для инициативы.

Ничуть не растерявшись, молодой человек тут же занял место тетушки и выразил надежду, что мисс Данстейбл не чрезмерно утомлена дорогой.

– Утомлена! – ответила та довольно громким, но добродушным и не лишенным приятности голосом. – Никогда не устаю в путешествиях. В мае мы без сна проехали всю дорогу от Рима до Парижа, то есть без сна в постели, а когда преодолевали перевал Симплон, сани трижды перевернулись. Было так весело! И даже тогда я не устала.

– Всю дорогу от Рима до Парижа! – желая польстить наследнице, изумленно повторила миссис Прауди. – Но что же заставило вас так спешить?

– Кое-какие денежные дела, – ответила мисс Данстейбл, еще больше повысив голос. – Необходимо было срочно уладить все вопросы с мазью: как раз тогда я продавала бизнес.

Миссис Прауди понимающе кивнула и поспешила сменить тему:

– Полагаю, в Риме пуще прежнего процветает идолопоклонство. Боюсь, они там совсем не соблюдают воскресный покой.

– О, ничуть! – радостно подхватила мисс Данстейбл. – Воскресенье ничем не отличается от рабочих дней.

– Какой ужас! – прошептала миссис Прауди.

– И все же Рим – восхитительный город. Признаюсь, что очень его люблю. А что касается папы римского, то его можно было бы назвать самым славным малым в мире, не будь он таким толстым. Вы бывали в Риме, миссис Прауди?

Миссис Прауди вздохнула, покачала головой и выразила уверенность, что от подобных поездок не следует ожидать ничего, кроме вреда.

– Ах да, конечно, свирепствует малярия. Но только если явитесь туда в опасное время, а сейчас таких глупцов нет.

– Я думала о душе, мисс Данстейбл, – уточнила супруга епископа своим особым назидательным тоном. – Место, где не соблюдают воскресного покоя…

– А вы бывали в Риме, мистер Грешем?

Гостья внезапно повернулась к Фрэнку, проигнорировав замечание миссис Прауди, и та была вынуждена закончить проповедь, обратившись к стоявшему рядом достопочтенному Джорджу. Тот придерживался убеждения, что епископов вместе с супругами и приближенными, равно как и все остальное, что имеет отношение к религии, следует обходить стороной, причем как можно дальше, но если маневр невозможен, то надо принимать самый мрачный вид. Вот и сейчас он с кислым вытянутым лицом заметил:

– Это чертовски стыдно. Лично я всегда любил по воскресеньям видеть спокойных людей. Священникам достался только один день из семи, и, по моему мнению, они имеют полное право использовать этот день в собственных интересах.

Трудно сказать, удовлетворил ли ответ миссис Прауди, но ей пришлось промолчать до самого обеда.

– Нет, – ответил Фрэнк. – Никогда не был в Риме, только в Париже, и то всего один раз.

Ощущая вполне естественное беспокойство относительно нынешнего состояния мирских забот мисс Данстейбл, мистер Грешем воспользовался представившейся возможностью и вернулся к той части беседы, которую миссис Прауди тактично обошла:

– Удалось продать?

– Продать? Что продать?

– Вы упомянули бизнес. Сказали, что спешили и даже не ложились спать, потому что продавали бизнес.

– О! Мазь. Нет, продать не удалось. В конце концов сделка так и не состоялась. В результате я вполне могла задержаться и еще поваляться в снегу. Правда, очень жаль?

«Значит, – подумал Фрэнк, – женившись на ней, я стал бы владельцем ливанской мази? Как странно!»

Он подал руку и проводил собеседницу в столовую.

Этот обед в замке Курси определенно выдался менее скучным, чем все предыдущие. Фрэнк не воображал, что когда-нибудь влюбится в мисс Данстейбл, но богатая наследница определенно оказалась очень приятной особой. Занимательно рассказала о путешествии и многочисленных приключениях; о том, как, заботясь о здоровье, взяла с собой доктора, за которым пришлось постоянно ухаживать; о том, как надоело следить за ленивыми слугами и прислуживать им самим; о том, как ловко обманывала приходивших на нее поглазеть мошенников, и, наконец, поведала о преданном поклоннике, который следовал за ней из страны в страну и явился в Лондон вечером накануне ее отъезда.

– Поклонник? – переспросил Фрэнк, изумленный неожиданной откровенностью.

– Да, мистер Грешем, поклонник. Разве у меня не может быть поклонника?

– О, что вы! Разумеется, может. Осмелюсь предположить, что у вас их множество.

– Не так уж и много: всего-то трое-четверо, то есть трое-четверо тех, к кому я благосклонна, а остальных считать просто нет смысла.

– Потому что их слишком много. Итак, мисс Данстейбл, троим-четверым вы симпатизируете. – Фрэнк грустно вздохнул, словно хотел показать, что для душевного спокойствия многовато.

– Конечно, время от времени я меняю состав свиты. – Собеседница добродушно улыбнулась. – Все время держать при себе одних и тех же было бы ужасно скучно.

– Вы правы, действительно скучно, – согласился Фрэнк, не зная, как реагировать на столь экстравагантное признание.

– Как по-вашему, если попросить у графини разрешения привезти сюда парочку воздыхателей, она позволит?

– Вполне уверен, что нет, – не задумываясь ответил Фрэнк. – Ни за что не одобрит, да и я тоже.

– Вы? А вам-то какое до этого дело?

– Очень большое. Настолько большое, что решительно запрещаю. Но, мисс Данстейбл…

– Да, мистер Грешем?

– С вашего позволения постараемся восполнить отсутствие этих нежелательных персон. Что касается меня…

– Что же касается вас?

В это время графиня окинула стол выразительным взглядом, подчиняясь которому мисс Данстейбл поднялась в тот самый момент, когда Фрэнк приготовился к атаке, и вместе с остальными дамами направилась в гостиную.

Проходя мимо племянника, леди Де Курси коснулась веером его руки – настолько легко, что никто не заметил жеста, но Фрэнк отлично понял смысл многозначительного прикосновения и по достоинству оценил дипломатично выраженное одобрение. Он даже покраснел от собственного лицемерия, так как теперь яснее ясного понял, что никогда не женится на мисс Данстейбл, и более того: мисс Данстейбл никогда не выйдет за него замуж.

Лорд Де Курси был дома, однако его присутствие не добавило крюшону из красного вина ни веселья, ни даже оживления. Впрочем, молодые джентльмены горячо обсуждали предстоящие выборы, а разделявший компанию мистер Нартвинд делился самыми радужными надеждами.

– Могу заверить, что внес свой вклад в успех, – похвастался Фрэнк. – Заполучил голос хориста.

– Что? Убедили Бэгли? – удивился Нартвинд. – Надо же! Хитрец постоянно от меня прятался, так что не смог с ним встретиться.

– Я тоже его не застал, – признался Фрэнк, – но голосом все равно заручился.

– Каким же образом? Написали письмо?

– Нет, не письмо, – взглянув на епископа и графа, тихо ответил Фрэнк. – Добился от его жены обещания повлиять на выбор мужа. По-моему, он из отряда подкаблучников.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся добрый епископ. Оказалось, что, несмотря на попытку Фрэнка говорить вполголоса, святой отец все слышал. – Значит, вот как вы работаете с электоратом в нашем соборном городе? Ха-ха-ха! – Мысль, что один из церковных хористов – подкаблучник, показалась епископу крайне забавной.

– О, я добился конкретного обещания, – гордо заявил Фрэнк и опрометчиво добавил: – Вот только для этого пришлось заказать шляпы для всей семьи.

– Тише! – воскликнул мистер Нартвинд, до глубины души потрясенный столь бесстыдным поведением одного из друзей клиента. – Уверен, что ваш заказ ничего не значил и не имел ни малейшего отношения к голосу мистера Бэгли.

– А разве это неправильно? – искренне удивился Фрэнк. – Честное слово, не сомневался, что поступаю абсолютно законно.

– В вопросах выборов нельзя никому ни о чем рассказывать, правда? – обращаясь к мистеру Нартвинду, заметил достопочтенный Джордж.

– Желательно распространять как можно меньше информации, мистер Де Курси, как можно меньше. В наши дни трудно понять, что правильно, а что неправильно. Например, в городе живет некто Реддипалм – трактирщик, владелец пивной «Бурый медведь»! Конечно, я туда зашел. Ему предстоит голосовать, а если кто-то в Барчестере и собирается подать голос за друга герцога, то именно он. Так вот, разговаривая с ним, я умирал от жажды и мечтал о кружке пива, но так и не осмелился заказать.

– Почему же? – удивленно воскликнул Фрэнк, в чье сознание только-только начала проникать великая доктрина чистоты выборов в том виде, в каком ее понимают в провинциальных английских городах.

– Дело в том, что Клозерстил нанял шпиона, чтобы тот повсюду за мной следил, и теперь я не могу пройти по улице без того, чтобы каждый шаг не был отмечен и учтен. Сам люблю острую борьбу, но до такой остроты никогда не дохожу.

– И все же я заручился голосом Бэгли, – повторил Фрэнк, гордый своими успехами в агитации и привлечении избирателей. – Можете не сомневаться, мистер Нартвинд: ни один из наемников Клозерстила в этот момент за мной не следил.

– А кто оплатит шляпы, Фрэнк? – поинтересовался достопочтенный Джордж.

– О, если Моффат откажется, то заплачу сам. Да и вообще собираюсь открыть там счет: у них есть хорошие перчатки и кое-что еще.

– Несомненно, перчатки необыкновенно хороши, – подтвердил кузен.

– Полагаю, ваша светлость уедет в Лондон вскоре после начала заседаний парламента? – обратился епископ к графу.

– Да. Уверен, что должен находиться там, куда призывает долг. Никогда не удается надолго остаться дома. Крайне досадно, но уже поздно об этом сожалеть.

– Люди из высших сфер, милорд, никогда не могли и не смогут позволить себе вести частную жизнь. Их факел пылает ради других, – возвышенно заключил епископ, думая о себе в той же мере, что о благородном собеседнике. – Покой и отдых – удел тех, кто довольствуется жизнью в тени и забвении.

– Возможно, – согласился граф, с видом добродетельного смирения осушая бокал кларета. – Вполне возможно.

И все же собственное мученичество лорда Де Курси трудно было назвать тяжким, ибо отдых и домашний покой никогда особенно его не привлекали. Вскоре джентльмены закончили разговор и присоединились к дамам.

Прошло немало времени, прежде чем Фрэнку представилась возможность продолжить назначенную миссию в отношении мисс Данстейбл. Леди вступила в оживленную беседу с епископом и другими гостями, и почти до самого конца вечера единственный успех мистера Грешема заключался в том, что он забрал у гостьи пустую чашку и при этом почти сумел коснуться мизинца.

Но вот наконец Фрэнк ощутил уместность приватного разговора и позволил себе тихо и доверительно обратиться к даме:

– Уладили дело с тетушкой?

– Какое дело? – уточнила мисс Данстейбл, причем ее голос не прозвучал ни тихо, ни доверительно.

– Относительно тех трех-четырех джентльменов, которых желаете сюда пригласить.

– А, вы имеете в виду моих преданных рыцарей! По правде говоря, не осмелилась. Ведь вы практически лишили меня надежды на успех, к тому же недвусмысленно высказались насчет необязательности их присутствия.

– Да, верно. Я действительно считаю, что в присутствии посторонних лиц нет необходимости. Если вдруг потребуется защитник…

– Например, во время грядущих выборов?

– Тогда или в любое другое время. Здесь найдутся джентльмены, которые вступят в бой за вас.

– Множество! Но мне вовсе не нужно множества: в давние времена один настоящий рыцарь ценился выше целого десятка обычных воинов.

– Но ведь вы говорили о трех-четырех претендентах.

– Да. Но видите ли, мистер Грешем, до сих пор еще не удалось найти того самого единственного рыцаря – по крайней мере, такого, чтобы избранник вполне соответствовал моим представлениям об истинной доблести.

Что же еще оставалось сделать Фрэнку, кроме как заверить в своей готовности сложить оружие и жизнь к ногам прекрасной дамы? Когда в первый же вечер он спросил тетушку, не пора ли сделать гостье предложение, та рассердилась, решив, что племянник насмехается, и вот вдруг оказалось, что альтернативы практически не существует. Несмотря на твердое намерение отречься от наследницы, выбора у молодого человека не осталось. Даже Мэри Торн не смогла бы обидеться на слова Фрэнка, что его доблестью единовластно распоряжается мисс Данстейбл. Правда, если бы в этот момент Мэри наблюдала за Фрэнком, то, возможно, подумала бы, что можно было произнести столь важные слова без пылкого обожания во взоре.

– Что же, мистер Грешем, очень, очень любезно с вашей стороны, – ответила мисс Данстейбл. – Честное слово, если вдруг понадобится преданный рыцарь, то это будете непременно вы. Боюсь только, что ваше мужество настолько возвышенно, что броситесь в бой за любую красавицу, попавшую в затруднительное положение. Или даже не попавшую. Вы не сможете ограничиться защитой одной-единственной прекрасной дамы.

– Да, возможно, но если бы дама мне нравилась, то я хранил бы ей преданность, – заверил Фрэнк. – Не сомневайтесь: надежнее рыцаря не найдете. Испытайте мою верность, мисс Данстейбл!

– Когда молодые леди устраивают подобные испытания, мистер Грешем, то порой, если результат оказывается отрицательным, уже не успевают вернуться обратно.

– Согласен, риск всегда существует. Похоже на охоту: без опасности совсем скучно.

– Однажды промахнувшись на охоте, можно восстановить честь в следующий раз. А вот если бедная девушка поверит признавшемуся в любви мужчине, то второго шанса уже не получит. Что касается меня, то даже слушать не стану того, кого не знаю по крайней мере семь лет.

– Семь лет! – изумленно повторил Фрэнк, не в силах отделаться от мысли, что через семь лет мисс Данстейбл станет почти старухой. – Но чтобы узнать человека, достаточно и семи дней.

– А может быть, семи часов? А, мистер Грешем?

– Что же, если все это время провести вместе, то хватит и семи часов.

– Получается, что нет ничего лучше любви с первого взгляда?

Фрэнк не сомневался, что мисс Данстейбл издевается над ним, и не мог устоять против искушения отомстить.

– Совершенно в этом уверен! – глядя ей в глаза, заявил молодой человек. – Хотя сам еще не испытал столь дивного чувства.

– Честное слово, мистер Грешем: вы мне чрезвычайно нравитесь! – рассмеялась мисс Данстейбл. – Вот уж не ожидала встретить в замке такого интересного молодого человека! Обязательно приезжайте в Лондон, и я познакомлю вас со своими преданными поклонниками.

Милостивым приглашением леди завершила разговор и ушла, чтобы присоединиться к обществу более авторитетных собеседников.

Несмотря на услышанную похвалу, Фрэнк почувствовал себя униженным: с ним разговаривали как с мальчишкой. Конечно, он тоже не остался в долгу, пусть и мысленно, когда принял ее за женщину средних лет, и все-таки испытал страшное недовольство собой.

Можно было, конечно, изобразить влюбленность, добиться взаимности, а потом охладеть, чтобы, несмотря на все свои деньги, она осталась ни с чем.

С этой мыслью он удалился в дальнюю часть гостиной с намерением думать теперь только о Мэри Торн. Взгляд его случайно упал на мелкие жесткие кудряшки мисс Данстейбл, и Фрэнк едва не содрогнулся.

Затем дамы удалились. Тетушка, выходившая последней, с добродушной улыбкой положила ладонь ему на рукав и увлекла в примыкавшую к гостиной небольшую приемную, сейчас пустовавшую.

– А вы, мастер Фрэнк, времени понапрасну не теряете: успели произвести на наследницу впечатление.

– Ну… я не особенно в этом разбираюсь, – скромно возразил Грешем.

– А я думаю – отлично разбираешься. Но, Фрэнк, дорогой мой мальчик, в подобных делах не стоит спешить. Можно свободнее распоряжаться временем. Так будет надежнее, и, возможно, сам знаешь, что в целом…

Возможно, Фрэнк и знал, но было абсолютно ясно, что леди Де Курси ничего не знала, во всяком случае не могла выразиться точно и ясно. А если бы смогла, то, скорее всего, он услышал бы примерно следующее наставление: «Разумеется, я хочу, чтобы ты ухаживал за мисс Данстейбл, сделал ей предложение, но не следует так открыто, у всех на виду, демонстрировать определенность намерений».

К счастью, графиня вовсе не хотела охладить пыл послушного племянника, а потому оставила мысли при себе.

– И что же дальше? – поторопил ее Фрэнк, глядя в лицо.

– Не спеши, мой дорогой мальчик. Вот и все. Продвигайся медленно, но уверенно.

Похлопав подопечного по руке, графиня удалилась на покой.

– Старая дура! – сердито пробормотал Фрэнк, возвращаясь в гостиную, к мужчинам. Он не ошибался: тетушка действительно была старой дурой, если не понимала, что брак между племянником и мисс Данстейбл совершенно невозможен.

– Итак, Фрэнк, – заключил достопочтенный Джон, – похоже, ты положил глаз на наследницу.

– Этот парень не оставляет нам шансов, – подхватил достопочтенный Джордж. – Если продолжит в том же духе, то не пройдет и месяца, как независимая леди станет миссис Грешем. Но послушай, Фрэнк, что она скажет о твоем способе привлекать голоса в Барчестере?

– Мистер Грешем, несомненно, приносит огромную пользу в работе с электоратом, – примирительно вступил в разговор мистер Нартвинд, – вот только действует слегка прямолинейно.

– Как бы там ни было, а я завербовал для вас этого хориста, – обиженно возразил Фрэнк. – Без моего содействия вы ни за что бы его не получили.

– Лично я думаю не столько о голосе хориста, сколько о голосе мисс Данстейбл, – пояснил достопочтенный Джордж. – Вот интерес, действительно достойный внимания.

– Но послушайте, – удивленно проговорил мистер Моффат, – разве у мисс Данстейбл есть недвижимость в Барчестере?

Бедняга! Сердце его до такой степени сосредоточилось на выборах, что для мыслей о любви не осталось свободного уголка.

Глава 17

Выборы

Наконец наступил долгожданный день выборов, и некоторые сердца забились куда чаще. Быть или не быть членом британского парламента – вопрос весьма важный. О высокой цене, которую добившиеся желанного успеха счастливцы платят за обретенную честь, было сказано немало: о невероятной дороговизне предвыборной кампании, о долгих утомительных часах неоплаченного труда, о скучном сидении в палате общин. И все же награда достойна приложенных усилий, достойна любой цены, кроме блуждания в грязи и бесчестье.

Ни одна другая великая европейская держава – даже из числа стран свободных, имеющих, подобно нам, пользующуюся уважением конституцию, – не готова предоставить честолюбию своих граждан истинный суверенитет и сильную власть. Только у нас существует такая система выборов, и когда человек претендует на место в парламенте, то вступает в напряженную, сложную игру с самой высокой ставкой, которую способно позволить государство.

Некоторым родившимся в рубашке счастливцам место в парламенте достается естественным путем. С молодых лет эти люди не представляют, как можно не заседать, а потому не ценят той чести, которой обладают, считая ее чем-то само собой разумеющимся. Как правило, баловни судьбы даже не видят смысла в долгом сидении в зале заседаний, хотя, когда наступает противоположное состояние – а оно все-таки рано или поздно наступает, – в полной мере осознают, насколько ужасно отсутствие в сонме избранных.

Однако тем храбрецам, кто стремится получить доступ в высшие сферы или, однажды испытав счастье, вынужден добиваться его снова, предстоящие выборы приносят множество хлопот, волнений, забот и страхов. О, до чего же радостно слышать, что соперник отказался от участия в борьбе и территория свободна! Или в результате опроса убедиться, что большинство голосов обеспечено, а торжество над неудачливым конкурентом не вызывает сомнений!

В день выборов в Барчестере ни одна из перечисленных радостей не согревала душу мистера Моффата. Неутомимый агент, мистер Нартвинд, не гарантировал безусловного успеха. Обе стороны понимали, что предстоит напряженная борьба, поэтому мистер Нартвинд брал на себя смелость утверждать, что победа не заставит ждать – но только если обстоятельства сложатся благоприятно.

Мистеру Нартвинду приходилось заниматься и другими выборами, из-за чего со дня приезда мисс Данстейбл он не жил в замке Курси постоянно, но, когда мог, приезжал туда и в Барчестер, так что мистер Моффат с опаской представлял, насколько значительным окажется счет за услуги агента.

Обе партии пытались перекричать друг друга в громких заверениях, что с их стороны выборы пройдут в строгом соответствии с законом. Никаких взяток, никаких подкупов! Подкуп! Кто сейчас отважится подкупать избирателей? Платить деньги за поданные голоса? Обменивать эфемерную поддержку на реальные, осязаемые соверены? Нет. Для этого безупречность ценилась слишком высоко, а средства наблюдения и контроля были слишком хорошо известны. Но безупречность должна была простираться еще дальше: никакого угощения электората; никакого найма двухсот избирателей, чтобы те за двадцать шиллингов в день завербовали четыреста других избирателей; никаких заранее оплаченных оркестров; никаких экипажей; никаких ярких лент. Британские избиратели должны явиться на выборы исключительно из любви к своему кандидату. А если вдруг не пожелают голосовать, то пусть останутся в стороне: никакие стимулы в данном случае не допустимы.

Да, на этот счет каждая из партий громко, очень громко огласила собственную позицию. И все же накануне выборов мистер Моффат начал испытывать дурные предчувствия относительно счета за услуги агента. Первоначально заключенный договор вполне его устраивал, поскольку мистер Моффат очень любил свои деньги. В его душе честолюбивое стремление занять высокую позицию в мире и войти в сообщество аристократов постоянно боролось с пиратской ценой подобных успехов. Прошлые выборы отнюдь на стали для него дешевым триумфом. Деньги утекали под различными предлогами, абсолютно недоступными пониманию. А когда, примерно к середине первой сессии, парламентарий все-таки с огромным недовольством оплатил все счета, то спросил себя, стоила ли овчинка выделки.

В результате Густавус Моффат стал твердым приверженцем безупречной чистоты выборов. Впрочем, если бы задумался, то вскоре понял бы, что в его случае деньги – единственный пропуск в тот рай, где он провел два чудесных года. Однако, судя по всему, он ни о чем не задумался, а потому, заметив в предвыборные дни, что все питейные заведения открыты, а половина населения в стельку пьяна, спросил мистера Нартвинда, действительно ли договор нарушает только сторона оппонента, не последует ли по этому поводу петиция соответствующего содержания.

Мистер Нартвинд с гордостью заявил, что по крайней мере половина подгулявших горожан – его личные друзья, а больше половины владельцев пабов принимают активное участие в борьбе на стороне мистера Моффата. Мистер Моффат застонал, а если бы агент согласился выслушать, наверняка разразился бы гневной тирадой, но услуги расторопного джентльмена пошли на пользу скорее лорду Де Курси, чем самому кандидату. О кандидате агент заботился мало: вполне хватало того, что тот исправно платил по счетам. Мистер Нартвинд выполнял свою работу так, как считал нужным, и вовсе не собирался выслушивать нотации мистера Моффата по поводу излишних, по его мнению, расходов.

Утром в ответственный день выборов сложилось впечатление, что решение кандидатов провести борьбу с безупречной чистотой претерпело серьезное изменение. Едва ли не с рассвета в различных частях обычно тихого городка загремели духовые оркестры, на улицах появились повозки и двуколки, омнибусы и пролетки, древние экипажи с постоялых дворов и прочие средства передвижения. Если кандидаты не имели права оплачивать лошадей и услуги кучеров, то сами избиратели, несомненно, не жалели денег, чтобы с комфортом явиться туда, где проходило голосование. Избирательный округ Барчестера простирался на несколько миль во все стороны от города, так что и омнибусам, и пролеткам работы хватало. В пабах щедро наливали пиво каждому, кто подходил к стойке, а в барах с равной готовностью угощали избранных посетителей ромом и бренди. Что же касается разноцветных лент, то, должно быть, в галантерейных магазинах раскупили весь запас красных и желтых. Красный цвет предпочитали сторонники сэра Роджера, в то время как друзья мистера Моффата украшали себя желтыми бантами. Наблюдая за пышным карнавалом, мистер Моффат мог бы спросить агента, не случилось ли некоторых отклонений от первоначального принципа чистоты!

Во время этих выборов остро встал вопрос о том, должна ли Англия вступить в войну со всей энергией или же разумнее поберечь дыхание, чтобы охладить собственную кашу, а не вмешиваться в чужие ссоры активнее, чем совершенно необходимо. Сэр Роджер отстаивал второе решение, а его девиз, разумеется, провозглашал покой и сытое довольство в стране, поэтому на протянутых над головами горожан четырех-пяти огромных алых полотнищах белыми буквами было начертано: «Мир за границей, и большая буханка хлеба – дома». А вот мистер Моффат стойко поддерживал правительство, уже решившее продолжить войну, и вел борьбу под девизом: «Честь Англии». Однако можно усомниться, действительно ли в Барчестере существовал хотя бы один настолько глупый житель – не говоря уже об избирателе, – чтобы предположить, что мистеру Моффату действительно дорога честь Англии, или же в случае вступления сэра Роджера в законодательное собрание каждый гражданин приобрел бы больше уверенности в буханке хлеба, чем имел сейчас.

И наконец, учитывая неспособность человеческого языка выразить все необходимые смыслы, в ход пошло изобразительное искусство. Слабость бедного сэра Роджера к бутылке получила широкую известность, равно как и тот факт, что с получением почетного титула баронета он отнюдь не отказался от грубого способа выражать мысли, который активно использовал в молодости, поэтому на стенах домов появились изображения стоящего на железнодорожной насыпи землекопа с опухшим прыщавым лицом, с лопатой в одной руке и бутылкой – в другой. Землекоп приглашал товарища выпить: «Эй, Джек, не проглотить ли нам чего-нибудь покрепче?» А под картинкой красовалась подпись: «Последний новый баронет».

И все же мистеру Моффату не удалось остаться незапятнанным. Ремесло, которым его отец сколотил состояние, получило ничуть не меньшую известность, чем деятельность железнодорожного подрядчика, а потому повсюду – на стенах, на заборах и на щитах – красовались всевозможные символы портновского искусства. Кандидат был изображен с утюгом, ножницами, иголкой, тесьмой. Он измерял, отрезал, сметывал, отглаживал, относил заказчику готовое изделие и предъявлял скромный счет. Под каждым из изображений повторялся девиз: «Честь Англии».

Вот такими любезными приветствиями жители Барчестера встречали двух кандидатов, жаждущих высокой чести верой и правдой служить своим сторонникам в парламенте.

Подсчет голосов прошел быстро и весело. Общее количество зарегистрированных избирателей составляло немногим больше девятисот человек, причем почти все проголосовали уже в первой половине дня. К двум часам, согласно данным комитета сэра Роджера, результаты оказались такими: Скатчерд – 275 голосов, Моффат – 268 голосов, а вот счетная комиссия мистера Моффата получила несколько иное соотношение: Моффат – 277 голосов; Скатчерд – 269 голосов.

Столь явное расхождение естественным образом накалило обстановку и добавило процедуре живости и интереса. В половине третьего обе партии пришли к выводу, что мистер Моффат ведет в счете, причем его сторонники настаивали на преимуществе в двенадцать голосов, в то время как сторонники Скатчерда признавали лишь один лишний голос. Однако в три часа, несмотря на усилия со стороны нанятой Де Курси банды хулиганов, на избирательный участок явилась целая группа преданных поклонников железной дороги, и сэр Роджер опять вырвался вперед – по его собственным данным, голосов на десять-двенадцать.

Особого внимания заслуживает произошедший в первой половине дня небольшой инцидент. В Барчестере жил честный трактирщик – честный по меркам питейного бизнеса, – который не только сам был избирателем, но имел еще и сына-избирателя. Фамилия трактирщика была Реддипалм, и в прежние дни, еще не научившись ценить достоинства английской избирательной системы, он считал себя либералом и сторонником сэра Роджера Скатчерда, но в последнее время политические пристрастия гражданина изменились, и теперь он отошел от романтических заблуждений молодости. И все же в данном случае вел себя настолько таинственно, что в течение некоторого времени держал в недоумении даже близких друзей.

Трактир «Бурый медведь» откровенно служил интересам сэра Роджера. Пиво текло рекой – точно так же, как повсюду. А красные банты – больше, чем прежде, разбавленные желтыми – покидали заведение нетвердой походкой. И все же мистер Реддипалм остался глух к призывам чародея Клозерстила, хотя тот старался вовсю. Поначалу трактирщик заявил об абсолютном нежелании голосовать, утверждая, что покончил с политикой и больше не собирается забивать голову всякими глупостями. Потом заговорил о преданности герцогу Омниуму, поскольку его дед вырос при предшественниках герцога: по словам трактирщика, мистер Нартвинд поддерживал его позицию, считая, что было бы глубочайшей неблагодарностью голосовать против исторически обусловленного кандидата.

Мистер Клозерстил решил, что разгадал тактику противника, и отправил в трактир новые партии любителей пива. Соблюдая строжайшую секретность, он даже заказал три галлона английского бренди и оплатил напиток по цене лучшего французского коньяка. Но и после предпринятых усилий мистер Реддипалм не подал ни единого знака в признание и поддержку дружественных действий, а вечером накануне выборов в приватной беседе с одним из доверенных лиц мистера Клозерстила признался, что долго думал и решил, что совесть обязывает его голосовать за мистера Моффата.

Мы уже упомянули о том, что мистеру Клозерстилу помогал ученый друг-адвокат Роумер, глубоко заинтересованный в успехе сэра Роджера и, будучи убежденным либералом, энергично помогавший привлекать голоса. Узнав, как обстоит дело с совестливым трактирщиком, Роумер, считавший себя специалистом в тонких и сложных вопросах, решил лично заняться столь требовательным избирателем, поэтому утром в ответственный день он не спеша отправился вдоль по той улице, где красовалась вывеска «Бурый медведь», и, как ожидал, увидел возле двери хозяина трактира.

Не оставалось сомнений в недопустимости взятки. Никто не понимал этого лучше, чем мистер Роумер, множество раз произносивший публичные клятвы подобного свойства. Надо отдать адвокату должное: он собирался действовать в полном соответствии с собственными заявлениями. Цель каждой из партий заключалась в том, чтобы убедить людей проголосовать за своего кандидата, но без подкупа. Мистер Роумер неоднократно заявлял, что не опустится до противозаконных приемов, но с той же уверенностью провозглашал, что до тех пор, пока закон будет соблюдаться, готов приложить все усилия для поддержки сэра Роджера. Сейчас станет понятно, как ему удалось одновременно помочь сэру Роджеру и остаться в рамках закона.

– Ах, мистер Роумер! Мистер Роумер! – приветствовал адвоката трактирщик. – Ведь это не про вас сказано: «Играет честно, но победит обманом»? В выборах, как и во всех других делах, невозможно прикоснуться к дегтю и остаться чистым. Даже такой ни в чем не повинный человек, как вы, скоро узнает, какую цену придется заплатить.

– Доброго дня, Реддипалм, – пожимая трактирщику руку, произнес в ответ мистер Роумер, не проявив свойственной мистеру Нартвинду осторожности, а в надежде смягчить сердце хозяина ко дню выборов уже успел заранее выпить в «Буром медведе» несколько кружек эля. – Как по-вашему, что сегодня произойдет? Кто победит?

– Если результат кому-то известен, то только вам, мистер Роумер. А бедный простак вроде меня ничего не понимает в запутанных вопросах. Откуда мне знать? Мое дело – всего лишь продавать напитки, да: подавать посетителям полные кружки, а взамен получать деньги. Впрочем, вы, мистер Роумер, и сам все знаете.

– Согласен. Вне всякого сомнения, занятие ответственное и важное. Но, честное слово, Реддипалм, как может сомневаться такой давний сторонник сэра Роджера, как вы? Человек, о котором наш кандидат говорит как об одном из самых близких друзей? Право, если бы речь шла о другом избирателе, можно было бы подумать, что он ждет оплаты за поданный голос…

– О, мистер Роумер! Какой стыд! Какой позор!

– Знаю, что подозрение вас не касается. Деньги стали бы для вас оскорблением, даже если бы вдруг промелькнули. Конечно, не следовало об этом упоминать, но поскольку деньги не фигурируют ни с нашей стороны, ни со стороны конкурента, никакого вреда не предвидится.

– Послушайте, мистер Роумер! Если станете так говорить, то обидите меня. Слишком хорошо знаю цену избирательного права англичанина, чтобы его продать. Ни за что не паду так низко, даже если предложат двадцать пять фунтов за голос, как в добрые старые времена, причем не такие уж давние.

– Уверен, что ничего подобного не произойдет, мистер Реддипалм. Абсолютно уверен. И все же такой честный человек, как вы, должен поддерживать старых друзей. – Взяв трактирщика под руку, мистер Роумер завел его в коридор его же собственного заведения. – А теперь скажите-ка, разве что-то идет не так, как положено? Ведь мы с вами приятели.

– Не продал бы свой голос даже за золотые горы, – гордо заявил Реддипалм, очевидно подозревая, что золотых гор ему никто не предложит.

– Абсолютно в этом уверен, – согласился мистер Роумер.

– Но, – продолжил трактирщик, – всякий торговец любит, чтобы его маленький счет был честно оплачен.

– Разумеется, разумеется, – с готовностью подхватил адвокат.

– Так вот, два года назад, когда ваш друг Клозерстил привел ко мне своего человека – тогда еще сэр Роджер не баллотировался, – я выкатил им два или даже три бочонка эля. А когда мой счет поставили под сомнение и оплатили только половину, я раз и навсегда сказал, что больше никогда не стану иметь дело с воровскими выборами. И не стану, мистер Роумер, если только не смогу тихо и спокойно подать свой голос за благородного кандидата, при котором я со всем семейством вел пристойную жизнь.

– О… – неопределенно отозвался мистер Роумер.

– Должно быть, вам, мистер Роумер, хорошо известно, что торговец хотел бы, чтобы его счета честно оплачивали, – повторил Реддипалм.

Адвокату не осталось ничего иного, как признать естественность рождения в душе простого трактирщика вполне обоснованной обиды.

– Человеку не по нраву, когда его счета не оплачивают, да еще во время выборов, – не унимался хозяин «Бурого медведя».

У мистера Роумера не оставалось времени, чтобы детально обдумать возникшую проблему. Он просто знал, что чаши весов держались почти на одном уровне, а потому голоса мистера Реддипалма и его сына играли решающую роль.

– Если речь идет только о вашем счете, – пообещал адвокат, – то я немедленно позабочусь о восстановлении справедливости. Сейчас же поговорю об этом с Клозерстилом.

– Отлично! – воскликнул Реддипалм, схватив ладонь адвоката и крепко пожав. – Отлично!

Вот так получилось, что ближе к вечеру, когда каждый голос приобрел особую важность, мистер Реддипалм и его сын пришли на избирательный участок и уверенно проголосовали за своего давнего друга сэра Роджера Скатчерда.

В тот день в Барчестере прозвучало множество красноречивых высказываний. Ко времени выборов сэр Роджер настолько поправился, что смог посвятить себя невероятно тяжелой работе: общению с избирателями с восьми утра почти до заката. Многие назовут выздоровление блестящим. Да, результат действительно великолепен с точки зрения временного использования как физических, так и умственных возможностей, хотя сомнительно, что существует полное выздоровление от той болезни, которой страдал славный подрядчик. Какое количество бренди ему пришлось выпить, чтобы провести необходимую работу, и какой отрицательный эффект на организм могло оказать чрезмерное возбуждение – об этом история стыдливо умалчивает.

Красноречие сэра Роджера отличалось грубой прямотой, но оттого ничуть не хуже действовало на тех, кому предназначалось. Аристократия Барчестера состояла главным образом из церковных деятелей: епископов, деканов, пребендариев и им подобных святых отцов. Трудно представить, что выступления сэра Роджера могли повлиять на них самих и их близких. Эти люди или не голосовали вообще, или же предпочитали железнодорожного героя с целью вытеснения кандидата от клана Де Курси. Затем шли владельцы магазинов, которых также можно считать высокомерной частью электората, невосприимчивой к предвыборному красноречию. Как правило, эти граждане поддерживали мистера Моффата. Но существовал также более низкий класс избирателей – свободные землевладельцы и им подобные мелкие хозяева, которые в этот исторический период имели собственное мнение. Считалось, что доходчивое красноречие сэра Роджера способно на них повлиять.

– Итак, джентльмены, – во всю мощь своего голоса прорычал сэр Роджер из-под портика, украшавшего крыльцо «Дракона Уонтли» – знаменитой гостиницы, где заседала его комиссия. – Кто такой этот мистер Моффат и что сделал для нас? В последнюю неделю в городе появились художники. Одному богу известно, что это за люди. Во всяком случае, лично мне неизвестно. Эти умные парни сообщили вам, кто я такой и что сделал. Не могу сказать, что горжусь своим изображением, хотя и не стыжусь. Вот, смотрите. – Подрядчик поднял одну из картинок и передал помощнику. – Подержи, пока буду объяснять. Вот это я, – указал он тростью на прыщавую физиономию.

– Ура! Ура! Здоровья тебе, Роджер! Мы все тебя знаем! Настоящий парень. Когда в последний раз напился допьяна?

Подобные приветствия вместе с брошенной из толпы дохлой кошкой, которую кандидат ловко отбил все той же тростью, послужили ответом на вступительный раздел речи.

– Да, – невозмутимо продолжил железнодорожный бог, ничуть не смущенный едва не достигшим цели снарядом. – Да, это я. А теперь взгляните сюда: вот эта грязно-коричневая линия обозначает железную дорогу. А предмет в моей руке – не в правой, об этом упомяну чуть позже…

– Как насчет бренди, Роджер?

– Потерпите немного, о бренди расскажу в свое время. Но вот эта штука в левой руке не что иное, как лопата. Должен честно сказать, что никогда не держал лопаты и не умел ею работать. Зато, парни, ловко и крепко держал долото и молоток. Много сотен каменных блоков вышло из вот этих ладней гладкими и ровными. – Сэр Роджер поднял широко раскрытую огромную лапу.

– Да, Роджер, мы об этом знаем.

– Значение этой лопаты в том, чтобы показать, что я строил железную дорогу. Чрезвычайно признателен джентльменам из «Белой лошади» за то, что повесили эту картинку. Она правильная и честно показывает, кто я такой. Я построил эту дорогу, построил тысячи миль дорог и продолжаю строить еще тысячи миль: в Европе, Азии и Америке. Правильная картинка. – Сэр Роджер Скатчерд проткнул произведение искусства своей тростью и поднял над толпой. – Да, правдивая картинка. А что касается лопаты и железной дороги, то я не должен стоять здесь и просить подать ваши голоса. И когда наступит февраль, не должен заседать в Вестминстере и представлять вас, как, по милости Господа, непременно случится. Вот кто я такой. А теперь объясните мне, кто такой мистер Моффат.

– Как насчет бренди, Роджер?

– Ах да, бренди! Совсем забыл о нем и о той небольшой речи, которую сейчас произнесу, – гораздо короче и лучше нынешней. В правой руке вы видите бутылку бренди. Так вот, парни, нисколько не стыжусь. Пока человек честно выполняет свою работу – а лопата это подтверждает, – справедливо, чтобы он чем-то мог себя порадовать. Я всегда готов трудиться, и мало кто еще способен работать усерднее. Да, всегда готов трудиться, и никто не имеет права ожидать от меня большего. И сам никогда не жду большего от тех, кого нанял.

– Верно, Роджер! Несколько капель только помогают, правда? Согревают живот. А, Роджер?

– Теперь перейдем к этим словам: «Эй, Джек, не проглотить ли нам чего-нибудь покрепче?» Ничего не скажешь, славное приглашение. Всегда готов разделить выпивку с хорошим человеком, даже если он простой рабочий.

– Ура! – снова отозвалась толпа. – Верно говоришь! Здоровья тебе, Роджер, и пусть в твоей бутылке всегда найдется капля, чтобы смочить горло.

– Они написали, что я последний новый баронет, – продолжил Скатчерд. – Ничуть этого не стыжусь. Нисколько. Интересно, когда мистер Моффат заслужит честь стать баронетом? Никто не сможет справедливо утверждать, что не в меру горжусь своим титулом. Никогда не выставлял напоказ ни себя, ни свою жену, но не понимаю, почему должен стыдиться, если важные персоны решили сделать меня баронетом.

– Правильно, Роджер, стыдиться здесь нечего! Мы все стали бы баронетами, если бы знали, как заслужить титул! – отозвались слушатели.

– А теперь, когда мы подробно обсудили картинку, позвольте снова спросить: кто такой мистер Моффат? Ему тоже посвящено много картинок, хотя одному богу известно, откуда они взялись. Думаю, ту, что с портновским утюгом, нарисовал сэр Эдвин Ландсер: уж очень натурально. Только посмотрите! Честное слово, тот, кто это сделал, должен заработать целое состояние. А вот на этой мистер Моффат изображен с большими ножницами. Называет себя честью Англии, хотя непонятно, какое отношение честь Англии имеет к портновскому делу. Не могу сказать. Должно быть, мистер Моффат объяснит. Но поверьте, друзья мои: я ничего не имею против портных. Наверное, некоторые из вас тоже зарабатывают свой хлеб этим полезным ремеслом.

– Точно, – пропищал тоненький голосок из задних рядов.

– Хорошая профессия. Помню времена, когда в Барчестере жили портные, способные превзойти в мастерстве даже каменщиков, так что не говорю о них ничего плохого. Но для мужчины недостаточно быть просто портным, нужно делать что-то еще. Вы не настолько любите портных, чтобы послать одного из них в парламент только потому, что он портной.

– Не хотим никаких портных. Нет. И никакого воровства. Смочи-ка горло, Роджер! Уже едва дышишь!

– Нет, пока не устал. Должен еще многое сказать о мистере Моффате, прежде чем устану. Что он такого сделал, чтобы явиться к вам и попросить направить его в парламент? Он ведь даже не портной. Лучше бы им был. В парне, умеющем заработать на хлеб, всегда есть что-то хорошее, но он не портной и даже не сумеет сделать правильные стежки, чтобы залатать дырявую английскую честь. Его отец действительно был портным, но трудился не в Барчестере, а в Лондоне и потому не заслужил вашего доброго отношения. Вот я и спрашиваю: хотите ли отправить в парламент сына лондонского портного, чтобы он все за вас решал?

– Нет, не хотим! И не отправим!

– И я тоже так думаю. Однажды вы его уже выбрали, и что же он для вас сделал? Многое сказал от вашего имени в палате общин? Это настолько молчаливая собака, что не желает брехать даже за кость. Говорят, было больно слушать, как он мямлил, запинался и заикался, пытаясь произнести речь в «Белой лошади». Он не из нашего города, ничего не сделал для города и не в состоянии что-то сделать для города. Так зачем же сюда явился? Объясняю: граф Де Курси притащил мистера Моффата, чтобы он женился на племяннице графа, так как сын портного очень богат, вот только не любит тратить денежки. Лорд Де Курси хочет сделать его членом парламента, вот зачем мистеру Моффату вдруг понадобились жители Барчестера. Он – ставленник графа Де Курси, а потому тем, кто чувствует себя связанным с графом по рукам и ногам, душой и сердцем, лучше проголосовать за мистера Моффата. Этих людей я отпускаю. А если таких в Барчестере окажется достаточно, чтобы отправить его в парламент, значит, город, где я родился, со времени моей молодости очень изменился.

Закончив речь, сэр Роджер удалился в гостиницу и занялся своим обычным делом.

Такой поток красноречия лился с крыльца «Дракона Уонтли». А тем временем в «Белой лошади» сторонникам лорда Де Курси преподносились более здравые политические взгляды, хотя выраженные не столь красочным и эффектным языком.

Мистер Моффат был еще очень молод, а потому никто не знал, насколько он постиг важное для члена парламента искусство публичных выступлений. До сих пор особого таланта кандидат не проявил. Правда, в последнее время начал усердно тренироваться и четыре дня подряд приезжал в Барчестер, вооруженный написанной в тиши кабинета убедительной речью. Трижды испытания проходили довольно гладко: лишь изредка прерывались исключительно из-за собственной неопытности оратора, но сегодня, в решающий день, барчестерские хулиганы не проявили похвальной любезности. Едва начав говорить, мистер Моффат почувствовал себя окруженным не столько друзьями, сколько врагами, и мысленно обвинил мистера Нартвинда в плохой работе.

– Жители Барчестера! – заговорил кандидат неестественно громко, а потом вдруг из-за недостатка энергии перешел едва ли не на шепот: – Жители Барчестера, избиратели и неизбиратели!..

– Мы здесь все избиратели! – возразили слушатели. – Все до единого, малыш!

– Избиратели и неизбиратели, – упорно стоял на своем мистер Моффат, – не впервые прошу вашего согласия…

– О! Мы знаем тебя! Знаем, чего хочешь! Продолжай, портняжка, не давай себя в обиду!

– Я имел честь в течение двух последних лет представлять в парламенте ваши интересы и…

– И чертовски много для нас сделал, правда? Чего ожидать от девятой части мужчины? Но не обращай на нас внимания, портняжка! Продолжай! Не позволяй сбить себя с толку! Крепче держи в руке иголку с ниткой. Как мужчина – точнее, как девятая часть мужчины, – и говори немного быстрее, портняжка!

– В течение двух последних лет и… и… – Здесь мистер Моффат оглянулся в поисках хотя бы небольшой поддержки, и стоявший за его плечом достопочтенный Джон подсказал:

– Пролетел сквозь них как кирпич».

– И… и пролетел сквозь них как кирпич, – вконец запутавшись, с самым серьезным видом повторил мистер Моффат вложенные в его уста слова.

– Ура! Так и есть! Ты настоящий кирпич! Молодец, портняжка, продолжай в том же духе!

– Я опытный реформатор, – продолжил кандидат, благодаря нашептанным другом удачным словам почувствовав себя немного увереннее. – Опытный реформатор… опытный реформатор…

– Давай дальше, портняжка! Мы все знаем, что это значит.

– Опытный реформатор…

– Ясно, парень, дальше! Скажи лучше что-нибудь новенькое. Мы все здесь реформаторы.

Бедный мистер Моффат растерялся. В такой сложный момент сказать что-нибудь новенькое было непросто, а потому он взглянул на своего достопочтенного помощника в ожидании новой подсказки.

– Скажи что-нибудь об их дочерях, – шепнул Джордж, чьи собственные выступления неизменно касались этой темы. Если бы он порекомендовал кандидату сказать пару слов о морском приливе, то совет пришелся бы не менее кстати.

– Джентльмены, – снова начал мистер Моффат, – вам всем известно, что я опытный реформатор…

– К чертям твои реформы! Совсем не умеешь говорить. Лучше возвращайся к своему утюгу, портняжка. Эта работа не для тебя. Отправляйся в замок Курси и проводи реформы там!

Глубоко огорченный, от подобных злых шуток мистер Моффат впал в неописуемую растерянность, и в этот момент яйцо – причем несвежее – прилетело с оскорбительной точностью, попало в безупречно белую сорочку и окончательно лишило оратора дара речи.

Правильно использованное яйцо служит надежным средством поддержки, однако примененное описанным выше способом не добавляет жертве ни красноречия, ни уверенности в собственных силах. Конечно, есть такие люди, чьи языки невозможно остановить даже столь веским аргументом, но мистер Моффат не принадлежал к их числу. Когда мерзкая жидкость потекла под жилетом, он почувствовал, что больше не в силах продолжать сладкими как мед речами убеждать избирателей в необходимости подать свои голоса. Трудно оставаться уверенным, энергичным, остроумным и добродушным, когда сквозь одежду просачивается тухлое яйцо, поэтому оратору пришлось сдаться и в полнейшем замешательстве отойти от открытого окна, возле которого стоял.

Напрасно достопочтенный Джордж, мистер Нартвинд и Фрэнк пытались вернуть мистера Моффата на место и заставить продолжить выступление. Сейчас он напоминал сбитого с ног, утратившего отвагу и силу воли боксера. Даже если бы встал, то только для того, чтобы снова упасть. Мистер Моффат тоже рассердился, а когда друзья попытались убедить кандидата не сдаваться, заявил, что Барчестер вместе со всеми жителями может отправляться к черту.

– Совершенно согласен, – поддержал мистер Нартвинд. – На их голосование это никак не повлияет.

Честно говоря, выступал мистер Моффат или не выступал, значения практически не имело. Избирательный участок закрывался в четыре часа, и время окончания выборов стремительно приближалось. В половине четвертого посланный мистером Нартвиндом надежный эмиссар отправился к мистеру Реддипалму с целью убедить трактирщика, что если мистер Моффат представит Барчестер в парламенте, то трактир «Бурый медведь» ожидают многочисленные преимущества. Разумеется, подкуп не только не состоялся, но не прозвучало даже намека на взятку. От единственного за целый день непосредственного обращения к избирателю чистота выборов в Барчестере не пострадала. Но человек, к тому же трактирщик, обязан свершить великое общественное деяние: открыть новый необыкновенный бар, чтобы напоить пивом миллион сограждан. И никто, кроме мистера Реддипалма, не способен на подвиг, но только в том случае, если в феврале мистер Моффат займет законное место в парламенте и защитит интересы Барчестера.

Однако мистер Реддипалм был человеком скромных желаний, чьи амбиции не поднимались выше того, чтобы его небольшие счета исправно оплачивались. Удивительно, сколь преданную любовь хозяин гостиницы питает к счету во всей его полноте. Вот, например, вам приносят счет с почтенной цифрой в пять или шесть фунтов, но вы жалуетесь на единственный недостаток в обслуживании: камин в комнате ни разу не растапливали или второй стакан бренди с водой так и не принесли. Вы требуете сократить оплату на один шиллинг, чем лишаете хозяина радости от совершенной сделки. О, друзья мои! Платите за бренди с водой, даже если вы его не пили; платите за камин, даже если он вас не согревал. Стоит ли расстраивать хорошего человека из-за пустяков?

В конце концов мистер Реддипалм сделал вывод, что представленный им счет за прошедшие выборы будет оплачен без лишних разговоров и обсуждений. В итоге в пять часов мэр Барчестера провозгласил окончательные результаты: Скатчерд – 378 голосов; Моффат – 376 голосов.

Вопрос решили два голоса: мистера Реддипалма и его сына. Мистер Нартвинд без промедления уехал в Лондон, а обед в замке Курси прошел в унылой обстановке.

И все же твердое решение было принято еще до того, как в «Белой лошади» завершила работу счетная комиссия: необходимо подать петицию о расследовании правомерности выборов в парламент.

Глава 18

Соперники

Отношения между Фрэнком и мисс Данстейбл расцветали и укреплялись, точнее, расцветали именно отношения, но никак не любовь. Молодые люди то и дело обменивались шутками, смысла которых больше никто в замке не постигал, но сам факт столь полного взаимопонимания скорее мешал, чем помогал стремительному полету романтического сюжета, о котором мечтала графиня. Влюбленные друг в друга люди и даже те, которые притворяются влюбленными, как правило, не выражают чувства громким смехом. Столь же редко удается быстро, легко и без моментов отчаяния завоевать жену с двумястами тысячами фунтов. А вот Фрэнк Грешем отчаяния не испытывал.

Леди Де Курси прекрасно понимала ту часть мира, в которой обитала, а потому видела, что события развиваются не совсем так, как должны развиваться, и часто давала Фрэнку обстоятельные советы. Рвение графини подогревалось тем обстоятельством, что, по ее мнению, племянник старательно исполнил первые рекомендации: не задрал нос при виде кудряшек мисс Данстейбл и не поморщился при звуке громкого голоса, не отозвался о гостье как о дурнушке и даже не выразил недовольства по поводу возраста. Столь благоразумный молодой человек заслужил очередную порцию помощи, и леди Де Курси сочла необходимым в меру сил эту помощь предоставить.

– Фрэнк, дорогой мой мальчик, – начал она. – На мой взгляд, ты ведешь себя слишком шумно. Конечно, говорю не о себе: не имею ничего против твоих манер, но скорее всего мисс Данстейбл предпочла бы, если бы ты держался спокойнее.

– Разве, тетушка? – удивился Фрэнк, с притворной скромностью глядя в лицо графини. – А по-моему, она как раз предпочитает веселье, шум и суматоху. Да и сама не очень-то спокойна.

– Ах! Но, Фрэнк, поверь: порой такие развлечения следует отложить. Веселье, как ты выразился, очень хорошо на своем месте. Никто не любит веселиться так, как люблю я, но восхищение не выражают остротами и громким смехом, а молодые леди любят, когда ими зачарованно восхищаются. Так что если будешь держаться с мисс Данстейбл мягче и тише, то, несомненно, добьешься больших успехов.

Вот так старая птица учила летать молодую, но старалась совершенно напрасно, ибо природа дает собственные надежные уроки: утята начинают плавать, хотя мама-утка вовсе не предупреждает их о подстерегающих в воде опасностях.

Вскоре после нравоучительной беседы леди Де Курси начала всерьез тревожиться и даже испытала недовольство, полагая, что мисс Данстейбл порой склонна над ней насмехаться, а раз-другой Фрэнк едва ли не последовал дурному примеру. Правда же заключалась в том, что мисс Данстейбл действительно любила повеселиться. В то же время, обладая всеми привилегиями, которые двести тысяч фунтов даруют молодой леди, она вовсе не заботилась о том, над кем именно смеется. Ей не составило особого труда догадаться о далекоидущих планах леди Де Курси, однако она ни на миг не задумалась о том, что Фрэнк способен разделить взгляды тетушки, а потому не ощутила потребности отомстить графине.

– Как леди Де Курси вас любит! – воскликнула мисс Данстейбл одним дождливым утром, когда Фрэнк без дела слонялся по дому, дразнил сестру Августу предстоящей свадьбой и смешил кузин до такой степени, что те забывали об обычной благопристойности, и был рад поговорить, посмеяться и даже затеять невинную возню.

– Да, очень любит! – искренне согласился Фрэнк. – Тетушка добрая и милая.

– И, кажется, обращает на вас и ваши поступки больше внимания, чем на собственных детей. Странно, что никто не ревнует.

– Ах, они все такие хорошие, что даже не знают, что такое ревность.

– Вы намного моложе кузенов и кузин; наверное, она считает, что больше нуждаетесь в заботе.

– Вы правы. Как видите, ей нравится нянчить младенца.

– Признайтесь, мистер Грешем, о чем тетушка беседовала с вами вчера вечером. Понимаю, что мы вели себя ужасно. А виноваты вы: постоянно меня смешили.

– Так я ей и сказал.

– Значит, речь шла обо мне?

– Но разве можно говорить о ком-то другом, когда вы здесь? Неужели не знаете, что вас обсуждает весь мир?

– Правда? О господи, до чего же мило! Но весь мир, помимо мира леди Де Курси, мне глубоко безразличен. Так что же именно она сказала?

– Что вы очень красивы…

– Неужели? Восхитительно!

– Нет. Забыл. Это сказал я. А она… что же сказала она? Ах да! Что красота – это лишь внешнее качество. А она ценит в вас не столько внешность, сколько добродетель и благоразумие.

– Добродетель и благоразумие! Значит, я кажусь ей такой?

– Да, именно.

– А вы говорили о моей красоте? Очень любезно с вашей стороны. И никто из вас не упомянул о других обстоятельствах?

– Что еще за обстоятельства?

– О, не знаю! Просто часто людей больше ценят за то, что они имеют, чем за личные качества.

– Подобное никогда не случится с мисс Данстейбл, особенно в замке Курси, – заверил Фрэнк, легко и элегантно поклонившись.

– Разумеется, нет, – подтвердила мисс Данстейбл, и Фрэнк сразу услышал, что тон ее разительно отличается от обычного – то ли шутливого, то ли насмешливого. – Разумеется, нет. Ничего подобного никогда бы не пришло в голову леди Де Курси.

Она немного помолчала и добавила таким серьезным и тихим голосом, что Фрэнк немало удивился:

– Во всяком случае, никогда не придет в голову мистеру Фрэнку Грешему – в этом я абсолютно уверена.

Молодому человеку следовало бы понять смысл сказанного и по достоинству оценить высокое мнение о себе, но он этого не сделал. Он не был с ней искренен и не сразу понял, что мисс Данстейбл почувствовала притворство. Фрэнк отлично знал, что она говорила о собственном огромном состоянии и о том, что светские джентльмены ухаживали за ней именно из-за богатства, но не догадывался, что она намеревалась оправдать его, полностью освободив от подозрений в корысти.

Но заслуживал ли мистер Грешем оправдания? Да, в целом заслуживал – если говорить о конкретном грехе. Стремление на время получить власть над мисс Данстейбл происходило не из-за погони за ее богатством, а из-за честолюбивого намерения одержать верх в соперничестве, в котором другие мужчины потерпели поражение.

Невозможно было бы предположить, что в борьбе за столь ценный приз все остальные спокойно стояли в стороне, позволяя единственному смельчаку беспрепятственно добиваться расположения наследницы. Шанс получить жену с двумя сотнями тысяч фунтов – настолько редкий подарок судьбы, что ни один мужчина не имеет права его пропустить, даже если шанс почти призрачный.

Фрэнк Грешем являлся наследником обширной, но обремененной долгами недвижимости, а потому главы родственных семейств пришли к общему мнению, что было бы замечательно, если бы эта дочь Плутоса досталась именно ему. Однако достопочтенный Джордж так не думал. Не соглашался с общим мнением и еще один обитавший в замке Курси джентльмен.

Оба поклонника относились к усилиям молодого соперника с легким презрением. Должно быть, они обладали достаточным жизненным опытом, а потому понимали, что столь важный, судьбоносный шаг не совершается в сопровождении острот и шуток, что для серьезных намерений Фрэнк слишком весел. Как бы то ни было, его ухаживания не мешали их ухаживаниям, а его надежды – если он вообще питал какие-то надежды – не препятствовали их надеждам.

Достопочтенный Джордж по-братски обсудил обстоятельства и планы с достопочтенным Джоном. Не исключено, что Джон тоже имел виды на наследницу, но даже если так, то благородно отказался от притязаний и, глубоко вникнув в ситуацию, помог брату полезным советом.

– Если принимать меры, то непременно самые решительные и энергичные, – заявил Джон.

– Готов на все, – согласился Джордж. – Я не из тех парней, которые три месяца раздумывают, в какой позе упасть к ногам девушки.

– Нет, ты не таков. А когда упадешь, то не думай еще три месяца, как встать. Если вообще собираешься действовать, то действуй быстро, – авторитетно и внушительно порекомендовал Джон.

– Уже произнес несколько ласковых слов, и, кажется, она приняла их неплохо, – признался Джордж.

– Мисс Данстейбл не цыпленок, – заметил Джон. – С такой женщиной бесполезно ходить вокруг да около. Конечно, есть шанс, что она тебе откажет: сладкие сливы не падают в рот просто оттого, что потрясешь дерево, но не исключено, что согласится, а в таком случае сегодня это может произойти с тем же успехом, что и спустя полгода. На твоем месте я написал бы письмо.

– Полагаешь, надо написать письмо? – уточнил брат, которому совет понравился, поскольку обещал снять с плеч груз подготовки устного обращения. Красноречивый в восхвалении фермерских дочек, достопочтенный Джордж испытывал некоторые затруднения в личном признании в любви мисс Данстейбл.

– Да, напиши письмо. Если она согласится, то, скорее всего, на письменное предложение. Половина существующих браков состоялась благодаря письмам. Сочини прочувствованное послание и передай горничной, чтобы та положила на туалетный столик.

Джордж ответил, что так и поступит, и безотлагательно осуществил намерение.

Намекнув на адресованные мисс Данстейбл нежные слова, достопочтенный Джордж ничуть не преувеличил. Однако мисс Данстейбл привыкла к нежным словам. С тех пор как по завещанию отца она получила в наследство всю ливанскую мазь и начала активно участвовать в светской жизни, многие мужчины принялись строить матримониальные планы, аналогичные тем, что в настоящее время воспламенили рассудок достопочтенного Джорджа Де Курси. Она уже успела привыкнуть к роли мишени для стрел расточительных и обедневших аристократов, успела привыкнуть к необходимости защищаться, не устраивая показных сцен и отвергая лестные предложения без громкого выражения презрения, поэтому совершенно спокойно позволила достопочтенному Джорджу произнести заготовленные нежные слова. Да и послание вызвало лишь немногим больше шума, чем устное признание. Джордж изложил чувства на бумаге и поручил служанке доставить письмо непосредственно в спальню мисс Данстейбл. Молодая леди должным образом его получила и организовала доставку ответа лично в руки Джорджу – тоже тайно. Приводим корреспонденцию полностью.

«Замок Курси… августа 185… года.

Дражайшая мисс Данстейбл, льщу себя надеждой, что по моим манерам вы поняли, что далеко не безразличны мне. Да, так и есть: далеко не безразличны. Могу честно признаться и поклясться (последние сильные слова были использованы по настойчивому совету достопочтенного Джона), что если мужчина когда-нибудь глубоко любил женщину, то люблю вас глубоко. Может показаться очень странным, что пишу о своем чувстве, а не признаюсь лично, глядя в глаза, но сила ваших насмешек настолько значительна (упомянуть об остроумии дамы посоветовал достопочтенный Джон), что опасаюсь попасть под обстрел. Дражайшая, дражайшая Марта – о, не вините за интимное обращение! – если доверите мне свое счастье, то никогда в жизни не узнаете обмана. Мое главное стремление заключается в том, чтобы дать вам возможность блистать в том кругу, который вы с успехом украсите, и обеспечить процветание в той сфере светской жизни, куда влечет вас вкус.

Могу уверенно заявить – и заявляю, положа руку на сердце, – что действую не по корыстным соображениям. Далек от мысли жениться – пусть даже на принцессе – из-за денег: ни один брак не может стать счастливым без взаимной привязанности. Я искренне верю – нет, не верю, а надеюсь, – что между вами, дражайшая мисс Данстейбл, и мной может возникнуть глубокое чувство. Согласен на любые условия. Люблю вас, вашу очаровательную особу, а вовсе не ваши деньги.

Думаю, нет необходимости напоминать, что я, второй сын своего отца, занимаю не самое последнее место в мире, собираюсь завоевать кресло в парламенте и, если удастся, заручиться авторитетом среди тех, кто заседает в палате общин. Как вам известно, мой старший брат, лорд Порлок, не женат, и все мы боимся, что он не сохранит и не продолжит традиций семейной чести, поскольку обладает множеством сомнительных связей, мешающих занять прочное положение в мире. Однако меня этот порок обошел стороной. Буду поистине счастлив возложить на голову своей прелестной Марты брачный венец, который не добавит ей нового обаяния, но сам отразит ее красоту.

Дражайшая мисс Данстейбл, с огромным нетерпением буду ждать вашего ответа. А сейчас, окрыленный надеждой на то, что ответ не окажется абсолютно неблагоприятным для моей любви, прошу разрешения подписаться так: ваш искренне и глубоко преданный Джордж Де Курси».

Пылкому поклоннику не пришлось долго ждать ответа от дамы сердца. Вечером, готовясь ко сну, она обнаружила письмо на туалетном столике, а утром спустилась к завтраку и встретила своего обожателя с самым беспечным видом – настолько беззаботным, что достопочтенный Джордж начал думать, что письмо, от которого столь многое зависело, еще не попало в сферу внимания желанной особы. Однако тревожное ожидание длилось недолго: сразу после завтрака, по своему обыкновению, он вместе с братом и Фрэнком Грешемом отправился в конюшню, где к нему тотчас подошел лакей мисс Данстейбл и, почтительно коснувшись шляпы, вложил в руку письмо.

Знавший лакея Фрэнк заметил действие и с подозрением взглянул на кузена, однако ничего не сказал, хотя и ощутил укол ревности: переписка между мисс Данстейбл и Джорджем задела за живое.

Привожу ответ мисс Данстейбл, причем хочу заметить, что написан он уверенным, четким, красивым почерком, свидетельствующим о невозмутимости души и сердца:

«Дорогой мистер Де Курси, вынуждена с сожалением признаться, что в ваших манерах не прочитала особых чувств ко мне, но, если бы такое произошло, немедленно положила бы им конец. Польщена одобрительным отзывом обо мне, но нахожусь в слишком скромном положении, чтобы ответить взаимностью, а поэтому могу лишь выразить надежду на то, что в скором времени вам удастся вырвать привязанность из груди. Письмо – очень хороший способ сделать предложение, и я вовсе не считаю его странным, но вчера вечером никак не ожидала подобного развития событий. Что же касается насмешек, то хочется верить, что пока они вас не обидели. Обещаю, что не обидят и в будущем. Надеюсь, что скоро у вас появятся амбиции более достойные, чем те, о которых упоминаете, поскольку точно знаю: никакие старания не заставят меня где-нибудь блистать.

Вполне уверена, что вами движет не корыстный мотив; в вопросах брака подобные соображения крайне предосудительны и не достойны как вашего имени, так и вашей семьи. То небольшое состояние, которым я располагаю, не должно играть никакой роли для того, кто, подобно вам, мечтает возложить на чело избранницы брачный венец. Тем не менее ради благополучия всего вашего рода желаю, чтобы, несмотря на препятствия, лорд Порлок в ближайшее время совершил священный обряд. Верю, что счастью вашей семьи ничто не помешает.

Искренне надеясь на успех честолюбивого стремления заседать в парламенте и глубоко сожалея, что не могу разделить достойные амбиции, прошу позволения с глубоким уважением подписаться: ваша искренняя доброжелательница Марта Данстейбл».

С чрезвычайно украсившей его персону скромностью достопочтенный Джордж принял письмо мисс Данстейбл как окончательный ответ на свое небольшое предложение и более не тревожил ее ухаживаниями, а брату Джону сказал, что никакого вреда не причинил и в следующий раз, возможно, добьется убедительного успеха. Однако в замке Курси присутствовал человек, куда более настойчивый в погоне за любовью и богатством. Человеком этим оказался не кто иной, как мистер Моффат – джентльмен, чьи амбиции не получили удовлетворения ни в результате выборов в Барчестере, ни в обладании обрученной невестой.

Мы знаем, что мистер Моффат был далеко не бедным, но, как всем нам известно из уроков юности, любовь к деньгам растет и набирает силу в результате достигнутых успехов. К тому же мистер Моффат не довольствовался малым и не мог удовлетвориться одним лишь богатством. Он желал также прочного положения в обществе и признания со стороны великих мира сего. Вот где берет начало его преданность клану Де Курси, стремление получить место в парламенте и, возможно, даже опрометчивая помолвка с мисс Грешем.

Несомненно, привилегия брака предоставляет любящим деньги молодым людям широкие возможности, так что винить их ни в коем случае нельзя. Слишком многие женятся, вообще не задумываясь! Дело не в том, что они равнодушны к деньгам, а в том, что безответственно недооценивают собственную значимость и ленятся посмотреть вокруг, чтобы увидеть, сколь многого добились те, кто вел себя более осторожно. Молодость дается человеку один раз в жизни, и за исключением редких случаев вмешательства Провидения один раз дается возможность жениться. Пропущенный шанс может оказаться неповторимым! Как часто в дальнейшем в течение долгих лет люди упорно трудятся, чтобы достичь некоего подобия сомнительного успеха! А ведь половины этих забот, половины стараний и десятой доли осмотрительности хватило бы, чтобы в ранней молодости обрести надежный комфорт щедрого приданого жены.

Можно встретить людей, день и ночь работающих ради достижения поста директора банка, но даже руководство банком способно оказаться не больше чем путем к разорению. Другие готовы проводить годы в унизительном раболепии, чтобы добиться заветного упоминания в завещании. Но в конце концов долгожданное упоминание оказывается жалким воздаянием за все, что пришлось претерпеть. Есть и те, кто борется еще упорнее и вступает в еще более глубокие воды. Они сами фабрикуют завещания, подделывают биржевые акции и с неослабной, болезненной настойчивостью стараются выдать себя за тех, кем не являются. А ведь во многих случаях мучений можно было бы избежать, если бы люди разумно использовали те возможности, которые лишь раз в жизни предоставляет наделенная свежим обаянием молодость. Ни одна дорога не ведет к богатству так же прямо и почтенно, как выгодная женитьба, – конечно, в том случае, если претендент отвергает медленный и сложный путь честного труда. Но до чего же редко удается поставить старую голову на молодые плечи!

В случае с мистером Моффатом можно смело утверждать, что он представлял собой образец последнего варианта – птицу, нечасто встречающуюся в наших краях. Плечи, несомненно, оставались молодыми, поскольку ему исполнилось всего лишь двадцать шесть лет, но голова на них была старой с того самого момента, когда наследнику предоставили свободу действий (а случилось это в двадцать один год). Он думал лишь о том, как добиться максимальной выгоды. Ни разу не позволил себе поступить по велению сердца; ни единая юношеская оплошность не запятнала благоприятных перспектив. Да, он перепрыгнул через собственную голову. Не наделенный умом, глубиной мысли или иным интеллектуальным даром, не обладающий честностью в целях и трудолюбием, в течение двух лет представлял в парламенте интересы жителей Барчестера, гостил у графа Де Курси, обручился со старшей дочерью одной из лучших английских дворянских семей. А в те дни, когда только начал думать о мисс Данстейбл, оптимистично смотрел на результаты перевыборов в парламент.

Примерно в это же время, оценивая собственное положение, мистер Моффат решил, что женитьба на мисс Грешем – шаг в неправильном направлении. Зачем связывать себя священными узами с девушкой без гроша за душой – ибо крошечное приданое Августы Густавус считал пустяком, – когда есть возможность жениться на богатой мисс Данстейбл? Конечно, его личные шесть-семь тысяч фунтов годового дохода, к тому же не отягченные ни долгами, ни обязательствами, тоже неплохой капитал, но что, если прибавить к ним немыслимое состояние великолепной Марты? Разве судьба не распорядилась, прислав ее в нужное время в нужное место? Упустить такой шанс было бы по меньшей мере неразумно. Конечно, в результате будет утрачена дружба с семейством Де Курси, но если удастся выиграть выборы в парламент и остаться представителем Барчестера на очередной срок, то потеря не покажется невосполнимой. Возможно, придется столкнуться и с враждебным отношением Грешемов: об этом мистер Моффат не раз задумывался, но чего не вытерпишь ради двухсот тысяч фунтов?

Так рассудительно и благоразумно Густавус Моффат обдумал свои действия и в результате принял решение: надо хотя бы вступить в борьбу за грандиозный приз, поэтому тоже начал произносить нежные речи, причем, надо заметить, получалось это у него куда тактичнее и деликатнее, чем у достопочтенного Джорджа. Густавус догадался, что мисс Данстейбл далеко не глупа, а потому завоевать ее симпатию грубой и примитивной лестью не удастся. Он ясно понял, что предстоит поймать хитрую птичку, а потому избитые приемы в духе Де Курси здесь не подойдут.

Для мистера Моффата не осталось тайной, что, несмотря на живость, веселый нрав и постоянную готовность рассуждать на любые темы, мисс Данстейбл прекрасно понимала как ценность собственных денег, так и значимость богатства в обществе. Она никогда не льстила графине и не склоняла голову перед титулованным великолепием благородного семейства. Таким образом, мистер Моффат почувствовал независимый нрав, а в его понимании независимый нрав означал признание единственной зависимости: расчета на надежность респектабельного банка.

Руководствуясь изложенными выше идеями, мистер Моффат избрал хитрую тактику: в случае провала ухаживание за наследницей не должно было нарушить помолвку с мисс Грешем. Начал с того, что их сближало: а именно подчеркнул, что они с мисс Данстейбл занимают равное положение в свете. Оба поднялись из низов силой честного и упорного труда предков; оба не только богаты, но и способны так искусно использовать собственное состояние, что высшая аристократия Англии с готовностью принимает их в свой круг.

– Да, мистер Моффат, – ответила мисс Данстейбл. – Больше того, если всегда говорить правду, то кое-кто из аристократов даже готов принять выходца из низов в свою семью.

Мистер Моффат мягко возразил, заметив, что не станет притворяться, будто не понимает, что именно мисс Данстейбл имеет в виду. Действительно, возможность такого события упоминалась, но он просит не верить всему, о чем рассуждают в свете.

– Верю немногому, – парировала собеседница, однако сочла данное известие достойным внимания.

Затем мистер Моффат попытался доказать, что им обоим следовало принимать аристократические заигрывания таким образом, чтобы ни в коем случае не позволить себя использовать. Аристократы считают себя людьми высшего сорта, и знакомство с ними – величайшее достижение и главная цель жизни таких, как мисс Данстейбл и сам мистер Моффат, но и Данстейблы, и Моффаты должны вести себя так, чтобы давать взамен как можно меньше или вообще ничего. А ожидать от них будут многого, очень многого. Аристократы не позволят свету собственного величия сиять просто так, без достойной компенсации. В любом общении с Данстейблами и Моффатами они будут в первую очередь ждать оплаты, поэтому как Данстейблам, так и Моффатам важно проявлять бдительность и хотя бы не переплачивать и не отдавать за товар больше его рыночной стоимости.

Самый очевидный способ оплаты, которого потребуют от каждого из них, представляет собой брак с каким-нибудь бедным наследником аристократического рода, чтобы в дальнейшем тратить заработанные честным трудом деньги на дорогостоящие удовольствия знатного нахлебника. Чтобы защититься от коварного подвоха, необходима особая осторожность: занимающие столь двойственное положение люди должны объединяться, заключая браки между собой. Данстейблы и Моффаты способны составить прекрасные союзы и при этом не угодить в расставленные повсюду сети.

Трудно сказать, какое воздействие оказали глубокомысленные рассуждения на разум мисс Данстейбл. Возможно, она уже успела составить собственное мнение по тем вопросам, которые так всесторонне осветил мистер Моффат. Она была старше и, несмотря на отсутствие двухлетнего парламентского опыта, лучше знала тот мир, с которым приходилось сталкиваться. Однако леди терпеливо выслушала затянувшийся монолог, поняла его смысл так же хорошо, как смысл письма соперника-аристократа, и ничуть не обиделась, лишь мысленно застонала при мысли об ошибке бедняжки Августы Грешем.

И все же красноречие мистера Моффата не завоевало денег. Требовался более решительный шаг, а потому, не сомневаясь в успехе лекции, он решил усилить атаку.

Собравшемуся в замке Курси обществу предстояло вскоре расстаться. Мужчины Де Курси собирались совершить путешествие в Шотландское нагорье, а женскую половину ожидал переезд в ирландский замок. Мистеру Моффату не оставалось ничего иного, как отправиться в Лондон, чтобы заняться подготовкой опровержения результатов выборов. Мисс Данстейбл снова собралась в зарубежный вояж – очевидно, ради благополучия доктора и слуг. Фрэнку Грешему наконец-то было позволено вернуться в Кембридж, но только в том случае, если успех в отношениях с мисс Данстейбл не лишит смысла продолжение учебы.

– Думаю, Фрэнк, тебе пора заговорить прямо, – заключила графиня. – Да, я действительно полагаю, что уже можно раскрыть намерения. Вы знакомы достаточно продолжительное время, и, насколько могу судить, ты ей очень нравишься.

– Вздор, тетушка, я ей абсолютно безразличен.

– Позволь не согласиться. Как известно, наблюдатель всегда понимает игру лучше участников. Надеюсь, не боишься сделать предложение?

– Боюсь? – переспросил Фрэнк тоном глубокого презрения и тут же почти решил, что сделает: хотя бы для того, чтобы доказать, что не боится. Единственное препятствие заключалось в том, что он не имел ни малейшего желания жениться на мисс Данстейбл.

Прежде чем общество должно было расстаться, намечалось лишь одно важное событие, а именно обед у герцога Омниума. Герцог отказался приехать в замок Курси, но в некоторой степени искупил вину, пригласив кое-кого из гостей на парадный обед, который собирался устроить для соседей.

Мистеру Моффату предстояло покинуть замок на следующий день после торжественного события, а потому он собирался предпринять решительную попытку утром, перед ленчем. Изыскать подходящую возможность оказалось непросто, но все-таки удалось остаться с избранницей наедине в парке.

– Не правда ли, странно, – заговорил он, возвращаясь к своей излюбленной теме, – что мне предстоит стать гостем герцога Омниума – по слухам, богатейшего представителя английской аристократии?

– Насколько могу судить, люди такого сорта время от времени приглашают на обед всех подряд, – не слишком любезно ответила мисс Данстейбл.

– Пожалуй. И все-таки я отправлюсь туда не как один из всех подряд, а как гость графа Де Курси, вместе с членами его семьи. Нет, моей заслуги тут нет, только честное трудолюбие моего отца, и вот им я горжусь. Однако на этом примере легко сделать вывод о роли денег в нашей стране.

– Да, вы правы: деньги творят множество чудес. – Произнося эти слова, мисс Данстейбл подумала о том, что именно деньги самым странным образом заставили мисс Грешем влюбиться в мистера Моффата.

– Богатство поистине великая сила. Вот и мы с вами, мисс Данстейбл, самые почетные гости в этом доме.

– О! Право, не знаю. Возможно, вы действительно почетный гость, так как заседаете в парламенте и все такое прочее.

– Уже не заседаю.

– Значит, будете заседать, а это одно и то же. Но я-то, слава богу, не имею столь важного титула.

Некоторое время они шли молча, поскольку мистер Моффат понятия не имел, каким образом подступиться к главной теме.

– Восхитительно наблюдать за этими людьми, – произнес он наконец. – Теперь они обвиняют нас в подхалимаже.

– Неужели? – удивилась мисс Данстейбл. – Честное слово, даже не подозревала, что кто-нибудь когда-нибудь меня обвинял.

– Не имел в виду лично вас и лично меня.

– Рада слышать.

– Но именно такое мнение сложилось в свете о людях нашего сословия. Мне же кажется, что раболепство проявляет другая сторона. Например, графиня откровенно вам льстит, а молодые леди следуют ее примеру.

– Разве? Если так, то, честное слово, не знала. По правде говоря, мне это не очень интересно: я живу главным образом своими интересами, мистер Моффат.

– Вижу и восхищаюсь. Но, мисс Данстейбл, постоянно так жить нельзя. – Мистер Моффат так выразительно посмотрел на нее, что стало ясно: приближается приступ нежности.

– Как получится, – пожала плечами мисс Данстейбл.

Еще какое-то время джентльмен продолжал ходить вокруг да около, давая понять, насколько важно, чтобы люди их положения жили или для себя, или друг для друга, но прежде всего старались не угодить в пасть хищным аристократическим львам, которые только и делают, что подыскивают жертву. На этих словах дорожка повернула в обратном направлении, и мисс Данстейбл заявила о желании пойти домой, так как уже нагулялась и хотела бы отдохнуть. Поскольку к этому времени намерения мистера Моффата стали очевидны, она сочла благоразумным удалиться.

– Не предлагаю вам вернуться вместе со мной, – любезно проговорила дама, – но мои ботинки немного промокли, и доктор Изиман никогда мне этого не простит.

– Промокли ботинки? – с глубокой тревогой переспросил мистер Моффат. – Надеюсь, что нет!

– Ах, ничего серьезного, но осторожность не помешает. До свидания, мистер Моффат.

– Мисс Данстейбл!

– Мм… да? – Леди остановилась на центральной дорожке. – Нет-нет, не стоит из-за меня заканчивать прогулку так скоро.

– Видите ли, завтра я уеду.

– Да? А я послезавтра.

– Знаю. Мне предстоит отправиться в Лондон, а вам за границу. Так что встретимся, возможно, очень-очень не скоро.

– Ближе к Пасхе, и то если доктор Изиман по дороге не заболеет.

– Перед долгой разлукой хотел бы сказать кое-что очень важное. Мисс Данстейбл…

– Подождите! Мистер Моффат, я готова выслушать все, что собираетесь сказать, но при одном условии: только в присутствии мисс Августы Грешем. Согласны?

– При чем здесь мисс Августа Грешем? У нее нет права присутствовать при моих личных разговорах.

– Вот как? В таком случае, полагаю, необходимо предоставить ей это право. Я, по крайней мере, не собираюсь нарушать то, что считаю несомненной привилегией невесты.

– Но, мисс Данстейбл…

– Признаюсь честно, мистер Моффат: любой секрет, который вы мне сообщите, я в точности передам Августе перед ленчем. До свидания. Ботинки действительно промокли, и, если задержусь еще хотя бы на минуту, доктор Изиман непременно отложит путешествие по меньшей мере на неделю.

И она ушла, оставив растерянно стоять незадачливого ухажера в одиночестве на гравийной дорожке.

Пару мгновений мистер Моффат утешался в несчастье, придумывая, как лучше отомстить жестокой владелице ливанской мази. Вскоре, однако, тщетные размышления покинули сознание. С какой стати прекращать преследование лишь из-за того, что богатый галеон ускользнул при первой попытке атаки? Ценные трофеи не достаются легко. Решающее возражение основывалось на помолвке с мисс Грешем и больше ни на чем. Значит, если помолвку расторгнуть, причем публично и демонстративно, то препятствие само собой устранится. Да, корабли с таким ценным грузом не поддаются с первого абордажа. Вместо того чтобы придумывать изощренную месть, будет куда полезнее и практичнее продолжить погоню, преодолевая возникающие по пути трудности.

Глава 19

Герцог Омниум

Как мы уже упоминали, герцог Омниум не был женат. В том числе и по этой причине он время от времени принимал первых красавиц графства в своем роскошном сельском поместье, а также светских дам в Лондоне, в особняке на Белгрейв-сквер, но сейчас на торжественный обед в замке Гатерум были приглашены исключительно мужчины. Предстояло собрать за столом всех знатных джентльменов графства, чтобы популярность хозяина не померкла, а слава гостеприимного дома не потускнела.

В данном случае лорд Де Курси не смог принять участие в торжестве, да и вообще отправившаяся из его замка делегация состояла всего из трех человек: достопочтенного Джорджа, мистера Моффата и Фрэнка Грешема. Они выехали в запряженном парой лошадей экипаже под мастерским управлением Джорджа Де Курси. Четвертое место во втором ряду занимал конюх, призванный ухаживать за животными в Гатеруме.

Достопочтенный Джордж управлял экипажем настолько профессионально, что благополучно доставил остальных в замок, хотя и гнал предельно быстро. Бедная мисс Данстейбл! Какая печальная судьба ждала бы ее, если бы с экипажем, столь щедро загруженным сразу тремя преданными поклонниками, что-нибудь случилось! Надо отметить, что в пути соперники не поссорились из-за приза и прибыли в Гатерум в прекрасном настроении.

Особняк – здание из белого камня – был совсем недавно за сумасшедшие деньги возведен одним из ведущих современных архитекторов и выглядел столь монументально, что мог бы занять пространство средних размеров города. Тем не менее, как гласит молва, когда строительство завершилось, благородный хозяин не нашел его подходящим для жизни и в поисках комфорта предпочел дом куда меньших размеров, построенный еще его дедом в другом графстве.

Возможно, по стилю Гатеруму больше подошло бы название итальянского палаццо, хотя, на мой взгляд, вряд ли в какой-то части Италии удастся встретить здание подобной архитектуры и столь внушительных размеров. Особняк был не просто огромным, но и разнообразным по высоте – во всяком случае, таким казался. Длинные крылья по обеим сторонам выглядели чересчур устремленными ввысь, чтобы восприниматься как органичные составные части, а портик казался столь величественным, что основной дом за ним представал взору как отдельное здание еще большей высоты. Этот портик поддерживался колоннами ионического ордена и представлял собой удивительное сооружение. К нему вела величественная, очень широкая лестница, но поскольку, видимо, не совсем соответствовала вкусу англичанина, желавшего подъезжать в экипаже непосредственно ко входу, в одном из крыльев была предусмотрена другая дверь, которой обычно пользовались. И все же по самым торжественным случаям, например во время визитов венценосных особ, можно было подъехать в экипаже непосредственно к центральному входу, так как перед крылом был устроен довольно крутой пандус.

Парадная дверь открывалась в обширный холл, по высоте занимавший все пространство дома. Выглядел холл поистине великолепно, поскольку был щедро украшен разноцветным мрамором и особенно ценными реликвиями старинного рода Омниумов. Восхищенному взору представали знамена, доспехи, бюсты благородных предков, мраморные изваяния самых знаменитых представителей семейства в полный рост и прочие свидетельства славы, достигнутой богатством, многовековым служением отечеству и военными победами. Если бы человек мог жить в грандиозном холле и чувствовать себя счастливым! Однако герцог Омниум не чувствовал себя счастливым – а все потому, что архитектор создал величественное пространство ради собственной славы и чести, лишив дом герцога необходимых для человеческого обитания качеств.

Тем не менее Гатерум выглядел чрезвычайно благородно. Расположенный на возвышенности, отлично видный со всех окружающих холмов, дворец производил неизгладимое впечатление.

В семь часов мистер Де Курси и его спутники вышли из экипажа у второстепенной двери, ибо данное событие не предусматривало подъем по пандусу, да и само транспортное средство не заслуживало подобной чести. Фрэнк испытывал волнение несколько более острое, чем обычно в подобных случаях, так как ему впервые предстояло встретиться с герцогом Омниумом. Пока что мистер Грешем-младший плохо представлял, о чем можно беседовать с богатейшим землевладельцем графства, где сам он имел столь значительный интерес, поэтому после долгих размышлений решил предоставить герцогу привилегию самому выбирать темы, оставив за собой право на единственное замечание: относительно бедности зарослей дрока в Западном Барсетшире. Именно в этой части графства располагались угодья герцога.

Скоро гостей избавили от груза пальто и шляп, после чего, минуя пространство парадного холла, проводили по довольно узкому коридору в небольшую приемную – небольшую относительно количества собравшихся там участников торжества. В комнате столпилось около тридцати джентльменов, и Фрэнк даже ощутил некоторую тесноту и духоту. Как только объявили имена новоприбывших, сразу вышел человек, чтобы их поприветствовать, низенький и толстый человечек, но явно не герцог, который, по слухам, был высокий и худощавый.

В гостиной стоял шум: казалось, что каждый из присутствующих беседовал со своим соседом, а если соседа не было, то с самим собой. Судя по всему, высокий титул хозяина не сковывал языки гостей, и они общались с такой же свободой, как фермеры в таверне.

– Кто из них герцог? – спросил наконец шепотом Фрэнк кузена.

– Его здесь нет, – ответил достопочтенный Джордж. – Думаю, скоро выйдет. Насколько мне известно, хозяин всегда появляется перед самым обедом.

Фрэнк, конечно, промолчал, однако уже почувствовал себя слегка обиженным: пусть в данном случае хозяин – герцог, но если пригласил соседей на обед, то мог хотя бы выйти и сказать, что рад их видеть.

В комнату не без труда втиснулись новоприбывшие, и Фрэнк оказался рядом с толстым священником, которого хорошо знал. Встреча выдалась удачной, так как мистер Атхилл был его приятелем и прежде жил неподалеку от Грешемсбери. Но недавно, после кончины доктора Стенхопа, умершего от апоплексического удара на своей вилле в Италии, мистер Атхилл получил более выгодное место в Эйдердауне и переехал в другую часть графства. Святой отец отличался завидным жизнелюбием и знал толк в званых обедах, а сейчас по-дружески принял Фрэнка под свое покровительство.

– Когда войдем в столовую, держитесь рядом со мной, мистер Грешем, – деловито распорядился пастор Атхилл. – Имею богатый опыт герцогских обедов и знаю, как здесь можно удобно устроиться самому и устроить друга.

– Но почему же герцог не выходит? – почти сердито спросил Фрэнк.

– Выйдет, как только обед будет подан, – уверенно ответил мистер Атхилл. – Точнее говоря, обед будет подан, как только герцог окажется здесь. Поэтому лично для меня неважно, когда он появится.

Такого порядка Фрэнк не понимал, однако оставалось только ждать и наблюдать за ходом событий.

Нетерпение достигло предела, поскольку комната уже заполнилась до отказа; стало ясно, что все гости в сборе и больше никто не придет. Именно в этот момент неожиданно прозвенел звонок, прозвучал гонг и одновременно распахнулась прежде остававшаяся закрытой дверь. Вошел очень просто одетый, некрасивый, высокий и худой мужчина. Фрэнк мгновенно понял, что перед ним не кто иной, как сам герцог Омниум.

Однако, несмотря на позднее начало исполнения обязанностей хозяина, его светлость отнюдь не спешил наверстать упущенное время. Он невозмутимо остановился на коврике перед камином, спиной к решетке, и, обратившись к ближайшим джентльменам, очень тихо произнес несколько слов. В этот момент толпа внезапно умолкла. Обнаружив, что герцог не подошел, чтобы заговорить лично с ним, Фрэнк ощутил необходимость подойти самому и завязать беседу. Никто из гостей не сделал ничего подобного, а в ответ на его удивленный вопрос всезнающий мистер Атхилл пояснил, что таково обычное поведение герцога.

– Фотергил, – вдруг громко произнес герцог, – полагаю, можно приглашать к обеду.

Именно этот низенький полный человечек, что приветствовал прибывающих гостей, служил у герцога управляющим.

Тут же вновь зазвучал гонг, и распахнулась дверь из гостиной в столовую. Герцог вошел первым, а за ним потянулись остальные.

– Не отставайте от меня, мистер Грешем, – напомнил Атхилл. – Сядем в центре: там будет вполне уютно, к тому же в той части комнаты нет этого ужасного сквозняка. Я хорошо здесь все знаю, так что держитесь рядом.

Пастор Атхилл – приятный и общительный – едва успел сесть и что-то сказал Фрэнку, как расположившийся в торце стола мистер Фотергил попросил его вознести молитву. Судя по всему, герцог вообще не собирался развлекать гостей. Святой отец прервался на полуслове и вознес молитву – если это была молитва – о том, что всем надлежит поблагодарить Бога за все его милости.

Не берусь утверждать, что это была истинная молитва. Как показывает мой личный опыт, подобные речи редко представляют собой обращение к Всевышнему, редко могут служить молитвами. А если не молитвы, что же тогда? Уму непостижимо, как можно прервать беззаботную болтовню в разгар приятной жизни и с душевной полнотой и глубокой искренностью возблагодарить Создателя. На миг отвлекшись от всего, что ежедневно слышим и видим, разве не можем мы с уверенностью заявить, что столь внезапное переключение недоступно человеческому сознанию? К рассуждению неизбежно добавляется все, что видим и слышим вокруг, а потому можем судить исключительно по манере произнесения и восприятия. Время от времени случается, что священники пытаются придать застольной молитве торжественность церковного ритуала. Каков же результат? Точно таков, как если бы литургию на минуту прервали, чтобы послушать застольную песню.

Разве можно утверждать, что человек испытывает меньшую признательность только потому, что в момент получения милости не произносит слов благодарности? И напротив: разве можно полагать, что человек испытывает искреннюю признательность, если после обеда бормочет то, что высокомерно считает и называет молитвой? Вряд ли можно вообразить, что кто-нибудь всерьез выступит с таким утверждением или предположением.

Предобеденные и послеобеденные ритуальные молитвы, очевидно, представляют собой напоминание о ежедневных службах, проходивших в церкви в давние дни. (Знаю, что считается, будто молитвы следует возносить до обеда, потому что Спаситель произнес последнее благословение перед тайной вечерей, однако не могу сказать, что аналогия мне приятна.) Помимо них следует назвать богослужение девятого часа, католическое вечернее богослужение и вечерню. К счастью, от девятого часа и вечернего богослужения мы избавлены; было бы замечательно, если бы избавились и от застольных молитв. Пусть каждый спросит себя, действительно ли невнятное бормотание перед едой представляет собой обращение к Господу и благодарность ему. А если нет, то что же тогда?

Когда все приглашенные вошли в столовую, можно было заметить пару джентльменов, появившихся из другой двери и занявших места возле герцога. Это были его личные гости, жившие в доме, близкие друзья – те, с кем хозяин делил кров. Все остальные – это чужаки, которых Омниум кормил, как правило, раз в год, чтобы про него говорили в графстве как про хозяина щедрого. Да, его светлость охотно угощал сельских соседей пищей и вином, давал возможность полюбоваться его богатствами, а вот поговорить с ними считал ниже собственного достоинства. Однако, судя по довольному виду большинства гостей, их все вполне устраивало.

Фрэнк ощущал себя во дворце совершенно чужим, в то время как мистер Атхилл знал всех и каждого.

– Это Апджон, – словоохотливо пояснил священник. – Разве не знаете мистера Апджона, поверенного из Барчестера? Неизменно здесь присутствует; помогает Фотергилу в юридических вопросах, чем приносит несомненную пользу. Если кто-то знает цену хорошего обеда, то именно он. Не вызывает сомнения, что гостеприимство герцога достается ему не зря.

– Зато абсолютно напрасно расходуется на меня, – заметил Фрэнк, так и не смирившись с мыслью об обеде без беседы с хозяином.

– Право, ерунда! – отмахнулся церковнослужитель. – Постепенно проникнетесь духом места и почувствуете себя увереннее. Такого шампанского больше нет ни в одном доме Барсетшира. А кларет… – Здесь мистер Атхилл плотно сжал губы и слегка покачал головой, показывая движением, что кларет из замка Гатерум представляет собой достойную компенсацию за все испытания, выпавшие человеку на пути к обретению несравненного напитка.

– А кто этот смешной маленький человечек, что сидит возле мистера Де Курси? В жизни не встречал такого странного персонажа.

– Неужели не знаете старину Болуса? А я-то думал, в Барсетшире все знают Болуса. А вы и подавно должны быть с ним накоротке, ведь это сердечный друг доктора Торна.

– Сердечный друг доктора Торна?

– Когда-то, пока доктор Филгрейв не вошел в моду, Болус служил аптекарем в Скарингтоне. Помню времена, когда слыл очень хорошим доктором.

– А он… – шепотом осведомился Фрэнк, – в некотором роде джентльмен?

– Ха-ха-ха! Полагаю, следует проявить милосердие и сказать, что Болус по крайней мере ничуть не хуже многих других за этим столом. Вон там сидит Финни, – святой отец перешел на шепот, – еще один юрист из Барчестера. Уверен, что если ему здесь место, то и Болусу тоже.

– Чем больше народу, тем веселее, – заключил Фрэнк.

– Да, что-то вроде того. Хотелось бы знать, почему не видно доктора Торна. Его-то наверняка пригласили.

– Возможно, не очень хочет встречаться с Финни и Болусом. Честно говоря, мистер Атхилл, думаю, что доктор правильно сделал, что не приехал. Я и сам хотел бы оказаться в каком-нибудь другом месте.

– Ха-ха-ха! Еще не знаете характера герцога, к тому же молоды и счастливы! А вот Торну следовало бы проявить больше осторожности и показаться здесь.

Тем временем чревоугодие набирало силу. Хотя шок от присутствия герцога на время связал гостям языки, зубы работали исправно: приглашенные жевали неистово, почти с бешенством, так что слуги едва успевали наполнять тарелки. Сидевший напротив Фрэнка мистер Апджон ловким и тонким маневром сумел завладеть головой осетра, но, к сожалению, пока не преуспел в добыче соуса. Ему досталась до обидного маленькая порция – во всяком случае, так решил сам мистер Апджон, – а официант с огромным соусником в руках равнодушно курсировал за его спиной, не обращая внимания на настойчивые просьбы. Обделенный мистер Апджон резко обернулся, чтобы схватить того за полу фрака, однако на миг опоздал, промахнулся и, потеряв равновесие, рухнул на пол.

– Что-нибудь не так? – заметив написанное на лице неудачника отчаяние, участливо осведомился мистер Фотергил, когда тот с проклятием поднялся и с болью посмотрел в свою тарелку. – Могу ли я вам помочь?

– Соус! – воскликнул мистер Апджон голосом, способным смягчить самую жестокую душу, и, глядя на мистера Фотергила, показал в сторону уже далекого обидчика, раздававшего амброзию на расстоянии по меньшей мере десяти человек от страждущего.

К счастью, мистер Фотергил отлично знал, как добыть бальзам, способный излечить душевную рану, и спустя минуту-другую мистер Апджон получил желанный соус.

– Что же, – заметил Фрэнк, обращаясь к соседу, – возможно, все это по-своему замечательно, но в целом, по-моему, доктор Торн прав.

– Дорогой мистер Грешем, взгляните на мир всесторонне, – возразил мистер Атхилл, полностью сосредоточенный на удовлетворении собственного аппетита, хотя и не со столь явной энергией, как сидевший напротив джентльмен. – По возможности взгляните на мир в его полноте и поверьте: хороший обед время от времени поистине замечателен.

– Возможно. Но не хочется обедать в обществе свиней.

– Тсс! Тише, тише, мистер Грешем, не то нарушите пищеварение мистера Апджона. Поверьте: скоро оно потребуется ему в лучшем виде. А меня и так все вполне устраивает.

– Правда? – уточнил Фрэнк едва ли не яростно.

– Да, в самом деле. Здесь можно увидеть столько различных персонажей. В конце концов, какой от этого вред?

– На мой взгляд, следует жить в окружении людей, чье общество нам приятно.

– Жить – да, мистер Грешем, полностью с вами согласен. Вот я бы, например, не смог жить с герцогом Омниумом: не понял бы и, возможно, не одобрил бы его привычек. Точно так же не получил бы удовольствия от постоянного присутствия эксцентричного мистера Апджона. Но должен признаться, что изредка – примерно раз в год – с удовольствием вижу обоих. Вот ваш бокал, мистер Грешем. Как бы там ни было, никогда не оставляйте бокал без внимания.

Так продолжался обед: слишком медленно, по мнению Фрэнка, и слишком быстро – по мнению мистера Апджона. Наконец блюда иссякли и им на смену в изобилии пришло вино. Зубы освободились от напряженной работы, языки вновь развязались, а под влиянием кларета присутствие герцога утратило важность, но тут подали кофе, слишком скоро, по мнению Фрэнка. Должно быть, все идет к концу, подумал он с надеждой. Хоть он ни в малейшей степени не презирал добрый кларет, сейчас настолько вышел из себя, что полностью утратил способность наслаждаться тонким вкусом. Но неопытный наблюдатель ошибся: фарс только начинался. Герцог взял свою чашку, и его примеру последовали сидевшие рядом друзья, хотя у большинства гостей напиток интереса не вызвал. Выпив кофе, герцог встал из-за стола и молча – без единого слова и знака – удалился. И тогда началось настоящее представление.

– Итак, джентльмены, – жизнерадостно провозгласил мистер Фотергил, – мы свободны. Апджон, кларета достаточно? Мистер Болус, насколько мне известно, вы предпочитаете мадеру. И правильно делаете, поскольку ее осталось немного и, кажется, больше не будет.

В таком духе гостеприимство герцога продолжалось, и гости пировали еще два часа.

– Мы его больше не увидим? – осведомился Фрэнк.

– Не увидим кого? – уточнил мистер Атхилл.

– Герцога?

– О нет. Больше вы его не увидите. После кофе он всегда удаляется. Кофе служит оправданием. Теперь сияния его светлости хватит на целый год. Мы с герцогом дружим уже в течение пятнадцати лет, и он всегда ведет себя только так и никак иначе.

– Я ухожу, – решительно произнес Фрэнк.

– Напрасно. Мистер Де Курси и другой ваш друг еще целый час не тронутся с места.

– Мне все равно. Пойду по дороге, а они пусть догоняют. Возможно, ошибаюсь, но считаю оскорблением, если человек приглашает меня на обед и не удостаивает ни единым словом, даже если хозяин дома – герцог Омниум. Все равно он остается не больше чем джентльменом, и в этом отношении я ему равен.

Излив горькую обиду в столь возвышенных выражениях, Фрэнк удалился и направился по дороге в сторону замка Курси.

Фрэнк Грешем был рожден и воспитан как истинный консерватор, в то время как герцог Омниум – убежденный виг. Надо заметить, что никто столь решительно не отвергает превосходство, как потомственный консерватор, и никто так не склонен к домашнему деспотизму, как убежденный старина виг.

Фрэнк прошел пешком около шести миль, прежде чем друзья его догнали и подобрали, однако даже к этому моменту гнев обиженного гостя не остыл.

– Когда вы прощались с герцогом, он держался так же вежливо, как обычно? – садясь в экипаж, обратился мистер Грешем к кузену Джорджу.

– Доложу тебе, старик, что герцог был груб, как всегда, – невнятно пробормотал достопочтенный Джордж, огрев лошадь по крупу.

Глава 20

Предложение

Гости один за другим уезжали из замка Курси, и до подачи экипажа мисс Данстейбл оставался всего один вечер. На первых этапах ухаживания Фрэнка графиня сдерживала пыл и поспешность любовных излияний, но, когда миновали дни, а потом и недели, сочла необходимым раздуть огонь, который прежде пыталась притушить.

– Сегодня вечером останутся только самые близкие, – сообщила она племяннику. – Полагаю, тебе пора обратиться к мисс Данстейбл и доходчиво изложить свои намерения. Если не сделаешь этого, дашь повод для серьезной обиды.

Фрэнк оказался перед дилеммой. Ухаживая за мисс Данстейбл, он развлекался: было так здорово разыграть тетушку, притворившись, что поддался на примитивную уловку, – но, похоже, переступил критическую черту и теперь не знал, что ответить на призыв сделать решительное и конкретное предложение. Отнюдь не питая к мисс Данстейбл нежных чувств, он в то же время испытал нечто похожее на ревность, узнав, что она равнодушна к нему и за его спиной переписывается с кузеном Джорджем. Хотя с обеих сторон флирт явно имел место исключительно ради забавы, пусть Фрэнк по десять раз на дню и убеждал себя в верности Мэри Торн, все же никак не мог избавиться от чувства, что мисс Данстейбл следовало бы слегка влюбиться. Его крайне раздражало полное отсутствие с ее стороны меланхолии относительно близкой разлуки, а главное, очень хотелось узнать правду о письме достопочтенному Джорджу. Еще недавно Фрэнк угрожал мисс Данстейбл сердечной болью, и вот теперь, накануне прощания, вдруг почувствовал, что из двух сердец скорее разбилось его.

«Наверное, придется что-нибудь ей сказать, иначе тетушка никогда не успокоится», – подумал Фрэнк, в последний вечер входя в маленькую гостиную, где, помимо Марты, сидели сестра и один из кузенов. Вездесущая тетушка немедленно всех выпроводила, создав условия для беседы на-едине.

– Вот и пришел конец нашим развлечениям, – первой заговорила мисс Данстейбл. – Не знаю, как вы, а мне даже немного грустно при мысли о расставании.

Ее насмешливые черные глаза смотрели так, как будто она никогда ни о чем не беспокоилась и беспокоиться не собиралась.

– Грустно? Да, пожалуй, выглядите немного грустной, – не стал спорить Фрэнк, действительно впав в глубокую сентиментальность.

– Но до чего же, должно быть, графиня рада нашему отъезду, – продолжила мисс Данстейбл. – Надо признать, что обращались мы с ней поистине скверно: все время придумывали какие-то развлечения, смеялись. Порой казалось, что она не выдержит и выгонит меня из дома.

– Ах как жаль, что этого не случилось!

– Жестокий варвар! Почему же вам жаль?

– Потому что, если бы выгнала, я смог бы уехать вместе с вами. Ненавижу замок Курси! Был бы рад его покинуть и…

– И что?

– И счел бы за счастье покинуть его вместе с вами. Похоже, я люблю вас, мисс Данстейбл.

Когда Фрэнк произносил галантное признание, голос его слегка дрожал, но мисс Данстейбл только рассмеялась еще громче:

– Честное слово, из всех моих рыцарей вы – самый любезный! И слова такие приятные говорите.

Фрэнк почувствовал, что густо покраснел. Мисс Данстейбл обращалась с ним как с мальчишкой: притворяясь, что испытывает симпатию, всего лишь насмехалась, а сама переписывалась с кузеном Джорджем. Переживания Фрэнка становились еще острее из-за того, что теперь он испытывал к кузену нечто вроде презрения. Возможно ли, чтобы Джордж преуспел в ухаживании, в то время как сам он полностью провалился, чтобы кузен-недоумок тронул сердце наследницы, а с ним она развлекалась как с ребенком?

– Из всех ваших рыцарей! Значит, вот так вы разговариваете со мной накануне расставания? Когда же случилось, мисс Данстейбл, что Джордж Де Курси стал одним из них?

На миг мисс Данстейбл стала серьезной:

– Но почему вы об этом спрашиваете? Что заставило вас заинтересоваться мистером Де Курси?

– О, понимаете ли, у меня есть глаза, так что не могу не видеть, что происходит рядом. Правда, не увидел ничего такого, что смог бы исправить.

– И что же вы увидели, мистер Грешем?

– Например, знаю, что вы ему писали.

– Он вам об этом сказал?

– Нет, не говорил, и все же знаю.

Мгновение Марта сидела молча, а потом на лице ее появилась обычная безмятежная улыбка.

– Право, мистер Грешем, надеюсь, вы не станете со мной ссориться, даже если я действительно написала вашему кузену. Почему, собственно, нет? Я стараюсь со всеми поддерживать добрые отношения. В скором будущем напишу и вам, если позволите и пообещаете отвечать на мои письма.

Фрэнк откинулся на спинку дивана, на котором оба сидели, приблизившись к собеседнице, медленно провел пятерней по густым волосам, убирая их со лба, и грустно вздохнул.

– Привилегия переписки на таких условиях мне не нужна. Если кузен Джордж по-прежнему останется вашим корреспондентом, то я заранее уступаю ему исключительное право.

Фрэнк, конечно, чувствовал себя глупым щенком, причем щенком самодовольным, но это и понятно: едва исполнился двадцать один год, и всю жизнь его без устали баловали. Мисс Данстейбл об этом не забыла, а потому сумела удержаться от смеха.

– Право, мистер Грешем, о чем вы? Вероятнее всего, я больше не напишу мистеру Де Курси ни строчки. Но даже если бы и написала, как это могло навредить вам?

– О, мисс Данстейбл! Вы нисколько не понимаете моих чувств!

– Неужели? А я-то как раз вообразила, что понимаю. Поверила, что это чувства доброго, искреннего друга; чувства, которые можно будет вспомнить как честные, в то время как многое в жизни оказывается фальшивым. Я искренне вас полюбила, мистер Грешем, и буду жалеть, что не поняла ваших чувств.

Становилось все хуже и хуже. Молодые леди вроде мисс Данстейбл – а ее все еще следовало отнести к числу таковых, – как правило, не говорят молодым джентльменам о том, что искренне их полюбили. Подобное признание возможно лишь в отношении юношей и девушек. До этой минуты Фрэнк Грешем чувствовал, что уже закончил свою битву, причем отнюдь не бесславно, а потому не смог стерпеть признание мисс Данстейбл.

– Полюбили меня, мисс Данстейбл? Если бы это было правдой!

– Чистая правда. Глубоко и преданно.

– Вы не знаете, мисс Данстейбл, как я вас люблю. – Фрэнк вытянул руку, намереваясь завладеть ее ладонью, но Марта легонько шлепнула его по пальцам.

– Что вы собираетесь сказать такого, для чего необходимо сжать мою руку? Признаюсь честно, мистер Грешем: если сейчас произнесете глупость, сделаю вывод, что все мужчины – дураки и бесполезно искать кого-нибудь достойного внимания и доверия.

Такой добрый и мудрый совет, выраженный ясно и доступно, следовало бы понять и принять, даже несмотря на молодость, но Фрэнк не пожелал:

– Произнесу глупость! Да, наверное, я дурак, если отношусь к мисс Данстейбл так, что с болью думаю о предстоящей разлуке! Дурак? Да, конечно! Влюбленный мужчина теряет разум.

Мисс Данстейбл больше не смогла притворяться, что не понимает смысла его слов, и, решив любой ценой остановить дальнейшее, сама вытянула руку – не такую уж белую и, как вскоре заметил Фрэнк, щедро наделенную силой.

– Итак, мистер Грешем, прежде чем продолжить, выслушайте меня, позвольте произнести несколько фраз и не прерывайте.

А что еще оставалось Фрэнку? Только молчать.

– Вы собираетесь, точнее, собирались, но я вас остановила, признаться мне в любви.

– Признаться! – повторил Фрэнк, безуспешно пытаясь освободить руку.

– Да, хотя это ложь, мистер Грешем. Загляните в свое сердце, в самую глубину, внимательно и честно. Вы не любите меня – так, как мужчина должен любить женщину, которой клянется в чувствах, не любите.

Фрэнк растерялся. После такого воззвания он уже действительно не мог утверждать, что любит, поэтому сидел и, во все глаза глядя на нее, слушал.

– Как вы можете меня любить? Я на бог знает сколько лет старше вас. Не юна, не красива и не воспитана так, как должна быть воспитана та, которую вы со временем полюбите и назовете своей женой. Во мне нет ничего такого, что заставило бы вас меня полюбить. Но… я богата.

– Дело не в этом, – стойко возразил Фрэнк, чувствуя необходимость что-то сказать в свою защиту.

– Ах, мистер Грешем, боюсь, что дело именно в этом. Иначе какая еще причина способна побудить вас запланировать обращение с такими словами ко мне?

– Ничего я не планировал! – возразил Фрэнк, наконец-то завладев собственной рукой. – Здесь, во всяком случае, вы не правы, мисс Данстейбл.

– Вы настолько мне нравитесь – я вас настолько люблю, если женщине позволено говорить о любви как о дружбе, – что если деньги и только деньги способны принести вам счастье, то они польются дождем. Да, мистер Грешем, если хотите денег, то получите.

– Я не думал о ваших деньгах, – угрюмо проворчал Фрэнк.

– Но меня печалит, – продолжила Марта, – глубоко печалит мысль, что вы, такой молодой, такой веселый, такой обаятельный, должны искать деньги подобным способом. Признания других мужчин я принимаю за шум ветра, но вы… – Здесь из черных глаз выскользнули две крупные слезинки и, если бы она не смахнула их тыльной стороной ладони, наверняка покатились бы по розовым щекам.

– Вы не так меня поняли, мисс Данстейбл! – пробормотал Фрэнк.

– В таком случае готова смиренно просить прощения, но…

– Да-да, совершенно неправильно!

– Но как же я могла неправильно понять? Разве вы не собирались сказать абсолютную нелепицу: что любите меня? Сделать предложение? Если не так, если я действительно ошиблась, то, ради бога, простите.

Фрэнку больше нечего было сказать в свою защиту. Он действительно не хотел денег мисс Данстейбл – это правда, но не мог отрицать, что собирался произнести ту самую абсолютную нелепицу, о которой она упомянула с горьким презрением.

– Вы почти заставили меня поверить, что в высокопоставленном, благородном светском обществе сохранилась капля чести. Отлично понимаю, зачем леди Де Курси пригласила меня сюда. Разве можно не понять? Больше того, графиня настолько глупа в бесконечных интригах, что по десять раз на дню выдавала собственный секрет. Но я двадцать раз повторяла себе, что если она коварна, то вы честны.

– Разве я бесчестен?

– Я мысленно смеялась, наблюдая за ее игрой и за играми окружающих. Все они надеялись выманить деньги из бедной дурочки, прибежавшей в замок, едва ее поманили. Но смеяться можно было лишь до тех пор, пока, как мне казалось, вместе со мной смеялся верный друг. Невозможно смеяться, когда тебе противостоит весь мир.

– Но я не противостою вам, мисс Данстейбл.

– Продаться за деньги! Будь я мужчиной, ни за что не променяла бы даже капельки свободы на горы золота. Неужели в расцвете лет ради наследства допустимо связать себя с той женщиной, которую никогда не сможете полюбить? Предать себя, разрушить себя – и не только себя, но и ее тоже – только для того, чтобы жить праздно! О господи! Мистер Грешем! Возможно ли, чтобы слова такой особы, как ваша тетушка, проникли в глубину сердца? До такой степени очернили сознание, чтобы заставить думать о столь низком поступке? Неужели забыли собственную душу, собственную силу, мужскую энергию, сокровища сердца? Вы – такой молодой и прекрасный! Стыдитесь, мистер Грешем! Стыдитесь, стыдитесь!

Перед Фрэнком возникла непростая задача: предстояло убедить мисс Данстейбл, что он никогда, ни в малейшей степени не собирался на ней жениться, а ухаживал исключительно ради увлекательного процесса и со столь же похвальной целью нарушить планы кузена Джорджа. И все же не оставалось ничего иного, кроме как решить задачу наиболее рациональным способом. К этому вынуждали выдвинутые мисс Данстейбл обвинения: Фрэнк начал чувствовать, что выпады хоть и обижали, потому что он говорил чистую правду, но все равно не оскорбляли так, как несправедливые намеки на жизненную позицию. Он никогда не стремился завладеть чьими-то деньгами, поэтому происходящее сейчас показалось мерзким, отвратительным и недостойным мужчины. Ни одно другое обвинение не нанесло бы столь болезненного удара.

– Поверьте, мисс Данстейбл: ни на миг я не задумывался о том, что вы мне приписали! Честное слово, никогда. Вел я себя ужасно глупо, неправильно, можно сказать, по-идиотски, но никогда не имел корыстных намерений.

– В таком случае, мистер Грешем, какие же намерения руководили вашими действиями?

Ответить на вопрос было непросто, и Фрэнк не спешил с попыткой, но наконец заговорил:

– Знаю, что не простите меня, да и не представляю, что это возможно. Сам не понимаю, каким образом все получилось, но одно совершенно точно: никогда, ни секунды я не думал о ваших богатствах – во всяком случае, о возможности их получить.

– Значит, никогда не думали жениться на мне?

– Никогда! – отрезал Фрэнк, прямо глядя ей в лицо.

– Никогда не собирались сделать мне предложение и повести к алтарю, чтобы разбогатеть посредством ложной клятвы?

– Никогда, ни мгновения!

– И никогда не парили надо мной подобно хищной птице над бедным зверьком, которому вскоре предстоит стать добычей? Никогда не смотрели на меня как на достойную пару вашим обширным угодьям и не рассчитывали с моей помощью исправить банковский баланс? Ах, мистер Грешем, – заметив, что Фрэнк совершенно ошарашен чересчур энергичными, сильными выражениями, сказала мисс Данстейбл, – даже не представляете, что вынуждена терпеть женщина в моем положении!

– Я вел себя недостойно по отношению к вам, мисс Данстейбл, за что прошу прощения, но ни разу не задумался о ваших деньгах.

– В таком случае мы вполне сможем и впредь оставаться друзьями, не правда ли? До чего же приятно иметь такого друга, как вы! Кажется, теперь я все поняла: нет необходимости объяснять.

– Прежде всего мне хотелось посмеяться над тетушкой, – все-таки попытался оправдаться Фрэнк.

– Да, теперь все ясно: собирались устроить представление, – согласилась мисс Данстейбл. – Что же, такое намерение можно простить, во всяком случае, оно не подлое.

Возможно, мисс Данстейбл не очень рассердилась, обнаружив, что молодой человек обратился со словами любви, исполняя законы обычного флирта – пусть даже бессмысленного и наивного. Это не было тем привычным оскорблением, против которого мгновенно вооружались сердце и душа, не было той обидой, от которой она уже не единожды страдала.

В итоге они с Фрэнком снова стали друзьями и еще до окончания вечера достигли полного взаимопонимания. Во время долгой беседы наедине леди Де Курси дважды входила в комнату – настолько ей хотелось узнать, как продвигаются дела, – и оба раза удалялась незамеченной. Не оставалось сомнений, что нечто необыкновенное произошло, происходило или должно было произойти. Будь то на счастье или на горе, вмешательство стало бы лишним, поэтому графиня лишь умиленно улыбалась, глядя на воркующих голубков, и выскальзывала так же тихо, как появлялась.

Но в конце концов пришло время ложиться спать, и возникла необходимость нарушить уединение. Фрэнк успел поведать мисс Данстейбл о вечной любви к Мэри Торн, и собеседница горячо поддержала его в стремлении сохранить верность клятве. В ее глазах юная преданная любовь предстала небесно-прекрасной, поскольку сама она не изведала ничего подобного.

– Непременно сообщите о развитии отношений, мистер Грешем, – настойчиво повелела Марта. – Непременно. И никогда ни на миг ее не забывайте, ни на единый миг!

Фрэнк как раз собрался заверить, что никогда не забудет, но в эту минуту в комнату в третий раз вплыла графиня.

– Молодые люди, известно ли вам, который час?

– Боже мой, леди Де Курси, оказывается, уже половина первого! Какой стыд! Представляю, как вы будете рады завтра от меня избавиться!

– Нет-нет, ничуть. Правда, Фрэнк?

Мисс Данстейбл стремительно удалилась.

Тетушка снова легонько шлепнула племянника веером – в последний раз в своей жизни. В ответ он прямо посмотрел ей в лицо, и этого взгляда вполне хватило, чтобы понять: утраченные акры поместья Грешемсбери не будут возвращены в семью посредством ливанской мази.

Ни единого слова на эту тему не прозвучало. Следующим утром мисс Данстейбл уехала, почти не заметив холодного прощания хозяйки, а через день Фрэнк вернулся в Грешемсбери.

Глава 21

Мистер Моффат в затруднительном положении

Теперь с любезного позволения читателя пропустим в нашем рассказе несколько месяцев. Итак, Фрэнк вернулся из замка Курси в Грешемсбери, в той же лаконичной манере, что и графине, сообщил матушке о безуспешном исходе миссии, а спустя пару дней уехал в Кембридж. Во время краткого пребывания дома он ни разу не увидел Мэри. Конечно, спросил о ней и получил ответ, что в поместье мисс Торн давно не появлялась. Зашел к доктору, однако Дженет, потупившись, сообщила, что госпожа ушла – «кажется, с мисс Ориел». Отправился к священнику и застал мисс Ориел у себя, однако Мэри в то утро так и не показалась. Фрэнк, вернувшись в Грешемсбери, пришел к справедливому выводу, что мисс Торн не могла испариться, исчезнуть просто так, без всякой причины, и сурово призвал Беатрис к ответу.

Сестра выдержала допрос стойко: заявила, что никто с Мэри не ссорился, но родители признали разумным, чтобы в течение некоторого времени она не появлялась в Грешемсбери. И все же в конце концов покладистая Беатрис поведала брату все от начала до конца, рассказала даже о собственных объяснениях с подругой.

– Тебе, Фрэнк, нельзя даже думать, чтобы на ней жениться, – наставительным тоном заключила Беатрис. – Тем более что никто не понимает это лучше, чем сама бедняжка Мэри.

Провозглашая безжалостный приговор, Беатрис выглядела воплощением домашнего благоразумия.

– Первый раз такое слышу! – заявил Фрэнк с той безоглядной настойчивостью, с которой всегда разговаривал с сестрами. – Мне ничего об этом не известно. Конечно, трудно представить чувства Мэри, должно быть, ей славно жилось среди вас, но можешь не сомневаться, Беатрис, равно как и матушка: ничто на свете не заставит меня ее бросить. Ничто.

На столь решительное заявление Фрэнка подвигло не только собственное чувство, но и воспоминание о наставлениях мисс Данстейбл.

Брат и сестра не могли договориться, поскольку Беатрис категорически выступала против союза. Не то чтобы Мэри Торн не устраивала ее в качестве невестки – просто послушная дочь в определенной степени разделяла общее мнение старших членов семьи: Фрэнк обязан жениться на деньгах. Во всяком случае, это не подлежало сомнению: или так, или никак. Бедняжку Беатрис не стоит считать корыстной во взглядах: она не стремилась принести брата в жертву какой-нибудь мисс Данстейбл и все же считала, как и все остальные, включая саму Мэри Торн, что брак молодого наследника с племянницей доктора не просто невозможен, но и немыслим. Вот почему Беатрис Грешем – лучшая подруга Мэри и любимая сестра Фрэнка – никак не могла поддержать брата. Бедняга Фрэнк! Обстоятельства оставили ему лишь одну возможную невесту: богатую наследницу.

Матушка воздержалась от комментариев, а узнав, что ухаживание за мисс Данстейбл успеха не возымело, просто заметила, что надо как можно быстрее вернуться в Кембридж. Если бы леди Арабелла решилась высказаться, то, возможно, посоветовала бы оставаться там как можно дольше. После отъезда молодого человека из замка Курси графиня, разумеется, не упустила возможности отправить золовке подробный отчет о событиях, и письмо заставило встревоженную матушку решить, что образование сына далеко от завершения. Имея в виду это вторичное обстоятельство, в то время как главная цель заключалась в необходимости разлучить сына с Мэри Торн, леди Арабелла с радостью подумала о значительных привилегиях, которые принесет окончание университета.

Фрэнк долго беседовал с отцом, однако – увы! – смысл наставления мистера Грешема заключался в том, что сын обязан жениться на деньгах. И все же отец изложил неумолимую позицию не в том холодном, жестком тоне, в каком это сделали тетушка-графиня и матушка-леди. Он не призвал немедленно пойти и продаться первой встречной богатой особе, а с глубоким огорчением и искренним раскаянием объяснил юноше, что тот не имеет возможности поступить так, как способны поступить те, кто по-настоящему богат или по-настоящему беден.

– Если женишься на девушке без состояния, Фрэнк, то на что будешь жить? – спросил отец, предварительно признав собственную вину перед единственным сыном.

– Деньги ничего для меня не значат, сэр, – ответил молодой человек. – Буду счастлив точно так же, как если бы Боксал-Хилл никогда не был продан. Даже не думаю ни о чем подобном.

– Ах, мой мальчик! Непременно задумаешься. Скоро поймешь, что тебе далеко не все равно.

– Позвольте овладеть какой-нибудь профессией – например, стать юристом. Уверен, что смогу заработать себе на хлеб. Да, заработать! Конечно, смогу, если другие могут! Очень хочу стать адвокатом.

Стараясь развеять сожаления отца, Фрэнк привел еще немало убедительных доводов. Имя Мэри Торн в разговоре ни разу не прозвучало. Фрэнк не знал, поставлен ли отец в известность о нависшей над семьей страшной опасности со стороны коварной интриганки. Мы же можем догадаться, что мистер Грешем все знал, поскольку леди Арабелла не имела обыкновения переживать трудности в одиночку. Больше того, отсутствие Мэри в доме не могло остаться незамеченным. Правда заключалась в том, что сквайру с глубокой горечью изложили положение вещей и во всех неприятностях обвинили именно его. Он завел в доме такой порядок, что Мэри стала в Грешемсбери едва ли не родной дочерью. Он приучил отвратительного доктора – отвратительного во всем, кроме врачебного искусства, – считать себя равным аристократии графства. Он довел семью до такого финансового состояния, что Фрэнк был вынужден искать для женитьбы богатую наследницу. И наконец, он был повинен в том, что Фрэнк отказывался думать о чем-то другом, кроме женитьбы на безродной нищенке.

Разумеется, сквайр не смог невозмутимо принять череду обвинений. При каждой новой атаке леди Арабелла получала в ответ столько же, сколько давала, в конце концов удаляясь с очередным острым приступом головной боли, которую считала хронической. В итоге ее светлость заявила дочери Августе, что по меньшей мере в течение трех месяцев не в состоянии вести со своим господином длительные беседы. В то же время, хотя сквайра можно считать победителем в схватке, он пострадал не меньше супруги. Мистер Грешем сознавал, что многое сделал ради разорения сына, и тоже не видел иного выхода, кроме выгодной женитьбы. Итак, судьба Фрэнка была окончательно решена и прозвучала даже из отцовских уст: наследнику Грешемсбери предстояло жениться на деньгах.

Отправляясь в Кембридж, Фрэнк чувствовал себя куда менее важным обитателем родного дома, чем пару месяцев назад, в день празднования совершеннолетия. Во время короткого пребывания в деревне он однажды встретил доктора Торна, однако беседа оставила тягостное впечатление: молодой человек побоялся спросить о возлюбленной, а доктор постеснялся заговорить о племяннице. Они случайно увиделись на улице, и, хотя глубоко уважали и ценили друг друга, мимолетную встречу трудно было назвать приятной.

Вот в таком настроении Фрэнк Грешем вернулся в Кембридж, заранее решив, что ничто на свете не заставит его предать Мэри Торн.

– Беатрис, – обратился он к сестре, когда та вошла в комнату, чтобы проследить за сборами в дорогу, – если она когда-нибудь заговорит обо мне…

– О, Фрэнк, дорогой Фрэнк, не думай об этом. Это безумие. Она сама знает, что безумие.

– Неважно. Если когда-нибудь вспомнит меня, передай мои последние слова: никогда ее не забуду. А она вольна поступать, как ей угодно.

Беатрис ничего не пообещала и даже не намекнула, что передаст послание, но можно не сомневаться, что, как только встретилась с Мэри Торн, сразу повторила слова брата.

В Грешемсбери случились и другие неприятности. Ранее было решено, что свадьба Августы состоится в сентябре, но, к сожалению, мистер Моффат был вынужден отложить счастливое событие. Он сам объявил об этом Августе, должным образом присовокупив сожаления, и написал мистеру Грешему, что «дела выборов и другие затруднения сделали чрезвычайно болезненную отсрочку абсолютно необходимой».

Августа приняла неприятное известие намного спокойнее, чем прочие молодые леди в подобных обстоятельствах. Очень сдержанно сообщила новость матушке и даже выразила полную готовность остаться в Грешемсбери до февраля, когда была назначена новая дата свадьбы, но ни леди Арабелла, ни сквайр не разделили ангельского смирения дочери.

– Почти уверен, что этот парень бесчестен, – однажды заметил мистер Грешем в присутствии сына, а Фрэнк задумался, в чем именно можно считать мистера Моффата виновным и какого наказания тот достоин, и задумался не напрасно, особенно после разговора с приятелем Гарри Бейкером во время рождественских каникул.

Необходимо заметить, что несколько недель, проведенных Фрэнком в замке Курси, не укрепили родителей во взглядах на досрочное окончание университета: было решено, что сын останется в Кембридже еще на год. Вернувшись домой на Рождество, молодой человек не встретил праздничного оживления. Мэри уехала в гости вместе с мисс Ориел. Обе молодые леди проводили время у тетушки Пейшенс в пригороде Лондона, и скоро выяснилось, что ни одна из них не появится в Грешемсбери до его возвращения в Кембридж. Мэри не оставила для него сообщения – во всяком случае, ничего не передала через Беатрис, – и в глубине души молодой человек обвинил ее в холодности и вероломстве. Разумеется, обвинил безосновательно, потому что Мэри ни разу даже намеком не поощрила его чувств.

Отсутствие Пейшенс Ориел лишь усугубило скуку. Приехав, Фрэнк обнаружил, что все, что было в деревне привлекательного, удалилось, чтобы освободить пространство для него. Молодым леди, должно быть, было еще грустнее. Честно говоря, отъезд мисс Ориел к тетушке имел вполне определенную цель: приличным образом убрать Мэри Торн из Грешемсбери на все время каникул Фрэнка. Фрэнк почувствовал себя жестоко обиженным. Но что думал мистер Ориел, в одиночестве поедая рождественский пудинг из-за неосмотрительной любви молодого сквайра? Что думал доктор Торн, в одиночестве сидя у покинутого камина, – доктор, который из-за легкомысленной горячности молодого наследника больше не позволял себе разделять радости дружеского застолья в Грешемсбери? Фрэнк сердился и ворчал, заверял Беатрис в несокрушимом постоянстве своей любви, однако время от времени утешался игривой улыбкой какой-нибудь соседней красавицы.

Черный конь был безупречно выезжен; старый серый пони ни в коем случае не отправился в отставку, и еще много хорошего произошло в спортивной и охотничьей сфере. И все же дом оставался унылым, и Фрэнк чувствовал себя причиной всеобщей тоски и скуки. С доктором Торном встречался очень редко. Теперь тот приезжал в Грешемсбери лишь с двумя целями: чтобы осмотреть леди Арабеллу или запереться в кабинете со сквайром. Больше не случалось интересных вечеров в его компании, воодушевленных бесед у него дома, прежних жарких споров о преимуществах различных звериных убежищ и о сравнительных достоинствах борзых и гончих. Дни тянулись однообразно и долго для Фрэнка и, можно сказать, очень печально для нашего друга доктора Торна.

В феврале, уладив с Гарри Бейкером некоторые волновавшие его вопросы, Фрэнк отправился в колледж, пообещав приехать домой двадцатого числа, чтобы присутствовать на свадьбе сестры. Для супружеских радостей было выбрано холодное и неприветливое время, впрочем не совсем противоречившее призрачным чувствам жениха и невесты. Конечно, февраль трудно назвать теплым месяцем, однако в богатых домах это уютная и приятная пора. Щедрый огонь в каминах, зимние радости, полные яств столы и теплые одеяла создают искусственное лето, для некоторых более приятное, чем утомительно долгие душные дни и безжалостное солнце. Некоторые браки специально назначаются на зимнее время. Их очарование заключается все в тех же важных достоинствах: вместо бьющихся в унисон сердец звенят в унисон кошельки. Восторг пылкого объятия уступает место восторгу перед новой богатой мебелью. Новый экипаж становится ценнее нового друга сердца, а блеск, созданный руками искусного обойщика, заменяет горячий румянец, которым молодая любовь украшает своих преданных апологетов.

Мистер Моффат не приехал в Грешемсбери на Рождество. Вечная тяжба из-за результатов выборов, вечные юристы, вечная забота об управлении собственными финансами не позволили насладиться домашними радостями. Не смог он появиться в Грешемсбери и на празднование Нового года, но время от времени присылал любезные записки в сопровождении то серебряной с позолотой шкатулки, то небольшой изящной брошки, и заверял леди Арабеллу, что с огромным удовлетворением ждет наступления двадцатого февраля. Тем временем сквайр обеспокоился и в конце концов отправился в Лондон, а учившийся в Кембридже Фрэнк купил самый массивный хлыст, который сумел найти в городе, и написал Гарри Бейкеру секретное письмо.

Бедный мистер Моффат! Хорошо известно, что лишь храбрец добивается благосклонности прекрасной дамы. Но вы, не обладая выдающейся храбростью, получили ту даму, которая по крайней мере была достаточно прекрасной для вас. Так не стоило ли заглянуть в собственную душу в поисках личной доблести, прежде чем решить отказаться от того приза, которого уже добились? Ведь коварный поступок требовал особой изощренности мысли.

Бедный мистер Моффат! Удивительно, что, сидя в экипаже по пути в Гатерум и раздумывая о том, как освободится от мисс Грешем и женится на мисс Данстейбл, он не бросил взгляда за спину и не обратил внимания на маячившие поблизости широкие плечи Фрэнка. Не менее странно, что потом, лениво потягивая герцогский кларет, он не заметил гордого пыла и огненного гнева, столь ясно написанного на челе молодого человека. А окончательно приняв решение и направившись к цели, не задумался о том железном рукопожатии, которое чересчур крепко стиснуло его ладонь, пусть пока и дружески.

Бедный мистер Моффат! Возможно, увлеченный собственными хитроумными планами, он совсем забыл о родственной связи Фрэнка с помолвленной невестой. Возможно, имел в виду лишь ярость сквайра и враждебность дома Де Курси, решив, что найдет силы противостоять этим угрозам. Если бы отступник мог предположить, какой хлыст купил Фрэнк в Кембридже, и догадаться, какое письмо написал тот Гарри Бейкеру, то скорее всего – нет, можно сказать, наверняка – мисс Грешем стала бы миссис Моффат.

Тем не менее мисс Грешем так и не стала миссис Моффат. Примерно через два дня после отъезда Фрэнка в Кембридж – очевидно, мистер Моффат оказался настолько благоразумным, что дождался этого момента, – в Грешемсбери пришло очень длинное, очень витиеватое, полное подробных и невнятных объяснений письмо. Мистер Моффат выразил уверенность, что как сама мисс Грешем, так и ее безупречные родители окажут ему честь поверить, что он не обладает возможностью… и так далее и тому подобное. Смысл послания заключался в том, что мистер Моффат объявлял о намерении расторгнуть помолвку без объяснения причины.

Августа вновь достойно приняла разочарование: конечно, не без печали, сердечной боли и тайных слез, но все-таки вполне сдержанно. Не забилась в истерике, не упала в обморок, не начала бродить в одиночестве при свете луны, не сочинила ни единого стихотворения и ни разу не задумалась о самоубийстве. Правда, вспомнив украшенный цветами, немыслимо красивый свадебный экипаж, на миг утратила душевное равновесие, но в целом повела себя так, как должна вести благоразумная молодая леди из рода Де Курси.

Однако и леди Арабелла, и сквайр болезненно пережили разрыв. Первая организовала помолвку, а второй согласился на брак и принял на себя серьезные материальные обязательства по его осуществлению. Обещанные мистеру Моффату деньги остались в целости и сохранности. Но увы! Весьма значительная сумма была развеяна по ветру в ходе подготовки к свадьбе. Больше того, почтенному джентльмену трудно смириться с тем, что его дочь бросили, тем более что бросил не кто иной, как сын портного!

Горе леди Арабеллы поистине заслуживало сострадания. Ей казалось, что жестокая судьба насылает на Грешемсбери одно несчастье за другим. А ведь всего несколько недель назад дела складывались как нельзя лучше! Фрэнк уже почти стал мужем обладательницы несметного богатства – так, во всяком случае, считала невестка. Августа должна была вскоре выйти замуж за обладателя богатства пусть и не несметного, но вполне достаточного, чтобы упоминать о нем с гордостью. Куда же делись золотые надежды? Что случилось с обещанным счастьем бедных обманутых детей? Августа брошена, а Фрэнк, того хуже, упорно настаивает на любви к безродной нищенке.

В отношении сына леди Арабелла находила некоторое, пусть и слабое, утешение, возлагая вину на плечи сквайра. Все, о чем она предупреждала, осуществилось с процентами. А вот в браке Августы ее светлость не только выступила главным организатором, но и с материнской гордостью похвасталась успехом.

Фрэнк получил известие от Беатрис. Последнее решение мистера Моффата не стало полной неожиданностью для членов семьи Грешем, хотя леди Арабелла ни о чем не подозревала. Фрэнк, однако, заранее предвидел возможность отказа и обсуждал это с Беатрис, так что сообщение не застало его врасплох. Именно поэтому молодой сквайр купил большой увесистый хлыст и написал секретное письмо Гарри Бейкеру.

На следующий день Фрэнк и Гарри встретились в отеле «Тависток» на Ковент-гарден в просторной комнате для завтрака. Упомянутый хлыст, к рукоятке которого Фрэнк уже успел привыкнуть, лежал на столе между друзьями; время от времени Гарри приподнимал его и одобрительно оценивал тяжесть. Ах, мистер Моффат! Бедный мистер Моффат! Не появляйтесь сегодня в свете! Не заходите в свой клуб на Пэлл-Мэлл, а главное, не посещайте его в привычное время: в три часа дня!

Два молодых генерала с огромной тщательностью разработали план атаки. Пусть никто даже на миг не подумает, что двое решили напасть на одного. Однако мстители предусмотрели, что, выйдя из укрытия навстречу несостоявшемуся шурину и увидев в крепкой руке опасный хлыст, мистер Моффат способен проявить осторожность, поэтому верный Гарри Бейкер вызвался исполнить роль подсадной утки и особо подчеркнул, что готов оказать помощь, обуздав жалость свидетелей и, возможно, предотвратив вмешательство полицейских.

– Будет чертовски плохо, если не удастся хлестнуть негодяя хотя бы раз пять-шесть, – заметил Фрэнк, снова почти судорожно сжимая хлыст.

Ах, мистер Моффат! Пять-шесть ударов таким хлыстом в такой руке! Лично я предпочел бы принять участие во второй атаке кавалерии при Балаклаве, чем стерпеть унизительное мучение!

Без десяти четыре герои направились по улице Пэлл-Мэлл к одному из модных клубов. Молодой Бейкер шествовал с беспечным и в то же время энергичным видом. Мистер Моффат его не знал, а потому Гарри не сомневался, что подозрений не вызовет, но молодой Грешем для маскировки надвинул шляпу на лоб и застегнул охотничью куртку до подбородка. Гарри посоветовал надеть пальто, чтобы надежнее скрыть лицо и фигуру, но Фрэнк отказался, сказав, что тяжелое пальто сковывает руку. Примерив его, он попробовал взмахнуть хлыстом и ощутил, что сила удара значительно меньше, чем в более легком одеянии, поэтому сейчас бесстрашный защитник чести сестры шел по улице, опустив голову и глядя на тротуар, в то время как рукоятка хлыста торчала из кармана, и утешал себя надеждой, что даже мистер Моффат не узнает несостоявшегося родственника с первого взгляда. Бедный мистер Моффат! Если бы у него остался хотя бы один-единственный шанс на избавление!

Подойдя к клубу, друзья ненадолго разделились. Фрэнк остался стоять на тротуаре, в тени высокого каменного ограждения, а Гарри легко, через три ступеньки, взбежал по лестнице и очень вежливо попросил швейцара передать мистеру Моффату визитную карточку с краткой надписью: «Мистер Гарри Бейкер».

Увидев незнакомое имя, мистер Моффат преспокойно вышел в холл, а Гарри любезно улыбнулся и обратился к нему с приветствием.

Далее план предусматривал следующий порядок: Бейкеру предстояло вызвать мистера Моффата из клуба и пригласить на улицу. Было решено, что в том случае, если осужденный откажется покинуть помещение, джентльмены уединятся для беседы в комнате для посторонних посетителей, располагавшейся непосредственно напротив двери в холл. Фрэнк должен был пристально следить за входом. Если, вопреки ожиданиям, мистер Моффат не появлялся на улице немедленно, Фрэнку также следовало подняться по ступеням и поспешить в комнату для посторонних. Затем, встретив изменника там, где распорядится судьба, он должен был поприветствовать его со всей дружеской мощью, в то время как Гарри Бейкеру предстояло разобраться с бдительными клубными швейцарами.

В данном случае удача, которая всегда благоволит смелости и находчивости, проявила особую благосклонность к Фрэнку Грешему. В тот самый момент, когда Гарри Бейкер вложил визитную карточку в руку слуги, в холле появился готовый к выходу мистер Моффат – уже в шляпе. Мистер Бейкер обратился к нему с самой любезной улыбкой и попросил позволения вместе спуститься на улицу, чтобы перекинуться парой слов. Если бы мистер Моффат не собирался покинуть клуб, вряд ли сделал бы это в ответ на предложение Гарри, но сейчас просто очень серьезно посмотрел на незнакомца – он всегда и на всех смотрел очень серьезно – и продолжил спускаться по лестнице.

С бешено бьющимся сердцем Фрэнк увидел свою жертву и с крепко зажатым в руке оружием отступил на пару шагов за ограждение. Ах, мистер Моффат, мистер Моффат! Если существует богиня, способная вас защитить, то пусть появится немедленно и унесет на облака – туда, где вы окажетесь недосягаемым для опасности! – но, к сожалению, такой богини не существует.

Продолжая улыбаться и болтая о пустяках, Гарри отвлекал внимание жертвы от ангела мести, а как только занесенная рука оказалась достаточно близко, поспешно прошел на два шага вперед, к ближайшему фонарному столбу. Он не искал боевой славы – конечно, если бы подоспевшие на помощь полицейские не предоставили повода для проявления доблести.

Однако полицейские не пришли на помощь – точно так же, как и богиня. Где же были вы, блюстители порядка, когда безжалостный хлыст обрушился на уши несчастного бывшего законодателя? Сидели ли в полудреме в Скотленд-Ярде или за углом лепетали милые пустяки горничным? Во всяком случае, вы не патрулировали свои участки и не стояли в удобных наблюдательных пунктах, следя за порядком на улице. Но, даже оказавшись на месте в нужную минуту, что бы вы смогли сделать? Даже если бы появился сам сэр Ричард, Фрэнк Грешем все равно обрушил бы свои пять ударов на несчастную жертву.

Как только Гарри Бейкер стремительно устранился, мистер Моффат увидел ожидавшую расправу. Волосы его, несомненно, встали дыбом, а голос отказался подчиниться, чтобы громким криком можно было позвать на помощь завсегдатаев клуба. Щеки покрылись пепельной бледностью, а ослабевшие ноги не смогли унести с места казни. Раз и еще раз тяжелый хлыст с силой огрел беднягу по спине. Если бы страдальцу хватило сообразительности остановиться и в неподвижности принять положенные удары, экзекуция прошла бы легче, но в подобных обстоятельствах мало кто проявляет благоразумие. После двух ударов мистер Моффат бросился к лестнице в надежде укрыться в клубе, но отнюдь не дремавший возле столба Гарри Бейкер тут же его остановил и посоветовал:

– Соблаговолите вернуться на улицу – сюда нельзя.

И ловким движением он столкнул жертву со второй ступеньки.

Конечно, Фрэнку осталось одно: продолжить наносить удары куда попало. Когда джентльмен энергично танцует, трудно бить исключительно по спине, поэтому теперь хлыст опускался то на ноги, то на голову, а Фрэнк, прежде чем его успокоили, к сожалению, успел нанести больше запланированных пяти-шести ударов.

Исходя из понятия Фрэнка о справедливости, вмешательство, однако, наступило слишком рано. Даже если в Лондоне не найдется полицейских, готовых принять участие в скандале, всегда появятся охочие до разборок прохожие: своего рода самодеятельные помощники, как правило сочувствующие неправой стороне и в девяти случаях из десяти энергично встающие на защиту воров и карманников. Так что когда прохожие заметили, с какой могучей силой карающее оружие обрушивалось на бедного беззащитного джентльмена, вмешательство не заставило себя ждать, даже вопреки громким протестам Гарри Бейкера и героическим попыткам противостоять посторонним усилиям:

– Не вмешивайтесь, господа! Прошу вас, идите своей дорогой. Это семейное дело, и ни один из участников события не будет рад вашему присутствию.

И все-таки, несмотря на его заверения, прохожие проявили агрессию. После девяти-десяти ударов Фрэнк оказался в плену множества рук, с повисшим на его шее и плечах очень упитанным джентльменом. В то же время мистер Моффат в полуобморочном состоянии сидел на широких коленях приказчика из рыбного магазина и принимал утешение со стороны двух милосердных тетушек.

Фрэнк изрядно запыхался. С губ срывались только односложные ругательства да невнятные осуждения в адрес врага. И все же он старался вырваться, чтобы продолжить акт возмездия. Всем нам известно, насколько опасен вкус крови, насколько цепко жестокость способна овладеть самой нежной душой. Фрэнк почувствовал, что еще недостаточно пустил в ход оружие; едва ли не в отчаянии подумал, что не совершил в полной мере той кары, которую следовало совершить мужчине и брату. Память зафиксировала лишь пару достигших цели легких ударов, поэтому он собрался с силами, стараясь сбросить с шеи дьявольское бремя и вернуться в бой.

– Гарри, Гарри, не позволяй ему уйти, не позволяй, – с трудом пробормотал Фрэнк.

– Хотите его убить, сэр? Убить этого человека? – осведомился висевший на плече толстый джентльмен, чьи губы оказались возле уха мстителя.

– Мне наплевать, – ответил Фрэнк, упорно, но безуспешно пытаясь вырваться на свободу. – Отпустите! Наплевать! Гарри, не позволяй ему уйти, держи крепче!

– Он и так уже получил то, что заслужил, – ответил Гарри. – Пожалуй, пока достаточно.

К этому времени вокруг собралась целая толпа. На ступени клуба вышли завсегдатаи, среди которых оказалось немало знакомых мистера Моффата. Подошли и полицейские, так что сам собой возник вопрос, что делать с виновниками беспорядка. Фрэнк и Гарри поняли, что оказались под мягким арестом, а мистера Моффата без чувств отнесли в клуб.

По невинности Фрэнк собирался отпраздновать небольшое торжество легким обедом и бутылкой кларета в компании друга, а затем вернуться в Кембридж почтовым поездом, но благие намерения были жестоко нарушены. Теперь предстояло получить письменное поручительство, чтобы в случае необходимости в течение двух-трех ближайших дней явиться в отделение полиции на Мальборо-стрит, а также следовало постоянно находиться под полицейским присмотром – во всяком случае, до тех пор, пока мистер Моффат не окажется в безопасности.

– В безопасности! – испуганно воскликнул Фрэнк, обращаясь к другу. – Но ведь я едва до него дотронулся.

Как бы там ни было, а обед в присутствии бутылки кларета все-таки состоялся.

Наутро после события Фрэнк снова сидел в общей комнате отеля «Тависток» напротив Гарри. На сей раз хлыст не лежал между ними у всех на виду, а был аккуратно упакован вместе с другими вещами мистера Грешема.

Друзья пребывали в довольно унылом настроении, когда дверь зала распахнулась и послышались приближавшиеся тяжелые торопливые шаги. Это был сквайр, чей приезд ожидался с напряжением и опаской.

– Фрэнк, – заговорил он, едва подойдя и протянув одну руку сыну, а вторую – его товарищу. – Фрэнк, что, ради бога, это значит?

– Ваш сын всего лишь устроил негодяю небольшую взбучку, – ответил Гарри.

Фрэнк чувствовал, что ладонь сжата с нешуточной силой. Кроме того, он не мог не думать, что отец, чье лицо со вскинутыми бровями выражало изумление и, возможно, сожаление, смотрел на него по-доброму.

– Ради всего святого, мой дорогой мальчик! Что ты с ним сделал?

– Ничего особенного, сэр, – ответил Фрэнк, не пытаясь освободить руку.

– Меньше, чем пройдоха заслуживал, – пожав плечами, поддержал его Гарри. – Было бы совсем неплохо добавить.

– Но, мои милые, надеюсь, что никакой опасности нет. Очень надеюсь…

– Опасность! – воскликнул Фрэнк, все еще не в силах поверить, что исправно разобрался с мистером Моффатом.

– Ах, Фрэнк, Фрэнк! Разве можно вести себя так опрометчиво? Да где? Посреди Пэлл-Мэлл! Так-так-так! Все женщины в Грешемсбери решат, что ты его убил.

– Почти жалею, что не убил, – проворчал Фрэнк.

– Ах, Фрэнк, Фрэнк! Расскажи все по порядку…

Отец сел за стол и с удовлетворением выслушал – преимущественно из уст Гарри – историю доблестного поступка сына, потом был еще один легкий обед с бутылкой славного кларета.

Мистер Моффат на некоторое время удалился в деревню, а затем уехал за границу, наверняка узнав, что ходатайство о пересмотре результатов выборов в Барчестере не принесло желанного места в парламенте. На этом помолвка с мисс Грешем закончилась.

Глава 22

Сэр Роджер смещен

После столь важного события в Грешемсбери и среди его обитателей не случилось ни единого достойного упоминания происшествия. Правда, в Кембридже заметили продолжительное отсутствие студента Фрэнка Грешема, а слухи о его подвиге – возможно, преувеличенные – вскоре достигли ушей университетского начальства. Слава богу, дело мало-помалу удалось замять, и обучение продолжилось.

Фрэнк вернулся к занятиям. Они с отцом договорились, что молодой человек не приедет домой вплоть до летних каникул. Странно, но по данному вопросу мнения сквайра и леди Арабеллы полностью совпали. Оба хотели держать сына подальше от мисс Торн, и оба считали, что в возрасте Фрэнка, при его активном характере ни одна страсть не выдержит шестимесячной разлуки.

– А летом нам представится прекрасная возможность поехать за границу, – заключила леди Арабелла. – Бедной Августе нужно сменить обстановку, чтобы воспрянуть духом.

С последним предложением сквайр не согласился, однако возражать не стал. Таким образом, было решено, что Фрэнк не вернется домой до середины лета.

Следует напомнить, что сэр Роджер Скатчерд был избран членом парламента от Барчестера, но также не стоит забывать, что ему угрожал пересмотр результатов выборов. Если бы ходатайство зависело исключительно от мистера Моффата, то, вне всякого сомнения, место сэра Роджера в нижней палате было бы спасено хлыстом Фрэнка Грешема. Но все оказалось сложнее: дело в том, что мистер Моффат действовал в интересах семейства Де Курси, а этот благородный клан не собирался отступать только из-за того, что их кандидат получил несколько славных ударов. Нет, ходатайство развивалось своим чередом, и мистер Нартвинд заявил, что еще ни один проходивший через его руки иск не имел столь высокого шанса на успех.

– Это даже не шанс, а уверенность, – добавил мистер Нартвинд, зная кое-что существенное в отношении честного хозяина трактира «Бурый медведь» и оплаты его небольшого счета. Таким образом, ходатайство было представлено и подтверждено; были подписаны связанные с поручительством обязательства и соблюдены все необходимые формальности. Сэр Роджер обнаружил, что над его местом в палате общин нависла угроза. А ведь возвращение в парламент стало для него настоящим триумфом, и, к сожалению, герой отпраздновал это так, как привык праздновать самые важные события своей жизни: еще не оправившись от последствий тяжелой болезни, пустился в новый запой, и, что весьма странно, без особого вреда для своего здоровья.

В феврале под дружные поздравления представителей своего класса сэр Роджер занял положенное место в палате общин, а в начале апреля дело достигло стадии судебного рассмотрения. В вину ему был поставлен каждый известный юридическому миру выборный грех. Баронета Скатчерда обвинили во лжи, мошенничестве и коррупции всевозможных видов. В обвинительном акте указывалось, что кандидат покупал голоса, получал голоса посредством угощения избирателей, использовал угрозы, спаивал земляков крепкими напитками, заставлял людей голосовать дважды, считал в свою пользу личности умерших граждан, крал, подделывал голоса и прибегал к иным запрещенным приемам. В результате сложилось впечатление, что на свете не существовало такого способа обмана, в котором сэр Роджер не был виноват лично или через своих агентов. Собственные преступления повергли победителя в ужас, но он немного успокоился, когда мистер Клозерстил объяснил, что смысл многословного представления заключался в том, что адвокат мистер Роумер оплатил давний счет владельца трактира «Бурый медведь» мистера Реддипалма.

– Боюсь, сэр Роджер, что Роумер проговорился. Да, всерьез этого опасаюсь. Молодые люди не умеют держать язык за зубами. Переполненные энергией, пашут как кони. Но какой толк в энергии без умения молчать, сэр Роджер?

– Но, мистер Клозерстил, ведь я ровным счетом ничего не знал о неправомерном поступке.

– Посредничество может быть доказано, сэр Роджер, – покачав головой, возразил мистер Клозерстил, и на этом разговор закончился.

В дни снежно-белой чистоты любые политические правонарушения предстают в глазах британских политиков отвратительными, но ни одно правонарушение не считается столь предосудительным, как коррупция на выборах. Грех подкупа достоин проклятия, в палате общин невозможно получить за него прощение. Едва раскрытый, он обрекает преступника на политическую смерть без надежды на прощение. Продажность считается изменой более высокому трону, чем тот, на котором восседает сама королева. Это ересь, заслуживающая сожжения. Это осквернение всей палаты, очиститься от которого можно только огромной жертвой. Проклятие и изгнание! Долой грех! Вырвать его из груди, даже если при этом прольется половина нашей крови! Долой навсегда!

Такова риторика патриотически настроенных членов парламента в отношении коррупции. Если почтенные джентльмены говорят искренне, то, несомненно, правы. Плохо, когда богатый человек покупает голоса, но плохо и то, что бедный человек продает свой голос. В любом случае давайте с глубоким отвращением осудим и отвергнем порочную систему!

Да, если удастся, то, разумеется, с глубоким отвращением, но никак не с притворным, искусственным. Законы против подкупа во время выборов сейчас так суровы, что несчастный кандидат может оказаться виновным, даже если руководствовался наилучшими намерениями, но ничуть не меньше в данном отношении делает джентльмен, стремящийся служить своей стране в парламенте, если считает необходимым в качестве предварительной меры открыть крупный счет в банке. Кандидат не должен платить ни за угощение, ни за напитки, ни за оркестры, ни за ленточки для девушек, ни за пиво для мужчин. Хвала в его честь оборачивается угрозой: придется доказать в суде, что таким способом спонтанно проявлялся британский дух, а не действовал купленный им британский эль. Он не имеет права пригласить кого-нибудь на обед в отеле. В наши дни коррупция скрывается в самых невероятных формах и может быть выявлена даже в предложении стакана шерри, но в то же самое время бедный человек обнаруживает, что не в состоянии преодолеть трудности и соблазны выборов.

Мы готовы мстить за мелочи, но в то же время спокойно проходим мимо крупных несуразиц. Зачем прибегать к услугам таких опытных агентов-бизнесменов, как мистер Нартвинд и мистер Клозерстил, если кандидат намерен преодолеть путь открыто, честно и легко? Увы! Деньги все равно необходимы, приготовлены и даже затрачены. Разумеется, бедный кандидат ничего об этом не узнает до тех пор, пока, как только минует опасность апелляции, его поверенный не положит перед ним счет к оплате. До этой минуты он даже не подозревал о банкетах, увеселительных поездках, тайных действиях и щедрых попойках за его счет. Бедный кандидат! Бедный член парламента! Кто еще пребывал в таком же искреннем неведении? Да, ему приходилось и раньше оплачивать подобные счета, но ведь он убедительно просил опытного помощника проявлять особую осторожность и действовать исключительно в рамках закона! Он снова оплачивает счет, а перед следующими выборами опять нанимает все того же неизменного и надежного мистера Нартвинда или мистера Клозерстила.

Время от времени, изредка, простым смертным предоставляется возможность проникнуть в святая святых, одним глазком заглянуть в те таинственные обители, откуда изгнана любая возможная коррупция. Каким же восхитительным тогда оказывается зрелище низвергнутого из рая, подобно падшему ангелу, бывшего члена парламента, который раскрывает секреты и в отчаянии рассказывает, в какую огромную сумму ему обошлось кресло от того или иного графства!

Однако мистер Нартвинд – надежный агент: его можно нанять с малой долей риска. Все суровые законы против коррупции лишь повышают ценность таких надежных агентов, как мистер Нартвинд. Для него суровые законы против коррупции являются надежной гарантией хорошо оплачиваемой работы. Если бы эти законы природы легко поддавались уклонению, то какой-нибудь посредственный адвокат мог бы с легкостью взяться за дела кандидата и добиться для него теплого места в парламенте.

Сэру Роджеру было бы полезно полагаться исключительно на услуги мистера Клозерстила, а мистеру Роумеру не стоило бы ловить рыбу в столь мутной воде. По должном прошествии времени началось рассмотрение ходатайства противоположной стороны. Трудно было найти более счастливого человека, чем мистер Реддипалм, сидевший в лондонской гостинице и с удовольствием выпускавший из длинной трубки клубы густого дыма. Мистер Реддипалм оказался самым главным фигурантом возникшего противостояния. Все зависело от него, и он с честью исполнял свой долг.

Наконец суд объявил результаты рассмотрения ходатайства. Результаты заключались в следующем: выборы в парламент сэра Роджера Скатчерда объявлялись юридически несостоятельными, как и выборы в целом. Сэр Роджер Скатчерд обвинялся в том, что при содействии своего агента подкупом получил два голоса, оплатив счет, прежде не принятый к оплате. Сам сэр Роджер ничего не знал о нарушении закона, что вполне естественно, однако агент сэра Роджера – мистер Роумер – умышленно совершил описанную выше сделку. Бедный сэр Роджер! Бедный мистер Роумер!

Да, мистеру Роумеру действительно крупно не повезло. Судьба джентльмена крайне плачевна, ведь он нанес страшный удар по чистоте того безупречного времени, в которое мы живем. Вскоре после описанных событий в Гонконге потребовался молодой, полный неугасимой энергии и жажды действия юрист, чтобы провести гражданский судебный процесс. Мистер Роумер был отправлен туда в качестве самой подходящей кандидатуры с обещанием щедрой награды. Он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Но даже среди безупречных юристов находится место для зависти и клеветы. Не успел мистер Роумер восхититься чудесами нового мира, скользя меж островов южного океана, как пришло распоряжение о его возвращении. В огромном зале парламента нашлись заседатели, грудь которых переполнялась невыносимой тяжестью оттого, что среди антиподов Англию представлял человек, покусившийся на чистоту выборов. Они никак не могли вздохнуть спокойно до тех пор, пока огромный позор не будет смыт и искуплен. Разгневанные парламентарии столь высоко ценили свое положение, что считали малейшее пятно подобного рода бросающим тень на собственную репутацию и не находили сил преломить хлеб, пока мистер Роумер не будет отозван из Гонконга.

Мистер Роумер был отозван и, разумеется, погублен, а борцы за справедливость наконец вздохнули свободно.

Любому достойному джентльмену, чье чело заливает патриотический румянец от одной лишь мысли о бесчестье, чинимом родной стране присутствием мистера Роумера в Гонконге – любому подобному джентльмену, если таковые имеются, да будут оказаны всевозможные почести, – даже несмотря на то, что интенсивность его чистоты рождает изумление в наших не столь тонко организованных душах. Но если патриотический румянец не заливал чела достойного джентльмена, если мистер Роумер был отозван совсем из иных соображений, что же тогда вместо почестей мы воздадим тем интриганам, которые инициировали унизительное возвращение?

Как бы там ни было, а сэр Роджер Скатчерд потерял место в парламенте и после трех месяцев законодательных радостей страшным ударом был низвергнут в пучину частной жизни.

Удар оказался очень тяжелым. Мужчины редко говорят правду о своих переживаниях, даже ближайшим друзьям: стыдятся чувств, точнее, проявления их глубины и остроты. В наши дни принято представлять все происходящие события как не слишком важные, а желания – как не очень серьезные. Проявление собственных устремлений считается наивным и отдает дурным вкусом, поэтому сейчас наделенные огромными амбициями мужчины хотя и стремятся безудержно к богатству, но, как правило, с приятной улыбкой, словно всего лишь развлекаются.

Возможно, именно так вел себя сэр Роджер в дни выборов, собирая голоса. По крайней мере, о заседании в парламенте он отзывался как о сомнительном благе. «Конечно, если бы его попросили, он бы защитил интересы графства, хотя законодательная деятельность может помешать бизнесу. Да и что он знает о парламенте? Ровным счетом ничего. Это была и есть одна из самых безумных затей, и все же, если к нему обратятся, он не станет прятаться и отмалчиваться, всегда с готовностью ответит на вызовы. И сейчас, видит бог, точно так же готов к действию, как прежде». Вот в таких выражениях сэр Роджер Скатчерд рассуждал о грядущих парламентских почестях, причем, как правило, окружающие верили словам кандидата.

Он вернулся в палату общин, и успех был встречен как великое достижение того дела и класса, которому верой и правдой служил железнодорожный подрядчик. Но окружающие не подозревали, что душа сэра Роджера преисполнилась гордостью и счастьем, что грудь едва вмещала торжество при мысли, что бедный каменщик из Барчестера представляет родной город в законодательном собрании. А когда правомерность победы оказалась под угрозой, он по-прежнему смеялся и шутил. Неприятели и завистники могут говорить что угодно, заключил сэр Роджер. Он может заседать или не заседать в парламенте (пожалуй, второе даже удобнее). Сам же точно знает, что никого не подкупал. Но если важные персоны решили иначе, ему все равно. Он, как всегда, готов к любому исходу.

Но когда началась травля, сэр Роджер воспринял нападки очень тяжело еще и потому, что во всем мире не существовало человека, которому он мог бы открыть душу и искренне поведать все, что думал и чувствовал. Пожалуй, он был бы готов открыться доктору Торну, если бы общался с ним достаточно часто, однако доктор приезжал в Боксал-Хилл только по случаю болезни или когда сквайру требовались деньги. В парламентском сообществе сэр Роджер имел множество приятелей, которые с восторгом говорили о нем и восхваляли на собраниях, крепко жали ему руку на сценах и пили за его здоровье на торжественных обедах, но не было ни единого друга, готового посидеть рядом у камина, выслушать, покачать головой, повздыхать над переживаниями и что-нибудь посоветовать. Для сэра Роджера не существовало сочувствия, нежной любви, иного убежища, кроме собственной души, где можно было бы укрыться от шума и грома внешнего мира.

Удар оказался невероятно мощным. Обрушился он не совсем внезапно, и все же, когда обрушился, оказался почти нестерпимым. Сэр Роджер успел глубоко проникнуться честью восхождения в высшую сферу и сидения плечом к плечу в законодательном равенстве с сыновьями герцогов и кудрявыми любимцами страны. Деньги не принесли ему ничего, кроме ощущения грубой власти: обладая тремя сотнями тысяч фунтов, железнодорожный магнат чувствовал себя ничуть не ближе к честолюбивой цели, чем в то время, когда за три шиллинга шесть пенсов в день обтесывал камни, но когда его представляли за почетным столом, когда в палате общин доводилось пожимать руку старому премьер-министру, когда в разгар дебатов на достойного представителя Барчестера ссылались как на величайший авторитет в вопросах строительства, сэр Роджер Скатчерд чувствовал, что чего-то добился в этой жизни.

И вот полную чашу отняли от губ в тот самый момент, когда он собрался испить ее до дна. Услышав, что решение суда направлено против него, сэр Роджер принял несчастье, как подобает настоящему мужчине: громко рассмеялся и заявил, что наконец-то избавился от неприбыльной должности, пошутил насчет мистера Моффата и перенесенных беднягой побоев и в целом произвел на окружающих впечатление человека столь сильного в собственных решениях, столь уверенного в своей работе, что никакие мелкие неурядицы подобного толка не способны его расстроить. Людей восхитил легкий смех, когда, засунув руки в карманы брюк и звеня монетами в полкроны, сэр Роджер провозгласил, что мистер Роумер и мистер Реддипалм – лучшие друзья из всех, что встречались на его жизненном пути.

Однако из зала суда вышел человек с разбитым сердцем. Надежда не могла удержать его на поверхности, как удерживала других в подобных неприятных ситуациях. Сэр Роджер Скатчерд не имел права позволить себе заглянуть в будущее на пять-шесть лет вперед и увидеть новые парламентские радости. Пять-шесть лет! Его жизнь могла закончиться значительно раньше – он точно это знал, – потому что не умел существовать без постоянных чрезмерных возлияний, хотя понимал, что убивает себя. Смерти он не боялся, однако после промелькнувшей в тяжких трудах жизни хотел бы провести отведенное судьбой время в блаженстве того мира, в который на мгновение попал.

С громким смехом и веселыми шутками сэр Роджер расстался с парламентскими приятелями, сел в поезд и приехал в Боксал-Хилл. Да, он смеялся громко, но в последний раз. Больше не смеялся никогда. Вообще не имел привычки смеяться в Боксал-Хилле. Там у него оставались жена, мистер Уинтербонс и бутылка бренди под подушкой, так что громко и весело смеяться не имело смысла.

Сэр Роджер вернулся домой в добром здравии, однако и леди Скатчерд, и мистер Уинтербонс нашли его более суровым, чем обычно. Он изобразил необыкновенное рабочее рвение и даже заговорил о поездке за границу, чтобы лично проследить за исполнением зарубежных контрактов. Но даже Уинтербонс заметил, что патрон функционирует не так эффективно, как прежде, и в конце концов поделился дурными предчувствиями с леди Скатчерд.

– Он постоянно в разладе с собой, миледи, постоянно, – доложил мистер Уинтербонс.

– Правда? – отозвалась леди Скатчерд, прекрасно понимая, о чем речь.

– Постоянно, миледи. Я никогда еще такого не видел. Вот, например, я в состоянии протянуть без глотка целых полчаса, а он сейчас и десяти минут не выдерживает.

Леди Скатчерд загрустила. Но что могла сделать бедная женщина? Когда она о чем-то заговаривала с мужем, тот лишь яростно рычал, а после страшного удара со стороны правосудия она не осмеливалась даже упомянуть о пагубной склонности. Никогда еще сэр Роджер не проявлял подобной злости в обращении, подобной грубости в привычках, подобного отсутствия человечности, подобной готовности лететь головой вниз в бездонную пропасть.

Она подумала было пригласить доктора Торна, но так и не смогла решить, в какой ипостаси его позвать – как врача или как друга. Ни в одном из качеств он не встретил бы доброго приема: сэр Роджер не имел склонности любезничать ни с доктором, ни с другом, если не желал его присутствия. Леди Скатчерд с горечью понимала, что муж, который, несмотря на все недостатки, оставался лучшим на свете мужчиной, которого она любила всей душой, целенаправленно себя убивал, и все-таки не могла ничего исправить. Сэр Роджер подчинялся только собственной воле, а потому если хотел себя убить, то должен был убить.

И он убил себя, пусть не одним решительным ударом. Не принял огромную дозу своего яда и не упал замертво на пол, хотя так было бы лучше как для него самого, так и для всех вокруг. Нет, доктора успели собраться вокруг его постели, чтобы посовещаться; леди Скатчерд получила возможность вдоволь поухаживать за мужем; больной успел сказать последние слова и с приличествующей смерти серьезностью попрощаться с нижним миром. Поскольку последние слова окажут длительное воздействие на оставшихся в живых персонажей нашей истории, читателю придется недолго постоять возле кровати сэра Роджера и помочь нам пожелать ему счастливого пути в неизвестность.

Глава 23

Взгляд в прошлое

На первых страницах романа было заявлено, что главным героем станет доктор Торн, однако может показаться, что в последнее время о нем забыли. С того вечера, когда доктор ушел спать, так и не поделившись с Мэри печальными новостями, мы его не видели и ничего о нем не слышали.

Тогда стояла середина лета, а сейчас наступила весна. Прошедшие месяцы не были для доктора Торна приятными. Тем вечером, о котором мы рассказали, он крепко обнял племянницу, но так и не смог заставить себя сообщить то, что ей следовало знать: трусливо отложил ответственный разговор до утра, тем самым лишив себя сна.

Больше тянуть было нельзя. Леди Арабелла недвусмысленно дала понять, что больше племянницу в Грешемсбери не ждут, и Мэри следовало это знать. Неприятный разговор доктор Торн завел перед завтраком, во время прогулки по саду.

Его поразила сдержанность – скорее даже холодность, – с которой девушка приняла унизительное известие. Правда, она заметно побледнела, а лежавшая на рукаве дядюшки ладонь задрожала, но Мэри никак не выразила недовольства и даже не попыталась опровергнуть заключенное в запрете обвинение. Доктор знал или думал, что знает (нет, все-таки знал наверняка), что Мэри не в чем себя упрекнуть, что она ни в малейшей степени не поощрила ухаживаний со стороны молодого наследника. И все же дядюшка ожидал заявления о невиновности, но его так и не последовало.

– Леди Арабелла совершенно права, – заключила девушка. – Если она чего-то опасается, то должна проявить особую осторожность.

– Ее светлость – дама эгоистичная и самоуверенная, – возразил доктор, – совершенно равнодушная к чьим-либо чувствам. Ей безразлично, что она кого-то ранит, преследуя собственные цели.

– Она никого не ранила: я прекрасно проживу и без Грешемсбери.

– Но мне невыносимо думать, что кто-то осмелился бросить тень на репутацию моей дорогой девочки.

– Да бог с тобой! Поверь: никакой тени. Просто Фрэнк повел себя глупо. Я не говорила об этом, чтобы не беспокоить тебя по мелочам. Но если леди Арабелла сочла необходимым вмешаться, не могу ее осуждать. Он сказал то, чего не должен был говорить, поступил глупо, но я не смогла этого предотвратить.

– Тогда пусть удалит из дома его, а не тебя, запретит ему приезжать.

– Дядя, он же ее сын. Как она его прогонит? Вот ты, например, смог бы меня прогнать?

Доктор молча обнял племянницу за талию и привлек к себе. В том, что девочку обидели несправедливо, он не сомневался, и все же сейчас, когда она неожиданно приняла сторону леди Арабеллы, не знал, как доходчиво объяснить ситуацию.

– К тому же, дядюшка, Грешемсбери в некоторой степени принадлежит Фрэнку. Так как же можно прогнать наследника из отцовского дома? Нет, с моими посещениями покончено. Пусть увидят, что я не собираюсь путаться у них под ногами.

Завершив разговор столь решительно, Мэри спокойно, ровной походкой вошла в дом и занялась приготовлением чая.

Но что же она чувствовала, столь нравоучительно заявив, что Фрэнк повел себя глупо? Они с Мэри ровесники, но она, в отличие от него, подобно всем женщинам, умела скрывать переживания, хотя сердце ее было так же горячо, кровь так же полна жизни, а стремление к общению с любимым человеком так же сильно, как у него. Фрэнк поступил глупо, открыв свою страсть, но подобного обвинения нельзя предъявить мисс Торн. Впрочем, была ли она избавлена от другой неосмотрительности? Могла ли невозмутимо идти рядом, пока он лепетал любовные банальности? Да, слова эти кажутся избитыми, когда мы читаем их в романах или пишем сами, но ни в коем случае не звучат бессмысленно для молодой девушки во время прогулки благоуханным июньским вечером.

Не пусты они и тогда, когда произнесены в первый, во второй и даже в третий раз. Жаль, что столь божественное удовольствие со временем вызывает пресыщение.

Если допустить, что неосмотрительное признание Фрэнка было выслушано с определенной долей радости, то Мэри ни в малейшей степени не призналась себе в этом. Но почему же должно было случиться иначе? Почему ей следовало остерегаться чувства? Разве Фрэнк не обладал всем, что любят девушки? Всем, что Бог создал благородного, прекрасного, по собственному образу и подобию, чтобы очаровать подобных богиням женщин? Чтобы женщины любили его искренне, глубоко, всем телом, всем сердцем, всей душой и жизненной силой? Разве способность так любить не должна считаться достоинством? И все же мы склонны осуждать это свойство. Осуждать неразумно и противоестественно, поскольку надеемся сбыть дочерей с рук, выдав замуж. Когда наступает время важного шага, любовь считается пристойной, но вплоть до этого момента во всем, что касается необходимых предварительных отношений, молодой леди следует сохранять ледяное сердце, как русалке зимой.

Ты свистни – тебя не заставлю я ждать,

Ты свистни – тебя не заставлю я ждать.

Пусть будут браниться отец мой и мать,

Ты свистни – тебя не заставлю я ждать![1]

Вот какую любовь должна испытывать девушка, прежде чем гордо вложить свою руку в руку жениха и объявить о согласии стать единой плотью.

Мэри Торн не испытывала такой любви. Она тоже обладала неким внутренним ощущением той страшной участи, от которой следовало предостеречь Фрэнка Грешема. Тоже – хотя ни разу не слышала подобных разговоров – почти инстинктивно знала, что судьба приказывает ему жениться на богатой наследнице. Постоянно думая об этом, Мэри с легкостью убедила себя, что не имеет права на чувства к молодому сквайру, несмотря на очевидную сердечную склонность. Решив неуклонно следовать этой установке, она время от времени льстила себе, что все делает правильно.

Осень и зима выдались трудными не только для доктора Торна, но и для его племянницы. Хоть Мэри гордо заявила, что с легкостью проживет без Грешемсбери, в реальности оказалось, что сделать это непросто. Всю жизнь она регулярно посещала поместье, и оно стало таким же привычным ей, как родной дом. От давних привычек нелегко отказаться. Если бы можно было уехать, стало бы проще, но Мэри по-прежнему ежедневно проходила мимо ворот, разговаривала со слугами, знавшими ее так же хорошо, как своих молодых леди, – иными словами, сохраняла постоянный контакт с Грешемсбери. Проблема заключалась не только в том, что мисс Торн перестала заходить в поместье, но и в том, что все вокруг знали об этом. Да, Мэри действительно могла прожить без Грешемсбери, но жизнь эта стала беднее и скучнее. Она чувствовала – нет, почти слышала, – как в деревне каждый мужчина, каждая женщина, каждый мальчик и каждая девочка рассказывали всем вокруг, что мисс Торн больше не ходит в большой дом из-за леди Арабеллы и молодого сквайра.

Беатрис, разумеется, навестила отверженную, но что могла сказать ей Мэри? Правду и только правду! Увы, не всегда легко сказать правду даже самой близкой подруге.

– Но ведь ты придешь к нам теперь, когда Фрэнк уехал? – спросила Беатрис.

– Нет, ни за что. Визит не доставит удовольствия ни леди Арабелле, ни мне самой. Поверь, Триши: с посещением милого старого Грешемсбери покончено навсегда. Впрочем, не исключено, что лет через двадцать буду прогуливаться по лужайке с твоим братом и вспоминать детские забавы – если, конечно, будущая миссис Грешем меня пригласит.

– Но как же Фрэнк мог поступить настолько неправильно, настолько жестоко, настолько несправедливо? – с горечью воскликнула Беатрис.

Мисс Торн не пожелала обсуждать ситуацию в таком свете: ее понимание вины Фрэнка в корне отличалось от этого. В ее глазах жестокость находила естественное оправдание в многочисленных обстоятельствах, которых Беатрис в полной мере не понимала. Мэри испытывала готовность поддерживать леди Арабеллу и других обитателей дома в том, чтобы обуздать страсть Фрэнка, потому что она не хотела быть причастной к гибели молодого наследника, и все же не могла признать его неправоты и даже жестокости по отношению к ней.

Потом пришел сам сквайр, и это испытание оказалось еще тяжелее визита Беатрис. Мэри было очень трудно с ним беседовать: единственное, чего хотелось, – чтобы мистер Грешем как можно скорее ушел. И все же, если бы отец Фрэнка не появился, если бы полностью проигнорировал ситуацию, она бы обиделась. Мэри всегда оставалась его любимицей, всегда встречала только самое доброе отношение.

– Мне очень жаль, что так получилось, Мэри. Очень жаль, – начал мистер Грешем, вставая и крепко сжимая обе ее ладони.

– Уже ничего не исправить, сэр, – с улыбкой ответила девушка.

– Не знаю, – пожал плечами сквайр. – Не знаю. Что-то надо придумать. Совершенно уверен, что ты ни в чем не виновата.

– Нет, – очень спокойно произнесла Мэри, как будто положение сложилось объективно, само собой. – Разумеется, нет. Иногда случаются неприятности, в которых некого винить.

– Не понимаю, как такое случилось, – продолжил сокрушаться сквайр. – Но если Фрэнк…

– О! Давайте не будем его обсуждать, – рассмеялась Мэри.

– Ты наверняка понимаешь, насколько мне дорог сын, но если…

– Мистер Грешем, ни за какие блага мира я не стану камнем преткновения в ваших отношениях с сыном.

– Мне нестерпима мысль о твоем отлучении от дома, Мэри.

– Не стоит переживать: со временем все встанет на свои места.

– Но ведь тебе здесь будет очень одиноко.

– Я это как-нибудь переживу. Здесь все в моей власти – вот что важно.

Сквайр не в полной мере понял смысл ею сказанного, но кое-что все-таки уловил. Леди Арабелла была вольна изгнать ее из дома; сквайр имел право запретить сыну думать о неподобающем браке; ничто не мешало Грешемам любыми доступными способами охранять сокровища Грешемсбери на собственной территории, но пусть не суются на ее территорию! Подчинившись первой же суровой рекомендации хозяев поместья, Мэри поддалась публичному проявлению неодобрения, потому что своим ясным умом сразу поняла, что родители Фрэнка сделали то, что ее совесть должна одобрить. Она безропотно согласилась стать в общем мнении той нежеланной персоной, которую бесцеремонно выдворили из Грешемсбери из-за молодого сквайра. Исправить положение Мэри не могла, как не могла позволить судьям совершить следующий враждебный шаг. За воротами поместья она на равных условиях встречалась и с Фрэнком Грешемом, и с леди Арабеллой, так пусть же каждый ведет собственную войну.

Сквайр ласково поцеловал Мэри в лоб и удалился, почему-то чувствуя себя прощенным, удостоенным сочувствия и понимания, хотя направлялся к молодой соседке с намерением простить, посочувствовать и пожалеть. Нельзя сказать, что мистер Грешем ушел в душевной гармонии, однако честно признался самому себе, что Мэри Торн – прекрасная девушка. Если бы не острая необходимость женитьбы Фрэнка на деньгах, если бы не сомнительное положение Мэри в глазах света, то какой прекрасной женой стала бы она для сына!

Только с одним человеком мисс Торн рассуждала свободно – с Пейшенс Ориел, но даже с ней свобода касалась скорее рассудка, чем сердца. Мэри ни единым словом не упомянула о собственных чувствах к Фрэнку, но многое сказала о своем положении в деревне и о необходимости держаться в стороне.

– Ужасно несправедливо, что преступление совершил он, а наказание приходится терпеть тебе, – заключила Пейшенс.

– О, что касается распределения ролей, – со смехом ответила Мэри, – то ни за что не признаю ни преступления, ни наказания.

– В итоге все сводится к одному.

– Нет, Пейшенс. В наказании всегда присутствует оттенок позора, а я ни в коем случае не позволю себя опозорить.

– Но, Мэри, время от времени ты должна встречаться с Грешемами.

– Встречаться! Ничуть не возражаю против встреч со всеми сразу или с кем-то из них. Грешемы ничуть для меня не опасны, дорогая. Это я для них – дикий зверь, потому они и стараются от меня избавиться. – Немного помолчав, Мэри добавила смущенно: – Даже ничуть не возражаю против встречи с Фрэнком, если выпадет случай. Пусть уж благородные господа сами позаботятся, чтобы этого не произошло. А мое дело – не появляться на их территории.

Взаимопонимание между подругами зашло настолько далеко, что Пейшенс, ничего не пообещав, решила по возможности помочь Мэри. Положение девушки, несмотря на внешнюю независимость, было таким сложным, что она остро нуждалась в помощи мисс Ориел.

После полуторамесячного отсутствия Фрэнк, как нам уже известно, вернулся домой. Никто, кроме Беатрис, не единым словом не обмолвился о новых порядках в Грешемсбери. Он же, не обнаружив Мэри в привычном окружении, смело отправился прямо к ней домой, но выяснилось, что девушка ловко уклонилась от визита молодого сквайра. Такое решение Мэри приняла, когда пришло время, хотя прежде хвасталась, что ничуть не возражает против встречи за пределами поместья.

Затем последовали рождественские каникулы, и Мэри снова предпочла надежное отсутствие, хотя и без особой радости. Ей вовсе не хотелось проводить Рождество с тетушкой мисс Ориел, а не со своим родным дядюшкой в уютной гостиной возле камина. Прежде рождественские праздники неизменно проходили в Грешемсбери, где они с доктором составляли неотъемлемую часть семейного круга. Теперь же об этом не могло быть и речи. Казалось, что смена обстановки пойдет им на пользу, к тому же не придется встречаться с Фрэнком в церкви на рождественской службе. Умная чуткая Пейшенс Ориел поняла все сложности подруги и организовала спасительную поездку.

Вскоре разговоры о Фрэнке и Мэри Торн на некоторое время стихли, так как все внимание жителей деревни сосредоточилось на отношениях другой пары: мистера Моффата и Августы Грешем. Как нам известно, Августа мужественно перенесла измену и твердо встретила любопытные взгляды земляков. К счастью, ее мучения длились недолго, поскольку вскоре пришла новость о подвиге Фрэнка на Пэлл-Мэлл, и жители Грешемсбери забыли об Августе, переключившись на впечатляющий поступок ее доблестного брата.

Первоначальная версия истории гласила, что молодой сквайр последовал за мистером Моффатом в клуб, вытащил обидчика на тротуар улицы Пэлл-Мэлл и прикончил на месте. Постепенно вносимые изменения довели рассказ до более умеренного состояния: якобы мистер Моффат остался в живых, но где-то лежал с переломанными костями. Приключение возвело Фрэнка на пьедестал и восстановило Мэри в прежнем положении героини Грешемсбери.

– Не стоит удивляться, что Фрэнк пришел в ярость, – заключила Беатрис, крайне неблагоразумно обсуждая с Мэри месть брата.

– Ничего удивительного, – согласилась Мэри. – Странно было бы, если бы он не рассердился и не защитил сестру. Можно было не сомневаться, что реакция родственника непременно последует.

– Думаю, что, избив мистера Моффата, Фрэнк поступил не совсем правильно, – извиняющимся тоном заметила Беатрис.

– Не совсем правильно, Триши? А по-моему, очень даже правильно!

– Но зачем же бить так сильно, Мэри?

– О, думаю, что в подобной ситуации трудно соразмерить собственные действия. Мне нравится твой брат – признаюсь честно, хотя, наверное, прежде чем это сказать, должна была бы проглотить язык. А, Триши?

– Не знаю, что в этом плохого, – с притворной скромностью ответила Беатрис. – В том, что вы друг другу нравитесь, нет ничего предосудительного… если бы на этом все закончилось.

– Неужели? – переспросила Мэри с откровенной насмешкой. – Как приятно слышать это от тебя – от члена семьи.

– Тебе прекрасно известно, что если бы мои желания что-то значили…

– Да, мне прекрасно известно, что ты – образец доброты. Если бы родители прислушались к твоему мнению, то я снова получила бы доступ в рай. Не так ли? Вот только если бы неосмотрительный ангел нашептал мне на ухо, по ошибке приняв за свою, то следовало бы заткнуть уши и униженно напомнить ему, что я всего лишь смертное создание. Ты же полностью мне доверяешь, правда?

– Доверяю во всем, но думаю, что, судя по этим резким словам, ты ко мне несправедлива.

– В какой бы рай меня ни пригласили, войду лишь при одном условии: если меня сочтут таким же ангелом, как остальные.

– Но, дорогая Мэри, зачем ты говоришь все это мне?

– Зачем? Не знаю… Наверное, просто потому, что больше некому сказать, а вовсе не из-за неприязни.

– Похоже, будто ты хочешь в чем-то меня обвинить.

– Так и есть. Ты не понимаешь, в каком положении я оказалась, не видишь, как со мной обращаются, как меня принуждают терпеть унижение без единой жалобы. А если бы понимала, то не удивлялась бы моей боли.

Да, Беатрис не видела всего, но видела достаточно, чтобы осознать, что подруга достойна жалости, поэтому, вместо того чтобы обидеться на резкие слова, просто обняла ее и горячо расцеловала.

Доктор все это время страдал гораздо сильнее племянницы, но не мог никому пожаловаться; не мог заявить, что с его любимицей дурно обращаются; не мог даже позволить себе удовольствие вступить в открытый конфликт с леди Арабеллой. Тем глубже он переживал жестокость ситуации: ведь дорогую девочку изгнали лишь из-за того, что Фрэнку Грешему заблагорассудилось в нее влюбиться.

И все же горечь обиды была направлена не против Фрэнка. Да, молодой сквайр повел себя крайне необдуманно и бестактно, что следовало признать, хотя подобную неосмотрительность доктор считал простительной. А вот холодную пристойность леди Арабеллы простить не мог.

Со сквайром доктор не обмолвился на сложную тему ни единым словом вплоть до того самого момента, который мы описываем, а с ее светлостью ни разу не побеседовал с тех пор, как она заявила, что отныне Мэри не должна появляться в поместье. Сам он больше не обедал в доме, не проводил там вечеров, да и вообще появлялся крайне редко, если не считать профессиональных вызовов. Правда, со сквайром беседовал часто, встречаясь то в деревне, то во время поездок верхом, то у себя дома.

Услышав, что сэр Роджер Скатчерд потерял место в парламенте и вернулся в Боксал-Хилл, доктор Торн сразу решил его навестить, но визит откладывался со дня на день, как обычно это происходит с визитами, не требующими срочности, так что доктор не появлялся у сэра Роджера до тех пор, пока не получил экстренный вызов. Однажды вечером ему принесли записку, где говорилось, что сэра Роджера разбил паралич и нельзя терять ни минуты.

– Такие несчастья всегда происходят по вечерам, – вздохнула Мэри, испытывая больше сочувствия к живому дядюшке, которого хорошо знала, чем к другому – умирающему, – которого не знала.

– Какая разница, когда случается беда? Будь добра, подай шарф. Скорее всего, ночевать не вернусь, да и рано утром тоже не жди. Да благословит тебя Господь, Мэри!

С этими словами доктор отправился на ночь глядя, по холоду в Боксал-Хилл.

Кто же унаследует огромное состояние? По дороге доктор Торн никак не мог выкинуть из головы этот вопрос. Состояния бедняги, которого настигла смерть, хватило бы для множества наследников. Что, если сердце его смягчилось по отношению к дочери сестры? Что, если через несколько дней Мэри окажется настолько богатой, что Грешемы сочтут за честь видеть ее в Грешемс-бери?

Доктор не любил деньги, а потому всеми силами старался прогнать корыстные мысли, а мечтал не столько о наследстве для племянницы, сколько о дарованном наследством праве высыпать горячие угли на головы тех, кто жестоко ее обидел.

Глава 24

Луи Скатчерд

Приехав в Боксал-Хилл, доктор Торн обнаружил там доктора Рирчайлда из Барчестера. Когда супруга сразил апоплексический удар, от отчаяния бедная леди Скатчерд окончательно растерялась. Разумеется, она послала за доктором Торном, но в то же время решила, что в столь опасном положении медицинского искусства одного врача не хватит. Она знала, что рассчитывать на помощь доктора Филгрейва не приходится, так как после известного скандала заманить светило в Боксал-Хилл не представлялось возможным. А поскольку доктор Рирчайлд считался в Барчестере светилом второй величины, хотя и со значительным отрывом от почтенного целителя, несчастная женщина обратилась за помощью к нему. Верный последователь и смиренный друг доктора Филгрейва, а он рассматривал исходивший от барчестерской звезды свет как истинное сияние лампы Эскулапа и, стало быть, естественным образом занимал враждебную доктору Торну позицию, хотя и отличался благоразумием и скромностью, содержал большую семью и старался избегать профессиональных войн, понимая, что медицинские друзья полезнее медицинских врагов, и не собираясь обращать чужое оружие себе во вред. Разумеется, он слышал о нанесенном другу ужасном оскорблении, как слышал весь медицинский мир Барсетшира, и не раз выражал солидарность с доктором Филгрейвом, осуждая непрофессиональные методы доктора Торна, но сейчас, волею судьбы оказавшись у постели больного рядом с коллегой, доктор Рирчайлд счел Галема из Грешемсбери равным по репутации Галему из Барчестера (первый находился на подъеме, в то время как второго кое-кто считал устаревшим), а потому мудро и дипломатично решил, что получил прекрасную возможность подружиться с доктором Торном.

Бедная леди Скатчерд предполагала, что доктор Филгрейв и доктор Рирчайлд привыкли плыть в одной лодке, и всерьез опасалась конфликта, поэтому перед приездом доктора Торна предприняла попытку предотвратить неприятность.

– О, леди Скатчерд! Я питаю глубочайшее уважение к доктору Торну! – успокоил хозяйку доктор Рирчайлд. – Он прекрасный специалист, хотя, конечно, резковатый и, возможно, немного упрямый. Но что поделаешь? У каждого из нас свои недостатки.

– Вы правы, мистер Рирчайлд. Несомненно, у всех свои достоинства и свои недостатки.

– Возьмем, например, моего друга Филгрейва, леди Скатчерд: он терпеть не может ничего такого, что хоть немного отличается от его собственных методов, а я считаю, что он не прав, и прямо об этом говорю.

Здесь доктор Рирчайлд покривил душой, так как еще ни разу не отважился противоречить доктору Филгрейву.

– Видите ли, мы должны научиться вести себя тактично. Доктор Торн – великолепный специалист… в своем роде, конечно, леди Скатчерд.

Этот небольшой разговор состоялся после первого осмотра пациента доктором Рирчайлдом. Какие именно меры были приняты для облегчения страданий больного, нет необходимости объяснять. Вне всякого сомнения, действия были продиктованы благими намерениями и, возможно, могли точно так же предотвратить роковой час, как действия доктора Филгрейва и даже великого сэра Омикрона Пи.

А потом приехал доктор Торн.

– Ах, доктор, доктор! – воскликнула леди Скатчерд, почти упав в его объятия прямо в холле. – Что нам делать? Что делать? Он очень плох.

– Что-нибудь говорит?

– Ни слова. Издал несколько нечленораздельных звуков, но понять ничего нельзя. О, доктор, доктор! Он еще никогда не был настолько плох.

Не составляло труда понять, на кого леди Скатчерд возлагала свои немногие надежды на исцеление мужа.

– Здесь мистер Рирчайлд, уже его осмотрел, – продолжила она. – Я решила на всякий случай послать за вами обоими. Он что-то сделал: не знаю что, но, доктор, скажите правду. Жду от вас правды.

Доктор Торн поднялся к пациенту и провел тщательный осмотр. Буквально исполняя просьбу леди Скатчерд, он смог бы сразу сказать, что надежды нет, но, поскольку открыть горькую правду не хватило мужества, воспользовался принятым у медиков витиеватым языком и пояснил:

– Есть основания для опасений, очень серьезные основания. Вынужден с сожалением признать, что положение крайне серьезно.

Доктор Торн пообещал провести рядом с больным эту ночь, а если получится, то и следующую тоже, и его слова встревожили леди Скатчерд: было непонятно, что делать с доктором Рирчайлдом. С медицинской гуманностью почтенный целитель также заявил, что, несмотря на неудобства, готов остаться на ночь.

– Потеря такого человека, как сэр Роджер Скатчерд, настолько значительна, что все прочие обстоятельства теряют важность, – пояснил он и добавил, что не может позволить себе возложить тяжесть миссии на плечи своего друга доктора Торна, а потому проведет хотя бы эту ночь у постели больного. К утру можно ожидать ряд знаменательных изменений.

– Послушайте, доктор, – обратилась ее светлость, пригласив доктора Торна в комнату экономки, где они с Ханной коротали время, когда наверху не требовалось их присутствие. – Не могли бы вы сказать ему, что он больше нам не нужен?

– Кому сказать? – не понял доктор.

– Ну… мистеру Рирчайлду. Как по-вашему, не мог бы он уехать?

Доктор Торн объяснил, что, несомненно, мистер Рирчайлд мог бы уехать, если бы сам того захотел, но один доктор ни в коем случае не должен указывать другому на дверь, поэтому мистер Рирчайлд получил позволение разделить лавры ночного дежурства.

Тем временем пациент оставался неподвижным и бессловесным, но вскоре стало ясно, что природа концентрирует силы для последнего краткого улучшения. Время от времени сэр Роджер стонал и бормотал, словно приходил в сознание. Казалось даже, что он пытался что-то сказать, а потом и вовсе очнулся, во всяком случае, для страдания, и доктору Торну показалось, что конец откладывается на неопределенный срок.

– Восхитительно сильный организм… Не так ли, доктор Торн? – обратился к коллеге мистер Рирчайлд.

– Да. Сэр Роджер всегда был сильным человеком.

– Силен как конь, доктор Торн. Боже мой, каким он мог бы быть, если бы дал себе шанс! Вы, конечно, отлично знаете его конституцию.

– Да, достаточно хорошо: наблюдаю его на протяжении многих лет.

– Полагаю, пил, не зная меры?

– Да, Скатчерда трудно назвать умеренным человеком.

– Рассудок полностью отключен. Полагаю, что слизистая желудка также серьезно пострадала. И все же как упорно борется за жизнь! Интересный случай, не находите?

– Очень грустно видеть разрушенным столь мощный интеллект.

– Очень, очень грустно. С каким острым интересом Филгрейв принял бы участие в консилиуме! Он умный человек, Филгрейв. Конечно, в своем роде.

– Не сомневаюсь, – поддержал коллегу доктор Торн.

– Не то чтобы ему удалось предложить какой-то радикальный метод лечения. Видите ли, он… не совсем идет в ногу со временем, если можно так выразиться.

– Но располагает чрезвычайно обширной провинциальной практикой, – добавил доктор Торн.

– Да, это так. И сумел заработать кучу денег, наш Филгрейв. Полагаю, сколотил капитал фунтов в шесть тысяч. Для такого маленького городка, как Барчестер, сумма огромная.

– Да, действительно немалая.

– Постоянно твержу Филгрейву: держи глаза открытыми. Учиться никогда не поздно, то и дело возникает что-то новое, полезное. Но нет, он отказывается верить. Не может признать, что новые идеи способны оказаться полезными. А ведь человек не должен останавливаться в получении знаний. Не так ли, доктор Торн?

Их снова вызвали к пациенту.

– Держится прекрасно, прекрасно, – заверил мистер Рирчайлд леди Скатчерд. – Можно надеяться, что прорвется. Есть надежда, не правда ли, доктор Торн?

– Да, прорвется, но сколько времени займет борьба – трудно сказать.

– Да-да, что-то предвидеть очень трудно. Никакой уверенности нет. И все же больной держится замечательно, леди Скатчерд, особенно если учесть сопутствующие обстоятельства.

Когда они снова остались вдвоем, мистер Рирчайлд спросил нового друга:

– Какой срок вы ему отведете, доктор? Дней десять? Самое большее две недели. Но, думаю, десять дней продержится.

– Возможно, – пожал плечами доктор Торн. – Не возьмусь рассчитывать отпущенное судьбой время вплоть до дня.

– Нет. Конечно, нет. Точно сказать нельзя, но полагаю, что десяти дней для выздоровления хватит…

– Об этом не может быть и речи, – мрачно возразил доктор Торн.

– Да-да, конечно. Слизистая желудка полностью разрушена. Сознание также разрушено. Вы обратили внимание на перипорит? Мне еще никогда не доводилось видеть железы такими распухшими. Когда железы распухают до такой степени…

– Да, симптом выражен чрезвычайно ярко. Так всегда бывает, когда паралич вызван злоупотреблением спиртным.

– Всегда, всегда. Я постоянно это отмечал. В подобных случаях железы неизменно распухают. Очень интересный случай, не правда ли? Жаль, что Филгрейва здесь нет. Но, кажется, вы с Филгрейвом… А?

– Не очень, – ответил доктор Торн. Вспомнив последний разговор с доктором Филгрейвом и его необузданный гнев, когда стоял в холле, он не смог сдержать улыбку, хотя сцена была и не очень веселой.

Ничто не могло заставить лечь леди Скатчерд, но оба доктора согласились отдохнуть, причем каждый устроился в отдельной комнате рядом с той, где лежал пациент. Разве при такой охране с сэром Роджером могло что-то произойти?

– Он держится прекрасно, леди Скатчерд, прекрасно! – заверил даму мистер Рирчайлд напоследок, прежде чем выйти из спальни больного.

А потом доктор Торн взял бедную женщину за руку, увел в другую комнату и сообщил правду.

– Леди Скатчерд, – начал он самым нежным голосом (при необходимости голос его мог звучать очень нежно), – оставьте надежду. Было бы жестоко вводить вас в заблуждение.

– О, доктор, доктор!

– Моя дорогая, поверьте: надежды нет.

– О, доктор Торн! – повторила женщина, в панике глядя в лицо собеседнику и с трудом понимая истинный смысл слов, до такой степени притупились чувства и мысли.

– Дорогая леди Скатчерд, разве не будет лучше, если я скажу вам правду?

– Да, наверное. О да! Ах! Ох! – Она поднесла к глазам край фартука и принялась раскачиваться в кресле. – Что мне теперь делать? Что делать?

– Обратитесь к нему, леди Скатчерд, к тому, кто способен сделать огромное горе выносимым.

– Да-да-да. Наверное. Ах, господи! Но, доктор Торн, ведь должен остаться какой-то шанс. Разве нет ни малейшего шанса? Доктор Рирчайлд говорит, что он держится хорошо.

– Боюсь, что шансов нет, никаких.

– Тогда зачем же эта болтливая сорока врет бедной женщине? Ах, доктор, доктор! Что мне делать? Что делать?!

Сломленная горем, несчастная леди Скатчерд разрыдалась, как обиженная школьница.

Разве муж сделал для нее что-то хорошее? Отчего она так по нему убивалась? Разве жизнь не стала бы легче и спокойнее, если бы причина всех неприятностей самоустранилась? Разве не превратилась бы она из рабыни в свободную женщину? Не смогла бы ощутить радость жизни? Совершил ли домашний тиран что-нибудь доброе или полезное? Что заставило ее рыдать в приступе глубочайшего горя?

Мы часто и много слышим о веселых вдовушках. Клеветнические шутки рассказывают, что жены нередко мечтают о вдовстве как об избавлении от семейных неурядиц, но шутки на серьезную тему преисполнены лжи. В своих повседневных разговорах мы привыкли приписывать другим пороки, в которых не замечены ни мы сами, ни наши соседи, ни наши друзья, ни даже наши враги. Любимым развлечением остается обсуждение сложностей супружеской жизни миссис Грин и сплетни о том, как миссис Янг подняла руку на благоверного. Но какое право мы имеем на суровые обвинения? Что видели на собственном жизненном пути такого, что заставило нас считать женщин дьяволицами? Возможно, время от времени кое-где встречается Ксантиппа, однако Имоджен можно найти под каждым кустом. Несмотря на выпавшую на ее долю тяжкую жизнь, леди Скатчерд оставалась одной из праведниц.

– Надо сообщить в Лондон, поставить в известность Луи, – посоветовал доктор Торн.

– Мы это уже сделали, сегодня, отправили телеграмму. Ах, боже мой! Бедный мальчик! Что он будет делать без отца? Я не смогу с ним справиться, не смогу!

С безутешными рыданиями и воплями несчастная женщина всю ночь раскачивалась, сидя в кресле и время от времени вставая, чтобы утешиться какой-нибудь мелкой работой в комнате больного.

Сэр Роджер провел ночь почти так же, как день, с той лишь разницей, что, казалось, постепенно приближался к сознательному состоянию. Утром наконец удалось убедить мистера Рирчайлда, что нет необходимости бросать практику в Барчестере на произвол судьбы. Около двенадцати доктор Торн также уехал, пообещав вернуться вечером и снова остаться в Боксал-Хилле на ночь.

Днем сэр Роджер пришел в себя и увидел стоявшего возле кровати сына. Луи Филипп Скатчерд – или просто Луи – был ровесником Фрэнка Грешема, но двух юношей менее сходной внешности трудно представить. Несмотря на то что и отец, и мать Луи были довольно крупными и крепкими, сам он ни ростом не отличался, ни телосложением. Фрэнк представлял собой образец здоровья и силы, но выглядел ничуть не старше своего возраста, а Луи Скатчерд казался года на четыре его взрослее. Сэр Роджер считал, что самый признанный и надежный способ вырастить из сына истинного джентльмена – это обучение в Итоне, и в пятнадцать лет отправил мальчика в элитную школу. Очень скоро Луи превратился в вожака молодых распутников, поскольку неизменно обладал значительной суммой карманных денег, а также выделялся нахальством и бесшабашностью. Луи очень быстро приобрел известность даже среди тех учеников, которые считали, что Скатчерд не годится им в товарищи, потому что всегда был первым в состязаниях по гребле или крикету. В этом отношении юноши не менее разборчивы, чем взрослые мужчины, и так же четко понимают разницу между внутренним и внешним кругами. Многие школьные товарищи Скатчерда с удовольствием отправлялись на его лодке в городок Мейденхед, но ни один из них не говорил с ним о своей сестре, если таковая имелась.

Сэр Роджер чрезвычайно гордился успехами сына и всякий раз, когда приезжал в Итон, старался стимулировать доброе к нему отношение щедрыми пожертвованиями церкви Крайстчерча. Но если практика плохо прикрытого подкупа не вызывала возражений у мальчиков, то отнюдь не пользовалась одобрением учителей. Надо заметить, что ни сам сэр Роджер, ни его сын так и не стали любимцами строгих блюстителей порядка. Наконец было решено при первой же возможности избавиться от обоих, и Луи не заставил долго ждать достойного повода, умудрившись дважды за неделю напиться. После второго случая его отправили домой, и впредь ни отец, ни сын не появлялись в школе, хотя разговоры о них продолжались еще долго.

Поскольку двери университетов оставались по-прежнему открытыми для Луи Филиппа, прежде чем ему исполнилось восемнадцать, юноша поступил на платной основе в колледж Тринити Кембриджского университета и как сын баронета, обладавший практически неограниченными средствами, на некоторое время получил возможность блистать среди студентов.

Только блеск тот был нервный, даже судорожный, если не отвратительный. Те самые юноши, которые в Итоне с аппетитом уплетали оплаченные отцом Луи Филиппа обеды и с удовольствием катались на его четырехвесельной лодке, сейчас, облачившись в студенческие мантии Кембриджа, отказывались с ним общаться. Они по-прежнему, если не больше, чем в школе, любили шутить, разыгрывать друг друга и даже хулиганить, но теперь благоразумно считали, что следует придирчиво выбирать товарищей по развлечениям, поэтому бывшие приятели по Итону смотрели на Луи Филиппа Скатчерда с отстраненной холодностью.

И все-таки молодой Скатчерд сумел найти в Кембридже друзей, что неудивительно: с помощью богатства можно приобрести все, что угодно, в том числе и товарищей. Правда, те, с кем он жил и общался в колледже, считались худшими студентами. Это были настоящие лоботрясы, которых интересовали разве что скачки на ипподроме – они даже одевались как жокеи. В таком окружении молодой Скатчерд процветал настолько, насколько позволяли обстоятельства. Надо заметить, что отец, в Итоне во всем поддерживавший сына, теперь попытался его контролировать, но это оказалось не так-то легко. Ограничение в средствах приводило лишь к тому, что Луи кутил в долг. Многие с готовностью предоставляли кредит сыну миллионера. В результате после полутора лет испытания университетским образованием сэр Роджер Скатчерд был вынужден забрать сына из Кембриджа.

Что же оставалось? К сожалению, любые попытки дать возможность молодому человеку самому зарабатывать на хлеб были сочтены излишними и отвергнуты. А ведь на свете нет ничего труднее, чем правильно воспитать юношу, не обладающего устойчивым положением среди себе подобных, у которых нет необходимости работать. Молодые герцоги и начинающие графы находят место в жизни с такой же легкостью, как потомственные священники и адвокаты. Для их профессионального определения существуют необходимые условия, и хотя порой некоторые аристократические отпрыски выбиваются из почетного строя, у них все равно есть возможность вернуться на круги своя. То же самое можно сказать о молодых людях типа Фрэнка Грешема. В обществе вполне хватает подобных ему сыновей благородных, но обедневших семейств, чтобы задуматься и позаботиться об их благоденствии и процветании. А вот таких, как Луи Скатчерд, среди нас не так много, а вступают в реальную жизненную битву с правильной установкой и под надежным руководством и вовсе единицы.

Обремененный многочисленными железными дорогами, сэр Роджер не располагал достаточным временем, чтобы глубоко вникать в проблемы сына, но интуитивно многое чувствовал. Глядя в бледное лицо юноши, оплачивая бесконечные винные счета и слушая полные страсти разговоры о скачках, отец догадывался, что не все идет гладко, понимал, что наследнику титула баронета и состояния в триста тысяч фунтов следовало вести себя более ответственно. Но что же он мог сделать? Следить за мальчиком самостоятельно сэр Роджер был не в состоянии, а потому нанял ему наставника и отправил за границу.

Вместе с воспитателем Луи доехал до Берлина: нет необходимости описывать степень взаимного удовлетворения путешественников. Достаточно сказать, что из Берлина сэр Роджер получил письмо от наставника: обнаружив, что не имеет влияния на подопечного, тот категорически отказался исполнять взятые на себя обязательства, а спокойно наблюдать за безнравственным образом жизни мистера Скатчерда совесть не позволила. Луи Филипп покидать Берлин не желал, а потому сэру Роджеру пришлось бросить огромный правительственный заказ на южном побережье и отправиться в Германию, чтобы попытаться привести отпрыска в чувство.

Надо заметить, что тот вовсе не был глуп, а в некоторых отношениях даже превосходил отца рассудительностью и хитростью. В гневе сэр Роджер пригрозил оставить сына без единого шиллинга, но Луи Филипп на это с беспримерным нахальством заявил, что изменить порядок передачи титула невозможно, затем пообещал исправиться, хотя другие состоятельные молодые люди живут так же. Отец и сын вместе вернулись в Боксал-Хилл, а спустя три месяца сэр Роджер обосновался в Лондоне.

Наследник не стал вести себя более целомудренно – просто теперь лучше скрывал свои похождения. Наставника не было, чтобы следить за ним и докладывать обо всем отцу, зато хватало здравого смысла, чтобы не доходить до полного финансового краха. Да, он вел такую жизнь, при которой мошенники и шулера часто имели возможность использовать богатенького простака, но уже достаточно долго вращался в свете и знал, как не допустить, чтобы его обобрали до нитки. А поскольку до открытого грабежа дело не доходило, отец в некотором смысле даже гордился сыном.

Однако в последнее время начали поступать известия о пагубном пристрастии сына, задевшие сэра Роджера за живое, поскольку он мог отнести их исключительно на свой счет. Дважды матушку вызывали к постели больного юноши, который довел себя до состояния того ужасного безумия, которым измученный мозг мстит телу. Луи страдал белой горячкой, и доктора предупреждали, что продолжение подобной жизни неизбежно закончится ранней смертью.

Нетрудно догадаться, что сэр Роджер Скатчерд вовсе не чувствовал себя счастливым, лежа в кровати с бутылкой бренди под подушкой. В моменты просветления он думал о том, что и сын наверняка держит под подушкой бутылку со спиртным, и вряд ли испытывал радость и гордость. Жаловаться он не любил: не в силах совладать ни с самим собой, ни с наследником, страдал молча. И терпел молча до тех пор, пока, открыв глаза перед лицом смерти, не сказал несколько важных слов единственному другу, которому доверял.

Луи Филипп Скатчерд не был ни тупицей, ни развратником, хотя в полной мере познал плоды худшего просвещения, которое могла дать Англия. Случались в жизни моменты, когда он чувствовал, что способен к лучшей, более возвышенной и более счастливой жизни, чем та, которую выбрал. Время от времени думал о том, что способны принести деньги и титул; с завистью смотрел на успешные деяния ровесников; мечтал о тихих радостях, о милой доброй жене, о доме, куда можно было бы пригласить приличных друзей, а не жокеев и пьяниц. Обо всем этом Луи мечтал в короткие периоды трезвости, но в результате только приходил в дурное расположение духа.

В стремлении к спокойному благоденствию заключалась лучшая, здоровая сторона натуры, а худшая, возможно, вступала в игру оттого, что молодой Скатчерд не был глуп: в противном случае он обладал бы большими шансами на спасение как в этом мире, так, возможно, и в другом. Но обмануть Луи было нелегко: он прекрасно понимал ценность каждого шиллинга, знал, где хранить деньги и как использовать их с выгодой, а с мошенниками и жуликами общался потому, что у них многому можно было научиться. Луи мог свободно тратить деньги, но делал это так, чтобы сам процесс доставлял удовлетворение. Луи Филипп Скатчерд был сообразителен, находчив, расчетлив и прекрасно понимал тех, кто его окружал. В итоге к совершеннолетию он превратился в отвратительнейший персонаж – хитрого скупого негодяя.

Луи, неплохо сложенный от природы, хоть и не выделявшийся ростом, довел себя до неестественной худобы разгульным образом жизни. Сам он любил хвастаться телесным свойством, позволявшим поддерживать вес в семь стоунов семь фунтов[2] без таких глупостей, как ограничение в еде и питье, а вот достаточной энергией похвастаться не мог, поскольку редко пребывал в состоянии, пригодном для езды верхом. Весь волосяной покров его был рыжим, к тому же он носил усы и большую бороду, подстриженную по-американски. Голос, такой же гнусавый, как у янки, мог принадлежать как американскому лавочнику, так и английскому конюху. Глаза же смотрели остро, пристально, холодно и подозрительно.

Таким увидел сына сэр Роджер возле кровати, когда напоследок пришел в себя и открыл глаза. Не следует полагать, что он воспринял Луи Филиппа так же, как мы. Перед ним стоял единственный сын, наследник всего состояния, почти обладатель титула баронета, пришедший из того времени, когда сам он был хоть и беднее, но счастливее. Других детей у сэра Роджера не было, и отец не терял надежды даже тогда, когда все, казалось, уже ушло.

Леди Скатчерд также души не чаяла в сыне, но Луи всегда стыдился матушки и старался, насколько возможно, держаться от нее подальше, поэтому сердце доброй женщины, пожалуй, больше тянулось к молочному брату Луи – Фрэнку Грешему. Молодого сквайра она видела редко, но тот никогда не уклонялся от объятий. К тому же лицо Фрэнка сияло природным радостным светом, который так любят женщины. Хотя леди Скатчерд редко заводила с мужем разговоры о деньгах, пару раз все-таки намекнула, что было бы неплохо оставить наследство молодому сквайру – это сделало бы ее счастливой, но сэр Роджер не проявил такой готовности.

– А, Луи, это ты? – едва слышно произнес сэр Роджер.

Немного позже, через день-другой, голос полностью вернулся, а сейчас он с трудом разомкнул челюсти и почти сквозь зубы пробормотал – точнее, процедил – пару слов, но все-таки сумел положить руку на одеяло, чтобы сын смог ее пожать.

– Ну же, отец, – бодро начал Луи, – через пару дней будешь как новенький. Верно?

Сэр Роджер мрачно усмехнулся, потому что отлично понимал, что уже никогда не станет, по выражению сына, «как новенький», да и говорить в тот момент было трудно, поэтому ограничился слабым ответным рукопожатием. Некоторое время он неподвижно лежал на спине, а потом с трудом повернулся на бок и попытался запустить ладонь под подушку – туда, где обычно прятал смертельное зелье. Увы, сэр Роджер попал в плен к докторам и сиделкам, и те изъяли бутылку.

В комнату вошла леди Скатчерд и, увидев мужа в сознании, тут же решила, что доктор Торн ошибся: надежда на выздоровление все-таки есть. Бедная женщина бросилась на колени возле кровати и с рыданиями принялась целовать руку мужа.

– Отстань! – проворчал сэр Роджер.

Жена недолго выражала чувства: следовало исполнить рекомендации докторов относительно питания больного, если тот придет в себя, отправилась на кухню и принесла чашку бульона. Проглотив пару ложек, сэр Роджер наотрез отказался принимать что-нибудь еще столь же невинного свойства и не то приказал, не то взмолился:

– Дайте хоть каплю бренди, всего лишь каплю.

– Ах, Роджер! – беспомощно всплеснула руками леди Скатчерд.

– Хотя бы каплю, Луи, – повернулся больной к сыну.

– Немного бренди не повредит. Принеси бутылку, мама, – распорядился тот.

После недолгих препирательств бутылка все-таки появилась, и Луи, как ему показалось, чрезвычайно сдержанно и умеренно принялся наливать бренди в стакан. Несмотря на слабость, сэр Роджер сумел подтолкнуть руку сына, тем самым значительно увеличив дозу, потом хрипло рассмеялся и жадно проглотил огненный напиток.

Глава 25

Смерть сэра Роджера

Доктор Торн провел в Боксал-Хилле две ночи. За время обострения болезни сэра Роджера он уже успел привыкнуть к новому месту, но днем возвращался в Грешемсбери, где его ждали пациенты, которым он был необходим не меньше, чем Скатчерду. И главной среди страждущих оставалась леди Арабелла. Таким образом, учитывая, что спать по ночам почти не удавалось, время выдалось трудным.

Мистер Рирчайлд незначительно ошибся в определении оставшегося больному времени. Раз-другой доктору Торну показалось, что недюжинная жизненная сила пациента позволит продлить борьбу, однако сэр Роджер не дал себе шанса на жизнь. Едва воля вернулась, по его приказанию даже лекарство смешивали с бренди, особенно во время отсутствия доктора Торна.

– Это не имеет особого значения, – успокоил доктор леди Скатчерд. – Старайтесь по возможности уменьшить дозу, но не раздражайте отказом: теперь уже это неважно.

Таким образом, бедная женщина исправно поставляла мужу алкоголь, а тот придумывал мелкие хитрости, чтобы получить порцию побольше, и удовлетворенно посмеивался.

Два-три раза за эти дни сэр Роджер попытался поговорить с сыном серьезно, но Луи неизменно его разочаровывал: или уходил из комнаты под каким-нибудь надуманным предлогом, или заставлял вмешаться мать, уверяя, что активность утомит больного. Сын уже достаточно полно представлял содержание составленного завещания и решительно его не одобрял, но, поскольку не надеялся убедить отца что-нибудь изменить в свою пользу, считал любые деловые разговоры бесполезными.

– Луи, – обратился как-то сэр Роджер к сыну, – теперь я понимаю, что не исполнил своего долга перед тобой.

– Мелочи, отец, не думай об этом, я справлюсь. К тому же еще не поздно кое-что изменить: например, если хочешь, можно вместо «двадцати пяти лет» написать «двадцать три года».

– Я не о деньгах. Есть кое-что еще, о чем должен был подумать отец.

– Не терзай себя: со мной все в порядке, не сомневайся.

– Я о проклятом бренди, сынок. Вот чего боюсь. Ты же видишь, что со мной.

– Не переживай, отец: все будет хорошо. А что касается тебя, то максимум через месяц встанешь на ноги.

– С этой кровати, сынок, меня переложат только в гроб. Но переживаю я не о себе, Луи, а о тебе. Подумай, что тебя ждет, если не откажешься от проклятой бутылки.

– Не бойся, отец: я в полном порядке. Пью мало, да и не так чтобы часто.

– Ох, Луи, Луи!

– Ну же, отец, успокойся. Не стоит переживать из-за пустяков. Интересно, куда делась мама. Пора принести бульон. Пойду ее поищу.

Отец понял, что ему не под силу тронуть сердце и ум такого сына: таким черствым он стал. Что он мог теперь сделать для него, кроме как умереть? Чего еще ждал и требовал от него сын, кроме смерти, чтобы получить наконец доступ к наследству? Сэр Роджер выпустил податливую руку, которую сжимал, и, как только молодой человек вышел из комнаты, повернулся лицом к стене и обратился к собственному сердцу с горькими словами. К чему он пришел? К чему привел своего сына? Ах, какое было бы счастье всю жизнь оставаться простым каменщиком в Барчестере! Каким счастливым человеком он бы умер много лет назад! А сейчас подушку увлажнили самые горькие на свете слезы.

И пока они лились, сами собой складывались подробные воспоминания о жизни. Они уже почти завершились, но больной протянул на четыре дня дольше, чем можно было ожидать, так что автор некролога получил дополнительное время для работы. В наши дни человек – никто, если его биография не готова заранее, чтобы наутро после кончины не появиться за завтраком в утренних газетах. Если случается так, что герой покидает нас неожиданно, в расцвете дней и даже самые дальновидные журналисты не догадываются о внезапном уходе, могут возникнуть трудности, а что касается людей зрелых, по законам природы готовых упасть под безжалостным серпом, то активному писаке не составляет труда заранее составить биографию и положить в ящик стола. Но с точки зрения вездесущей и всеведущей информации все усопшие должны получить свои некрологи одинаково быстро. Да, в некоторых случаях это бывает нелегко, и все же всякий раз задача каким-то образом решается.

Некролог сэру Роджеру Скатчерду получился весьма подробным и познавательным. В складно написанном тексте говорилось об успешном жизненном пути; о том, как трудолюбие и талант преодолели трудности скромного происхождения и недостаточного образования; о том, как усопший встал в один ряд с великими людьми Англии, как его приветствовала королева, а аристократы с гордостью принимали в своих дворцах.

Затем следовал перечень великих деяний почившего: список построенных им железных дорог, каналов, доков, гаваней, тюрем и больниц. Имя героя называлось в качестве примера для трудящегося класса соотечественников, а сам сэр Роджер Скатчерд представал человеком, жившим и умершим счастливым – неизменно счастливым, потому что неизменно работавшим. Таким образом, гражданам был преподнесен важный моральный урок. Короткий абзац был посвящен появлению сэра Роджера в парламенте, и несчастный мистер Роумер в тридцатый раз претерпел осуждение как лишивший наш законодательный орган незаменимого содействия сэра Роджера Скатчерда. В заключительных строках некролога говорилось:

«Сэр Роджер обладал железным организмом, но даже железо поддается многочисленным ударам молота. В последние годы он так перегружал себя работой, что тело в конце концов не выдержало, хотя ум оставался ясным до последней минуты. Достойный соотечественник и честный гражданин покинул нас в возрасте всего пятидесяти девяти лет».

Итак, жизнь сэра Роджера была подробно описана вплоть до завершения, в то время как слезы бессилия и разочарования еще увлажняли подушку в Боксал-Хилле. Жаль, что герою не отправили корректуру. Трудно представить человека более тщеславного: сэр Роджер Скатчерд был бы чрезвычайно рад узнать, что потомки станут говорить о нем в столь возвышенных выражениях.

Больше сэр Роджер не совершал попыток серьезно поговорить с сыном ввиду их очевидной бесполезности. Старый умирающий лев чувствовал, что львиная сила его покинула и он оказался во власти молодого зверя, которому вскоре предстояло унаследовать богатство леса. Но доктор Торн отнесся к больному с большей добротой: сэру Роджеру еще было что сказать о мирских надеждах и заботах, и верный друг не остался глух к последней воле умирающего.

Желание и способность поговорить посещали сэра Роджера по ночам. Дни проходили почти в коматозном состоянии, однако ближе к вечеру больной оживлялся, а к полуночи наполнялся судорожной энергией. И вот однажды, лежа без сна, но с переполненным мыслями сознанием, он открыл доктору Торну сердце.

– Наверное, вы помните, о чем говорилось в завещании, – произнес баронет.

– Да, и страшно ругаю себя за то, что снова не попытался убедить вас изменить расклад. Вы так внезапно заболели, Скатчерд, а потом, когда стало немного легче, не хотелось рассуждать на эту тему.

– С какой стати его менять? Хорошее завещание, лучше трудно представить. К тому же после нашего разговора я кое-что поправил – сразу, как только вы уехали.

– Назвали конкретного наследника после Луи?

– Нет… то есть да. Сделал это раньше. Написал о старшем ребенке Мэри и здесь ничего не изменил.

– Но, Скатчерд, вы должны изменить.

– Делать этого не стану, но скажу, какие внес поправки. Я приписал постскриптум – кодицил, или дополнение, – где указал, что вы и только вы точно знаете, кто является старшим ребенком сестры. Уинтербонс и Джек Мартин засвидетельствовали уточнение.

Доктор Торн вознамерился объяснить, насколько неблагоразумно такое распоряжение, но сэр Роджер не пожелал слушать, а хотел говорить о другом, поскольку не считал важным, кому именно достанутся деньги в случае ранней смерти сына. Его заботило благополучие Луи Филиппа. В двадцать пять лет наследник получал право составить собственное завещание и передать богатство, кому пожелает. Сэр Роджер не мог представить, что совсем скоро сын последует за ним в могилу.

– Не думайте о мелочах, доктор. Лучше давайте поговорим о Луи. Вы станете его опекуном.

– Нет, не опекуном: он уже достиг совершеннолетия.

– Да, но все же опекуном, так как состояние не перейдет к нему до двадцати пяти лет. Вы ведь не бросите моего сына на произвол судьбы?

– Разумеется, не брошу. Вот только сомневаюсь, смогу ли чем-то помочь. Что я в состоянии сделать для Луи, Скатчерд?

– Используйте то влияние, которое сильный человек всегда имеет над слабым. Используйте влияние, данное моим завещанием. Если мальчик собьется с пути, поступите с ним так, как поступили бы с собственным сыном. Сделайте то, что должен сделать друг для умершего друга. Если бы нам было суждено поменяться местами, я бы сделал это для вас.

– Исполню все, что смогу, – торжественно пообещал доктор Торн и крепко пожал больному руку.

– Не сомневаюсь, не сомневаюсь. Ах, доктор, желаю вам никогда не чувствовать того, что чувствую сейчас я! Желаю на смертном одре не испытывать того ужаса за судьбу ребенка, какой испытываю я!

Доктору Торну нечего было сказать в ответ. Приходилось признать, что будущее Луи Скатчерда действительно внушало опасение. Какое добро, какое счастье могло его ожидать? Что сказать в утешение отцу? К тому же напрашивалось сравнение будущего, что ожидало несчастного парня, с перспективами любимой племянницы: всего, что было в нем темного, низменного и грязного, с воплощением совершенства, ибо в глазах дядюшки Мэри представала именно такой. Как сравнить дьявола Луи Скатчерда с ангелом, осветившим его сердце?

Доктор промолчал, лишь еще крепче сжал руку умирающего, словно хотел показать, что сделает все возможное. Сэр Роджер печально взглянул в лицо друга, надеясь услышать слова утешения, но не услышал ничего, поэтому едва слышно, почти умоляющим тоном, проговорил:

– Три-четыре года Луи будет в значительной степени зависеть от вас.

– Сделаю что смогу, – холодно повторил доктор. – Что смогу, сделаю. Но ведь ваш сын уже не ребенок, Скатчерд. В его возрасте мужчина должен самостоятельно решать, стоять или падать. Для Луи лучшим вариантом стала бы женитьба.

– Именно так, вы абсолютно правы, Торн: к этому я и клоню. Если парень женится, то, скорее всего, вернется к правильной жизни. В таком случае вы, конечно, предоставите ему доступ к доходам.

– Намерен руководствоваться исключительно вашими рекомендациями. В любом случае, насколько понимаю, доходов хватит как женатому, так и холостому наследнику.

– Да, но хотелось бы надеяться, что сын распорядится деньгами наилучшим образом. Ради чего я зарабатывал деньги, если не ради этого? Если мальчик сделает правильный выбор, если жена поможет ему определиться в жизни – дайте ему все, что захочет. Поручаю вам деньги не для того, чтобы экономить.

– Нет, Скатчерд, не так: для того, чтобы разумно и бережно их расходовать. Полагаю, пока вы в сознании, сами посоветуйте сыну жениться.

– Мои советы Луи безразличны, абсолютно. Что я ему? Какое право имею призывать к трезвости, когда сам всю жизнь пил без меры? Что могу посоветовать? Вот в чем дело, вот что меня убивает! Советовать! Да стоит мне начать что-нибудь говорить, он обращается со мной как с ребенком или со слабоумным.

– Просто он опасается, что вы слишком слабы, думает, что разговаривать вам вредно.

– Глупости! Все он понимает, и вы тоже все понимаете. Слишком слаб! Какая разница? Разве не отдал бы я всю свою силу в один момент, чтобы показать ему то, что теперь вижу сам? – И он приподнялся в кровати, как будто действительно собирался выплеснуть всю оставшуюся энергию.

– Тише, Скатчерд, тише. Луи вас обязательно услышит, но поберегите себя.

– Торн, видите вон там бутылку? Налейте полстакана бренди.

Доктор повернулся на стуле, однако просьбу не выполнил.

– Сделайте, прошу вас, Торн. Вреда уже не будет, не бойтесь. Так зачем же меня мучить?

– Нет, мучить не собираюсь, но, может, хотя бы разбавить водой?

– Водой? Еще чего! Нет, бренди в чистом виде, иначе не смогу говорить. Зачем лицемерить? Вы же понимаете, что это уже не имеет значения.

Сэр Роджер был прав: смысла отказывать действительно не было, и, преодолев внутреннее сопротивление, доктор налил полстакана бренди.

– Ну какая же у вас скупая рука, доктор, чертовски скупая. Наверное, и лекарства отмеряете такими же скудными дозами.

– Сами знаете, что до утра еще потребуете.

– До утра! Конечно, потребую. Целую пинту. Помню времена, доктор, когда между ужином и завтраком выпивал две кварты! Да, и после этого целый день работал!

– Вы удивительный человек, Скатчерд, редкий!

– Да, действительно редкий. Впрочем, уже все в прошлом. Но о чем это я говорил? О моем Луи. Ведь вы его не бросите?

– Ни за что.

– Знаю, что парень не силен: как можно быть сильным при такой жизни? – но на меня в его возрасте алкоголь не влиял.

– У вас было преимущество: тяжелая работа.

– Верно. Иногда хочется, чтобы у Луи не было ни единого шиллинга, чтобы ему приходилось, как мне когда-то, зарабатывать на жизнь с фартуком на поясе и долотом в руке, но сейчас поздно об этом думать. Вот если бы ему жениться…

Доктор опять выразил мнение, что ни один шаг не способен настолько изменить образ жизни молодого наследника, как благоразумный брак, и повторил совет отцу уговорить сына выбрать спутницу жизни.

– Вот что я вам скажу, Торн… – начал Скатчерд, немного помолчал, потом продолжил: – Я не передал на словах и половины того, что думаю. Честно говоря, даже боюсь выразить, хотя сам не понимаю почему.

– Впервые слышу, что вы чего-то боитесь, – мягко, с улыбкой заметил доктор.

– Да, постараюсь справиться. Ответьте честно: чего вы ждете от меня в отношении вашей девочки, о которой мы говорили, дочери сестры Мэри?

Повисла пауза: Торн не спешил с ответом.

– Не позволяете мне с ней встретиться, хотя она не только ваша племянница, но и моя тоже, – опять заговорил Скатчерд.

– Ничего, – наконец медленно проговорил доктор. – Ничего не жду, потому и не разрешаю вам встретиться с ней.

– Если бедный Луи умрет, Мэри Торн получит все, – подсказал сэр Роджер.

– Если вы намерены так поступить, надо включить ее в завещание, – напомнил доктор. – Не то чтобы я просил вас об этом или хотел этого: слава богу, моя девочка не нищая и вполне сможет обойтись без богатства.

– Торн, готов включить ее имя в завещание хоть сейчас, но при одном условии: пусть Луи женится на дочке моей бедной сестры, кузены станут мужем и женой.

На миг предложение поразило собеседника до такой степени, что он утратил дар речи. Даже за все богатства мира не отдал бы он своего ягненка на съедение распущенному хищнику. К счастью, ягненок обладал на сей счет собственной волей. Более немыслимый союз, чем между Мэри Торн и Луи Скатчердом, и представить невозможно.

– Изменю завещание, если пообещаете поспособствовать этому браку. В день свадьбы все богатство перейдет к Луи, а если потом он умрет, все получит его жена. Одно ваше слово, Торн, и пусть Мэри сейчас же сюда придет: даст бог, успею ее повидать и все сказать.

Однако доктор Торн лишь молча покачал головой.

– Но почему же нет, Торн?

– Друг мой, это невозможно.

– Почему невозможно?

– Я не вправе распоряжаться ни рукой племянницы, ни сердцем.

– Тогда пусть придет сама.

– Вы о чем, Скатчерд?! Знакомить сына с молодой леди, когда отец тяжело болен? Говорить о браке по расчету? Неприлично!

– Нет, не для этого. Пусть придет, чтобы я смог ее увидеть, чтобы все мы смогли с ней познакомиться. Если пообещаете помочь, передам дело вам.

– Но, друг мой, в таких вопросах невозможно что-либо обещать. Более того, сразу готов заверить, что ничего не получится. Знаю…

– Что вы знаете? – перебил баронет почти сердито. – Как можете заранее что-то утверждать? Неужели мисс Торн представляет собой такую ценность, что мужчина не способен ее завоевать?

– Да, именно так! – решительно заявил доктор.

– Позвольте с вами поспорить: деньги способны на многое.

– Возможно: мне мало что об этом известно, но уверен, что Мэри купить не удастся. Давайте сменим тему. Поверьте, об этом даже думать бесполезно.

– Бесполезно, если продолжите упрямиться. Должно быть, очень плохо думаете о Луи, если считаете, что он не сможет понравиться девушке.

– Этого я не сказал, Скатчерд.

– Обладать состоянием в десять тысяч годовых и титулом баронессы! Чего же вы ждете для своей девочки?

– Ничего особенного: любящего заботливого мужа, спокойного теплого дома. Не больше.

– Торн, если пойдете мне навстречу, племянница станет первой леди этого графства.

– Друг мой, к чему так меня расстраивать? Зачем так утомляться? Говорю же: это невозможно. Молодые люди ни разу не виделись. Не имеют и не могут иметь ничего общего. У них разные вкусы, желания, стремления. К тому же, Скатчерд, браки такого свойства никогда не бывают удачными. Повторяю: ваше желание неосуществимо.

Подрядчик откинулся на подушки и около десяти минут лежал молча, неподвижно. Доктору даже показалось, что больной уснул. Устав от наблюдения, он попытался тихо выйти из комнаты, но баронет вдруг опять приподнялся и прорычал почти яростно:

– Значит, не сделаете этого для меня?

– Для вас? Такие вопросы решаются только теми, кого непосредственно касаются.

– Даже не хотите мне помочь?

– Хочу, но не в данном вопросе, сэр Роджер.

– Тогда, черт возьми, племянница не получит от меня ни шиллинга. Налейте еще! – Он ткнул пальцем в сторону бутылки бренди.

Доктор плеснул в стакан небольшую порцию и подал ему, но тут же услышал возмущенный вопль:

– Что за глупости! Наполните стакан. Не потерплю самоуправства! До последней минуты останусь хозяином в своем доме. Десять тысяч дьяволов разрывают меня изнутри. Вы могли принести успокоение, но отказались. Говорю же вам: до краев!

– Если я подчинюсь требованию, то убью вас.

– Убьете! Убьете! Постоянно твердите об убийстве. Неужели вы думаете, что я боюсь смерти? Что не знаю: конец уже близок? Говорю, дайте бренди, иначе встану сам.

– Нет, Скатчерд, не могу. Пока я здесь, больше не получите ни капли. Забыли, что утром приняли от приходского священника таинство соборования? Вы же не хотите сделать меня убийцей, правда?

– Глупости! Несете какой-то вздор. Привычка – вторая натура. Повторяю: я не могу без выпивки. Сами знаете, что, как только уходите, я сразу беру свое. Дайте бутылку! – С этими словами сэр Роджер попытался встать с постели, но безуспешно.

– Остановитесь, Скатчерд. Сейчас получите. Действительно: привычка – вторая натура.

Сэр Роджер уже успел проглотить то небольшое количество спиртного, что налил доктор, и держал в руке пустой стакан. Торн его взял и наполнил почти до краев.

– Ну же, доктор, еще! Дополна! Всегда надо наливать до кромки. Какой же вы прижимистый! Я бы так с вами не обошелся. Ну-ну…

– Больше некуда, Скатчерд, прольется.

– А вы попробуйте! Моя рука что камень! По крайней мере, когда держит бренди. – И он залпом осушил стакан, содержимого которого хватило бы, чтобы свалить с ног и здорового человека.

– Ну вот, теперь стало лучше. Да, Торн, люблю полный стакан. Ха-ха-ха!

В низком, хриплом, гортанном голосе слышалось что-то пугающее, почти отвратительное. Казалось, звуки, пропитавшись бренди, передавали созданный алкоголем внутренний хаос. Глаза горели лихорадочным огнем, создавая жуткий контраст с бледными ввалившимися щеками. Отвисшая челюсть, отросшая неопрятная борода, изможденное лицо производили ужасное впечатление. Руки и ладони были горячими и липкими, но совсем слабыми! Ноги по-прежнему отказывались служить, так что яростные потуги разбивались о телесную немощь. Опершись спиной на подушки, больной дрожал как в лихорадке, но все же, как только что похвастался, уверенно поднес стакан ко рту. Таким был сейчас герой, которого автор некролога только что кратко и точно описал в своем творении.

Сэр Роджер выпил бренди, а потом долго смотрел в пространство, но словно не замечал ничего вокруг, а думал о далеком прошлом.

– Может, мне лучше уйти и позвать к вам леди Скатчерд? – спросил доктор.

– Подождите немного, Торн, еще минуту. Значит, ничего не сделаете для Луи?

– Сделаю все, что смогу.

– Ах да, конечно! Все, кроме того, что действительно способно его спасти. Что же, больше не стану вас просить. Но запомните: завтра же перепишу завещание.

– Непременно это сделайте. Думаю, вы измените документ к лучшему. Я бы посоветовал вызвать из Лондона вашего поверенного в делах. Если позволите немедленно за ним послать, приедет уже завтра к вечеру.

– Спасибо, Торн, не беспокойтесь: я смогу это сделать сам. А теперь оставьте меня, но помните: вы лишили эту девушку безбедной жизни.

Доктор вышел и, весьма опечаленный, направился в отведенную ему комнату. Приходилось признать, что, вопреки собственным убеждениям, он все-таки льстил себя надеждой, что будущее Мэри станет более надежным и более ярким благодаря маленькой, незаметной частице, отколовшейся от огромной скалы дядюшкиного богатства. И вот теперь надежда, если ее можно так назвать, растаяла. Но это было еще не самое плохое. Он ни на миг не сомневался, что, категорически отвергнув идею о браке между Мэри и кузеном, поступил абсолютно правильно. Никакой на свете довод не смог бы убедить Мэри связать судьбу с таким человеком. Но вот насколько он прав, не позволяя девочке встретиться с дядей Скатчердом? Как оправдать то, что он лишил племянницу наследства, сделав это из эгоистического страха, что она, ныне целиком и полностью принадлежавшая ему, станет известна миру в качестве члена другой семьи? От имени Мэри он отверг богатство как не имеющее ценности, но все-таки сразу начал размышлять о том, насколько важным могло оно оказаться в ее жизни. И вот когда на прощание сэр Роджер заявил, что друг собственными руками разрушил благосостояние племянницы, доктор Торн едва смог заставить себя невозмутимо принять язвительное замечание.

Следующим утром, осмотрев пациента и убедившись, что конец стремительно приближается, доктор отправился в Грешемсбери.

– Сколько еще это будет продолжаться, дядюшка? – грустно спросила племянница, когда он снова собрался ехать в Боксал-Хилл.

– Недолго, Мэри. Не ставь ему в упрек несколько часов жизни.

– Не упрекаю, дядя. Больше не скажу ни слова. Сын с ним? – вопреки ожиданиям, принялась она расспрашивать о Луи Скатчерде. – Он собирается жениться, дядя?

– Надеюсь, дорогая.

– И будет ужасно богатым?

– Да. В конце концов станет невероятно богатым.

– Получит титул баронета, не так ли?

– Да, дорогая.

– Как он выглядит, дядя?

– Как выглядит? Откуда мне знать? Впрочем… он рыжий.

– Дядя, никто не описывает внешность хуже тебя. Если бы я встретилась с человеком на пять минут, то смогла бы написать портрет, а ты как будто о собаке рассказываешь: рыжий.

– Луи невысок, даже скорее мал.

– В точности так, как если бы я сказала, что у миссис Амблби есть маленькая рыжая собачка. Хотелось бы познакомиться с этими Скатчердами, дядя. Мне очень нравятся те, кто сумел утвердиться в мире, хотелось бы увидеть сэра Роджера.

– Теперь уже не увидишь: поздно, Мэри.

– Должно быть, так. Жаль его. А леди Скатчерд что собой представляет?

– Прекрасная добрая женщина.

– Надеюсь когда-нибудь с ней познакомиться. Ты проводишь у них так много времени, дядя. Хотя бы раз упомянул обо мне? Если да, то передай, что я ей очень сочувствую.

Тем вечером доктор Торн опять оказался наедине с пациентом. Сэр Роджер вел себя намного спокойнее и ровнее, чем сутками раньше, не произнес ни слова ни о завещании, ни о Мэри Торн. Но доктор знал, что Уинтербонс и нотариус из Барчестера провели в спальне больного значительную часть дня. Помня также, что великий подрядчик привык выполнять всю самую важную канцелярскую работу посредством именно этих живых инструментов, он не сомневался, что завещание изменено и переписано, так что, скорее всего, когда текст огласят, окажется, что содержание в корне отличается от того, которое прежде излагал сам сэр Роджер.

– Луи не дурак, – заметил Скатчерд. – То есть достаточно сообразительный, чтобы сохранить состояние, не промотав.

– У него хорошие природные способности, – согласился доктор.

– Отличные, отличные, – подтвердил отец. – Сможет разумно вести дела, если только удержится от этого, – указал сэр Роджер на стоявший возле кровати пустой стакан. – Какая прекрасная жизнь его ждет! Неужели променять ее на зелье? – Он в гневе швырнул стакан через всю комнату. – Ах, доктор! Если бы можно было начать заново!

– Возможно, все мы этого хотим, Скатчерд.

– Нет, вы не хотите. Ни шиллинга за душой, и ни о чем не жалеете. А я, так или иначе, владею половиной миллиона и жалею обо всем, обо всем, обо всем!

– Не надо себя терзать, незачем думать о плохом. Вчера вы сказали мистеру Кларку, что живете в мире с собой.

Мистер Кларк – это священник, который посетил его накануне.

– Конечно, сказал. А что еще я мог ответить, когда он прямо спросил? Было бы невежливо заявить, что потраченное на меня время и все мудрые слова выброшены на ветер. Но поверьте, Торн, если сердце печально – печально насквозь, – то короткая проповедь пастора в последний час ничего не исправит.

– Да будет Господь милостив к вам, друг мой! Если подумаете о нем и посмотрите на него, он дарует милость.

– Постараюсь, доктор, но лучше бы прожить жизнь сначала. Поддержите старушку ради меня? А, доктор?

– Вы о леди Скатчерд?

– О леди дьяволе! Если что-то бесит меня сейчас, то это ее светлость, моя жена! Когда я в молодости вышел из тюрьмы, у бедняжки совсем ничего не было, но она ни в чем не виновата, Торн, она ни при чем. Никогда не просила всей этой ерунды.

– Она всегда была вам прекрасной женой! Больше того, была и остается замечательной женщиной. Обещаю во всем ей помогать.

– Спасибо, доктор, спасибо. Да, хорошая жена. Для бедного мужа была даже лучше, чем для богатого. Но ведь она родилась в бедности. Вы ведь не позволите им ее обидеть?

Доктор Торн вновь заверил, что, пока жив, у леди Скатчерд есть верный защитник, но, давая обещание, не упомянул о злополучном титуле.

– Останетесь с ним как можно дольше, правда? – спросил баронет, с четверть час пролежав молча.

– С кем? – уточнил почти задремавший доктор.

– С моим бедным мальчиком, с Луи.

– Если он позволит, останусь.

– А увидев у его рта стакан, ударьте его кулаком, пусть даже по зубам. И сразу напомните обо мне. Расскажите, кем мог бы стать отец, если бы не порок. Скажите ему, что отец умер, словно животное, потому что не хотел и не мог удержаться от выпивки.

Эти слова, читатель, стали последними, которые произнес сэр Роджер Скатчерд. Замолчав, он поднялся в постели с той же силой, что и прошлым вечером, но в тот же миг его опять разбил паралич, и к девяти часам утра все закончилось.

– О, мой муж! Мой дорогой, незабвенный муж! – причитала безутешная вдова, в приступе горя вспоминая только любовь первых дней. – Лучший, самый умный, самый добрый!

Спустя несколько дней сэра Роджера торжественно, со всеми возможными почестями похоронили возле Барчестерского собора. А вскоре на могиле воздвигли памятник, где усопший был изображен с долотом и киянкой в руках обтачивающим кусок гранита, в то время как орлиный взор, презирая грубую работу, устремился к сложному математическому инструменту наверху. Если бы сам сэр Роджер смог увидеть изваяние, то, скорее всего, заметил бы, что работник, который занимается делом, а смотрит в другую сторону, никуда не годится.

Сразу после похорон достали и обнародовали завещание. Доктор Торн обнаружил, что содержание в точности совпадает с тем, что сэр Роджер зачитывал несколько месяцев назад. Не изменилось ни слова. Больше того, документ не открывался с тех самых пор, когда было внесено странное добавление, что только доктор Торн знает, кто является старшим ребенком единственной сестры завещателя. В то же время, однако, наряду с доктором был назначен еще один исполнитель – некий мистер Сток, известный в железнодорожных кругах, – а сам доктор Торн получил скромную сумму в тысячу фунтов. Леди Скатчерд достался доход в тысячу фунтов годовых.

Глава 26

Война

Нам нет необходимости ни провожать сэра Роджера до могилы, ни вкушать поданное на поминках запеченное мясо. Таких людей, как сэр Роджер Скатчерд, всегда хоронят достойно, и мы уже видели, что заслуги почившего были должным образом переданы потомкам в начертанных на надгробном камне графических образах. Через несколько дней доктор вернулся в свой тихий дом, а сэр Луи Скатчерд обосновался в Боксал-Хилле, чтобы царствовать вместо отца – правда, с меньшим размахом и, по его мнению, со скудной казной. Скоро мы вернемся к наследнику, чтобы поведать о его карьере в качестве баронета, но сейчас предстоит вновь заглянуть в Грешемсбери, чтобы навестить наших более приятных друзей, которые, увы, не проявили себя настолько приятными в отношении друг к другу, насколько позволяли обстоятельства.

В те дни, которые доктор считал необходимым проводить если не исключительно в Боксал-Хилле, то практически полностью вне дома, чтобы больше времени находиться возле сэра Роджера, но и не лишать внимания других пациентов, Мэри Торн регулярно встречалась с Пейшенс Ориел и чаще обычного общалась с Беатрис Грешем. Что касается самой Мэри, она бы предпочла компанию Пейшенс, хотя больше любила Беатрис, но выбирать не приходилось. Когда Мэри отправлялась в дом священника, Беатрис также являлась туда, а как только Пейшенс навещала мисс Торн в доме доктора, Беатрис непременно следовала за ней. Отказать подругам в приеме Мэри не могла, даже если бы очень этого хотела: в таком случае оказалась бы в полном одиночестве, – а изгнание из Грешемсбери, отлучение от семьи, где многие годы чувствовала себя как дома, делало одиночество почти болезненным.

К тому же обе молодые особы знали – нет, не секрет, поскольку секрета у Мэри не было, – а историю дурного с ней обращения, понимали, что подруга незаслуженно наказана, не могли ей не сочувствовать, наделяя жертву самыми достойными качествами. Пусть столь эмоциональное отношение и не приносило Мэри особой пользы, но и неприятным не казалось.

Тенденция к преклонению перед редким терпением Мэри более заметно ощущалась в поведении Беатрис, чем Пейшенс. Мисс Ориел в силу возраста была не столь склонна к сентиментальности, а бросалась в объятия Мэри исключительно потому, что понимала, насколько той необходимо сочувствие, старалась вызвать у подруги улыбку и с готовностью улыбалась вместе с ней. Беатрис сопереживала столь же искренне, но скорее стремилась вместе поплакать и пожаловаться на несправедливость судьбы.

Пейшенс рассуждала о любви Фрэнка как о несчастье, а поведение его считала неблагоразумным, а если простительным, то лишь за счет молодости, ничуть не предполагая, что Мэри может быть в него влюблена. Беатрис же воспринимала ситуацию как трагическое затруднение, не предполагавшее безболезненного решения; как гордиев узел, который невозможно развязать и остается лишь разрубить; как вечное несчастье. Все время, которое проводила наедине с Мэри, она говорила только о Фрэнке, и Мэри почему-то ее не останавливала, хотя, наверное, должна была. Что касалось союза брата с подругой, Беатрис считала его абсолютно невозможным. Несчастная судьба Фрэнка заключалась в необходимости жениться на богатой наследнице, на деньгах, и, как порой легкомысленно добавляла Беатрис, окончательно унижая Мэри, на хорошей родословной. При таких условиях брак с подругой оказывался немыслимым, и все же Беатрис торжественно заявляла, что непременно любила бы Мэри в качестве невестки и что Фрэнк был бы достоин благосклонности Мэри, если бы ее любовь получила одобрение сильных мира сего.

– Ах, до чего жестоко! – повторяла Беатрис. – Страшно, страшно жестоко. Ты бы прекрасно подошла ему во всех отношениях.

– Глупости, Триши. Я бы вообще ему не подошла, как и он мне.

– Нет-нет, подошла бы. Папа так тебя любит!

– А мама? Было бы необыкновенно мило.

– Да, и мама тоже… то есть если бы у тебя было состояние, – наивно отвечала Беатрис. – Ты всегда, всегда ей нравилась.

– Разве?

– Всегда. И всем нам тоже.

– Особенно леди Александрине.

– Это совсем не важно, ведь Фрэнк сам терпеть не может семейство Де Курси.

– Дорогая, не имеет значения, кого Фрэнк может терпеть сейчас, а кого не может. Его характер и вкусы еще не сформировались. И сердце тоже.

– Ах, Мэри! Сердце!

– Да, сердце, но не в физиологическом смысле. Думаю, такое сердце у него уже есть, но пока он сам его не понимает.

– Ах, Мэри! Ты просто не знаешь моего брата.

Подобные разговоры отнюдь не прибавляли бедной Мэри душевного спокойствия, поэтому вскоре она больше ждала слезного сочувствия Беатрис, чем приятного, но менее трогательного веселья мисс Ориел.

Так прошли дни отсутствия доктора дома и первая неделя после его возвращения. В это время постоянно возникала необходимость общения со сквайром. Отныне доктор Торн являлся официальным обладателем недвижимости сэра Роджера и, следовательно, всех закладных на недвижимость мистера Грешема. Естественно, что джентльменам постоянно требовалось что-то обсудить, но доктор не появлялся в поместье по иным поводам, помимо сугубо медицинских, поэтому сквайру приходилось проводить много времени в доме доктора – в его кабинете.

Вскоре леди Арабелла окончательно утратила душевное спокойствие. Да, Фрэнк учился в Кембридже и благополучно пребывал вдали от Мэри с тех самых пор, как бдительная матушка заподозрила опасность. Фрэнк отсутствовал, а во всем виноватая возлюбленная находилась в официально признанном домочадцами изгнании. Однако леди Арабелла не могла достичь умиротворения, пока ее дочь общалась с преступницей, а муж столь же тесно – с преступником. Со временем ей стало казаться, что, изгнав Мэри, она тем самым изгнала саму себя из тесного круга обитателей Грешемсбери. Воспаленное воображение преувеличивало важность девичьих бесед и рождало страх: что, если доктор способен уговорить сквайра пойти на очень опасные уступки? – поэтому леди Арабелла решилась на вторую дуэль с доктором Торном. В первой схватке воительница неожиданно быстро одержала победу. Ни один самый нежный голубь не смог бы оказаться более податливым, чем тот ужасный противник, которого она годами считала слишком могучим для прямой атаки. В течение десяти минут удалось подавить сопротивление доктора и отказать от дома как ему самому, так и зловредной племяннице, при этом не потеряв ценных медицинских услуг. Как всегда с нами происходит, ее светлость сразу начала презирать покоренного врага, считая, что, однажды поверженный, тот больше никогда не воскреснет.

Леди Арабелла поставила себе целью разорвать все доверительные контакты Беатрис с Мэри, а также по возможности нарушить тесное общение сквайра с доктором. Следует заметить, что обе задачи можно было легче решить посредством умелого управления собственными домочадцами. Властительница попыталась применить этот метод, но безуспешно. Строго отчитала Беатрис за неблагоразумную дружбу с Мэри Торн, причем намеренно в присутствии сквайра, но это оказалось большой ошибкой: мистер Грешем занял сторону девушки и заявил, что не желает ссоры между своим семейством и домом доктора, что Мэри во всех отношениях достойная подруга их дочери, а в заключение предупредил, что не допустит, чтобы она пострадала по вине легкомысленного Фрэнка. На этом история не закончилась, как не закончились и разговоры в Грешемсбери. Финал настал, когда леди Арабелла решила сказать несколько веских слов доктору относительно целесообразности окончательного запрета общения Мэри с кем-либо из членов их семьи.

С этой целью она разбудила льва в его берлоге – точнее, доктора в его кабинете. Узнав, что Мэри и Беатрис договорились с Пейшенс о том, что проведут вторую половину дня в доме священника, ее светлость воспользовалась возможностью и лично явилась к доктору Торну. С тех пор как она в последний раз оказала честь скромному жилищу, прошли годы. Мэри настолько органично вошла в круг Грешемов, что навещать ее никогда не приходило в голову, а потому если только девушку не укладывала в постель серьезная болезнь, то хозяйке поместья нечего было делать в доме доктора. Она понимала, что сопутствующие обстоятельства добавят визиту важности, и считала полезным обставить встречу как можно торжественнее.

План оказался настолько успешным, что вскоре леди Арабелла уже сидела в кабинете наедине с доктором. Ее ничуть не смутила пара лежавших на столе человеческих берцовых костей, которые доктор Торн зачем-то постоянно трогал и перекладывал во время разговора, и даже не напугал до обморока улыбавшийся с каминной полки детский череп.

– Доктор, – начала леди Арабелла самым доверительным и добрым тоном, как только закончились формальные приветствия. – Доктор, я все еще переживаю за своего мальчика, а потому решила как можно скорее с вами встретиться и поделиться тревогой.

Доктор поклонился и заверил, что сожалеет о любых возможных волнениях относительно благополучия молодого друга.

– Правда, доктор, глубоко переживаю. Поэтому, надеясь на ваше благоразумие и веря в вашу неизменную дружбу, решила прийти и поговорить открыто.

Леди Арабелла умолкла, а доктор снова поклонился.

– Никто лучше вас не знает, насколько ужасно положение дел сквайра.

– Не так уж все плохо, не так плохо, – мягко успокоил доктор. – Во всяком случае, насколько мне известно.

– Ужасно, доктор. Поистине ужасно. Вы знаете, какую огромную сумму он должен сыну сэра Роджера Скатчерда. Я не знаю, потому что сквайр никогда не говорит со мной о делах, но представляю, что сумма настолько огромна, что способна поглотить поместье и погубить Фрэнка. Вот почему называю положение ужасным.

– Нет-нет, леди Арабелла. Надеюсь, что разорение Фрэнку не грозит.

– И все же пришла, чтобы поговорить не об этом. Как вы уже заметила, я ничего не знаю о делах сквайра и, кстати, не прошу вас попытаться что-то мне объяснить, но уверена, что согласитесь со мной: как мать, не могу не волноваться за единственного сына. – Леди Арабелла приложила к глазам батистовый платок.

– Конечно, волнуетесь, конечно! – поддержал ее доктор. – Но, леди Арабелла, мое мнение о Фрэнке настолько высоко, что не сомневаюсь: у него все будет хорошо.

Для убедительности доктор едва ли не сунул в лицо гостьи одну из берцовых костей.

– Надеюсь, что Фрэнк справится. Да, надеюсь. Но, доктор, его подстерегает множество опасностей. Мальчик настолько горяч и импульсивен, что опасаюсь, как бы пылкое сердце не завело в ловушку. Вы же знаете, что если он не женится на деньгах, то непременно пропадет.

На последнюю реплику доктор ничего не ответил, однако слегка нахмурился.

– Моему сыну нужна богатая жена, доктор. Сейчас с вашей помощью нам удалось разлучить его с дорогой Мэри…

– С моей помощью, леди Арабелла? Но ведь я вам не помогал, вообще не вмешивался и впредь не собираюсь.

– Ну, доктор, может, и не вмешивались, однако согласились со мной, что молодые люди вели себя неблагоразумно.

– Не соглашался я ни с чем подобным, леди Арабелла. Никогда! Не соглашаюсь и сейчас и никогда не позволю утверждать нечто подобное в моем присутствии. Готов решительно возражать!

С этими словами доктор столь угрожающе схватил берцовые кости, что ее светлость встревожилась.

– Во всяком случае, вы полагали, что молодых людей лучше держать врозь.

– Нет, никогда не полагал ничего подобного, потому что не сомневался: племяннице ничто не угрожает. Знал, что девочка не сделает ничего такого, что могло бы навлечь позор на нее или на меня.

– Нет, не позор, – возразила ее светлость, словно извиняясь, употребляя слово в несколько ином смысле, чем доктор.

– Я за нее не опасался и не желал никаких изменений. Фрэнк – ваш сын, и вы обязаны за ним следить, а вместо этого сочли, что проще выгнать Мэри из Грешемсбери.

– О нет, нет, нет! – горячо воскликнула леди Арабелла.

– Но ведь именно это произошло в реальности. А поскольку Грешемсбери – ваш дом, то ни я сам, ни моя племянница не имеем права возражать. Мы просто подчинились: правда, с глубоким разочарованием и сожалением, поэтому вы не имеете оснований на нас обижаться и жаловаться.

Леди Арабелла не предполагала, что на мягкое, примирительное вступление доктор ответит столь суровым монологом. Во время прошлой беседы он с легкостью уступил. Она не понимала, что, приговорив Мэри к изгнанию, отдала приказ, который имела право претворить в жизнь, но исполнение приказа всецело вывело Мэри из зоны влияния. Поэтому манера доктора немало удивила и даже на несколько мгновений испугала ее светлость, но вспомнив, что удача сопутствует отважным, она взяла себя в руки и продолжила наступление.

– Так я не обижаюсь и не жалуюсь, доктор Торн, – возразила леди Арабелла тоном, более соответствующим урожденной Де Курси. – Не жалуюсь ни на вас, ни на Мэри.

– Как вы добры, леди Арабелла!

– Но считаю себя обязанной положить конец, категорический конец роману между моим сыном и вашей племянницей.

– Не имею ни малейшего возражения. Если роман существует, то положите ему категорический конец. Разумеется, при условии, что обладаете на то доступными средствами.

Несомненно, доктор высказался неблагоразумно, но посчитал, что уже в достаточной степени уступил собеседнице, и решил показать, что его племянница вполне достойна ее сына. А если уж рассматривать союз как неразумный, то неразумный он с обеих сторон. Он не может допустить, чтобы Мэри, ее сердце, чувства и интересы хотя бы в малейшей степени уступили интересам молодого наследника. Не исключено, что к подобному решению доктора Торна подтолкнуло сознание, что Мэри сама может стать молодой наследницей.

– Это не только моя обязанность, – повторила ее светлость с еще более выраженной интонацией Де Курси, – но и ваша тоже, доктор Торн.

– Моя обязанность! – в гневе воскликнул доктор, вскочив со стула и опершись на стол с берцовыми костями в обеих руках. – Леди Арабелла, прошу уяснить, что отвергаю эту обязанность и отказываюсь что-либо предпринимать на этот счет.

– Но не хотите же вы сказать, что готовы поощрять несчастного мальчика в желании жениться на вашей племяннице?

– «Несчастный мальчик», леди Арабелла – которого я, между прочим, считаю весьма удачливым молодым человеком, – доводится сыном вам, а не мне, так что не собираюсь предпринимать никаких шагов относительно его женитьбы ни в одну сторону, ни в другую.

– Значит, полагаете, что, вставая на его пути, ваша племянница поступает правильно?

– Вставая на его пути? Как бы вы отнеслись к тому, если бы я явился в Грешемсбери и заговорил в таком тоне о ваших дочерях? Что бы сказал мой дорогой друг мистер Грешем, если бы жена кого-нибудь из соседей пришла к нему с подобными претензиями? А я вот знаю что: спокойно попросил бы агрессивную персону покинуть его дом и заняться своими делами.

Леди Арабелла такого унижения никогда не испытывала. Даже доктор Торн прежде не отваживался опускать ее до уровня простых смертных и уподоблять какой-то там соседке. К счастью, она вовсе не была уверена, что сельский доктор советует ей, дочери графа, отправиться восвояси, но относительно первого пункта сомнений не возникло.

– Мне не пристало спорить с вами, мистер Торн, – высокомерно заявила ее светлость.

– Вы совершенно правы, – согласился доктор.

– Могу лишь повторить, что не намерена обижать дорогую Мэри, к которой, полагаю, всегда относилась почти с материнской заботой.

– Мы с Мэри глубоко благодарны вашей семье за то доброе отношение, которое она когда-то встречала в Грешемсбери.

– Но моя обязанность исполнять материнский долг и в первую очередь думать о своих детях.

– Разумеется, леди Арабелла, разумеется.

– Именно для того, чтобы сказать: Беатрис и Мэри не должны проводить вместе так много времени, я и пришла к вам.

До сих пор доктор Торн стоял, но сейчас принялся ходить по комнате, по-прежнему зажав в ладонях, словно гантели, кости, и вдруг воскликнул:

– Господи, спаси и сохрани! Но почему же, леди Арабелла, теперь вы подозреваете и собственную дочь? Неужели предполагаете, что Беатрис втайне способствует этому злонамеренному браку? Честно признаюсь, я не в силах понять ход ваших мыслей и настрой ума.

– Никого я ни в чем не подозреваю, но мало ли что придет в голову молодежи…

– А старики должны оставаться стариками, но не решать все за них. Леди Арабелла, Мэри относится ко мне как к родному отцу, безукоризненно подчиняется, но, поскольку я вовсе не осуждаю ее дружбу с вашей дочерью Беатрис, а, напротив, считаю весьма полезной, не ожидайте от меня каких-то шагов, направленных на противодействие.

– А что, если их тесное общение приведет к возобновлению отношений между Фрэнком и Мэри?

– Ничуть не возражаю. Фрэнк вполне достойный молодой человек, образованный и хорошо воспитанный.

– Доктор Торн…

– Леди Арабелла…

– Не верю, что вы действительно намерены выразить желание…

– Вы правы: никаких намерений и тем более пожеланий у меня нет. Мэри вольна – в определенных границах, которых, уверен, не преступит, – самостоятельно выбирать себе друзей. Думаю, что в выборе мисс Беатрис Грешем она не ошиблась, и, даже если добавить сюда Фрэнка Грешема…

– Да разве речь о дружбе? Они ведь были любовниками!

– Глубоко в этом сомневаюсь, так как не слышал ни слова от самой Мэри, но, даже если молодых людей связывают нежные чувства, не понимаю, почему я должен возражать.

– Не понимаете?

– Как я только что сказал, Фрэнк, на мой взгляд, прекрасный молодой человек. Так с какой же стати возражать?

– Доктор Торн! – воскликнула ее светлость, также вскочив со стула в состоянии крайнего нервного возбуждения.

– Почему должен возражать я? Это вам, леди Арабелла, надлежит внимательнее следить за своими многочисленными агнцами. Мне же предстоит по возможности оберегать своего единственного. Если считаете, что Мэри не подходит вашим детям, то вам и следует их охранять, вам и отцу. О своих дочерях можете говорить все, что пожелаете, но раз и навсегда запомните: я никому не позволю причинить вред моей племяннице.

– Причинить вред! – совершенно потрясенная повторила леди Арабелла, сбитая с толку суровостью собеседника.

– Да, никому не позволю ее обидеть, леди Арабелла, никому! Девочка и так глубоко страдает от принятого вами несправедливого решения, хоть вы имели полное право выдворить ее из собственного дома, если вам кажется, что так будет лучше. Впрочем, зная Мэри столько лет, могли бы проявить такт, большую снисходительность, но вы поступили по своему разумению. И все же здесь привилегия заканчивается. Да, придется остановиться. Вы не посмеете гнобить девочку здесь – в единственном месте на земле, которое она может назвать родным.

– Да что вы, доктор Торн! И в мыслях не было!

– Вы делаете именно это! И если я не встану на ее защиту, вы не остановитесь. Вам мало выгнать девочку из своего дома, причем сделать это публично – так, чтобы знала вся округа, – вы явились сюда в надежде лишить ее всех невинных радостей жизни. Готовы на все, лишь бы она не имела возможности поговорить с вашим сыном и даже услышать о нем от сестры: заключить в тюрьму, связать, лишить дневного света…

– Доктор Торн! Как вы можете…

Но доктор не позволил ей говорить.

– Вам даже в голову не пришло связать и заключить в тюрьму его. Нет! Фрэнк – наследник Грешемсбери. Он ваш сын, внук графа! Вполне естественно, что по молодости обронил несколько глупых слов о племяннице доктора. Но она! Непростительно с ее стороны, пусть и против воли, выслушать его признания! Постарайтесь меня понять, леди Арабелла: если кто-то из членов вашей семьи посетит мой дом, буду рад принять. Если Мэри встретится с кем-то на нейтральной территории, буду рад об этом услышать. А если вдруг завтра девочка поведает, что обручилась с Фрэнком Грешемом и собирается выйти за него замуж, спокойно с ней поговорю, чтобы в полной мере соблюсти ее интересы. И при этом не испытаю ни малейшего сомнения в том, что Фрэнку повезло получить такую жену. Теперь вы знаете мои мысли, леди Арабелла. Так я исполню свой долг. А вы вольны исполнить свой, как считаете нужным.

К этому времени ее светлость уже почувствовала, что на сей раз на великую победу рассчитывать не приходится, и рассердилась не меньше доктора. Впрочем, гнев не провоцировал дочь графа в той же степени, что очевидное стремление собеседника нарушить сословную иерархию и поставить ее на одну доску с собой. Никогда прежде этот человек не вел себя столь дерзко. В смятении чувств направляясь к двери, ее светлость решила, что больше никогда и ни по какому поводу не вступит в диалог с невежей, и заявила:

– Доктор Торн! Думаю, вы забываетесь. Извините, если скажу, что после всего услышанного я… я… я…

– Непременно, – ответил доктор, в полной мере поняв, что она имеет в виду, и, низко поклонившись, распахнул сначала дверь кабинета, затем входную дверь и, наконец, садовую калитку.

Леди Арабелла удалилась под пристальным наблюдением миссис Йейтс Амблби и ее подруги мисс Гашинг, которые жили неподалеку и, как обычно, смотрели в окно.

Глава 27

Мисс Торн отправляется в гости

С этого дня в Грешемсбери начали происходить неприятные события, о которых мы и намерены поведать. Покинув дом доктора Торна, леди Арабелла решила, чего бы это ни стоило, начать против неприятеля настоящую войну. Он ее оскорбил – по крайней мере, так она сказала себе и собралась сказать всем вокруг. Немыслимо, чтобы дочь графа Де Курси снесла оскорбление от сельского доктора! Она решила со всем возможным достоинством заявить мужу, что тот должен встать на защиту жены, полностью разорвав отношения с соседом. А что касается молодого поколения семьи, придется применить материнский авторитет и строго-настрого запретить девочкам всякое общение с Мэри Торн. В таком настроении ее светлость поспешно зашагала к своему дому.

Оставшись в одиночестве, доктор не испытал полного удовлетворения своей ролью в беседе. Он говорил скорее эмоционально, чем обдуманно, и, как обычно происходит в подобных случаях, едва успокоившись, признал собственное неблагоразумие. Доктор обвинил себя в излишней резкости и очень расстроился. И все же негодование не дремало. Да, доктор был недоволен собой, но от этого ничуть не меньше сердился на леди Арабеллу. Она вела себя слишком высокомерно и не очень умно, но это не давало ему повода забыть о необходимости проявлять уважение по отношению к леди. К тому же прежде Мэри видела от хозяйки поместья только добро, и доктор Торн чувствовал, что за это многое можно простить.

Так доктор в сильнейшем волнении расхаживал по кабинету, то обвиняя себя в резкости по отношению к ее светлости, то распаляя гнев воспоминаниями о ее непристойном поведении, и пришел к выводу, что вовсе незачем ставить Мэри в известность о ее визите. Малышке и без того досталось – так зачем же добавлять новые переживания? Леди Арабелла, несомненно, не остановится, но ни к чему приближать то зло, которое она намерена причинить.

Вернувшись домой, леди Арабелла не стала тянуть время и приступила сразу к осуществлению грандиозного плана мести. Первым делом распорядилась, чтобы мисс Беатрис прислали к ней сразу, как только та придет с прогулки, затем приказала, чтобы немедленно сообщили, когда сквайр появится в своей комнате.

– Беатрис, – твердым и решительным тоном начала леди Арабелла, как только дочь предстала пред ее горящим взором, – сожалею, дорогая, что приходится говорить тебе такие неприятные вещи, но вынуждена убедительно просить, чтобы отныне и впредь ты прекратила всякое общение с племянницей доктора Торна.

Беатрис передали приказание матери, едва она успела войти в дом. Девушка решила, что произошло что-то серьезное, а потому бегом поспешила к лестнице. Сейчас она стояла перед матерью, с трудом переводя дыхание, и теребила ленты шляпки.

– Ах, мама! – в тревоге воскликнула заботливая дочь. – Ради бога, что случилось?

– Дорогая, – степенно ответила ее светлость, – не могу сказать, будто что-то случилось, но должна получить от тебя обещание исполнить одну просьбу.

– Но ведь это не запрет на встречи с Мэри?

– Именно так, дорогая. Во всяком случае, на время. Этого требуют интересы твоего брата.

Беатрис не проявила готовности беспрекословно подчиниться: молча стояла, прислонившись к краю дивана, и крутила в пальцах ленты шляпы.

– Итак, Беатрис…

– Но, мама, я не понимаю…

Только что леди Арабелла сказала, что не может объяснить причину, но сейчас возникла необходимость все же попытаться.

– В беседе со мной доктор Торн открыто заявил, что брак между нашим бедным Фрэнком и его Мэри – это величайшее благо, которого он может желать для племянницы. После столь откровенной дерзости даже твой отец поймет необходимость разрыва отношений.

– Доктор Торн! – потрясенно повторила Беатрис. – Ах, мама! Должно быть, ты просто неправильно поняла его слова!

– Дорогая, я не страдаю слабоумием и вполне в состоянии понять, когда говорят серьезно, как доктор Торн, а когда шутят.

– Но мне хорошо известно, что думает об этом сама Мэри.

– А я знаю мнение доктора Торна. Во всяком случае, он был со мной откровенен и, несомненно, говорил то, что думает: конечно, он мечтает об этом браке.

– Мама, я уверена, что произошла какая-то ошибка.

– Знаю, что ты слишком привязалась к Торнам, всегда мне противоречишь, но запомни: ты больше не переступишь порог их дома.

– Но, мама…

– Да, Беатрис, именно так! Я этого требую! Несмотря на постоянные возражения, ты всегда меня слушалась. Надеюсь, что так будет и в этот раз.

Леди Арабелла начала разговор с попытки получить обещание, но, увидев, что дочь не желает давать слово, предпочла оставить тему без обсуждения. Ведь могло случиться так, что Беатрис наотрез отказалась бы исполнить требование матушки. Что бы тогда произошло с родительским авторитетом?

В этот момент служанка доложила, что вернулся сквайр. Таким образом, ее светлость получила возможность прервать непростую беседу с дочерью.

– Сейчас мне предстоит обсудить тот же вопрос с твоим отцом. Можешь не сомневаться: если бы не срочная необходимость, я ни за что не стала бы говорить с ним о докторе Торне.

Беатрис знала, что все обстоит именно так, поэтому сделала вывод, что действительно произошло нечто ужасное.

Пока леди Арабелла излагала свои умозаключения, сквайр сидел молча и слушал с очевидным уважением. Ее светлость позаботилась о том, чтобы описать обстановку более детально, чем в беседе с дочерью, и, повествуя о невзгодах, особенно подчеркнула нанесенное ей личное оскорбление.

– После всего случившегося, – заключила леди Арабелла, не в силах скрыть торжества врожденного величия, – ожидаю, мистер Грешем, что вы… вы…

– Что же, дорогая?

– По крайней мере защитите супругу от повторения немыслимого обращения.

– Но ведь не боишься же ты, что доктор Торн явится сюда, чтобы причинить тебе вред? Насколько я могу судить, с некоторых пор он обходит наш дом стороной – за исключением тех случаев, когда ты сама его вызываешь.

– Нет, не боюсь. Не думаю, что когда-нибудь еще он по доброй воле придет в Грешемсбери. Надеюсь, что положила конец неофициальным визитам.

– В таком случае чего же, дорогая, ты хочешь от меня?

Прежде чем ответить, леди Арабелла с минуту помолчала. Ей предстояла не самая легкая игра. Она знала или полагала, будто знает, что в глубине души супруг предпочитает друга жене и постарается проигнорировать недопустимое поведение доктора, поэтому следовало представить все в самом ярком и неприглядном свете.

– Полагаю, мистер Грешем, вы не желаете, чтобы Фрэнк женился на этой девушке?

– Не думаю, что это возможно. Уверен, что и сам доктор Торн его не стал бы поощрять.

– Но говорю вам, мистер Грешем: он прямо заявил, что не против этого союза.

– О, ты просто неправильно его поняла.

– Конечно! Я все всегда понимаю неправильно! Это давно известно. Помнишь, ты говорил, что я неправильно поняла, когда предупреждала тебя о неприятностях, если возьмешь этих гадких собак?

– Были и другие неприятности – более затратные, чем собаки, – вздохнул бедный сквайр.

– Ах да! Отлично понимаю, что ты имеешь в виду: жена и дети, разумеется, обходятся очень дорого. Правда, жаловаться на это уже поздно.

– Дорогая, всегда поздно жаловаться на неприятности, если их невозможно избежать, поэтому давай больше не будем говорить о собаках.

– Я и не собиралась, мистер Грешем. Но надеюсь, что вы не сочтете меня тупицей, если спрошу о ваших планах в отношении доктора Торна. Что вы намерены предпринять?

– Предпринять?

– Да. Полагаю, вы все-таки решитесь на какой-то конкретный шаг. Нельзя же допустить, чтобы сын женился на такой девушке, как Мэри Торн.

– Что касается самой девушки, – возразил сквайр, заметно смутившись, – то не уверен, что Фрэнк способен найти девушку лучше. Не могу сказать о Мэри ничего плохого, но сын не может позволить себе столь экстравагантный брак. Союз с мисс Торн стал бы для всех нас крахом.

– Конечно, полным крахом. Вот почему я спрашиваю: что вы намерены предпринять?

Сквайру надоело пререкаться: ничего предпринимать он не собирался и не верил в заявление жены о недопустимости поведения доктора, но как выпроводить благоверную из комнаты, не знал. Леди Арабелла снова и снова нудно задавала один и тот же вопрос, причем всякий раз подчеркивала ужас оскорбления, которому подверглась. В конце концов сквайр спросил, чего она от него хочет.

– Что же, мистер Грешем, если спрашиваете, то должна ответить, что жду от вас полного прекращения любого общения с доктором Торном.

– То есть перестать к нему ходить?

– Да.

– О чем ты? Сначала выгнала друга из моего дома, а теперь запрещаешь его навещать?

– Уверена, что вам следует полностью прекратить визиты к доктору Торну.

– Ерунда, дорогая. Абсолютная ерунда.

– Ерунда? Нет, мистер Грешем, вовсе не ерунда. Раз говорите в таком тоне, должна объяснить собственные чувства. Я пытаюсь исполнить долг по отношению к сыну. Как вы справедливо заметили, этот брак стал бы для мальчика катастрофой. Обнаружив, что молодые люди заговорили о влюбленности друг в друга, принялись давать клятвы и тому подобное, я решила вмешаться, но вовсе не выгнала доктора и его племянницу из Грешемсбери, в чем вы меня обвинили, а в самой мягкой манере…

– Ну-ну, перестань! Все это мне известно. Итак, их здесь нет, и этого вполне достаточно, этой меры должно хватить.

– Достаточно! Нет, абсолютно недостаточно. Выясняется, что, несмотря на случившееся, между семьями по-прежнему существует тесная взаимосвязь. Бедная Беатрис – совсем молодая, неопытная и вовсе не такая благоразумная, как следовало бы, – превратилась в посредницу. А когда я обратилась к доктору в надежде на помощь, он не только заявил, что намерен во всем поддерживать Мэри, но и конкретно оскорбил меня, осмеял за принадлежность к графскому роду и велел – да, так прямо и потребовал – убраться из его дома.

С долей стыда по отношению к поведению сквайра надо заметить, что, услышав эти слова, мистер Грешем прежде всего ощутил зависть – зависть и сожаление, – что не может повторить требование доктора. Не то чтобы он желал полностью выдворить жену из дому, но был бы очень рад удалить хотя бы из своей комнаты. К сожалению, сейчас даже столь скромное проявление силы было невозможно; поэтому пришлось найти дипломатичный ответ.

– Должно быть, ты ошиблась, дорогая. Он не мог оскорбить тебя намеренно.

– Ну конечно, мистер Грешем! Конечно, все это ошибка, и больше ничего. И когда обнаружится, что ваш сын женат на мисс Мэри Торн, это тоже будет ошибкой.

– Послушай, дорогая, я не могу ссориться с доктором Торном. Не могу!

Сквайр сказал чистую правду: при всем желании он не мог поссориться с доктором по практическим соображениям.

– В таком случае с ним поссорюсь я. Право, мистер Грешем, не ожидала от вас понимания, но надеялась, что, услышав, как дурно со мной обошлись, хотя бы проявите немного сочувствия. Впрочем, я смогу сама о себе позаботиться и сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить Фрэнка от коварных интриг.

С этими словами ее светлость встала и величественно удалилась, преуспев в разрушении комфорта всех наших друзей из Грешемсбери. Со стороны сквайра было весьма благородно заявить, что он не намерен ссориться с доктором Торном, но дело в том, что мистер Грешем и сам не хотел, чтобы сын женился на Мэри. Как капля воды точит камень, так и постоянные нападки жены возбудили в возбужденном сознании сомнение. Что же касается Беатрис, то молодая леди хоть и не дала обещания прекратить общение с Мэри Торн, все равно не смогла полностью проигнорировать требование матери и также испытала глубочайшее душевное смятение.

Доктор Торн ни слова не сказал племяннице о визите леди Арабеллы, а потому, если бы не переданные доброй Пейшенс Ориел кое-какие обрывочные сведения, отсутствие Беатрис повергло бы Мэри в абсолютное недоумение. Беатрис и Пейшенс подробно обсудили ситуацию и пришли к выводу, что Мэри следует знать, какие суровые распоряжения поступили от домашнего тирана Грешемсбери. Тогда подруга поймет, что отсутствие Беатрис носит принудительный характер, и не обидится. Таким образом, Пейшенс попала в двойственное положение: сегодня гуляла и беседовала с Беатрис, а завтра проводила время с Мэри, – иными словами, события развивались не самым приятным образом.

Особенно трудными были май и июнь. Беатрис и Мэри изредка встречались и даже вместе пили чай то в доме священника, то в каких-до других доступных местах, но теперь их беседы не касались личных вопросов, о Фрэнке не говорилось даже шепотом, не звучало намеков на неуместность страсти, которая, по мнению Беатрис, в ином случае оказалась бы чудесной.

Сквайр не пожелал выполнить требование жены и продолжил регулярные встречи с доктором Торном. К сожалению, существовало немало насущных тем, которые надо было обсудить. Луи Филипп – или, как теперь следовало его называть, сэр Луи – хотя и не обладал властью над собственным состоянием, прекрасно сознавал все грядущие привилегии владения и постоянно указывал опекуну, как, по его мнению, следует действовать, чтобы получить наибольшую выгоду. Понятия молодого баронета не отличались безупречным вкусом, а потому он без сомнения заявил доктору Торну, что дружба попечителя со сквайром не должна мешать его, баронета, интересам. У сэра Луи имелся собственный юрист, который сообщил доктору, что, по его мнению, сумма долга за недвижимость мистера Грешема слишком велика, чтобы оставить ее на прежних условиях. Следовало либо отказаться от правового титула, либо отменить возможность выкупа закладной вследствие просрочки. Все эти обстоятельства лишь усугубили охватившую Грешемсбери печаль.

В начале июля Фрэнк должен был вернуться домой. Манера, в которой приезды и отъезды «бедного Фрэнка» нарушали жизнь всех леди и некоторых джентльменов Грешемсбери, была поистине ужасна. И все же вряд ли можно его в этом обвинить. Сам Фрэнк был бы счастлив, если бы все вокруг продолжалось как прежде, однако возникли непреодолимые препятствия. Во время рождественских каникул мисс Ориел согласилась отправиться в ссылку, чтобы убрать Мэри подальше от глаз молодого паши, и в результате бедный доктор лишился всех праздничных радостей. И вот теперь пошли разговоры о необходимости столь же безжалостного плана на лето.

Не следует предполагать, что какие-то распоряжения на этот счет были предписаны Мэри или доктору. Предложение исходило от них, причем исключительно в адрес Пейшенс, но та, разумеется, передала содержание разговора Беатрис, а эта триумфально сообщила матери в надежде убедить в невиновности избранной жертвы. Увы, убедить не удалось: леди Арабелла горячо поддержала идею об очередном изгнании Мэри – куда именно, даже не спросила, – чтобы освободить территорию для «бедного Фрэнка», однако не перестала толковать о злостных интригах «этих Торнов». Больше того, отсутствие Мэри лишь усилило раздражение и злобное красноречие хозяйки дома.

Собственность в Боксал-Хилле, включая особняк и мебель, перешла к сыну подрядчика. Предполагалось, что пока недвижимость не принадлежала наследнику, но при желании он мог жить в поместье. Таким образом, если бы сын не разрешил матери остаться в Боксал-Хилле, леди Скатчерд пришлось бы поискать себе другое место на земле. В подобной ситуации доктору не оставалось ничего иного, как выступить посредником между самыми близкими на свете родственниками. Сэр Луи желал обладать комфортом – или, возможно, честью – сельского дома, но вовсе не собирался тратиться на содержание как самого строения, так и хозяйства. Он не возражал, чтобы мать проживала в поместье, но на определенных условиях. После долгих переговоров условия были обговорены, и всего через несколько недель после смерти мужа леди Скатчерд оказалась одна в Боксал-Хилле – одна в общепринятом социальном смысле, – лишь с преданной экономкой Ханной.

Разумеется, доктор Торн часто навещал Боксал-Хилл и никогда не уезжал без настойчивой просьбы со стороны леди Скатчерд привезти к ней племянницу. Мэри тоже не раз просила отвезти ее в Боксал-Хилл, но прежде некоторые соображения заставляли доктора ей отказывать в просьбе. Теперь же, когда в искренности доброй женщины не приходилось сомневаться, ее доверие к доктору как к верному другу постепенно растопило суровое сердце, и дядя с племянницей после долгих раздумий сошлись на мысли об уместности визита в Боксал-Хилл.

В результате Мэри Торн отправилась в поместье, и ее приняли там едва ли не как принцессу. Почти всю свою недолгую жизнь Мэри провела в обществе знатных дам, а потому не привыкла испытывать трепета в присутствии титулованных особ, но в доме леди Скатчерд приготовилась держаться еще более скромно, чем обычно. Вдова по происхождению не принадлежала к аристократии, и дядя отзывался о ней по-доброму. По этим причинам Мэри намеревалась проявить почтение и максимум внимания, но, попав в дом, обнаружила, что выполнить то, что задумала, почти невозможно. Леди Скатчерд обращалась с ней так, как крестьянка обращалась бы с молодой леди, которую после тяжелой болезни на несколько недель прислали в деревню подышать свежим воздухом и окрепнуть. В присутствии гостьи ее светлость едва могла спокойно усидеть на месте: боялась не угодить и едва ли не со слезами умоляла сказать, какую еду и напитки та предпочитает. Ответ Мэри, что ей все равно, что она любит и это, и то, и вообще не особенно разборчива, приводил хозяйку в отчаянье.

– Жареную курицу, мисс Торн?

– Очень хорошо, леди Скатчерд.

– И бешамель?

– Бешамель… да, конечно. Обожаю бешамель.

Бедная Мэри понятия не имела, что это такое, но изо всех сил старалась проявить интерес к еде.

– И колбаски. Мы сами их готовим, мисс Торн, так что ручаемся за качество. С картофелем. Вы предпочитаете жареный или пюре?

После недолгих колебаний Мэри выбрала пюре.

– Очень хорошо. Но, мисс Торн, если больше любите вареную курицу без соуса и кусочек ветчины, только скажите. Также есть ягнятина, очень хорошая. Так что все к вашим услугам, выбирайте.

После настойчивых просьб Мэри чувствовала себя обязанной все-таки сделать выбор, хотя ей было все равно. Она предпочла жареную курицу и колбаски, только чтобы проявить уважение к хозяйке. Спустя день-другой было решено, что Мэри необходимо собственное средство передвижения. Она любила ездить верхом: доктор позаботился о том, чтобы одна из его верховых лошадей привыкла к дамскому седлу, – но в Боксал-Хилле не нашлось подходящего животного, а когда леди Скатчерд выразила намерение купить пони, гостья ответила, что с радостью поездит на ослике. К ужасу гостьи, добрая хозяйка лично отправилась на поиски животного. В ожидании одобрения и восхищения гостьи она остановилась возле парадной двери, а рядом с ней – симпатичный представитель ослиного племени.

– Надеюсь, вы останетесь довольны, – гордо заявила леди Скатчерд, поглаживая животное по голове.

– Ах, вы так добры, миледи! Уверена, что все будет хорошо. Он такой хорошенький!

– Я очень рада, что он вам нравится, мисс Торн! – воскликнула леди Скатчерд, глядя на гостью сияющими глазами.

Так Мэри получила собственного ослика, исправно исполнявшего все поставленные перед ним задачи.

– Дорогая леди Скатчерд, пожалуйста, не обращайтесь ко мне «мисс Торн», – попросила Мэри тем же вечером, сидя рядом с хозяйкой у распахнутого окна. – Вы же знаете, что мое имя Мэри.

Девушка опустилась на колени у ног вдовы, сжала ее руки и заглянула в лицо.

Леди Скатчерд, словно устыдившись, залилась краской.

– Вы так добры ко мне, – продолжила Мэри, – а обращение «мисс Торн» звучит очень холодно.

– Поверьте, мисс Торн, готова называть вас как угодно, лишь бы угодить. Просто не знала, понравится ли вам обращение по имени, хотя Мэри – лучшее имя на свете.

– Была бы очень рада слышать его от вас.

– Дорогой Роджер всегда любил это имя больше остальных, в десятки раз больше. Иногда я даже жалела, что меня зовут не Мэри.

– Правда? Но почему же?

– Когда-то у него была сестра Мэри. Такая красавица! Порой мне кажется, что вы на нее похожи.

– О господи! – со смехом воскликнула Мэри. – Ну, если так… Она и правда была красива?

– Да, очень. Хорошо ее помню. Красавица, но очень бедная, как и я в то время. Разве не странно, что теперь ко мне обращаются «миледи»? Знаете, мисс Торн…

– Мэри! Мэри! – настойчиво поправила гостья.

– Ах да. Но мне пока непросто говорить так свободно. Так вот, мне не нравится, когда меня называют «миледи»: кажется, что надо мной просто смеются. Они и вправду смеются.

– О, ничего подобного!

– Да-да, так и есть. Бедный дорогой Роджер звал меня «миледи», чтобы поддразнить, но я не возражала. И все же, мисс Торн…

– Мэри, Мэри, Мэри!

– Ах да. Ничего, постепенно привыкну. Знаете, мисс… Мэри, вот что я хочу сказать: нельзя ли отказаться от титула? Ханна говорит, что если все сделать правильно, то, наверное, можно.

– Но зачем вам это? Ради памяти мужа надо гордиться титулом. Сэр Роджер заслужил столь высокую честь.

– Да, вы правы, – со вздохом признала хозяйка после недолгого молчания. – Если считаете, что для него это хорошо, то потерплю. К тому же, если заговорю на опасную тему, Луи страшно рассердится. Но, мисс Торн, милочка, такая женщина, как я, не привыкла, чтобы над ней смеялись, если можно что-то исправить.

– Но, леди Скатчерд, – заговорила Мэри, когда вопрос с титулом был улажен, а ее светлость согласилась, что вынуждена нести почетный груз до конца своих дней, – вы упомянули сестру сэра Роджера. Что с ней случилось?

– О, в конце концов судьба ее сложилась очень хорошо, как и судьба ее брата. Но в молодости она была очень несчастна – как раз в то время, когда я вышла замуж за дорогого Роджера…

Леди Скатчерд собралась рассказать историю Мэри, но вспомнила, что виновник ее несчастья – брат доктора и, должно быть, родственник гостьи, и внезапно умолкла.

– Да-да, продолжайте, – подсказала Мэри. – Когда вы вышли замуж за сэра Роджера…

Бедная хозяйка обладала очень скромным светским опытом и не знала, как увести разговор в сторону от той опасной колеи, в которую случайно угодила. В голове столкнулось множество мыслей. В молодости она мало что знала о Торнах, да и потом тоже, за исключением верного друга – доктора, и только сейчас вспомнила, что никогда не слышала о других братьях в семье. Кто же в таком случае мог быть отцом Мэри? Она сразу почувствовала, что было бы крайне неуместно и неприлично напоминать об ужасной вине и не менее ужасной расплате Генри Торна, и столь же неуместно продолжать рассказ о Мэри Скатчерд, но, к сожалению, не сумела прекратить разговор иным способом, кроме как внезапным молчанием.

– Вы сказали, что сестра была очень несчастна, леди Скатчерд?

– Да, мисс Торн… то есть Мэри. Не обижайтесь, постепенно привыкну. Да, очень несчастна. Но, пожалуй, лучше оставить эту тему. Вы же не обидитесь, правда?

Мэри заверила, что не обидится. Конечно, задавать новые вопросы о Мэри Скатчерд она не решилась и перестала о ней думать, чего нельзя сказать о ее светлости. После некоторых размышлений она вспомнила, что у старого священника из окрестностей Барчестера действительно было два сына, один из которых стал доктором в Грешемсбери, а другой бесславно погиб возле садовой калитки. Кто же из них отец Мэри Торн?

Дни в Боксал-Хилле проходили в мирном блаженстве. Каждое утро Мэри выезжала на прогулку на послушном ослике, примерным поведением подтверждавшем похвалы в свой адрес, потом читала или рисовала, прогуливалась с леди Скатчерд, обедала, опять гуляла, и время текло незаметно. Пару раз в неделю приезжал доктор, все вместе пили чай, и потом, по вечерней прохладе, он возвращался домой. Однажды Мэри навестила подруга Пейшенс Ориел.

Дни шли своим чередом до тех пор, пока их спокойное течение не нарушила весть из Лондона. Леди Скатчерд получила письмо от сына: в трех строках тот сообщил, что намерен почтить ее визитом. Пояснил, что собирался отправиться в Брайтон с друзьями, однако почувствовал себя неважно, а потому решил отложить морское путешествие и провести несколько дней у матушки.

Новость не обрадовала Мэри, которая, как и дядя, понимала, что леди Скатчерд предпочла бы одиночество и свободу, но поскольку зло оказалось неизбежным, оставалось лишь поставить в известность доктора и приготовиться к встрече с сэром Луи.

Глава 28

Маленькая победа доктора

Сэр Луи Скатчерд написал матушке, что неважно себя чувствует, а когда приехал в Боксал-Хилл, выяснилось, что вовсе не преувеличил степень недомогания: баронету действительно было плохо. После смерти отца он перенес несколько острых приступов белой горячки, которые едва не закончились трагически.

Доктор Торн ни разу не упомянул об опасности в Боксал-Хилле, хотя был осведомлен о состоянии подопечного, поскольку дважды ездил в Лондон, чтобы навестить молодого человека, и дважды просил вернуться в деревню и принять материнскую заботу. Во время последнего визита пугал всевозможными дурными последствиями: болезнями, грозившими скорым расставанием с земным миром и его радостями, и наказаниями в виде разорения и бедности в том случае, если расставание задержится.

Однако все предупреждения оказались напрасными, и доктору пришлось довольствоваться компромиссом: он убедил сэра Луи пообещать, что обязательно поедет в Брайтон, но, напуганный новым приступом, баронет отказался от плана отправиться на море и, не уведомив доктора, поспешил в Боксал-Хилл.

В первый день Мэри не увидела сэра Луи, а вот доктор увидел. Получив пугающее сообщение о приезде господина, он отложил все дела и отправился в поместье. Могла потребоваться срочная помощь, и доктор Торн не стал медлить. Перед ним стояла неблагодарная задача попытаться убедить молодого человека отказаться от пагубного пристрастия, раз уж отца не удалось. Доктор Торн понимал, что обязан сделать все, что от него зависит, так как пообещал сэру Роджеру не жалеть усилий. Кроме того, отчаянно тяготило сознание, что, если сэр Луи добьется успеха в самоуничтожении, все огромное наследство перейдет к его племяннице.

Доктор обнаружил баронета в тяжелом, угнетенном, болезненном состоянии. Подобно отцу, Луи был алкоголиком, но гораздо слабее физически. То, что сэр Роджер ежедневно потреблял ежедневно, сожгло бы сына за неделю.

– Вы ошибаетесь, категорически ошибаетесь, – раздраженно заявил сэр Луи. – Дело вовсе не в алкоголе. На прошлой неделе я не пил. Да, совсем не пил, в прямом смысле. Думаю, беспокоит печень.

Меньше всего доктор Торн желал выслушивать мнение пациента о причинах болезни. Да, беспокоила печень. Печень, голова, желудок и сердце. Каждый орган щуплого тела или уже разрушился, или пребывал в состоянии необратимого разрушения. Отец убил себя бренди, сын же обладал более изысканным вкусом и пристрастился к ликерам.

– Сэр Луи, – начал доктор, стараясь говорить как можно убедительнее, – ваша судьба целиком зависит от образа жизни: если не сможете отказаться от проклятой отравы, то все закончится плачевно, и очень скоро.

Мэри предложила вернуться в Грешемсбери вместе с дядей, и поначалу доктор Торн согласился, но леди так просила оставить девушку, что он не устоял. В итоге доктор Торн вернулся, оставив племянницу на попечение леди Скатчерд, и хозяйка с радостью окружила заботой двух милых сердцу гостей.

На следующий день сэр Луи нашел силы спуститься к позднему обеду, и Мэри была ему представлена. Баронет оделся весьма тщательно и, поскольку по состоянию здоровья не мог пить, собрался вести себя как можно любезнее. Матушка прислуживала сыну почти с рабской угодливостью, но в ее заботе чувствовалось больше страха, чем любви. Ее суета раздражала и не давала Луи покоя, но он старался обходиться и с ней, и с мисс Торн вежливо. Больше того, по прошествии недели он стал куда любезнее, чем в первые дни, и чрезвычайно гордился собственной галантностью, обнаружив, что в скучном уединении Боксал-Хилла представляется блестящая возможность проявить светские навыки. Необходимо отдать баронету должное и заметить, что сэр Луи вовсе не был лишен способности к приличной карьере. Если бы встретил и полюбил достойную девушку до того, как увидел бутылку мараскина, его жизнь, возможно, сложилась бы иначе. То же самое можно сказать о многих пропащих пьяницах. Плохое принимается ими потому, что за хорошее приходится бороться. Немало несчастных отцов кусали локти, сетуя на пороки сыновей, хотя в свое время пальцем о палец не ударили, чтобы научить ребенка чему-то доброму.

В надежде на расположение Мэри, а также напуганный угрозами доктора, некоторое время сэр Луи держался в границах приличия. Обычно он не появлялся перед гостьей до трех-четырех часов пополудни, а когда все же выходил, то неизменно представал трезвым и сразу же начинал любезничать и ухаживать. Матушка не скрывала восторга и не скупилась на похвалы. Даже скептически настроенный доктор, который теперь приезжал в Боксал-Хилл чаще прежнего, отважился питать надежду.

До недавних пор главной темой не столько разговоров, сколько восклицаний леди Скатчерд оставалась красота Фрэнка Грешема вкупе с прочими неоспоримыми достоинствами. Она постоянно твердила Мэри о благородстве молодого сквайра и особенно о его доблести в истории с мистером Моффатом. Мэри выслушивала дифирамбы не то чтобы без интереса, но не особо на них реагировала. Она не возражала, чтобы кто-то говорил о Фрэнке, напротив, могла бы и сама что-нибудь сказать, но откровенничать с леди Скатчерд не хотела, а потому не осмеливалась выразить собственное мнение о наследнике Грешемсбери, поэтому постепенно хозяйка пришла к выводу, что ее любимец не пользуется особым расположением гостьи.

И вот теперь ее светлость сменила тему. Поскольку собственный сын вел себя с беспримерным достоинством, она оставила мастера Фрэнка в покое и перенесла панегирики на Луи. Матушка признавала, что баронет немного своеволен, однако молодые люди часто отличаются своеволием, и она надеялась, что теперь все плохое в прошлом.

– По утрам он все еще выпивает несколько капель этих французских напитков, – не умея лгать даже в собственных интересах, откровенно призналась леди Скатчерд. – Да, знаю, что выпивает. Но ведь это такая малость! Не все получается сразу, не так ли, мисс Торн?

Насчет сэра Луи Мэри позволяла себе высказываться свободно. Говорить о Фрэнке Грешеме она не могла, зато имела полное право поддержать надежду матери в ее рассуждениях о единственном сыне: что сэр Луи чрезвычайно молод; что необходимо верить в его способность к исправлению; что сейчас он ведет себя очень хорошо и, кажется, способен на лучшее. Говорила горячо и убедительно, так что леди Скатчерд приняла сочувствие за нечто большее.

У сэра Луи и его матушки не было разногласий только в одном. Многое в Мэри Торн привлекало баронета: он не только находил гостью красивой, обаятельной и прекрасно воспитанной, но видел перед собой любимую племянницу своего опекуна, который сейчас распоряжается всем его богатством. Да, сама Мэри состоянием не обладала, но сэр Луи знал, что все вокруг признавали ее истинной леди, а он считал необходимым, чтобы его «леди» полностью соответствовала титулу. С другой стороны, многое в мисс Торн было притягательно для любой матушки, у которой есть сын подходящего возраста, и в результате было решено, что не существует ни малейшего препятствия для того, чтобы она обрела почетное звание второй леди Скатчерд, – только бы сама избранница пожелала вступить в семью.

Прошло недели две-три, прежде чем сознание Мэри открылось навстречу новой блестящей перспективе. Поначалу сэр Луи очень смущался и не осмеливался прямо и открыто выражать восхищение ею. Конечно, он не скупился на комплименты, которые в любых других устах показались бы отвратительными, но Мэри не ожидала от баронета ничего особенного, полагая, что он всего лишь пытается их как-то развлечь, и ради леди Скатчерд была готова многое ему простить.

Первые галантные попытки баронета выглядели скорее нелепыми, чем страстными. Луи еще слишком плохо себя чувствовал, чтобы ходить пешком, так что во время долгих прогулок Мэри была избавлена от нежелательного общества. Однако в Боксал-Хилле сэра Луи дожидалась собственная лошадь, а доктор советовал ездить верхом. Мэри также ездила верхом – правда, всего лишь на ослике, – но обходительный кавалер считал почетным долгом сопровождать гостью. Ее «конь» соответствовал ожиданиям и вел себя спокойно до такой степени, что без подсказки посредством палки не соглашался перейти даже на самую скромную рысь. Поскольку лошадь сэра Луи обладала противоположным темпераментом, ему было сложно держаться рядом с дамой. Как бы ни старался баронет, все равно оказывался далеко впереди, лишившись радостей беседы.

Когда сэр Луи снова предложил сопровождать гостью, Мэри сделала все, чтобы этому помешать, заметив, что спутник стыдится столь скромного способа передвижения, да и сама предпочла бы остаться в одиночестве. Но поскольку больному следовало уступать, Мэри не осмелилась категорично отклонить предложение.

– Леди Скатчерд, – обратился баронет к матери, когда они стояли у крыльца, собираясь на прогулку (он всегда называл матушку «леди Скатчерд»). – Почему бы вам не купить лошадь для мисс Торн? Этот осел… очень… очень… совсем не желает двигаться.

Леди Скатчерд принялась объяснять, что если бы Мэри позволила, то с радостью приобрела бы для нее пони.

– Нет-нет, леди Скатчерд, ни в коем случае! Мне так нравится ослик, честное слово! – горячо возразила гостья.

– Но это жалкое существо никуда не годится, – не унимался сэр Луи. – А для особы, которая прекрасно ездит верхом, для столь искусной всадницы, как мисс Торн, поверьте, осел просто смешон, чертовски нелеп.

Сердито взглянув на мать, баронет поднялся в седло и рысью направил лошадь по аллее, а дождавшись спутницу у ворот, сказал:

– Мисс Торн, если бы я мог предположить, что буду счастлив встретить вас здесь, то приобрел бы самое чудесное верховое животное на свете – арабскую кобылу. Как раз такая есть у моего приятеля Дженкинса, и я заплатил бы любую цену, но купил бы ее для вас. Честное слово, если бы вы промчались в изящном дамском седле, то по стилю и внешнему виду превзошли бы самых модных всадниц Гайд-парка. Непременно сделал бы на вас самую высокую ставку.

Столь лестное для Мэри упоминание спортивного пари не достигло цели, так как сэр Луи снова невольно вырвался вперед, но остановился как раз вовремя, чтобы услышать очередное признание в любви к ослику.

– Если бы вы видели восхитительную кобылу Дженкинса, мисс Торн! Только скажите слово, и она окажется здесь еще до завершения недели. Цена не имеет никакого значения. Ни малейшего! Боже, какую блестящую пару вы бы с ней составили!

Щедрое предложение повторилось четыре-пять раз, однако в каждом случае Мэри слышала не больше половины монолога, а баронет оказывался слишком далеко впереди, чтобы уловить ответ. В конце концов он вспомнил, что собирался навестить одного из арендаторов, и спросил у спутницы, не обидится ли она, если он поедет быстрее.

– Но если вы не хотите продолжать прогулку одна…

– Нет-нет, ничуть не возражаю, сэр Луи: я привыкла.

– Я бы с удовольствием держался рядом, но никак не могу заставить свою лошадь плестись в темпе этой ленивой скотины.

– Не оскорбляйте моего любимца, сэр Луи.

– Матушке должно быть чертовски стыдно, – заявил баронет, при всем желании неспособный полностью отказаться от привычного способа выражения мыслей. – Пригласив в гости такую исключительную девушку, надо было первым делом позаботиться о достойном верховом животном, но обещаю исправить ошибку, как только немного окрепну.

И сэр Луи поехал рысью, наконец-то оставив Мэри в компании ослика.

Сэр Луи воздерживался от алкоголя в течение очень долгого для него периода, и результат не заставил себя ждать: здоровье заметно улучшилось. Никто не радовался успеху так же искренне и сердечно, как доктор Торн, для которого радость стала делом чести. Он постоянно повторял себе, что в его положении следовало с восторгом воспринимать любой признак выздоровления баронета, поэтому он прикладывал все возможные усилия, чтобы помочь сэру Луи прожить как можно дольше, наслаждаясь богатством. Только задача оказалась нелегкой: чем лучше сэр Луи себя чувствовал, тем активнее испытывал терпение и снисходительность доктора.

В худшие периоды распутства баронет стыдился обращаться к опекуну за деньгами, точно так же во время тяжелых приступов болезни слушался доктора, но сейчас стыдиться было нечего, да и здоровье не внушало страха.

– Доктор, – обратился он однажды к Торну тот, когда приехал в Боксал-Хилл, – как насчет документов о передаче правового титула Грешемсбери?

– О, мой адвокат встретится с вашим, и вдвоем специалисты все уладят.

– Ох! Ах! Да! Несомненно, адвокаты придут к соглашению, причем не забудут выставить солидный счет. Но, по словам Финни (это юридический консультант баронета), у меня в этом деле имеется значительный интерес. Восемьдесят тысяч фунтов не шутка. Не всякий состоятельный человек способен выложить восемьдесят тысяч по первому требованию. Вот потому я и хочу знать, как продвигаются дела. Имею право спросить, как по-вашему, доктор?

– Документы о передаче правового титула значительной части поместья Грешемсбери будут готовы вместе с закладной до конца следующего месяца.

– О, тогда все в порядке. Хоть отец и оставил чертовски запутанное завещание, все равно надо понимать, что к чему.

– Будете знать все, что известно мне, сэр Луи.

– В таком случае, доктор, как нам следует поступить с деньгами?

– С деньгами?

– Да, с деньгами! Помните? «Положи деньги в кошелек и пустись во всем тяжкие». А, доктор? Не то чтобы я собирался пуститься во все тяжкие, напротив, намерен вести себя тихо и прилично, покончил с разгульной жизнью.

– Искренне рад слышать. Искренне рад, – ответил доктор.

– Да, не собираюсь уступать наследство какому-то неведомому кузену, хотя ничего об этом не знаю. Скоро ведь окончательно окрепну, не так ли, доктор?

– Я бы не торопился с выводами, сэр Луи: надеюсь, что со временем вы почувствуете себя лучше – конечно, если проявите достаточное благоразумие. Не следует пить по утрам всякую гадость. А что касается «окончательно»…

– Гадость по утрам! Это, конечно, слова матушки! Ее светлости! Она наговорила, не так ли? Не верьте ей, доктор. Во всем Барсетшире не найдется более примерного молодого человека, чем я.

Доктору пришлось признать, что некоторое улучшение налицо.

– Итак, как же насчет денег? А?

Подобно любому опекуну в сложившейся ситуации, доктор Торн принялся подробно объяснять, что подопечный уже получил значительную сумму, и даже намеревался уточнить, что при правильном поведении последует прибавка, когда сэр Луи внезапно его перебил:

– Вот что я вам скажу, доктор. У меня для вас есть новость, причем удивительная.

Торн вскинул брови и всем своим видом изобразил готовность удивляться.

– То, что я скажу, заставит вас посмотреть вокруг и в то же время узнать нечто лестное, как пишут в газетных объявлениях.

– Нечто лестное конкретно для меня? – уточнил доктор.

– Надеюсь. Доктор, что бы вы сказали, если бы я сообщил, что намерен жениться?

– Пришел бы в восторг, причем невыразимый. Конечно, в том случае, если выбор правильный. Сэр Роджер желал, чтобы вы женились как можно раньше.

– В этом заключается одна из причин, – ответил молодой лицемер. – Но ведь в случае женитьбы понадобится определенный доход, не так ли?

Доктор Торн заподозрил, что хитрец решил жениться, дабы получить деньги, но какова бы ни была причина, женитьба могла повлиять на него благотворно, а потому не замедлил заверить, что в случае правильного выбора супруги сэр Луи получит значительный доход, чтобы молодая леди Скатчерд смогла жить в соответствии со своим высоким положением.

– Что касается правильного выбора, – усмехнулся Луи, – то полагаю, что вы, доктор, последним оспорите мое решение.

– Неужели? – с улыбкой уточнил доктор Торн.

– Думаю, что, как говорят американцы, вы не станете возражать. Что скажете о мисс Мэри Торн?

В оправдание Луи следует заметить, что он понятия не имел, как отнесутся к этой молодой леди ближайшие родственники. Баронет не догадывался, что дядюшка считал племянницу несравненным сокровищем – почти невероятным, чтобы передать его в руки постороннего мужчины. И уж конечно, подарком, что дороже всего золота и серебра, всех драгоценностей мира. Сам же сэр Луи Скатчерд, богач и обладатель титула, намереваясь жениться на Мэри Торн – незамужней молодой леди без намека на приданое, – считал, что предлагает все, а взамен не просит ничего. Да и вообще видел в девушках притворных скромниц, готовых ответить на небольшие знаки внимания в виде подарков, комплиментов и, возможно, поцелуев. Комплименты он расточал в изобилии и воображал, что слова достигают цели. Дело оставалось за подарками – например, в виде арабской кобылы, – а там недалеко и до поцелуев. И тогда никаких сложностей не возникнет.

Но сэр Луи Скатчерд просчитался: сложности возникли сразу, причем не с самой леди, а с ее дядюшкой. Разве нечто подобное возможно? Разве он не баронет с десятью тысячами годовых? Разве не готов предложить все, о чем папаши бедных дочерей и мечтать не могли, а уж дядюшки племянниц, которых опекают, и подавно? Разве это не лестное сообщение для доктора?

И все же, услышав новость, доктор Торн вовсе не обрадовался, да и польщенным ничуть не выглядел. Напротив, даже сэр Луи сразу понял, что удивление опекуна не имеет ничего общего с восторгом.

Что за вопрос был ему задан! Какого он мнения о свадьбе Мэри Торн – его дорогой Мэри! – и сэра Луи Скатчерда? Альфы всего мирового алфавита и того, кого он не мог считать иначе как омегой! Подумать только! Как будто ягненок и волк могут вместе стоять у алтаря! Будь сэр Луи готтентотом или эскимосом, предложение и то не смогло бы поразить доктора сильнее. Молодые люди настолько отличались друг от друга, что возможность возникновения каких-то чувств между ними ему и в голову не приходила.

Вместо того чтобы ответить быстро и радостно на вопрос молодого человека, доктор застыл, словно громом пораженный.

– Разве она не станет хорошей женой? – продолжал между тем сэр Луи, заметно разочарованный открытым неодобрением своего выбора. – Мне думалось, вы придете в восторг.

– Мэри Торн! – воскликнул наконец доктор, когда к нему вернулся дар речи. – А вы говорили об этом с моей племянницей, сэр Луи?

– Говорил и в то же время не говорил в некотором роде…

– Не понимаю! – холодно отрезал доктор.

– Видите ли, прямо я пока предложения не делал, но проявил должное внимание. И если молодая леди имеет некоторый опыт, то уже должна разгадать мои планы.

Имеет опыт! Мэри Торн, его Мэри имеет опыт, да еще столь неприглядного свойства!

– Думаю, сэр Луи, что на этот счет вы заблуждаетесь. Уверен, что Мэри не выразит желания удостоиться тех великих преимуществ – а преимущества, несомненно, велики, – которые вы готовы предложить будущей жене. Если хотите услышать добрый совет, то перестаньте думать о моей племяннице: она вам не подойдет.

– Не подойдет! А по-моему, как раз очень даже подойдет. Имеете в виду, что у мисс Торн нет денег?

– Нет, я не об этом: вас не должно это волновать, вам думать о деньгах незачем, но стоит подумать об особе, более подходящей по характеру. Абсолютно уверен, что моя племянница вам откажет.

Последние слова доктор выделил особо, чтобы заставить баронета понять безнадежность затеи и немедленно отказаться от фантазии, но он плохо знал сэра Луи, отводил ему черечур низкое место на шкале человеческих ценностей и недооценивал силу характера. Баронет по-своему любил Мэри Торн и не мог представить, что избранница не отвечает или, по крайней мере, в ближайшее время не ответит взаимностью. Больше того, он обладал достаточным упрямством – точнее сказать, настойчивостью, поскольку в данном случае цель вовсе не была порочной, и сразу решил добиться успеха, вопреки сопротивлению дядюшки.

– Но, если мисс Торн согласится, вы не станете возражать? – уточнил Луи.

– Невозможно, чтобы согласилась! – заявил доктор.

– Невозможно? Не вижу ничего невозможного! Но если?

– Никаких «если» не будет!

– Хорошо, посмотрим. Просто скажите: если согласится, вы не будете против?

– Скорее звезды упадут с неба. Честное слово, оставьте эту глупую затею, друг мой. Поверьте: сами готовите себе разочарование. – Доктор ласково положил ладонь на рукав собеседника. – Мэри ни за что не примет ваше предложение, не сможет принять!

– Не примет! Не сможет! – недовольно повторил баронет, обдумывая причины, которые, как он считал, заставили доктора столь враждебно отнестись к далекоидущим планам, и раздраженно стряхнул с рукава его ладонь. – Не примет! Не сможет принять! Но, доктор, все-таки ответьте честно на мой вопрос: если ваша племянница будет согласна, вы не встанете между нами?

– Но этого не произойдет! Зачем обрекать ее на неловкость, а себя на боль от отказа?

– О, что касается отказа, то мои шансы равны всем остальным. А насчет ее… Какого черта, доктор, пытаетесь доказать, что молодая леди не захочет видеть у своих ног баронета с десятком тысяч фунтов годовых в кармане, да к тому же если этот баронет далеко не стар и не дурен собой? Я не настолько наивен, доктор!

– В таком случае, наверное, девочке придется пройти через испытание, – задумчиво заключил Торн.

– Но, доктор, учитывая ваши рассказы о тесной дружбе с моим отцом, я ожидал положительной реакции, надеялся, что хотя бы ответите на вопрос.

Однако доктор решительно не желал отвечать на этот конкретный вопрос. Если бы вдруг Мэри захотела выйти замуж за отвратительного человека, если бы подобное недоразумение случилось, он не стал бы возражать, каким бы ошибочным ни показался ему выбор, но давать Луи повод сказать Мэри, что дядя одобряет столь одиозный союз, он не хотел.

– Не могу обещать, сэр Луи, что в любом случае одобрю брак, не могу заставить себя произнести эти слова, так как знаю, что вы оба будете несчастны, но выбор только за Мэри.

– А что касается денег, доктор?

– Если ваш выбор будет правильным, то для достойной жизни денег вполне хватит, – заключил доктор и ушел, оставив Луи наедине с нелегкими размышлениями.

Глава 29

Прогулка на ослике

Оставшись один, Луи, совершенно обескураженный, почувствовал себя несчастным, но от планов отказаться не вознамерился. Прежде всего он направил мыслительные усилия на попытку понять тот тайный мотив, который стал причиной упорства доктора Торна. Разве не лестно, когда его племяннице предлагает руку и сердце богатый молодой баронет? То, что возражение направлено лично против него, Луи даже на миг не вообразил. Может, доктор не желал допустить, чтобы племянница стала богаче дядюшки, обрела иной статус? Или же опекун старался помешать женитьбе из страха перед кассацией огромного состояния? В наличии некой меркантильной причины сэр Луи не сомневался, но в любом случае намеревался одержать верх над доктором. Он заверил себя, что знает, как устроены девушки. Баронеты не растут в лесу, как грибы и ягоды. Укрепив уверенность такой философией, наш баронет твердо решил сделать предложение.

Для жизненно важного обращения он выбрал предобеденный час, но в день беседы с доктором осуществлению планов помешал нежданный посетитель. Чтобы поведать о странном визите, придется на несколько минут вернуться в Грешемсбери.

Приехав домой на летние каникулы, Фрэнк обнаружил, что Мэри исчезла, и сам факт ее отсутствия добавил в костер любви больше дров, чем смогло бы добавить присутствие. Известно, что необходимость преследования зверя обостряет азарт охотника. Больше того, теперь леди Арабелла обзавелась ярым врагом – неприятелем, решительно противостоявшим ее позиции там, где еще недавно она рассчитывала на стойкую поддержку. Фрэнк, в свою очередь, вел активную переписку с мисс Данстейбл и постоянно получал от подруги наставления хранить верность любви, в которой поклялся. Таким образом, обнаружив, что Мэри отсутствует, он решил последовать за возлюбленной, но не отважился на поездку до тех пор, пока не получил своеобразной провокации в виде колкостей, ехидных предостережений и откровенной иронии матушки.

Леди Арабелле показалось мало изгнания Мэри и отравления жизни доктору Торну; мало постоянных нападок на мужа с рассуждениями о необходимости женитьбы Фрэнка на богатой наследнице; мало истязания кроткой Беатрис бесконечной клеветой в адрес подруги. Пока змея была лишь обезврежена, а чтобы окончательно ее уничтожить, требовалось заставить Фрэнка категорически отречься от мисс Торн.

Эту задачу ее светлость попыталась решить, но потерпела неудачу.

– Послушайте, матушка, – заявил Фрэнк, в момент откровенного признания густо покраснев от стыда и негодования. – Поскольку настаиваете, скажу честно, что принял твердое решение рано или поздно жениться на Мэри, если…

– О, Фрэнк! Боже мой! Что за упрямство! Говоришь так специально для того, чтобы окончательно свести меня с ума!

– Если она согласится, – продолжил Фрэнк, не обращая внимания на сетования мамаши.

– Согласится! О господи! – простонала леди Арабелла и, упав в угол дивана, закрыла лицо платком.

– Да, мама, если согласится. А теперь, когда сказал вам главное, остается добавить: судя по тому, как обстоят дела сейчас, надеяться на согласие не приходится.

– Ах, Фрэнк, эта девушка делает все, чтобы заманить тебя в сети! – неблагоразумно возразила леди Арабелла.

– Нет, мама, вы безжалостно и жестоко на нее клевещете.

– Неблагодарный своевольный сын! Как ты смеешь обвинять меня в жестокости!

– Не обвиняю в жестокости, а говорю, что жестоко клевещете. Когда я говорил с Мэри об этом – а я говорил, – она вела себя именно так, как хотелось бы вам, но совсем не так, как хотелось бы мне: нисколько не поощряла моих признаний. Вы собственной волей выгнали мисс Торн из нашего дома, хотя она ничем не заслужила оскорбления. – Теперь уже Фрэнк говорил с откровенной горечью. – Если кто-то виноват, то только я, я один. И все же хорошо, что мы наконец поймем друг друга. Мое твердое намерение – жениться на Мэри, если удастся добиться ее согласия.

С этими словами, не проявив должного сыновнего уважения, молодой человек повернулся к двери.

– Фрэнк! – воскликнула ее светлость, энергично вскочив и молитвенно сложив руки. – Дорогой сын, неужели хочешь увидеть, как я умру от разбитого сердца?

– Вы знаете, матушка, что, если бы мог, непременно сделал бы вас счастливой.

– Если хочешь когда-нибудь снова увидеть меня живой и здоровой, а не в могиле, оставь свою безумную идею, Фрэнк. – В этот миг проявилась недюжинная воля ее светлости. – Поверь, перед тобой открыт только один путь: ты обязан жениться на богатой!

И леди Арабелла застыла перед сыном так, как застыла бы леди Макбет, будь у нее сын в возрасте Фрэнка.

– Полагаю, ты имеешь в виду мисс Данстейбл, – с презрением заметил Фрэнк. – Нет, мама. Однажды я уже предстал перед ней ослом и даже хуже, и больше ничего подобного никогда не будет. Ненавижу деньги!

– Но, Фрэнк, а как же поместье?

– Ненавижу поместье! Вернее, точно возненавижу, если придется купить его такой ценой. Поместье принадлежит отцу.

– Нет, Фрэнк, нет.

– В определенном смысле – да. Отец может делать все, что пожелает, и никогда не услышит от меня ни слова жалобы или упрека. Я готов завтра же начать работать: юристом, доктором, инженером – все равно кем. – Очевидно, в пылу энтузиазма молодой человек кое-чего не учел. – Или арендую у отца ферму и стану зарабатывать свой хлеб на земле. Но, мама, больше никогда не говорите мне о женитьбе на деньгах.

С этими словами Фрэнк гордо удалился.

Полезно напомнить, что при первой встрече с читателем Фрэнк Грешем едва достиг совершеннолетия. Сейчас ему было двадцать два. Можно сказать, что за прошедшее время характер молодого человека заметно изменился. В этот период жизни год имеет большое значение, однако главные перемены все-таки произошли не в характере, а в чувствах.

Выйдя из комнаты матушки, Фрэнк немедленно распорядился оседлать своего черного жеребца, чтобы поехать в Боксал-Хилл, отправился за перчатками и хлыстом. В коридоре ему встретилась Беатрис, и он позвал зайти ее в его комнату.

– Собираюсь поехать в Боксал-Хилл. Больше не могу терпеть издевательства.

– Ах, Фрэнк! Но это же неблагоразумно!

– Знаю, что ты тепло относишься к мисс Торн. Хочешь что-нибудь ей передать?

– Да, еще как хочу! Передай ей мою самую горячую любовь. Но, Фрэнк, ты поступаешь очень, очень неправильно, и она наверняка расстроится.

– Пока никому ничего не говори. Не то чтобы это секрет… Лучше потом сам все расскажу отцу. До встречи!

Не обращая внимания на возражения сестры, мистер Грешем бегом спустился по лестнице и, легко вскочив в седло, направился в Боксал-Хилл, но вовсе не так, как мчится к возлюбленной веселый удачливый поклонник, а неспешно и задумчиво, даже неуверенно: не лучше ли вернуться? Нет, не из страха перед матушкой, не из соображений благоразумия, не потому, что надоевшие слова о женитьбе на деньгах возымели свое действие. Нет, не эти причины вызвали сомнения, а отсутствие уверенности, что Мэри примет его с радостью.

Конечно, Фрэнк задумывался о жизненных перспективах, хоть высокопарно и заявил о ненависти к деньгам и поместью. Пожалуй, бесконечная меркантильность матушки требовала решительного отпора, но на самом деле Фрэнк Грешем вовсе не презирал поместье, как не презирал и тех, кто трудится на земле. И все же красноречие мисс Данстейбл оказало на него серьезное влияние (дама обладала способностью убеждать даже в письмах):

«Никогда не позволяйте разубедить себя в собственных честных, искренних чувствах. Грешемсбери – чудесное место, и я надеюсь когда-нибудь его увидеть. Но все великолепные зеленые холмы не могут сравниться с биением вашего сердца. Это биение принадлежит только вам – вам и вашей избраннице. Что бы ни говорили ростовщики, не уступайте. Не закладывайте чувства, мистер Грешем».

– Нет, свои чувства не заложу! – мужественно произнес вслух Фрэнк и пришпорил коня. – Пусть делают с поместьем все, что хотят, но мое сердце принадлежит только мне и Мэри.

Так, выражая мысли вслух, он быстро свернул за угол и наткнулся на доктора Торна.

– Приветствую, мистер Торн, – недовольный встречей, поздоровался Фрэнк.

– Неужели вы, мистер Грешем? Вот уж не ожидал встретить вас здесь, – отозвался не слишком любезно доктор.

Они встретились на расстоянии не больше мили от Боксал-Хилла, так что сомневаться в намерении молодого человека не приходилось. После его возвращения из Кембриджа джентльмены уже не раз встречались то в деревне, то в доме доктора, но во время недолгих бесед не произносили ни слова о Мэри: лишь то, чего требовала простая вежливость. Один достаточно уважал другого, чтобы открыться со всей возможной искренностью, но обоим не хватало на это мужества.

Вот и сейчас ни один, ни другой не отважился заговорить о главном.

– Да, – краснея, ответил Фрэнк. – Еду к леди Скатчерд. Надеюсь застать хозяйку и гостью.

– Да, леди Скатчерд дома, как и сэр Луи, причем больной. Возможно, не стоит с ним встречаться.

– О, мне все равно! – попытался рассмеяться Фрэнк. – Надеюсь, он не кусается?

В глубине души доктор Торн жаждал попросить Фрэнка вернуться вместе с ним: не ехать в Боксал-Хилл, не осложнять ситуацию и не углублять его разногласий со сквайром, но ему не хватило решимости произнести суровые слова и обвинить молодого человека в неуместном и бестактном проявлении чувств к своей племяннице, поэтому после нескольких пустых, ничего не значащих фраз, бесполезность которых оба понимали, каждый поехал собственной дорогой.

По пути доктор Торн молча, почти подсознательно, сравнил Фрэнка Грешема и сэра Луи Скатчерда почти так же, как Гамлет сравнивал мертвого и живого королей. Это были Гиперион и сатир. Неужели возможно, чтобы, не любя одного, Мэри смогла полюбить другого? Признание Фрэнка, скорее всего, стало выражением мальчишеского кипения страстей. Но если теперь чувство переросло в серьезную искреннюю любовь, разве могла девушка остаться холодной? Разве сердце ее способно пожелать более красивого, более богатого чувства? Разве Фрэнк не воплощал всего, о чем она могла мечтать? Разве его устремления, ум, характер, знания не соответствовали женским чаяниям? Могла ли Мэри остаться равнодушной?

Так размышлял доктор по дороге, основываясь на истинном понимании человеческой природы. Нет, невозможно, совершенно невозможно, чтобы Мэри осталась равнодушной к ухаживанию прекрасного, полного сил молодого мужчины. Она не была равнодушной с тех самых пор, когда Фрэнк впервые шутливо признался в любви. Такие события более важны для женщин, чем для мужчин; для девушек, чем для юношей. Когда год назад Фрэнк произнес первые пылкие слова и взглядом выразил чувства, сердце Мэри услышало шепот и поймало взгляд, хотя сама она этого не заметила, решив отвергнуть внимание, но, когда он неосторожно начал любезничать с Пейшенс Ориел, болтать о каких-то пустяках, в глазах заблестели предательские, ненавистные слезы. И все же как только Фрэнк сжал в сильной горячей ладони ее руку, которую она подала в знак простой дружбы, сердце тут же все ему простило и почти поблагодарило, прежде чем слова успели упрекнуть. Услышав о богатстве мисс Данстейбл и интересе Фрэнка, Мэри горько плакала в своей комнате, сожалея – как пыталась себя убедить – о его меркантильности, хотя на самом деле не могла смириться с неверностью. А потом, узнав, что слух о романе с мисс Данстейбл ложный, получив приказ покинуть Грешемсбери из-за Фрэнка и удалиться вместе с Пейшенс, разве не могла она не любить его – такого бескорыстного и преданного?

Не любить его было невозможно. Фрэнк Грешем казался самым блестящим, самым прекрасным мужчиной, которого Мэри встретила или могла встретить в будущем, а если сказать себе правду, то и вообще в жизни. Услышав о его надежности, о твердом, несгибаемом противостоянии отцу, матери и сестрам, Мэри восприняла как великое достоинство то, в чем родственники видели вину. Когда, приклеив на лицо печальное выражение, но с сияющими женским торжеством глазами Беатрис рассуждала о любви Фрэнка как о великом несчастье для всех, включая саму Мэри, разве не могла она его не любить? Беатрис – его сестра, иначе никогда не стала бы так говорить. Не будь она сестрой, понимала бы ценность глубокого чувства. Да, Мэри Торн полюбила Фрэнка Грешема, всей силой молодого горячего сердца полюбила. А сила этого сердца была очень велика. Вот так размышляя во время одиноких поездок на ослике в Боксал-Хилле или уединенных прогулок, сдержанная, благоразумная и благонравная девушка постепенно осмелилась сказать себе правду.

И теперь, признавшись в собственной слабости, что она должна делать? Как реагировать, если бы возлюбленный упорно настаивал на своих чувствах? И – о ужас! – что делать, если бы не стал? Возможно ли для нее счастье в этом случае? При всей любви к Фрэнку Грешему Мэри Торн ни за что не согласилась бы стать его женой, если бы сквайр с улыбкой не признал ее своей невесткой. Сквайр воплощал доброту и ласку. А ведь существовала еще и леди Арабелла! При мысли о ней Мэри заметно помрачнела. Какое право имела эта женщина лишать ее сердечной радости? Кто она такая, чтобы Мэри Торн дрожала перед ней от страха? Если бы, поддержанная легионом Де Курси, леди Арабелла стояла только на ее пути, то Мэри без тени сомнения, не покраснев и не струсив, потребовала бы руку Фрэнка как свою собственность. Так, пытаясь унять внутреннюю дрожь, юная неопытная душа обретала силу против клеветницы.

– Пожалуйста, миледи, приехал молодой сквайр Грешем, – доложила одна из необученных служанок в Боксал-Хилле, открыв дверь маленькой гостиной леди Скатчерд, где хозяйка развлекалась, снимая, перебирая, переворачивая и снова складывая гору белья, хранимого в огромном прессе специально для того, чтобы она могла себя чем-то занять.

С ярким покрывалом в руках, леди Скатчерд обернулась и увидела в дверях Фрэнка. Покрывало тут же сползло на пол, а молодой человек занял место в объятиях ее светлости.

– Ах, мастер Фрэнк, мастер Фрэнк! – воскликнула леди Скатчерд почти в истерическом припадке радости и принялась целовать молочного сына так, как никогда не целовала сына родного с тех пор, как тот покинул родительское гнездо.

Фрэнк вынес ласки терпеливо и с радостным смехом, лишь пробормотал:

– Но, леди, Скатчерд, что скажут слуги? Не забывайте: я уже взрослый. – И снова склонил голову, чтобы кормилица ограничилась поцелуями в лоб.

– Мне безразлично, кто что скажет, – ответила ее светлость, мысленно возвращаясь в прошлое. – Хочу целовать своего мальчика и буду. Но, мастер Фрэнк, как хорошо, что вы приехали! Увидеть вас – большая радость для печальных глаз. А мои глаза полны печали. – И она поднесла к лицу передник, чтобы смахнуть слезу.

– Да, – сказал Фрэнк, мягко пытаясь высвободиться из объятий, – вы пережили тяжелую потерю, леди Скатчерд. Услышав о вашем горе, я и сам страшно расстроился.

– Вы всегда отличались добрым, отзывчивым сердцем, мастер Фрэнк. Всегда. Да благословит вас Господь! Каким же красавцем стали! Боже мой, а ведь кажется, что совсем недавно были крохой. – И она немного отстранила Фрэнка, чтобы взглянуть в лицо.

– Ну и как, ничего? Наверное, теперь, когда я отрастил бакенбарды, с трудом меня узнали?

– С трудом, еще чего! Да узнала бы даже по каблуку на ботинке. Какие прекрасные у вас волосы, какие темные! Но не вьются, как в детстве. – Она погладила любимца по пышной шевелюре, заглянула в глаза, приложила ладони к щекам. – Наверное, считаете меня старой дурой, мастер Фрэнк. Да-да, знаю. Но можете думать что хотите: вы и через двадцать лет, если столько проживу, все равно останетесь моим дорогим мальчиком.

Постепенно Фрэнку все-таки удалось сменить тему и склонить леди Скатчерд к разговору о том, ради чего, собственно, и приехал. Заговорив о гостье, он изобразил равнодушие, которое не обмануло бы никого, кроме простодушной хозяйки. Поняв, что она ничего не заподозрила, Фрэнк прямо спросил, где Мэри Торн.

– Да поехала кататься на ослике, так что должна быть где-то неподалеку. Она почти каждый день выезжает. Останетесь с нами пообедать? Пожалуйста, мастер Фрэнк.

Однако Фрэнк с благодарностью отклонил приглашение: не хватало решимости сидеть за столом рядом с Мэри, к тому же не знал, в каком настроении они оба вернутся к обеду. Сообщив, что намерен отыскать гостью, если получится, пообещал потом, перед отъездом, непременно заехать попрощаться.

Леди Скатчерд принялась извиняться за Луи: мальчик болен и пока еще не выходил из комнаты. Доктор Торн провел с ним все утро.

Фрэнк охотно принял извинения и отправился на лужайку, там у садовника спросил, где может быть мисс Торн, и тот предложил свою помощь в поисках. Фрэнк с благодарностью отказался, но расспросил о любимых местах гостьи. Садовник верно указал направление, и в результате минут через двадцать Фрэнк заметил среди деревьев, на расстоянии не более двух сотен ярдов, ослиные ноги. На осле, несомненно, восседала Мэри собственной персоной.

Они двигались ему навстречу: не по прямой, конечно, но достаточно ровно, чтобы, если стоять неподвижно, всадница непременно его заметила. Фрэнк остановился, и вскоре, появившись из зарослей, Мэри прямо перед собой увидела желанный образ.

Сердце на миг замерло, а потом помчалось с бешеной скоростью, однако мисс Торн настолько хорошо владела собой, что могла подавить внешнее проявление любой эмоции. Она не упала с ослика, не вскрикнула, не залилась слезами, а просто с естественным удивлением произнесла:

– Мистер Грешем!

– Да, – подтвердил Фрэнк, изобразив – впрочем, не очень успешно, – улыбку, чтобы скрыть бурю чувств. – Да, действительно мистер Грешем собственной персоной! Наконец-то явился, чтобы засвидетельствовать глубокое почтение. Наверное, крайне невежливо было не сделать этого раньше.

Мэри возразила, что вовсе так не считает. Сама она приехала в Боксал-Хилл, чтобы не стоять на пути, и, конечно, не ожидала соблюдения формальностей. От неожиданной правдивости этих слов ее бросило в краску, но, застигнутая врасплох, она не знала, что делать.

– Чтобы не стоять на пути! – повторил Фрэнк. – Но почему?

– О, на то были свои причины, – лукаво ответила Мэри. – Например, чтобы не поссориться с дядюшкой.

Но Фрэнку было вовсе не до шуток. На ум не приходило ни единого легкого слова. Поддержать ее веселый тон он не мог, а потому шел молча.

– Надеюсь, у всех моих друзей в Грешемсбери все хорошо, – продолжила Мэри. – Как там Беатрис?

– Да, у нее все в порядке, – ответил Фрэнк.

– А Пейшенс?

– Мисс Ориел? Полагаю, тоже, я пару дней ее не видел.

Как могло случиться, что, услышав равнодушный ответ относительно мисс Ориел, Мэри испытала небольшой всплеск радости?

– А мне казалось, что Пейшенс всегда была вашей близкой подругой.

– Что? Мисс Ориел? Ах да, конечно! Высоко ее ценю. И Беатрис тоже прекрасно к ней относится.

Примерно шесть шагов Фрэнк сделал в молчании, набираясь мужества для решительного наступления, и вот наконец отважился броситься в атаку.

– Мэри! – положив руку на шею осла, нежно заглянул он в лицо всадницы. И как безошибочно определил слух мисс Торн, голос его прозвучал значительно мягче. – Ты помнишь нашу последнюю встречу?

Девушка прекрасно все помнила. Последняя встреча состоялась в тот день, когда Фрэнк предательски пожал ей руку; в тот день, когда по закону он стал мужчиной; в тот день, когда возмутил клан Де Курси, неосторожно признавшись в любви в присутствии Августы. Да, Мэри помнила все до мелочей, но как об этом сказать?

– Кажется, это был ваш день рождения.

– Да, это так. А помнишь ли, что я тогда тебе сказал?

– Помню, что вы, мистер Грешем, вели себя очень необдуманно.

– Так вот: сейчас я пришел, чтобы повторить свой безрассудный поступок, то есть если его можно назвать таковым. В день совершеннолетия я заявил, что люблю тебя, и должен признать, что сделал это неуклюже, по-мальчишески. Возможно, и сейчас тоже выражусь неуклюже, но, во всяком случае, ты должна знать, что за год ничего не изменилось.

Мэри вовсе не считала поведение Фрэнка неловким или неуместным и верила его словам, вот только не знала, что на них ответить: еще не придумала, как следует держаться, если он будет настаивать на своем чувстве. Прежде она соглашалась избегать его, но лишь потому, что не желала выслушивать обвинения в погоне за женихом, и строго отчитала, когда он впервые признался в любви, приняв признание за мальчишескую выходку, убедила себя в необходимости подчиниться требованиям Грешемов. Но существовала ли на самом деле серьезная причина, не позволявшая Мэри Торн стать достойной женой Фрэнка Грешема – Фрэнсиса Ньюболда Грешема из Грешемсбери?

В отличие от Фрэнка Мэри не могла похвастаться благородным происхождением. Служило ли это обстоятельство непреодолимым препятствием для брака? В глубине души Мэри сознавала, что год назад, еще не ведая даже малости о себе, что была ей известна сейчас, ответила бы утвердительно. Разве пошла бы она на поводу у чувства, заманив любимого в недостойный его брак? Но снова включился рассудок. Что, в конце концов, представляет собой та кровь, о которой она приучила себя так много думать? Разве предстала бы она более достойной украсить гостиную джентльмена, если была бы законной продолжательницей рода десятка признанных герцогинь? Разве главный долг супруги состоит не в том, чтобы думать о муже, о том, как сделать его счастливым? А дядюшка? Что бы одобрил он? А она сама? Что лучше соответствует скромности и чувству чести? Правильно ли принести счастье двух людей в жертву абстрактной любви к чистоте и безупречности крови?

Такой диалог Мэри Торн вела с собой. Не сейчас, когда, сидя на ослике, видела совсем близко, на шее смирного животного, руку Фрэнка, а раньше, в задумчивости проезжая знакомой дорогой среди деревьев. Так она рассуждала, но ни разу не довела рассуждения до определенного вывода: мешали беспорядочные мысли. Подумав о сквайре, Мэри намеревалась отказать Фрэнку, а потом вспоминала леди Арабеллу и меняла свое решение, и вот так постоянно. И вот теперь, когда Фрэнк явился собственной персоной и протянул ей на раскрытой ладони сердце, она не знала, что ответить. Мэри Торн оказалась в таком же неопределенном положении, как множество других девушек, и в конце концов положилась на судьбу.

Когда он сказал, что за год его чувства и намерения ничуть не изменились, она возразила:

– За год вы должны были стать мудрее, а значит, понять, что наши жребии выкованы в разных горнах, жизненные пути направлены в разные стороны. Разве сквайр и ее светлость одобрили бы ваше здесь появление?

Мэри, пока произносила столь благоразумные речи, чувствовала, насколько они плоские, затхлые и бесполезные, и более того: понимала, что слова неправдивы и не идут от сердца, что Фрэнк не заслужил скучной отповеди, а потому стыдилась себя.

– Надеюсь, отец одобрит, – ответил Фрэнк. – А осуждение со стороны матушки – несчастье, с которым придется мириться. Но в данном случае я не стану спрашивать мнения родителей: вопрос слишком важен лично для меня. Мэри, если искренне скажешь, что не хочешь или не можешь ответить на мою любовь, тотчас уеду – не только отсюда, но из Грешемсбери тоже. Мое присутствие не отлучит тебя от всего, что дорого. Если можешь честно признаться, что я для тебя – ничто, пустое место, то попрошу матушку успокоиться и отправлюсь куда-нибудь подальше, где легче пережить удар.

Глядя на ослиные уши, бедный парень так далеко зашел в своем отчаянии, без тени надежды в душе и в голосе, и так далеко увлек за собой Мэри, что в ее сердце тоже не осталось ни капли надежды. Здесь он на миг умолк, а потом заглянул ей в лицо и произнес:

– Но…

Одно короткое слово включило в себя все. Так он поступит, если Мэри ответит, что равнодушна к нему, но если не сможет заставить себя произнести безжалостный приговор, тогда Фрэнк пойдет против отца и матери, найдет силы твердо стоять на своем, не испугается никаких трудностей в уверенности, что сможет все преодолеть. На плечи возлюбленной легло весомое бремя ответственности! Оставалось лишь солгать, что Фрэнк Грешем ей безразличен, и все.

Если бы от этих слов зависела «вся кровь Хауэрдов», то даже тогда Мэри Торн не смогла бы заставить себя произнести столь низкую ложь. Безразличен, когда он идет рядом, положив ладонь на шею осла, и так искренне, так честно говорит о своей любви! Разве он не бог, спустившийся с небес, чтобы сделать ее счастливой? Разве солнце не освещает голову нимбом, чтобы он сиял подобно ангелу? Безразличен! Да если бы ей была доступна неподдельная правда, она провозгласила бы свое отношение в выражениях, которые поразили бы любимого! А так казалось проще смолчать. Чтобы сдержать рыдания, Мэри кусала губы. Упорно, но напрасно пыталась унять дрожь в руках и ногах. Она покачивалась на ослике, словно утратив равновесие, и была готова многое отдать, чтобы встать на ноги на твердой земле.

Si la jeunesse savait…[3] Сколько мудрости заключает в себе эта лукавая французская поговорка! Знай Фрэнк больше о женском уме, будь ему сорок два года вместо двадцати двух, он тотчас уверился бы в своей победе и понял, что молчание Мэри говорит все, что он мечтает услышать. Вот только, к огромному сожалению, в сорок два года вместо двадцати двух он ни за что не рискнул бы акрами Грешемсбери ради улыбки Мэри Торн.

– Если не можешь сказать хоть что-то обнадеживающее, я тотчас удалюсь, – в отчаянии заключил Фрэнк. – Я сказал то, что хотел. Леди Скатчерд я предупредил, что к обеду не останусь.

– Не думала, что вы так спешите, – прошептала Мэри.

Внезапно Фрэнк остановился и, натянув повод, заставил остановиться ослика. Послушное животное тут же исполнило команду и с готовностью застыло в неподвижности.

– Мэри, Мэри! – воскликнул Фрэнк, обняв ее колени и спрятав лицо в складках платья. – Мэри, ты всегда была честна, так останься же такой и сейчас. Люблю тебя всем сердцем. Скажи: выйдешь за меня замуж?

И все же Мэри не произнесла ни слова, хоть губы больше и не кусала: этот способ борьбы со слезами уже не помогал. Теперь все усилия сосредоточились на том, чтобы слезы не текли прямо в лицо возлюбленному. Она молчала, потому что не могла ни отослать его прочь, ни поощрить: могла только сидеть, плакать, дрожать и мечтать о том, чтобы спуститься на землю. Фрэнку же, напротив, ослик очень нравился. Он позволил оказаться ближе к объятию, чем получилось бы, если бы оба стояли. Сам же осел выглядел спокойным и вполне довольным всем, что происходило за его ушами.

– Имею право услышать главное слово, Мэри. Только скажи: «Уйди», и я сразу уйду.

Мэри не смогла произнести ни звука, а все из-за того, что в нужное время не решила, что делать.

– Одно слово, Мэри. Одно лишь маленькое слово. Ну, если не желаешь говорить, вот тебе моя рука. Если готова меня принять, пусть лежит в твоей ладони. Если нет, оттолкни ее.

С этими словами Фрэнк умудрился вложить концы пальцев в дрожащую ладонь, и там они нашли приют. Честно говоря, у Мэри просто не хватило сил оттолкнуть пальцы.

– Любовь моя, моя единственная любовь! – пробормотал Фрэнк, злоупотребив столь малым знаком согласия. – Жизнь моя, дорогая Мэри! – Тут уже вся ладонь попала в плен и была покрыта жаркими поцелуями прежде, чем появилась возможность воспрепятствовать дерзкому порыву. – Взгляни на меня! Скажи мне одно-единственное слово!

Послышался глубокий вздох.

– О, Фрэнк!

– Мистер Грешем, надеюсь, что имею честь видеть вас вполне ясно, – раздался из-за спины мужской голос. – Хочу пригласить в Боксал-Хилл.

Фрэнк обернулся и тут же обнаружил, что пожимает руку сэру Луи Скатчерду.

Каким образом справилась со смущением Мэри, Фрэнк так и не узнал, поскольку был занят собственными хлопотами того же свойства. Невольно оставив Мэри, молодой человек принялся что-то быстро говорить сэру Луи, а тот, ни разу не взглянув на мисс Торн, направился к дому вместе с мистером Грешемом – в дурном расположении духа, но, как пристало истинному джентльмену, соблюдая приличия. Радуясь свободе, Мэри просто осталась сидеть на ослике, а животное, обнаружив движение в сторону дома, за компанию направилось туда, где его ждало родное стойло.

Фрэнк пробыл в доме не дольше трех минут: поцеловал на прощание леди Скатчерд и получил в ответ три поцелуя, чем вызвал раздражение сэра Луи, холодно пожал руку молодому баронету, ощутил в своей ладони тепло нежной ладони Мэри, почувствовал ласку ее прощального взгляда и уехал вполне счастливым.

Глава 30

После обеда

Итак, Фрэнк ехал домой окрыленным, радуясь собственному блестящему подвигу, как с незапамятных времен радуются удачливые влюбленные, и только свернув к конюшне Грешемсбери, начал задумываться, что же делать дальше. Конечно, в том, что Мэри на полминуты допустила в свою мягкую ладошку три его пальца, заключалась огромная победа, подтверждавшая преодоление одного из препятствий. Однако пока нельзя было с гордостью признать, что все трудности позади. Как же теперь двигаться дальше?

Несомненно, те же мысли – наряду со многими другими – посещали и Мэри, но вопрос прогресса перед ней не стоял, напротив: утешало сознание, что в настоящее время ее не заподозрят в действиях, враждебных клану Де Курси. Единственное, что она могла сделать, – это поведать дядюшке новости, которые тому следовало знать. Задача нелегкая, но взаимная любовь и забота делали ее вполне выполнимой. Предстояло совершить и еще один важный шаг: довести до сознания Фрэнка обстоятельства своего рождения. Это, решила Мэри, даст ему возможность при желании отказаться от своих слов. Полезно иметь право выбора.

А вот Фрэнку предстояло значительно больше хлопот. Прежде он заявил Беатрис, что не намерен скрывать свою любовь, и теперь решил воплотить план в жизнь. Отец заслуживал полного откровения, и Фрэнк, понимая, что невозможно жениться на бедной девушке без его согласия, был готов распахнуть перед ним душу. Больше того: он не был уверен, что это возможно даже с его согласия, но, по крайней мере, он обязан побеседовать с отцом, а уже потом принимать решение. Договорившись, таким образом, с самим собой, Фрэнк поставил черного жеребца в стойло и отправился к обеду в надежде, что после обеда они со сквайром смогут остаться вдвоем.

Да, после обеда удастся поговорить. Фрэнк поспешно переоделся, так как вошел в дом, когда уже звучал обеденный гонг. Он убеждал себя в неотложности беседы, но как только со стола исчезли мясо, пудинг и сыр, как только перед отцом возникли хрустальные графины, леди Арабелла пригубила свой кларет, а сестры съели клубнику, настойчивое стремление к беседе заметно притупилось.

Матушка и сестры, оставшись в столовой, содействия не оказали. С несвойственной ему настойчивостью Фрэнк попытался убедить леди Арабеллу выпить второй бокал кларета, но ее светлость не только отличалась умеренностью в привычках, но к тому же в данный момент очень сердилась на сына. Она догадалась, что тот все-таки съездил в Боксал-Хилл, и лишь дожидалась удобного момента для строжайшего перекрестного допроса, а сейчас холодно удалилась, забрав с собой дочерей.

– Дай мне самую большую ягоду, – попросила младшая сестра Нина из-под руки брата, указав на блюдо с крыжовником.

Фрэнк с радостью дал бы ей и дюжину самых крупных ягод, если бы девочка захотела, но, получив всего одну, малышка вылезла на свободу и убежала.

Тем вечером сквайр пребывал в отличном настроении, по какой причине, здесь не место объяснять. Возможно, ему удалось получить новый заем, тем самым сбрызнув несколькими каплями воды вечную пыль своих затруднений.

– Итак, Фрэнк, чем ты сегодня занимался? Питер сказал, что оседлал для тебя черного коня, – начал разговор сквайр, придвигая сыну графин. – Послушай моего совета, сынок: не загружай жеребца летом дальними дорогами. Даже такие крепкие ноги не выдержат нагрузки.

– Понимаете, сэр, сегодня возникла необходимость уехать, так что все равно пришлось бы выбирать между старой кобылой и молодым жеребцом.

– А почему не взял Рэмбла?

Это был любимый верховой конь сквайра, на котором он объезжал поля и, случалось, отправлялся на поиски звериных нор.

– Даже не подумал об этом, сэр.

– Дорогой мальчик, Рэмбл всегда в твоем полном распоряжении. Будь добр, налей мне немного вина. Так вот, в полном распоряжении. Езжу я на нем только на сенной рынок, да и то лишь когда дороги просохнут.

– Спасибо, сэр. Пожалуй, в следующий раз возьму Рэмбла.

– Да, сделай одолжение, побереги ноги черного жеребца. Он гораздо лучше, чем я думал, и будет очень жалко, если поранится. Так куда же ты сегодня ездил?

– Видите ли, отец, я должен сообщить вам кое-что важное.

– Должен сообщить кое-что важное! – обреченно повторил сквайр, и счастливое, веселое выражение лица, ставшее еще более счастливым и веселым во время разговора о черном жеребце, уступило место тяжелой мрачности, которую постоянное раздражение и недовольство сделали обычной. – Должен кое-что сообщить! – Любые неприятные слова такого свойства неизменно означали для сквайра новые финансовые проблемы. Отец нежно любил сына – и любил бы при любых обстоятельствах – но, несомненно, любовь укреплялась еще и благодаря тому, что Фрэнк был безупречен в отношении денег: не так привередлив и требователен, как леди Арабелла, или эгоистично беспечен, как племянник лорд Порлок. Но сейчас, очевидно, сын испытывал финансовые трудности – это первое, что пришло на ум.

– Что-нибудь случилось, Фрэнк? Ты редко приносишь неприятные новости. – Сквайр взглянул на сына, и мрачность на миг отступила.

– Я съездил в Боксал-Хилл, сэр.

Направление мыслей отца мгновенно изменилось, лицо исказила настоящая тревога за сына. Мистер Грешем не принимал участия в изгнании Мэри Торн из поместья и с болью сознавал, что девочке пришлось самым унизительным образом покинуть ставший родным дом, но до сих пор ни разу не усомнился в целесообразности происшедшего. Увы! Необходимость женитьбы Фрэнка на состоятельной даме стала слишком очевидной, и все по его вине!

– В Боксал-Хилл, Фрэнк! Уверен, что поездка была разумной. Или по крайней мере великодушной по отношению к мисс Торн, которой пришлось удалиться туда из-за твоей неосторожности.

– Вот как раз по этому вопросу хорошо бы нам достичь взаимопонимания, отец.

– Плесни-ка и себе, сын.

Фрэнк механически повиновался и взял графин:

– Никогда бы не простил себе ложь или недоговоренность.

– Уверен, что не в твоем характере обманывать отца.

– Дело в том, сэр, что я твердо решил жениться на Мэри Торн – рано или поздно, – конечно, если она будет согласна. До сих пор она упорно меня отвергала, но теперь у меня появилась надежда.

Сквайр молча пригубил кларета. В поведении сына проявилась спокойная, мужественная, но скромная уверенность, которой отец раньше не замечал. В двадцать один год Фрэнк достиг совершеннолетия и официально стал мужчиной, но, судя по всему, природа отложила истинное возмужание до двадцати двух лет. Природа часто откладывает церемонию взросления даже до более позднего возраста, а иногда совсем забывает ее совершить.

Сквайр продолжал молча потягивать кларет: прежде чем ответить на столь важное заявление сына, требовалось тщательно все обдумать.

– Полагаю, что имею право об этом сказать, – продолжил Фрэнк излишне покладисто. – Мисс Торн настолько открыта, что если бы сомневалась в своих чувствах, то заявила бы прямо. Прав ли я, отец, в отношении Мэри, полагая, что лично вы не отвергли бы ее в качестве невестки?

– Лично я! – повторил сквайр, радуясь, что получил тему, на которую мог свободно рассуждать. – Разумеется, ты прав. В отношении Мэри лично я не стал бы возражать, потому что нежно ее люблю. Хорошая девочка. Хорошая во всех отношениях. Всегда ее любил, радовался ее присутствию в доме. Но…

– Знаю, что вы скажете дальше, отец: что этот брак неблагоразумен.

– Еще хуже, Фрэнк. Боюсь, что этот брак невозможен.

– Невозможен? Нет, отец, ничего невозможного в нем нет!

– И все же невозможен в прямом смысле слова. На какие средства вы будете жить? Что станете делать с детьми? Вряд ли захочешь видеть жену разочарованной и безутешной.

– Верно, не захочу.

– Не захочешь начать жизнь в бедности, а потом и вовсе объявить о банкротстве. А если сейчас женишься на мисс Торн, боюсь, тебя ждет именно такая судьба.

Фрэнк уловил слово «сейчас» и тут же отреагировал:

– Я вовсе не собираюсь жениться немедленно: понимаю, что это неразумно, но связан обещанием и ни за что не отступлю. Теперь, когда все знаете, какой дадите совет?

Сквайр снова некоторое время посидел молча, потягивая вино. В сыне не было ничего такого, чего он мог бы стыдиться, ничто не вызывало гнев, он достоин любви и верности. Но что же ответить? Главная сложность заключалась в том, что сын вырос, сформировался и превратился в личность куда более значительную, чем отец: его уму и характеру сквайр противостоять не мог.

– Тебе известна история Мэри? – наконец спросил Грешем-старший. – История ее рождения?

– Нет. А что, таковая существует?

– Она и сама ничего не знает, во всяком случае, мне так кажется, но теперь ты должен услышать правду. Расскажу не для того, чтобы тебя разубедить, не с этой целью, хотя в некоторой степени отрицательный результат возможен. Так вот: происхождение Мэри не таково, как приличествует твоей супруге и будущим детям.

– Если так, отец, я должен был узнать о препятствии раньше. Почему она воспитывалась среди нас?

– Верно, Фрэнк: вина лежит на мне, на мне и на твоей матушке. Обстоятельства сложились давным-давно, когда никому из нас и в голову не приходило, что могут возникнуть особые отношения. Но все же поведаю тебе ее историю. Помни: хоть я и открываю секрет, который следовало бы сохранить от всего мира, ты вправе сообщить доктору Торну, что узнал правду от меня. Впрочем, если возникнет необходимость обсудить помолвку с ним, я непременно сам во всем признаюсь.

Сквайр подробно рассказал сыну историю появления Мэри Торн на свет – в том виде, в котором читатель ее уже знает.

Фрэнк сидел молча, очень бледный. Как все Грешемы, молодой сквайр лелеял в душе возвышенную любовь к своей чистой крови, заявил матушке, что ненавидит деньги, ненавидит поместье, но даже в минуту самого жаркого спора не осмелился бы признаться, что ненавидит старинный свиток семейной родословной. Да, он всем сердцем любил генеалогическое древо, хотя редко об этом говорил. Представители благородных фамилий редко говорят о своем происхождении – это одно из тех достоинств, обладания которым вполне достаточно для самоуважения. Оно не требует хвастовства или демонстрации всему свету и из-за того приобретает еще большую ценность. Фрэнк всегда воспринимал Мэри как свежий побег, должным образом возникший на древе Уллаторнов. Нет, не как цветущую привитую ветку, только что отделенную от родительского ствола, но все же наполненную живительными соками почтенного растения, поэтому, услышав, как обстоят дела на самом деле, впал в отчаяние.

– Печальная повесть, – заключил мистер Гришем.

– Да, достаточно печальная, – согласился Фрэнк, поднимаясь со стула и опираясь на спинку. – Бедная, бедная Мэри! Когда-нибудь и ей придется узнать горькую правду.

– Боюсь, что так.

Снова наступило тяжелое молчание.

– Но для меня, отец, откровение прозвучало слишком поздно и не сможет ничего изменить. Впрочем, – вздохнул Фрэнк с некоторым облегчением, – узнай я все это раньше, все равно ничто бы не изменилось.

– Надо было рассказать все давным-давно, – покаянно признал отец. – Конечно, надо было.

– Не стоит себя корить, – успокоил Фрэнк. – Но вот в чем заключается вопрос, сэр: кем были родители мисс Данстейбл? Из какой семьи вышел мистер Моффат?

Наверное, резкий и точный выпад Фрэнка показался сквайру жестоким. Должно быть, по этой причине он предпочел не отвечать.

– Ну вот, теперь ты знаешь правду, – сказал мистер Грешем, явно не желая отвечать на вопросы. – Все комментарии предоставляю тебе. Не стоит говорить о том, что подумает твоя матушка.

– А что она подумала о происхождении мисс Данстейбл? – спросил Фрэнк с еще большей горечью и продолжил после очередной паузы: – Нет, сэр, ничто не изменится, по крайней мере сейчас. Любовь моя уже не иссякнет: в любом случае, пусть даже произойдет что-то невероятное, помолвка все равно останется в силе. Да, я обручен с мисс Торн.

Фрэнк повторил просьбу дать совет в нынешних обстоятельствах. Разговор отца с сыном продолжался так долго, что нарушил все планы леди Арабеллы. Она предполагала в тот же вечер самым строгим образом призвать сына к ответу, для чего выбрала малую гостиную, прежде с той же целью служившую августейшей графине Де Курси. Там она сидела, приказав старшим дочерям, а также близнецам привести к ней Фрэнка, как только тот выйдет из столовой. Бедная леди Арабелла! Ей пришлось ждать до десяти часов вечера – без чая! Сквайр мало походил на герцога Синюю Бороду, но все же сумел внушить домашним, что его нельзя тревожить никакими сообщениями в послеобеденный час, который, не будучи горьким пьяницей, он нежно любил.

Поскольку скоро уже минует год с того важного дня, долгий разговор должен быть передан в нескольких словах. Мистер Грешем счел бесполезной попытку отговорить сына от намеченной женитьбы, и больше того: даже не стал переубеждать, а просто объяснил, что в данный момент это невозможно, поскольку Фрэнк еще слишком молод.

– Вы, сэр, женились до того, как стали совершеннолетним, – напомнил Фрэнк.

– Да, и пожалел об этом прежде, чем мне исполнилось двадцать два, – возразил сквайр.

Далее он заявил, что Мэри должна убедиться в добром отношении к нему и согласии дядюшки, и напоследок взял с Фрэнка обещание, что в октябре, получив университетский диплом, тот сразу отправится за границу на несколько месяцев и не вернется в Грешемсбери до тех пор, пока ему не исполнится двадцать три года.

Может, за это время он забудет эту глупую юношескую привязанность, думал сквайр, заключив с сыном договор. А Фрэнк, разгадав хитрость отца, подумал, что плохо тот его знает.

Когда наконец леди Арабелла заполучила сына для беседы, выяснилось, что проповедовать уже поздно. Фрэнк хладнокровно поведал матушке о своих планах, и ее светлость, поняв смысл намерений, а также представив произошедшее в Боксал-Хилле событие, не смогла осудить сквайра за то, что тот сумел сделать. Она также сказала себе, причем с большей уверенностью, чем муж, что за год Фрэнк благополучно забудет Мэри. К тому же лорд Бакиш, который сейчас служит у посланника в Париже, ее племянник, поможет ему быстро забыть эту девицу.

И все-таки ее светлость ничуть не ослабила мер враждебности по отношению к Торнам, даже скорее усилила степень неприязни, тем более что доктор Филгрейв уже вновь обосновался в Грешемсбери в качестве медицинского светила.

Фрэнк нанес еще один короткий визит в Боксал-Хилл, чтобы побеседовать с доктором Торном. Мэри поведала все, что знала о своей печальной истории, а в ответ получила поцелуй – поцелуй, ни в малейшей степени не встретивший сопротивления – первый и единственный, в котором губы жениха коснулись нежных губ невесты. И Фрэнк тут же уехал.

Доктор раскрыл историю полностью, на что юноша заметил:

– Да, я уже все знаю, от отца. Дорогая Мэри! Дражайшая Мэри! Не пытайтесь, доктор, убедить себя в том, что я ее забуду.

С этими великолепными словами Фрэнк Грешем покинул доктора Торна, покинул Грешемсбери, чтобы отсутствовать ровно столько, сколько было приказано: то есть двенадцать месяцев и один день.

Глава 31

Опасное предзнаменование

Итак, Фрэнк Грешем отсутствовал в Грешемсбери целый год и день. Как гласит история лорда Бейтмана и других благородных героев, в подобных изгнаниях неизменно к целому году прибавляется лишний день. Не станем подробно излагать обстоятельства ссылки и условия заключенного договора. Важнейшим пунктом, разумеется, стало отсутствие переписки, хотя по этому поводу сквайр с трудом добился согласия сына.

Не следует предполагать, что сама Мэри Торн или ее дядюшка в какой-то степени участвовали в соглашении или хотя бы о нем знали. Никоим образом. Договор был составлен, начертан, подписан и скреплен печатью в Грешемсбери, где хранился в тайне. Читателю не следует надеяться, что леди Арабелла готовилась отдать единственного сына, даже если бы его любовь продержалась целый год. Ни ее светлость, ни сквайр не обещали сыну ничего подобного. Между собой они решили, что если Фрэнк согласится уехать, то не станут терзать его наставлениями, требовать обещаний и вообще упоминать о Мэри. А затем, когда назначенный срок истечет, вернутся к обсуждению вопроса. Согласившись на такие условия, Фрэнк покинул родину и в точности исполнил договор.

Необходимо коротко описать жизнь Мэри Торн после отъезда жениха, а потом можно будет вернуться в Грешемсбери примерно за месяц до возвращения сына и наследника.

Увидев Фрэнка Грешема рядом с ослом, на котором сидела Мэри, дерзко обнимающим ее колени, сэр Луи Скатчерд испугался, что в сцене присутствует некий особенный смысл. Как раз в этот день он собирался броситься к ногам мисс Торн, однако неопытному взору показалось, что его уже опередили. Увиденное крайне расстроило вспыльчивого баронета, поэтому, угрюмо попрощавшись с нежданным и нежеланным посетителем, он закрылся в своей комнате и вместо обеда в одиночестве выпил бутылку ликера.

В таком духе он провел дня два-три, пока, собравшись с духом, не вспомнил, что обладает множеством преимуществ перед молодым нахальным Грешемом. Во-первых, он баронет и, следовательно, способен обеспечить супруге титул «леди». Во-вторых, нынешний хозяин Грешемсбери жил, здравствовал и умирать не собирался, в то время как его собственный отец уже покинул этот мир. В-третьих, сэр Луи владел прекрасным Боксал-Хиллом, тогда как соперник не имел ни собственного дома, ни собственной земли. В конце концов, разве не может и он обнять Мэри Торн, например, за талию или, более того, посягнуть даже на то восхитительное, что повыше? Слабые сердца не завоевывают прекрасных дам. По крайней мере, он попытается добиться успеха.

И сэр Луи попробовал. Реакцию мисс Торн незачем описывать. Баронету даже не удалось продвинуться так далеко, чтобы положить ладонь на колено избранницы, когда та неоднозначно дала понять, что так «не пойдет», как он доступно пояснил матушке. Не отказываясь от намеченного плана, молодой человек попробовал еще раз, потом еще… В первый раз Мэри держалась хоть и вежливо, но твердо и решительно, во второй – вежливости было значительно меньше, а затем просто предупредила, что, если сэр Луи не оставит ее в покое, она будет вынуждена навсегда покинуть дом доброй леди Скатчерд. Жесткий взгляд девушки и решительное выражение лица убедили баронета в бесперспективности дальнейших попыток, и он отказался от намеченного плана, немедленно уехал из Боксал-Хилла, вернулся в Лондон, где принялся опять без меры потреблять любимые ликеры.

Доктор Торн очень скоро услышал о тяжелом состоянии подопечного и был вынужден отправиться вслед за ним в столицу, где наблюдал ужасающие сцены: несчастный страдал белой горячкой и пребывал в полной прострации.

Затем Мэри Торн вернулась в дом дядюшки. Фрэнк уехал за границу, а потому она смогла занять свое место в Грешемсбери. Да, она вернулась туда, однако деревня уже не была такой же идиллической, как прежде. Почти все общение между доктором Торном и семейством Грешем прекратилось. Доктор редко встречался со сквайром, и то исключительно по делу. Не то чтобы сквайр намеренно поссорился с давним другом – скорее тот сам избрал такую линию поведения после того, как наследник сделал его племяннице открытое и официальное предложение. Сейчас Фрэнка рядом не было, но леди Арабелла продолжала весьма агрессивно выступать против ненавистных Торнов. И все же нельзя обвинять доктора в том, что он пытался каким-то образом помочь влюбленным, подталкивал наследника к женитьбе.

Таким образом, Мэри оказалась полностью отрезанной от Беатрис, даже не могла узнать, что подруга думает или склонна думать о помолвке на нынешнем этапе развития отношений, не имела возможности объяснить, что любовь оказалась превыше ее сил, и попытаться получить прощение тяжкого греха. Отстранение зашло настолько далеко, что Мэри и Беатрис не общались даже на нейтральной территории. Леди Арабелла строго-настрого предупредила мисс Ориел, что дочь не должна встречаться с мисс Торн даже как с незнакомкой. То же самое было доведено до сведения всех остальных обитателей деревни. Миссис Йейтс Амблби с подругой мисс Гашинг, чьи очаровательные чайные собрания дамы из поместья не посещали уже больше года, жаловались всему приходу на огорчительные затруднения. Они бы с радостью пригласили к себе милую Мэри Торн, вот только обитательницы большого дома решительно возражали.

Таким образом, Мэри оказалась изгнанной из привычного местного общества, где еще год назад чувствовала себя едва ли не самой популярной особой. В те дни в Грешемсбери ни одна встреча молодых леди не считалась удачной без участия Мэри Торн, а сейчас ее исключили из всех компаний. Пейшенс не ссорилась с подругой: часто ее навещала, приглашала на прогулки, то и дело звала к себе домой, но Мэри стеснялась принимать приглашения, а потом наконец честно призналась, что больше никогда не преломит хлеб ни в одном из домов, где ее не считают, как прежде, достойной круга других гостей.

Следует заметить, что и сам доктор Торн, и его племянница глубоко переживали отторжение, но обладали достаточной силой воли, чтобы этого не показывать. Мэри смело выходила из дому в одиночестве и держалась так, будто ей нет ни до чего дела. Надо заметить, что окружающие с ней обошлись сурово. Как правило, помолвки молодых леди держатся в строжайшем секрете даже от ближайших подруг вплоть до того дня, когда будет названа конкретная дата свадьбы, но в данном случае не прошло и месяца с того момента, как Мэри не нашла сил изгнать из своей ладони пальцы Фрэнка, как весь мир узнал о ее помолвке. Вся округа открыто и громогласно заявляла, что мисс Торн подарила свою любовь наследнику поместья. Молодой леди возбранялось ходить по улицам в подобных обстоятельствах без сопровождения подруги, тем более если джентльмен обладает такой важностью, какой обладал в графстве Фрэнк Грешем. Только ленивый во всей округе не обсуждал, что все-таки выберет Фрэнк: Мэри Торн или деньги. Каждый неотесанный мужик в округе думал, что какой-то женской хитростью племянница доктора сумела заманить мастера Фрэнка в ловушку и теперь беднягу отправили за границу, чтобы попытаться разрушить чары. Конечно, Мэри Торн попала в крайне неприятное положение.

Однажды, гуляя в одиночестве, Мэри встретила одного из крестьян, чью дочь-служанку когда-то выручила из затруднения, и тот ей сказал:

– Да благословит вас Господь, мисс Мэри! Честно говоря, молодому Грешему лучшей жены, будь он десять раз сквайр, не найти.

Возможно, сердечные слова и доставили бы радость, если бы не навязчивое и бесцеремонное обсуждение ее личной жизни. Все вокруг знали, что она дала согласие выйти замуж за Фрэнка Грешема, а все Грешемы объединились, чтобы этому помешать. И все же не в ее силах было что-нибудь изменить. Ни одна девушка не держалась более скромно и закрыто, менее демонстративно и хвастливо. Мэри ни разу не высказалась свободно о своей любви, разве что вздыхала, вот и весь ее грех.

И все же леди Арабелла не желала успокаиваться и старалась поведать всем и каждому без исключения, что безымянная нищенка – ее светлость сама придумала, что злоумышленница не имеет имени, но не постеснялась об этом заявить – строит козни в надежде поймать наследника Грешемсбери. Вся округа узнала, что никто из Грешемов не желает встречаться с Мэри Торн, и те дни стали для отверженной девушки мучительно тяжелыми.

Она еще ни разу ни с кем не побеседовала свободно, от всего сердца. Даже с дядюшкой. Просто сообщила, что между ней и Фрэнком был некий договор, что следовало считать предложением.

– И какой же ответ ты дала, дорогая? – самым добрым голосом спросил доктор Торн, обнимая племянницу.

– Пока ничего конкретного.

– Ты не отказала ему?

– Нет, дядя. – Мэри замолчала, и доктор почувствовал, что она дрожит, как будто стоит на ледяном ветру. Потом, с трудом выдавливая каждое слово, все же добавила: – Но если решите, что это нужно сделать, то откажу.

– Я решу! Нет, на этот вопрос ты должна ответить сама.

– Должна? – жалобно переспросила Мэри и еще полчаса просидела молча, положив голову ему на плечо.

Торны сплотились против организованной травли и стали относиться друг к другу с еще большей нежностью, но увы: в глубине души доктор оказался так же слаб, как племянница, а возможно, даже еще слабее. Мэри со страхом пыталась решить, как следует поступить: то ли прислушаться к голосу сердца, то ли подчиниться диктату Грешемсбери. Однако дядюшку мучили иные сомнения и едва не сводили с ума при попытке принять решение. Дело в том, что он лично обладал – разумеется, в качестве попечителя – документами, подтверждающими правовой титул поместья. Значительная часть Грешемсбери принадлежала наследникам, указанным сэром Роджером Скатчердом в завещании, а не самому сквайру. Теперь же с каждым днем становилось все более очевидно, что наследство перейдет к Мэри Торн. Обстоятельства уверенно свидетельствовали, что никакие человеческие усилия не в состоянии удержать сэра Луи Скатчерда в мире живых до двадцати пяти лет. Так имел ли доктор Торн право сознательно и намеренно, поскольку любил и Фрэнка, и свою племянницу, препятствовать соединению двух молодых сердец, чей союз мог стать безупречным?

И все же доктор не мог заставить себя поддержать брак. Сама мысль, чтобы, как гласит поговорка, «заглянуть в башмаки мертвеца», была ему отвратительна, особенно оттого, что человек, чью смерть он предсказывал, был доверен ему с такой несомненной полнотой, как сэр Луи Скатчерд. Он не мог упомянуть о своих предположениях даже в разговоре со сквайром, а потому хранил молчание и не давал Мэри ни единого совета.

Кроме того, жизнь изрядно отравляли собственные неприятности, причем весьма серьезные. Экипаж – точнее, почтовый дилижанс доктора Филгрейва – зачастил в Грешемсбери, и они то и дело встречались на улицах, в переулках и на больших дорогах. Казалось, почтенный целитель просто не мог отправиться к пациентам в поместье, не показавшись поверженному сопернику по пути туда или обратно. Пожалуй, одно это обстоятельство не смогло бы всерьез расстроить Торна: куда хуже было то, что доктор Филгрейв лечил сквайра от подагры, когда заболевание только начало о себе заявлять, а милая малышка Нина перенесла корь в пухлых, но таких ненадежных руках.

Помимо этого, возле большого дома был замечен старомодный фаэтон почтенного доктора Сенчери, и стало известно, что неважно себя чувствует и леди Арабелла. В отношении леди Арабеллы слова «неважно себя чувствует», произнесенные вполголоса и с особой интонацией, неизменно означали нечто по-настоящему серьезное. Ее светлость была не только больна, но и напугана. Ей казалось, что сам доктор Филгрейв плохо понимал, в чем дело, и не был настолько уверен в диагнозе и в себе самом, как доктор Торн. Да и как могло сложиться иначе, если на протяжении последних десяти лет доктор Торн досконально изучил леди Арабеллу в медицинском смысле?

Если бы важное восседание в наемном экипаже и торжественный подъем по парадной лестнице могли чем-то помочь пациентке, то доктор Филгрейв, несомненно, сотворил бы чудо. Во время первого визита барчестерского светила леди Арабелла прониклась к нему глубоким уважением, и только постепенно поняв, что хорошо знакомые ей симптомы ничего ему не говорят, начала сомневаться в компетенции медика.

Спустя некоторое время доктор Филгрейв сам предложил пригласить доктора Сенчери.

– Не то чтобы я чего-то боялся, леди Арабелла, – солгал он, опасаясь как за себя, так и за пациентку, – но доктор Сенчери обладает гораздо большим опытом, а в нашем случае, когда здоровье так важно, осторожность не помешает.

В результате доктор Сенчери прибыл и медленно прошествовал в комнату ее светлости. Говорил он немного, возложив миссию на ученого коллегу, отлично справлявшегося со словесной частью работы, но выглядел весьма мрачным и даже не пытался успокоить пациентку. Наблюдая, как совещаются почтенные мужи, леди Арабелла поняла, что ошиблась: без постоянного присутствия возле постели доктора Торна никак не обойтись – так что, отказавшись от его услуг, она поступила крайне опрометчиво.

– Так что же, доктор? – обратилась ее светлость к доктору Филгрейву, когда доктор Сенчери медленно, тяжело направился вниз, чтобы встретиться со сквайром.

– О, все будет хорошо, леди Арабелла! Здоровье придет в норму, причем очень скоро. Но надо соблюдать осторожность. Я рад, что пригласил коллегу Сенчери, хотя в процессе лечения менять ничего не будем, ну или очень незначительно.

Беседа доктора Сенчери со сквайром оказалась краткой, но успела изрядно напугать мистера Грешема. Когда доктор Филгрейв, в свою очередь, спустился по парадной лестнице, внизу его ждал слуга, чтобы передать просьбу также зайти к господину. Между сквайром и доктором Филгрейвом сердечных отношений не сложилось, хотя мистер Грешем и согласился принять из его рук профилактическую пилюлю, поэтому сейчас, следуя за слугой, низкорослый, но важный джентльмен надулся больше обычного.

– Доктор Филгрейв, – сразу заговорил о главном сквайр, – похоже, леди Арабелла серьезно больна?

– Нет-нет, мистер Грешем, надеюсь, что ничего страшного, то есть даже уверен, что могу выразить надежду на улучшение состояния, хотя оно, несомненно, довольно серьезно. Да, как, должно быть, уже сообщил вам доктор Сенчери. – Здесь доктор Филгрейв поклонился старшему коллеге, молча сидевшему в одном из кресел.

– То есть, доктор, – заключил сквайр, – я не имею оснований сомневаться в вашем суждении?

Доктор Филгрейв едва заметно поклонился: ему было известно, что мистер Грешем не имел оснований сомневаться в его суждениях.

– Но, доктор, полагаю, что следует немедленно предпринять что-то конкретное.

В этот раз доктор лишь на миг прикрыл глаза и сжал губы, а затем выразительно потер руки.

– Боюсь, доктор Филгрейв, что вы с моим другом доктором Торном не самые добрые приятели на свете.

– Вы правы, мистер Грешем, абсолютно правы. Пожалуй, даже можно сказать, что мы не расположены друг к другу.

– Что же, очень жаль.

– Возможно, мистер Грешем, не стоит это обсуждать, но существовали определенные обстоятельства…

– Не собираюсь ничего обсуждать, доктор Филгрейв. Говорю, что сожалею, потому что здравый смысл требует консультации доктора Торна, причем немедленно. Если вы не возражаете…

– Мистер Грешем, прошу прощения, причем самым серьезным образом. Вы действительно должны меня извинить. По моему мнению, доктор Торн обладает…

– Но, доктор Филгрейв…

– Мистер Грешем, вы должны меня простить. Да, просто обязаны понять и простить. Буду счастлив сделать для леди Арабеллы все возможное, но после того, что произошло, никак не могу встретиться с доктором Торном. Действительно не могу, даже не просите! К тому же со слов леди Арабеллы я понял, что его – то есть доктора Торна – поведение по отношению к ней было совершенно неприемлемым, так что вряд ли ее светлость пожелает вновь с ним встречаться.

Доктор Филгрейв принял весьма импозантную, почтенную и убедительную позу.

Поскольку у сквайра не было уверенности, что леди Арабелла примет доктора Торна, если тот согласится приехать, а пытаться преодолеть ненависть этого ограниченного надутого Галена бессмысленно, он предложил для обсуждения другие варианты, и в конце концов было решено обратиться за профессиональной помощью в Лондон, к другому светилу.

Когда Омикрон Пи приехал и все трое собрались в комнате леди Арабеллы, сердце бедной женщины едва не оборвалось от страха при виде столь внушительного консилиума. Ах, если бы она могла примириться с собственной гордостью и принципиальностью, с высоким положением урожденной Де Курси! Тогда бы ничто не помешало послать за доктором Торном! Ах, Фрэнк, Фрэнк! В какое глубокое несчастье он вверг матушку своим упрямством!

Сэр Омикрон Пи и провинциальные светила меньшего масштаба посовещались, после чего Филгрейв и Сенчери убрались восвояси, а светило из Лондона остался, чтобы насладиться гостеприимством хозяина Грешемсбери.

– Следует немедленно пригласить доктора Торна, мистер Грешем, – порекомендовал сэр Омикрон Пи почти шепотом, когда джентльмены остались вдвоем. – Доктор Филгрейв и доктор Сенчери тоже очень хорошие, но мистер Торн знает ее светлость лучше их и принесет больше пользы.

Следующим утром сэр Омикрон Пи вернулся в Лондон.

Затем состоялась бурная сцена между сквайром и ее светлостью. Леди Арабелла приписывала себе заслугу мудрого руководства, когда сквайру была назначена пилюля. Все мы слышали, что лиха беда начало, и знаем, как трудно сделать первый шаг. Пилюля оказалась для леди Арабеллы тем самым первым шагом. Прежде она напрасно пыталась вбить клин между мужем и врагом, а пилюле предстояло решить проблему. Ее светлость прекрасно знала, как извлечь из события максимальную пользу: как оповестить деревню Грешемсбери о том, что сквайр отдал свой подагрический палец в руки доктора Филгрейва; как сообщить всей округе и особенно скромному дому в углу улицы, что отныне предписания Филгрейва исполняются всем семейством. Доктор Торн, конечно, услышал новость и глубоко расстроился. Он относился к сквайру с искренней симпатией и считал, что тому следовало держаться более стойко.

В конце концов, возможно, будет даже лучше, если он навсегда покинет поместье. Но тут на память пришел сэр Роджер с его завещанием и Мэри с ее возлюбленным, а потом вспомнилась история рождения племянницы вместе с собственной доктриной чистоты крови. Таким образом, тревога сгустилась настолько, что дневной свет сквозь нее уже не проникал.

Вот таким хитроумным образом леди Арабелла добилась своего и наверняка торжествовала бы и радовалась, если бы усиливающийся страх за пошатнувшееся здоровье не разрушил торжество и не уничтожил радость. Она еще никому не призналась в тайном раскаянии по поводу изгнания надежного друга и знающего доктора, да и самой себе с трудом сказала правду, однако пребывала в сомнении, страхе и дурном настроении.

– Дорогая, – заговорил сквайр, сев возле постели жены. – Хочу передать тебе рекомендацию сэра Омикрона Пи, которую он оставил на прощание.

– Да? – нетерпеливо переспросила ее светлость, опершись на подушки.

– Не знаю, как ты это воспримешь, Белл, но считаю новость очень хорошей.

Сквайр так называл жену только в исключительных случаях, когда хотел добиться особенно доброго расположения.

– Да? – повторила леди Арабелла, проигнорировав фамильярность и не проявляя доброжелательности.

– Сэр Омикрон Пи советует как можно быстрее послать за Торном. Честное слово, я с ним полностью согласен. Доктор – умный и опытный, к тому же…

– Почему же сэр Омикрон не сказал этого мне? – резко перебила мужа леди Арабелла.

– Полагаю, счел, что так удобнее, – пожал плечами сквайр.

– Следовало обратиться лично ко мне! – заявила ее светлость. Не сомневаясь в правдивости слов мужа, она все-таки заподозрила его в преднамеренной провокации. – Доктор Торн вел себя со мной так невежливо, так неприлично! К тому же, насколько я знаю, он полностью поддерживает эту девушку…

– Нет, Белл, ты совершенно не права.

– Ну разумеется! Как же иначе?

– Да, именно так, потому что не различаешь доктора Торна как знакомого и доктора Торна как доктора и высококвалифицированного специалиста.

– Не представляю, как увижу его здесь, в одной комнате со мной. Как можно разговаривать с доктором откровенно и свободно, если видишь в нем своего главного врага?

После этих слов леди Арабелла так расстроилась, что едва не расплакалась.

– Дорогая, не удивляйся, но я очень тревожусь за тебя.

Леди Арабелла всхлипнула: то ли сдержанно выражая благодарность за заботу, то ли иронично подчеркивая неискренность слов.

– Именно поэтому не стал терять ни минуты и сразу передал тебе рекомендацию сэра Омикрона Пи. Может, все же подумаешь? И не забудь, Белл: если Торн действительно способен помочь, то время терять нельзя.

Сквайр вышел из комнаты, а леди Арабелла осталась в одиночестве, охваченная бурей сомнений.

Глава 32

Мистер Ориел

Сейчас мне предстоит коротко – настолько коротко, насколько возможно – представить читателю нового героя. Я уже упоминал дом приходского священника в деревне Грешемсбери, но до сих пор еще ни разу не представилось возможности рассказать о самом пасторе – преподобном Калебе Ориеле.

Человек благородного происхождения и далеко не бедный, мистер Ориел поступил в Оксфордский университет с обычными в таких случаях взглядами, но во время учебы проникся принципами Высокой церкви и в силу пламенной любви к служению Господу принял сан священника. Он ни в коем случае не отличался ни аскетизмом – таким людям это качество редко бывает свойственно, – ни фанатизмом, просто умел и хотел исполнять работу приходского пастора, а заняв желанную должность, в полной мере проявил необходимые знания и способности. Однако, возможно, следует заметить (без тени злословия), что в молодые годы истинное его призвание заключалось скорее во внешних, видимых атрибутах религии, чем во внутреннем, духовном переживании.

Мистер Ориел обожал кафедры, жертвенники, службы зимой по утрам, когда в церковь никто не приходил, закрытые жилеты и узкие белые галстуки, хоровое пение и общие молитвы, а также другие формальные принадлежности англиканской церкви, жестоко оскорбляющие тех наших собратьев, кто живет в ежедневном страхе перед «великой блудницей» (то есть Римско-католической церковью). Многие друзья пророчили, что рано или поздно мистер Ориел отдастся искусительнице душой и телом. Однако бояться за чистоту его веры не стоило, поскольку, обладая достаточным энтузиазмом, чтобы зимой вставать в пять утра – по крайней мере, именно так было в первый год служения в Грешемсбери, – пастор все же не отличался качествами стойкого, пламенного, готового к самоотречению неофита. Он вовсе не стремился сменить аккуратный черный сюртук на грязную рясу капуцина, а уютный дом с садом на какую-нибудь жалкую дыру в Риме. Существующее положение вещей как нельзя лучше подходило как ему самому, так и другим. На свете мало кому суждено стать вторым Гусом[4], Уиклифом[5] или Лютером[6], а пытаясь изображать Гуса, Уиклифа или Лютера, сам человек мало чего достигает, а еще меньше получают от него окружающие.

И все же кое-каким ограничениям мистер Ориел предавался – во всяком случае, в течение некоторого времени. В частности, избегал уз брака, считая, что священнику надлежит существовать в одиночестве. По пятницам соблюдал строгий пост, а соседи утверждали, что даже занимался самобичеванием.

Как уже было сказано, мистер Ориел обладал значительным состоянием. Иными словами, достигнув совершеннолетия, получил в свое полное распоряжение тридцать тысяч фунтов. Когда молодой человек решил посвятить себя служению церкви, друзья купили ему представление на должность в Грешемсбери. А спустя год после посвящения в духовный сан, когда приход естественным образом освободился, мистер Ориел приехал туда вместе с сестрой и приступил к почетным обязанностям.

Он быстро приобрел популярность. Это был темноволосый представительный джентльмен с прекрасными манерами, приятный в беседе, ничуть не склонный ни к монашеским строгостям – если не считать пятниц, – ни к суровости поведения Низкой церкви. Пастор отличался добродушием, общительностью и безобидностью и все же в глазах паствы обладал одним серьезным недостатком: не был склонен к женитьбе.

На этом основании против него возникло чувство столь сильное, что одно время едва не повергло в серьезную опасность. Дело заключалось не только в том, что сам мистер Ориел не желал жениться, притом что судьба наделила его возможностью благополучно содержать жену и детей, но и в дурном примере, который он подавал прихожанам! Если все священники начнут проповедовать безбрачие, что станет со страной? Что станет с сельской местностью? Даже выдвинутые Бригамом Янгом идеи многоженства казались не столь опасными, как тенденция отказа от женитьбы!

В окрестностях Грешемсбери было немало незамужних леди различной степени молодости. Полагаю, что в английских деревнях это обычная картина. В господском доме мистер Ориел не вызывал особого раздражения. Беатрис едва достигла положенного возраста и вряд ли задумывалась о молодом священнике, Августа явно метила выше, но неподалеку жили две мисс Ателинг – дочери соседского пастора, готовые пройти вместе с Калебом весь путь Высокой церкви, за исключением такого папского ограничения, как целибат. Были еще две мисс Эстервелл, младшая из которых открыто провозгласила целью приручить дикаря. Не стоило забывать и о миссис Опай Грин – миловидной вдове с весьма привлекательным наследством, обитавшей в очаровательном доме примерно в миле от Грешемсбери и высказавшей мнение, что мистер Ориел совершенно прав в понимании истинной позиции священника. Разве смогла бы особа в ее положении принимать внимание пастора, если бы тот ничем не отличался от других мужчин? А так она точно знала, в каком свете рассматривать визиты обходительного мистера Ориела и как должным образом соответствовать его возвышенным устремлениям. Так что миссис Опай Грин вполне соответствовала устремлениям пастора – причем должным образом.

И наконец, назовем молодую мисс Гашинг. Ее огромное преимущество перед другими претендентками на укрощение мистера Ориела заключалось в способности посещать утренние службы. Если пастора можно было каким-то образом приручить, то, скорее всего, именно примерным участием в молитвенном церемониале. Если существовал способ приобщения святого отца к цивилизации, то именно такой, поэтому в течение всей долгой, холодной, темной зимы молодая леди героически покидала теплую постель, чтобы ровно в шесть часов войти в церковь. И всю зиму из темного угла, из-под полей теплой шляпки высокий женский голос с неустанным энтузиазмом провозглашал все положенные отклики.

Нельзя сказать, что старания мисс Гашинг не принесли результата. Когда ежедневная аудитория священника состоит из одной-единственной персоны, а персона эта представляет собой молодую особу женского пола, вряд ли возможно, чтобы священник не познакомился с ней ближе и не испытал личной благодарности. Под сводами старинной церкви отклики мисс Гашинг звучали настолько пылко, а к божественным наставлениям она взывала настолько искренне, что мистеру Ориелу не оставалось ничего иного, как пройти несколько шагов по пути приобщения к цивилизации. Спустя некоторое время вся округа узнала, что мисс Гашинг ни разу не произнесла заключительную молитву, не поправила шаль и боа, не убрала новый изящный молитвенник с красными буквами внутри и крестом на обложке до тех пор, пока мистер Ориел не удалится в ризницу и не снимет стихарь. Потом они встречались на крыльце церкви и, естественно, шли вместе до тех пор, пока их не разлучала жестокая калитка мистера Ориела. Молодая леди порой мечтала, чтобы, когда приручение пастора продвинется достаточно далеко, он мог бы проводить ее вплоть до крыльца дома мистера Йейтса Амблби, где она жила вместе с сестрой; впрочем, мисс Гашинг питалась надеждой и умела ценить даже скромный успех.

– Разве не достойно десяти тысяч сожалений то обстоятельство, – однажды заметила она, – что никто здесь не пользуется великой привилегией вашего приезда? Ах, мистер Ориел, до чего же часто я об этом думаю! Для меня каждая встреча – огромная радость: утренние службы в темной церкви поистине прекрасны и трогательны!

– А я полагал, что никому не хочется вставать так рано, особенно зимой, – пожал плечами пастор.

– Никому не хочется! – повторила мисс Гашинг осуждающим тоном. – До чего же безрассудно! Лично я нахожу в суровой практике особое очарование. Ранние службы успокаивают, дают силы справляться с дневными заботами и проблемами. Разве не так, мистер Ориел?

– Я рассматриваю утреннюю молитву как долг, подлежащий безусловному исполнению.

– Да, конечно: настоятельный долг, но в то же время такой восхитительный! Я беседовала на эту тему с миссис Амблби, но она сказала, что не может оставить детей.

– Полагаю, так и есть, – согласился мистер Ориел.

– А мистер Амблби ответил, что дела не позволяют ему лечь спать рано, чтобы встать затемно.

– Вполне возможно. Я и не ожидаю присутствия бизнесменов.

– Но ведь слуги могли бы прийти. Разве не так, мистер Ориел?

– Боюсь, что как раз слуги не располагают личным временем для ежедневного посещения церкви.

– Вы, несомненно, правы: наверное не располагают.

Затем мисс Гашинг завела разговор о том, из кого конкретно могла бы состоять конгрегация, которую мистер Ориел хотел бы видеть рядом с собой, но распространяться на эту тему пастор не пожелал.

Вскоре мисс Гашинг начала поститься по пятницам и даже предприняла безуспешную попытку убедить святого отца исповедать ее и отпустить грехи. К сожалению, пыл учителя ослабевал по мере того, как ученицы, напротив, возрастал. И вот наконец, вернувшись из совершенной в обществе миссис Амблби осенней поездки в Уэстон-сьюпер-Мэр, молодая леди обнаружила, что утренние службы умерли естественной смертью. Мисс Гашинг от борьбы не отказалась, но успеха не достигла.

Оставаясь доброй протестанткой, мисс Пейшенс Ориел ни в малейшей степени не разделяла экстремистских взглядов брата и не доверяла религиозной искренности всех этих мисс и миссис, будь то Гашинг, Ателинг или Опай Грин. Тем не менее с братом ее объединяла тесная дружба, и она надеялась увидеть тот счастливый день, когда тот решит, что англиканский священник лучше справится с приходской работой с помощью жены, чем без нее. Особой, которую сестра выбрала в качестве невесты для брата, стала вовсе не молодая мисс Гашинг, а Беатрис Грешем.

И вот наконец ближайшие друзья мистера Ориела заметили, что пастор встал на путь исправления. Не то чтобы он принялся ухаживать за Беатрис или позволил себе открытые высказывания относительно пользы брака для церковнослужителя, однако стал заметно свободнее относиться к строгости доктрины: не так гневно, как прежде, осуждал безвкусицу церковных скамей в Грешемсбери и даже был замечен в попытках побеседовать с Беатрис наедине. Юная леди гневно отвергала шутливые замечания со стороны Мэри, на которые та осмеливалась в лучшие дни их дружбы, а мисс Гашинг ехидно хихикала и шипела, что дочери великих мира сего могут вести себя как им угодно.

Все эти события произошли еще до грандиозной войны в Грешемсбери. Мистер Ориел постепенно привык частенько захаживать в большой дом, прямиком в гостиную – как он уверял себя, чтобы побеседовать с леди Арабеллой, – после чего возвращался домой, не упустив возможности во время визита обменяться несколькими словами с Беатрис. Так продолжалось на протяжении всей войны вплоть до болезни ее светлости, и вдруг однажды утром, примерно за месяц до назначенного возвращения Фрэнка, мистер Ориел обнаружил, что обручен с мисс Беатрис Грешем.

Едва услышав новость – что случилось довольно скоро, – мисс Гашинг стала верной прихожанкой независимой методистской церкви. Поначалу она заявила, что больше не может верить ни одной религии, а в течение часа или около того была почти готова поклясться, что не может верить ни одному мужчине. Когда известие достигло ее слуха, она почти закончила вышивать покров для жертвенника, о котором в молодом энтузиазме сердца не смогла умолчать. Она уже пообещала покров мистеру Ориелу, но теперь торжественно заявила, что не исполнит обещания, поскольку пастор – отступник, изменивший высоким принципам; интриган, с которым никогда не осталась бы наедине, если бы знала о его низменных, мирских наклонностях. Итак, мисс Гашинг стала прихожанкой методистской церкви, покров для жертвенника был разрезан на домашние тапочки для проповедника, а сама молодая особа, более удачливая в данном направлении, чем в предыдущем, обрела власть над семейным счастьем методистского наставника.

Однако эта небольшая история о будущей жизни мисс Гашинг прозвучала преждевременно. Мистер Ориел обручился с Беатрис скромно, почти молча, и пока никто за пределами двух семей не знал о знаменательном событии. Союз был согласован совсем не так, как два других: между Августой и мистером Моффатом, между Фрэнком и Мэри Торн, о которых знал весь Барсетшир, в то время как помолвка мистера Ориела с Беатрис Грешем прошла совсем тихо.

– По-моему, ты счастлива, – сказала подруге Пейшенс однажды утром.

– Да, счастлива. Он такой хороший, такой добрый! Никогда не думает о себе: только о тех, кого любит.

Беатрис пылко сжала руку Пейшенс, от избытка чувств поднесла к губам и поцеловала. Радость буквально переполняла ее. Когда девушка получила предложение и может открыто говорить о своей любви, не существует музыки слаще похвал в адрес ее избранника.

– Я сразу решила, что он должен жениться на тебе.

– Глупости, Пейшенс.

– Честное слово! Это я вознамерилась его женить; оставалось лишь сделать выбор между двумя девушками.

– Между мной и мисс Гашинг?

– Нет, не мисс Гашинг: здесь я за Калеба не боялась.

– По-моему, она очень хорошенькая, – заметила Беатрис, позволив себе проявить снисходительное великодушие.

Да, мисс Гашинг действительно была бы миловидна, если бы не нос, решительно взиравший в небеса, и не волосы, разделенные прямым пробором.

– Что же, очень рада твоему выбору – конечно, если выбирала ты, – скромно призналась Беатрис, хоть и не сомневалась, что мистер Ориел принял решение самостоятельно, без советов сестры. – Но кто же вторая девушка?

– Не догадываешься?

– Право, не знаю. Может быть, миссис Опай Грин?

– О нет, определенно не вдова! Никогда не посоветовала бы никому женитьбы на вдове. Конечно, ты могла бы догадаться, что это Мэри Торн, но я быстро поняла, что она не годится, потому что они не понравились бы друг другу.

– Не понравились? Но почему? Я так люблю Мэри Торн!

– И я тоже, да и Калеб ее уважает, но не смог бы полюбить так, как тебя.

– Ты ведь сказала об этом Мэри?

– Нет, не сказала никому и не скажу без твоего позволения.

– Ах, ты обязана ей сказать, причем передать от меня самый теплый, дружеский привет. Скажи, что я очень счастлива, мечтаю с ней побеседовать, и непременно добавь, что на моей свадьбе она должна стать подружкой невесты. Надеюсь, что к тому времени весь этот кошмар закончится.

Пейшенс исполнила поручение: рассказала Мэри о помолвке, передала и просьбу Беатрис. Мэри с радостью выслушала новость. Как верно отметила Пейшенс, сама она не имела ни малейшей склонности влюбиться в мистера Ориела, но все же считала пастора очень надежным: подруга с ним будет в полной безопасности. Затем разговор как-то сам собой перешел от мистера Ориела и Беатрис к Фрэнку Грешема и самой Мэри.

– Беатрис сказала, что ты должна стать одной из подружек невесты.

– Ах, милая, чудесная Триши! Мы с ней решили это в добрые старые времена, но теперь тем планам вряд ли суждено сбыться. Нет, я не смогу стать подружкой, но все-таки надеюсь хотя бы раз встретиться перед свадьбой.

– Но почему же не исполнить почетную роль? Вряд ли леди Арабелла станет возражать.

– Леди Арабелла! – недовольно повторила Мэри и презрительно сжала губы. – Да что мне леди Арабелла! Если Беатрис пригласит на свадьбу, то сама сумеет все организовать. Не собираюсь я спрашивать согласия леди Арабеллы.

– Тогда почему же не пойти?

Мэри немного помолчала, а потом смело и прямо ответила:

– Хоть до леди Арабеллы мне нет дела, мистер Грешем и его сын вовсе не безразличны.

– Но ведь сквайр всегда тебя любил.

– Да. Именно поэтому я и не стану раздражать его своим присутствием. Скажу правду, Пейшенс: не смогу войти в их дом до тех пор, пока Фрэнк не женится или сама я не выйду замуж. Пусть они и отнеслись ко мне нехорошо, я не собираюсь следовать их примеру.

– Я в этом и не сомневалась, – сказала Ориел.

– А чтобы ненароком ничего не допустить, я ни в одном из их торжеств принимать участие не стану и на свадьбу ни за что не пойду.

Мэри отвернулась к подлокотнику дивана и молча, без всхлипов и рыданий, почти незаметно дала волю слезам. На миг захотелось открыть подруге всю правду о своей любви, но она справилась. Зачем рассказывать о своих несчастьях? Если твердо решила не упоминать об обещаниях Фрэнка, зачем говорить о чувстве?

– Мэри, дорогая Мэри!

– Только не надо меня жалеть, Пейшенс, прошу тебя! – Мэри сумела подавить рыдания и смахнуть слезы. – Я этого не вынесу. Передай Беатрис, что желаю ей любви и счастья, а с таким мужем, как твой брат, она, несомненно, будет счастлива. Да, всей душой желаю радости, люблю ее, но присутствовать на свадьбе не смогу. Ах, так хотелось бы встретиться: не там, конечно, а здесь, в моей комнате, где по-прежнему можно свободно говорить о чем угодно.

– Но зачем же принимать решение вот так, сразу? Ведь Беатрис не сейчас выходит замуж.

– Сейчас или через год – какая разница? Я не войду в тот дом, если не… впрочем, неважно. Никогда, никогда не войду. Даже если бы смогла простить ее светлости несправедливую обиду, нанесенную мне, не прощу ее за то, что обидела дядюшку. Но скажи, Пейшенс, разве не может Беатрис прийти сюда? Так ужасно каждое воскресенье видеть ее в церкви и не иметь возможности обнять и перекинуться парой слов. Она постоянно отводит взгляд, словно мы с ней тоже в ссоре.

Мисс Ориел сказала, что не может представить, почему визит Беатрис способен встретить возражения, и пообещала сделать все, что в ее силах. Лично она, конечно, не посоветовала бы подруге отправиться к Мэри без ведома матушки, но неужели леди Арабелла проявит такую жестокость? Ведь скоро ее дочь выйдет замуж и станет самостоятельно принимать решения, с кем общаться, а с кем нет.

– Ах, Мэри, – грустно заметила Пейшенс, прощаясь. – Что бы такое тебе еще сказать, чтобы утешить?

– О, нет! Не хочу утешения! Хочу, чтобы меня оставили в покое.

– В том-то и дело: ты так беспощадна в своем презрении, так непреклонна, так готова принять любое наказание…

– Да, приму, все приму без жалоб, – согласилась Мэри.

Девушки обнялись, поцеловались и расстались.

Глава 33

Утренний визит

Необходимо помнить, что, помимо всех несчастий, Мэри пришлось пережить и то, что со времени отъезда Фрэнка прошел почти год, а она не получила никаких известий ни от него самого, ни о нем. Точнее, до нее дошли слухи, что в Лондоне мистер Грешем-младший без памяти влюбился в какую-то леди. Горькая новость явилась настолько окольными путями, просочилась из такого ненадежного источника и до такой степени напомнила об интригах леди Арабеллы, что Мэри тотчас отнесла ее в разряд злых сплетен и постаралась немедленно забыть. Конечно, такое вполне могло случиться, но Мэри не хотела принимать все на веру. Да и что из того, если молодой сквайр просто развлекался, тем более что склонность к флирту была его основным грехом. А сплетни, как известно, можно раздуть до любых размеров.

И все же Мэри очень тяжело переносила одиночество без слова поддержки или любви, без возможности поговорить о том, что переполняло сердце, почему-то почти испытывая уверенность, что страсть должна закончиться несчастьем. Почему она не прислушалась к внутреннему голосу, когда настал момент принять решение? Зачем позволила возлюбленному понять, что он владеет ее сердцем? Разве она не знала, что все вокруг против их брака? Разве не совершила ошибку, когда всего лишь подумала дать согласие? Смешно было надеяться, что такой юноша, как Фрэнк, сохранит верность первой любви. А если даже сохранит и проявит готовность завтра же отправиться к алтарю, можно ли позволить ему навредить и себе, и всей семье неугодным им браком?

Увы! Известие о романе в Лондоне не было просто сплетней. Как и планировалось, Фрэнк получил университетский диплом и отправился на зиму за границу по модному маршруту. Побывал на Ниле, поднялся на гору Синай, затем пересек пустыню и достиг Иерусалима, а домой вернулся через Дамаск, Бейрут и Константинополь: с длинной бородой, в красной феске и чубуке – точно так же, как наши отцы отправлялись в Италию и Швейцарию, а деды проводили сезон в Париже. На пару месяцев задержался в Лондоне, пользуясь возможностями, которые предоставляло родство с графом Де Курси. Да, действительно первые красавицы сезона и другие блистательные особы стали добровольными заложницами шелковистой пышной бороды. Сам же Фрэнк, возможно, держался слишком демонстративно: ему нравилось внимание – более чем следовало в его положении обрученного. Слишком свободное поведение породило слухи, которые и были переданы в Грешемсбери.

Как раз тогда в Лондоне Фрэнк и встретил мисс Данстейбл. Если бы Мэри узнала, какое эта особа приняла в ее судьбе участие, то, несомненно, прониклась бы к ней глубокой благодарностью. Марта Данстейбл не позволила Фрэнку поддаться искушениям и утратить силу его любви. Когда джентльмен не мог справиться с возникавшими трудностями, она дразнила его напоминанием о соломинках и заявляла, что тот, кто пугается каждой тени на своем пути, не достоин обладания желанным трофеем, а когда сетовал на отсутствие денег, приказывала пойти и заработать, но неизменно предлагала финансовую помощь.

Фрэнк слушал ее советы, но говорил себе, что не должен полагаться на Марту ни вместе с деньгами, ни тем более только на ее деньги.

Через пару дней после визита мисс Ориел к Мэри Беатрис Грешем прислала подруге записку:

«Дражайшая, дражайшая Мэри!

Буду счастлива с тобой встретиться: приду завтра в полдень. Спросила позволения у мамы, она ответила, что не возражает, но лишь однажды. Ты ведь знаешь, что не по своей вине я оставила тебя, правда? Фрэнк возвращается домой 12-го числа. Мистер Ориел хочет, чтобы свадьба состоялась 1 сентября, а мне кажется, что этот день наступит слишком скоро. Не так ли? И все же мама и папа полностью поддерживают Калеба. Не буду писать подробно, так как нас ожидает восхитительная беседа обо всем на свете. Ах, Мэри! Без тебя мне очень плохо!

Всегда преданная, Триши.

Понедельник».

Хотя Мэри с восторгом приняла возможность снова обнять подругу, кое-что в письме глубоко ее расстроило: трудно смириться с мыслью, что Беатрис получила позволение навестить ее «лишь однажды». Очень не хотелось общаться исключительно с милостивого позволения ее светлости. И все же она не отвергла предложенную встречу, а первый взгляд в лицо Беатрис и первое объятие мгновенно развеяли обиду и гнев.

Подруги в полной мере насладились обещанной восхитительной беседой. Мэри позволила ей говорить о чем угодно, так что в течение двух часов все восторги, обязанности, радости и заботы будущей молодой жены пастора обсуждались с почти равным пылом обеих сторон. Обязанности и заботы не в полной мере соответствовали тем, которые обычно выпадают на долю хозяек английских церковных приходов. Беатрис вовсе не была обречена обустраивать быт супруга, давать образование детям, одеваться как леди и заниматься благотворительностью, на все про все обладая доходом в двести фунтов годовых. Ее обязанности и ответственность обеспечивались суммой, в семь-восемь раз превышающей потребности мирского существования. К тому же Беатрис в полной мере обладала преимуществами и привилегиями светского общения, поскольку жила рядом с поместьем Грешемсбери и неподалеку от замка Курси. Так что все вокруг представало в радужном свете, и она восторженно щебетала с подругой.

Однако расстаться, не обменявшись хотя бы несколькими словами об участи Мэри, девушки не могли. Наверное, лучше было бы для каждой из подруг промолчать, но не получилось.

– Знаешь, Мэри, как только выйду замуж и стану хозяйкой в доме мужа, смогу видеть вас с доктором Торном так часто, как пожелаю.

Мэри ничего не ответила – лишь попыталась улыбнуться, правда, улыбка получилась невеселой.

– Ты даже не представляешь, какое счастье принесут мне эти встречи! – с восторгом продолжила Беатрис. – Мама уже не сможет мной командовать. Если Калебу понравится с вами встречаться, – а уж ему понравится, можешь не сомневаться, – то никаких препятствий не возникнет.

– Как ты добра, Триши, – ответила Мэри, но тон, каким это было сказано, заметно отличался от того, который прозвучал бы полтора года назад.

– В чем дело, Мэри? Разве ты не будешь рада нас навещать?

– Не знаю, дорогая: все зависит от обстоятельств, – хотя видеть тебя, твое ласковое доброе лицо для меня всегда большая радость.

– Но разве тебе не будет приятно видеть моего мужа?

– Да, конечно, если он тебя любит.

– Конечно, любит.

– В таком случае, несомненно, было бы очень приятно, Триши. Но что, если опять возникнут обстоятельства, разжигающие вражду? Что, если твои родственники и мои – точнее, мой родственник, потому что у меня он один, – продолжат ссориться?

– Обстоятельства! Что еще за обстоятельства?

– Ты собираешься замуж за того, кого любишь, ведь так?

– Верно!

– Разве это не счастье?

– Да, счастье! Конечно, счастье! Но, Мэри, ни я, ни он не торопимся, – возразила Беатрис, подумав о бесчисленном количестве мелких дел и забот.

– А теперь представь, что я тоже захочу выйти замуж за того, кого люблю. – Эти слова Мэри произнесла медленно, серьезно, глядя подруге в лицо.

Беатрис настолько удивилась, что даже не сразу поняла, о чем речь.

– Очень надеюсь, что когда-нибудь это произойдет.

– Нет, Триши, нет, ты не на то надеешься. Я люблю твоего брата, люблю так же искренне и горячо, как ты любишь Калеба Ориела.

– Правда? – глядя во все глаза, совершенно потрясенная, переспросила Беатрис и глубоко вздохнула, впервые в полной мере осознав новый повод для расстройства.

– Разве это странное чувство? – уточнила Мэри. – Ты любишь мистера Ориела, хотя знакома с ним чуть больше двух лет. Так почему же мне не любить твоего брата, которого знаю всю жизнь?

– Но, Мэри, мне всегда казалось, что ты не должна его любить: так мы договорились. Кажется, ты всегда сама это утверждала, а я постоянно убеждала маму, что твое решение неизменно.

– Беатрис, впредь никогда и ничего не сообщай леди Арабелле от моего имени. Не хочу, чтобы ей передавали что-то, будь то обо мне или от меня. Говори мне все, что пожелаешь: я не рассержусь. Конечно, знаю, что скажешь, и все же люблю тебя. Да, я люблю тебя, Триши! Преданно люблю! Умоляю: не бросай меня!

В словах Мэри прозвучала совершенно невероятная смесь нежности и едва ли не ярости, и это испугало бедную Беатрис.

– Бросить тебя, Мэри! Нет, никогда! Но твои слова делают меня несчастной!

– Лучше, чтобы ты знала все и впредь никому не позволяла тобой манипулировать: все равно не сможешь мне помочь. Да, я люблю твоего брата – люблю глубоко, нежно, преданно – и всем сердцем желаю выйти за него замуж.

– Но, Мэри, это невозможно!

– Почему? – воскликнула Мэри. – Почему не могу? Если священник благословит нас, разве мы не станем мужем и женой – точно так же, как вы с Калебом?

– Но ведь тебе известно, что Фрэнк обязан жениться только на той, у кого есть деньги, много денег.

– Деньги, деньги… Значит, бедный Фрэнк вынужден продать себя ради блага семьи? Ах, Триши, не говори о деньгах! Это ужасно. Да, согласна: я не могу за него выйти, но любить мне никто не запретит. У него есть имя, место на земле, состояние, семья, благородная кровь, положение в свете. У него есть все, что ценится в обществе, а у меня нет ничего. Конечно, выйти за него я не могу, но, вопреки обстоятельствам, люблю.

– Вы обручились?

– Он со мной – нет, а я с ним обручена.

– Ах, Мэри, но как это возможно?

– Возможно. Я связана обещанием, а он нет.

– Не совсем тебя понимаю. К чему помолвка, если ты все равно не можешь за него выйти?

– Просто я его люблю. Разве могу я заставить себя не любить? Заставила бы, если бы смогла. Но теперь ты поймешь, почему я сомневаюсь, что буду приходить в твой дом. У нас с тобой разные пути.

Некоторое время Беатрис молчала, не в силах сказать ни слова. Она любила подругу и на протяжении всего долгого периода разлуки с нежностью о ней думала, но ее чувства и мысли основывались на их единодушном мнении, что Фрэнк поступил дурно.

Даже с самой Мэри они неизменно говорили о брате как о серьезной неприятности, а жалость к подруге основывалась на уверенности, что она здесь ни при чем. И вот теперь все это оказалось ложным. Мэри признала вину, согласилась с безжалостными нападками леди Арабеллы и прямо заявила, что готова совершить то самое преступление, от подозрения в котором Беатрис так стойко ее защищала.

Если бы она могла представить, что Мэри любит Фрэнка, то, конечно, рано или поздно в какой-то мере прониклась бы к ней сочувствием: сомневаться в сострадании доброй души не приходилось, но сейчас, в момент признания, неожиданность откровения ожесточила сердце, и она забыла, что с подругой следует обращаться осторожно.

Глубоко разочарованная, Беатрис молчала и выглядела так, словно признала правоту Мэри, что у них действительно разные пути.

Мэри, казалось, видела все, что происходило в душе Беатрис. Но нет, не все. Да, враждебность, непонимание, осуждение, несчастье были как на ладони, но вот более глубокого потока любви, достаточно мощного, чтобы поглотить все дурное, если позволит время, не замечала.

– Рада, что открылась тебе, – стараясь сдерживать чувства, проговорила Мэри. – Ложь и лицемерие отвратительны.

– Это было всего лишь заблуждение, – возразила Беатрис.

– Что же, зато теперь мы понимаем друг друга и ты знаешь, что в моей груди тоже бьется сердце, которое, как и у представителей высшего общества, порой выходит из-под контроля. Леди Арабелла полагает, что я плету интриги, чтобы стать хозяйкой в Грешемсбери. Но ты, во всяком случае, не обвинишь меня в злом намерении. Если бы вдруг завтра выяснилось, что Фрэнк не имеет права на наследство, то я получила бы шанс на счастье.

– Но, Мэри… Ты говоришь, что любишь его.

– Да, именно так.

– А если вдруг он тебя разлюбит, что-то изменится?

– Это же не лихорадка, от которой можно вылечиться. Придется либо попытаться разлюбить самой, либо страдать всю жизнь, либо умереть.

– Боюсь, – продолжила Беатрис, – ты не знаешь истинного характера Фрэнка. Он не из тех, кто готов остепениться в ранней молодости. Кажется, даже сейчас, в Лондоне, у него роман с какой-то леди, жениться на которой мой брат не может.

Беатрис сообщила сплетню так, между делом, без всякой цели: просто услышала от кого-то, поверила и необдуманно сочла за благо передать Мэри.

– Что ж… – ответила та. – Сказать нечего.

– Но разве ты не разочарована, не расстроилась?

– Вполне возможно.

– Ах, Мэри, ну почему ты так холодна? Ты же знаешь, как я была бы рада стать твоей золовкой! Если бы только это было возможно!

– Да, Триши, понимаю, но это невозможно, правда? Разве может блистательный Фрэнсис Ньюболд Грешем опозорить свой род, женившись на такой дворняжке, как я. Конечно, я это знаю. Конечно, готова к несчастью и одиночеству. Он может развлекаться сколько душе угодно – будь то со мной или с другими. Это его привилегия. Я прекрасно знаю, что он еще не готов остепениться, понимаю, в каком я положении, и все-таки его люблю.

– Но, Мэри, он просил тебя стать его женой? Если так…

– Позволь тебя спросить: он когда-нибудь говорил, что сделал это?

В этот момент Беатрис не была расположена повторять все, что сказал Фрэнк. Год назад, перед отъездом, брат несколько раз настойчиво заявил, что непременно женится на Мэри Торн, если та согласится, но сейчас Беатрис видела в этих словах лишь мальчишеское бахвальство. Жаль только, что Мэри воспринимала ситуацию иначе…

– Что же, сохраним свои секреты, – предложила Мэри. – Только помни одно: если даже завтра Фрэнк женится на другой, у меня не возникнет оснований его обвинять. В моем понимании он свободен и может выбрать любую леди. Можешь так ему и передать. Но помни, Триши: все остальное было сказано только тебе.

– Да, конечно, но мне очень, очень грустно! – с досадой воскликнула Беатрис. – Пришла к тебе такой счастливой, а ухожу едва ли не в слезах.

Так закончился тот необычный разговор, которого мисс Грешем ждала с большим нетерпением.

– Не переживай из-за меня, дорогая, я справлюсь. Порой мне кажется, что я родилась для испытаний: несчастья сами меня находят. Поцелуй меня, Триши, и больше не расстраивайся. Мистеру Ориелу ты нужна довольной, веселой и счастливой.

Подруги расстались.

Выходя из дома, Беатрис увидела доктора Торна в лаборатории справа по коридору: тот был погружен в какое-то механическое действо аптекарского ремесла, возможно, готовил микстуру от кашля для ребенка. Если бы можно было пройти мимо незамеченной, то она бы это сделала, поскольку сердце оставалось переполненным болью, а глаза распухли и покраснели от слез. Но Беатрис так давно не была в этом доме, что побоялась показаться невежливой или заносчивой и проговорила, постаравшись изменить выражение лица и даже попытавшись улыбнуться:

– Добрый день.

– Ах, моя фея! – ответил доктор, оставляя таинственное занятие и выходя из лаборатории. – Ну что, теперь и вы намерены стать почтенной дамой?

– Ничуть, доктор, по крайней мере в ближайшие десять лет. Но откуда вам известно? Наверное, Мэри рассказала? Предательница!

– Признаюсь, действительно услышал новость от Мэри. Но разве я не имею права это знать, учитывая, сколько засахаренных слив переносил вам в кармане? От всего сердца желаю счастья, от всего сердца. Ориел очень достойный молодой человек.

– Вы действительно так считаете, доктор?

– Да, именно так. Слышал только об одном его недостатке.

– И что же это такое, доктор Торн? – встрепенулась Беатрис.

– Наш пастор долгое время полагал, что священник не должен жениться, но вы исправили недоразумение, и теперь ваш избранник поистине безупречен.

– Спасибо, доктор. Признаюсь, что из всех слов, которые я слышала, ваши самые приятные.

– Поздравляю, Беатрис, и надеюсь, что обретете счастье с избранником. – Доктор Торн крепко пожал девушке обе руки и призвал Господнее благословение.

– Ах, доктор! До чего же хочется, чтобы все мы опять стали друзьями!

– Я тоже мечтаю об этом, дорогая. Но исполнится мечта или нет, моя любовь к вам останется прежней.

На этом разговор закончился, и Беатрис отправилась домой.

В тот вечер доктор Торн с племянницей не говорили ни о чем, кроме грядущего счастья подруги: во всяком случае, ни о чем, что имело бы отношение к утренней беседе, но уже на следующий день обстоятельства заставили вспомнить о Фрэнке Грешеме.

В обычный час завтрака доктор вошел в комнату с расстроенным видом. В руке он держал распечатанное письмо, и Мэри сразу догадалась, что ее ждет очередная неприятность.

– Этот бедняга опять попал в беду. Вот письмо от Грейсона.

(Лондонский аптекарь Грейсон был назначен медицинским консультантом сэра Луи Скатчерда, но основная его задача заключалась в наблюдении за баронетом и немедленном сообщении доктору Торну обо всех отклонениях от нормы.)

Наш подопечный пил три дня подряд, а теперь пребывает в ужасающем состоянии: белая горячка.

– Но ведь ты не поедешь в город? Правда, дядя?

– Не знаю, что делать. Надо ехать. Он поговаривает о возвращении сюда, в Грешемсбери. Грейсон сообщает, что, как только сможет встать с постели, сразу отправится в путь.

– Что же, приедет прямо сюда, к нам, в наш дом?

– А куда еще? Больше некуда!

– О, дядюшка! Прошу, не позволяй ему здесь появляться!

– Ничего не поделаешь, дорогая: не могу же я захлопнуть дверь перед носом баронета.

Они сели завтракать, и Мэри молча подала чай.

– Перед обедом заеду в Боксал-Хилл, – сообщил доктор. – Хочешь что-нибудь передать леди Скатчерд?

– Передать? Ничего особенного, кроме разве что заверений в своей любви, – вяло отозвалась Мэри, но через мгновение внезапно энергично заговорила: – Но нельзя ли мне опять отправиться в Боксал-Хилл? Было бы так хорошо!

– Что? Хочешь сбежать от сэра Луи? Нет, дорогая, бегства он не потерпит и не простит. Скорее всего, тоже уедет в Боксал-Хилл и там доставит тебе куда больше неприятностей, чем здесь.

– Но, дядя, двенадцатого числа вернется мистер Грешем, – покраснев, сообщила Мэри.

– Фрэнк вернется так скоро?

– Да, Беатрис сказала.

– А от него ты тоже намерена сбежать, Мэри?

– Не знаю… Не знаю, что делать.

– Нет, больше никаких побегов. Сожалею, что и прежде позволил тебе это. Вина, конечно, моя – целиком и полностью. Невероятно глупо.

– Дядя, здесь я несчастна! – Мэри поставила чашку и закрыла лицо ладонями.

– Надеешься, что в Боксал-Хилле будет лучше? Счастье не зависит от места.

– Да, знаю, но уверена, что буду там чувствовать себя спокойнее, чем здесь.

– Мне тоже иногда кажется, что было бы лучше собрать пожитки и уехать из Грешемсбери навсегда, и чем дальше, тем лучше. Обосноваться в каком-нибудь неведомом месте. Как бы ты к этому отнеслась, дорогая?

Уехать из Грешемсбери! Несмотря на обстоятельства, мысль об отъезде глубоко расстроила Мэри. Вопреки всем неприятностям, Грешембсери по-прежнему оставалось милым сердцу уголком. Готова ли она, как сказал дядя, собрать пожитки и уехать прочь, ясно понимая, что оставляет за спиной непреодолимую пропасть между собой и теми, кого покидает? Что больше никогда не вернется? Именно в этом заключалась суть предложения. Не в силах ответить, она так и сидела, не открывая лица.

– Нет, пока мы останемся здесь, – первым заговорил доктор Торн. – Возможно, когда-нибудь примем такое решение, но только не сейчас. Давай еще некоторое время поживем среди… Нет, не хочу сказать «врагов», потому что не могу назвать врагами тех, кто носит фамилию Грешем. – На несколько мгновений он умолк и сосредоточился на завтраке, потом уточнил: – Итак, Фрэнк приезжает двенадцатого?

– Да, дядя.

– Что же, дорогая, мне не о чем тебя спросить и нечего посоветовать. Знаю, что ты благоразумна, и беспокоюсь только о твоем счастье…

– Счастье, дядя, невозможно.

– Надеюсь, ты ошибаешься. Счастье возможно и всегда должно оставаться возможным. Но, как уже сказал, уверен, что ты поведешь себя правильно, а потому не стану задавать вопросов. Останемся здесь и, что бы ни произошло, будем прямо смотреть людям в глаза.

Мэри опять немного помолчала, собираясь с духом, чтобы заговорить о главном. Она бы многое отдала за то, чтобы дядя задал наводящие вопросы, но он молчал, а открыто заговорить о Фрэнке не хватало смелости.

– Он приедет сюда? – наконец удалось ей выдавить.

– Кто? Сэр Луи? Да, думаю, что скорее всего сюда.

– Нет, Фрэнк, – уточнила Мэри еще тише.

– Ах, дорогая! Не могу сказать. Но будет ли хорошо, если он нас навестит?

– Не знаю, – пожала плечами Мэри. – Полагаю, что нет. Да и не думаю, что он приедет.

Она уже встала из-за стола и села на диван, и сей же час доктор Торн подошел к ней, устроился рядом и, сжав ее ладони, негромко заговорил:

– Мэри, сейчас тебе потребуется вся сила воли для того, чтобы выдержать. Уверен: ты справишься, тебе хватит сил, – ну а если нет… то, наверное, нам лучше уехать.

– Не волнуйся за меня, дядя: найду силы, – пообещала Мэри, встала и направилась к двери. – Пусть леди Арабелла не думает, что победила, что я испугалась и спасаюсь бегством. А что касается Фрэнка… если полюбил другую, то не услышит от меня ни слова упрека. Да, дядя, я буду сильной.

Мэри подбежала, крепко обняла и расцеловала доктора, а потом, едва сдерживая слезы, скрылась в своей комнате и дала волю чувствам.

Глава 34

С шиком в ландо, запряженном четверкой

На протяжении последнего года сэр Луи Филипп Скатчерд весьма успешно создавал в Грешемсбери неприятности, сумятицу и раздражение. Сейчас, когда спасаться оказалось поздно, доктор Торн обнаружил, что завещание сэра Роджера составлено таким хитрым способом, чтобы наделить душеприказчика неисполнимыми обязанностями. Хотя в глазах закона отец пытался представить сына ребенком, на самом деле сэр Луи ребенком вовсе не был. Он прекрасно знал свои права и не собирался их уступать, а потому после кончины баронета не прошло и трех месяцев, как доктор Торн погряз в бесконечной тяжбе с неким юристом из Барчестера, поверенным его подопечного.

Страдал не только сам доктор, но и сквайр, и те агенты, которые прежде управляли его делами. Вскоре доктор Торн обнаружил, что втянут в судебный процесс как с барчестерским поверенным мистером Финни, так и с самим сквайром. В то время как Финни нападал на него, он был вынужден нападать на мистера Грешема. Доктор Торн не был юристом, а потому, в свое время успешно лавируя между сквайром и сэром Роджером и даже порой похваливая себя за адвокатские способности, сейчас совершенно не мог установить контакт между сэром Луи и мистером Грешемом.

Доктору пришлось за свой счет нанять еще одного юриста, и стало казаться, что вся сумма оставленного ему наследства постепенно иссякнет таким хитрым способом. А затем в процесс вступили адвокаты сквайра и нанесли серьезный удар по репутации бедного мистера Йейтса Амблби, который, как выяснилось, сумел изрядно запутать доверенные ему дела. Счета мистера Амблби оказались неверными, разум его работал смутно, а сам он, призванный к ответу весьма требовательным джентльменом из Лондона, признался, что «утомился», а потому вскоре был отстранен от обязанностей и управление оскудевшими доходами от сдачи в аренду земель поместья Грешемсбери принял мистер Газеби – тот самый требовательный джентльмен из Лондона.

Иными словами, в поместье все складывалось чрезвычайно плохо, за исключением сватовства мистера Ориела. Мисс Гашинг объяснила смещение мистера Амблби сомнительным качеством победы, одержанной Беатрис в борьбе за сердце мистера Ориела. Эта дама, состоявшая в родстве с супругами Амблби и много лет считавшаяся членом их семьи, утверждала, что если бы повела себя так же, как мисс Грешем, то с легкостью получила бы мистера Ориела в свое распоряжение. О, с невероятной легкостью! Но она презирала подобные методы и не скрывала своего отношения к мисс Беатрис, отчего Грешемы чрезвычайно разозлились, и в результате мистер Амблби оказался выдворенным из своего дома. В эту версию событий трудно поверить, потому что, как правило, победители проявляют щедрость и не мстят побежденным, но мисс Гашинг так часто повторяла посетившую ее хорошенькую головку фантазию, что, кажется, сама себе поверила.

Из-за неприятностей в Грешемсбери больше всех пострадал сам мистер Грешем. Амблби, по крайней мере, по-прежнему хранил ему верность, так что сквайр мог делать с ним что угодно: мог встречаться когда угодно, где угодно и как угодно, мог бранить в минуты раздражения и насмехаться в минуты веселья, – мистер Амблби покорно принимал и кротко терпел экстравагантные выходки клиента. А вот мистер Газеби был джентльменом совсем иного свойства. Фирма «Гампшен, Газеби и Газеби» с Маунт-стрит, младшим партнером которой он являлся, никогда не опускалась ниже агентского бизнеса, да и то в наиболее изящных его проявлениях. Партнеры занимались арендой и управляли недвижимостью как герцога Омниума, так и графа Де Курси. Со дня замужества леди Арабелла тешила самолюбие тем, что рано или поздно акры Грешемсбери попадут в вежливое управление и надежное юридическое наблюдение элегантной фирмы с Маунт-стрит.

Сквайр долго сопротивлялся, настаивая на продолжении привычной и лояльной деятельности бедного мистера Йейтса Амблби. А теперь – увы! – сопротивление рухнуло. Он, сколько мог, оттягивал судный день: откладывал отвратительное расследование до тех пор, пока дела, казалось, не начали сами себя расследовать. И вот наконец, когда стало абсолютно ясно, что мистер Амблби должен уйти, не осталось ничего иного, как довериться хитрым головам и ловким рукам господ Гампшена, Газеби и Газеби.

Не следует полагать, что господа Гампшен, Газеби и Газеби были обычными поверенными в делах. Они не писали писем стоимостью шесть шиллингов восемь пенсов каждое, не взыскивали долгов, не составляли счетов, не взымали постраничную плату за вводные части и за «вышеизложенное», то есть не выполняли грязную работу и, скорее всего, так же мало представляли зал суда, как любая молодая леди, что живет в окрестностях Мейфэра. Нет, их бизнес заключался в управлении недвижимостью богатых людей, в подготовке и заключении договоров аренды, в оформлении юридических документов, в составлении брачных контрактов и в наблюдении за исполнением завещаний. Время от времени они также взимали деньги, но, как все понимали, делали это исключительно по доверенности.

Фирма действовала на протяжении ста пятидесяти лет, и название часто менялось. Однако медная табличка на двери конторы неизменно включала одни и те же имена в различной комбинации, не допуская вторжения посторонних лиц. Поначалу это было «Газеби, Газеби и Гампшен», затем «Газеби и Гампшен», «Газеби, Гампшен и Гампшен», «Гампшен, Гампшен и Газеби» и, наконец, «Гампшен, Газеби и Газеби».

Младший партнер почтенной фирмы мистер Газеби был очень элегантным джентльменом. Глядя, как он едет по Роттен-Роу, вы вряд ли приняли бы его за обычного юриста, а если бы он услышал, что все-таки приняли, то наверняка очень бы удивился и обиделся. Младший партнер был практически лыс и, как говорили знающие люди, давно утратил первую молодость: ему уже исполнилось тридцать восемь, но замечательные, черные как смоль бакенбарды в полной мере восполняли недостаток растительности на голове. Придавали ему привлекательности и темные пронзительные глаза, орлиный нос, четко очерченный рот. Одевался мистер Мортимер Газеби, младший партнер фирмы «Гампшен, Гампшен и Газеби», всегда по последней моде и ни в коем случае не считал себя слепленным из того низменного материала, который простые смертные называют «слабым пивом».

Когда великая фирма получила предложение уладить трудности мистера Грешема и выяснила, в каком тяжелом состоянии находятся дела, то поначалу отказалась взяться за работу, но потом, явно из уважения к семейству Де Курси, все-таки выразила согласие, и мистер Газеби-младший отправился в Грешемсбери. После этого несчастный мистер Грешем провел немало дней, прежде чем снова почувствовал себя хозяином хотя бы собственного дома, и тем не менее, появляясь в Грешемсбери, что случалось не раз и не два, мистер Мортимер Газеби неизменно встречал великолепный прием.

В глазах леди Арабеллы это был желанный гость, поскольку впервые в жизни она получила возможность открыто обсуждать финансовые дела мужа с человеком, который управлял недвижимостью. Мистер Газеби также стал любимцем леди Де Курси: приезжая из Лондона, он всякий раз встречал самые радушные улыбки, поскольку во всем отличался от бедного мистера Амблби. Младший партнер знал сотню способов приятного подхода к дамам, так что после общения на протяжении нескольких месяцев Августа призналась кузине Амелии, что новый управляющий вполне может считаться истинным джентльменом. Жаль только, что в семье Газеби все и всегда занимались исключительно юридическими вопросами. На что леди Амелия улыбнулась в своей особенной аристократичной манере, слегка пожала плечами и заметила, что мистер Мортимер Газеби очень хороший человек, очень. Бедная Августа обиделась, должно быть, вспомнив сына портного, но поскольку возразить леди Амелии было невозможно, в тот момент больше не произнесла ни слова в пользу галантного Мортимера.

Все неприятности, из которых мистер Газеби стал наихудшей, навлек на голову бедного сквайра не кто иной, как сэр Луи Скатчерд. Конечно, найдутся те, кто скажет, что сквайр сам виноват в своих бедах: незачем было влезать в долги. Несомненно, критически настроенные наблюдатели правы, но в то же время не менее справедливо, что вмешательство баронета оказалось излишним, раздражающим и, пожалуй, даже враждебным. В руках доктора Торна финансовые интересы сэра Луи были в полной сохранности, и юридического права вмешиваться в существующий порядок баронет не имел, но ни доктор, ни сквайр не могли ему помешать. Если сам молодой Скатчерд не знал, чего хочет, то мистер Финни отлично понимал суть дела. Таким образом, все трое действовали по-своему. Каждый консультировался с собственным адвокатом, не доверяя другим, несчастный и растерянный. Доктор тяжело переживал сложившуюся ситуацию, потому что сам денег не занимал и никому не был должен ни единого пенни.

Не стоило особенно надеяться, что визит сэра Луи в Грешемсбери мог чем-либо помочь. Следовало предположить, что баронет приедет не в дружелюбном расположении духа, а чтобы защитить свои интересы: эту фразу он произносил постоянно. Защищая свои интересы в Грешемсбери, Скатчерд вполне мог наговорить сквайру массу неприятных слов, так что доктор не ждал, что визит пройдет мирно.

Когда год назад мы в последний раз видели сэра Луи Скатчерда, он собирался сделать мисс Торн предложение руки и сердца. В итоге намерение осуществилось через два дня после того, как Фрэнк Грешем сделал то же самое. Баронет отложил исполнение плана до покупки у друга Дженкинса дорогой арабской кобылы, воображая, что ценный подарок сможет отвлечь сердце Мэри от поклонника-конкурента. Бедной Мэри пришлось отказаться дважды: и от баронета, и от кобылы, что далось ей крайне нелегко. Сэр Луи быстро впадал в гнев и медленно остывал, так что Мэри пришлось принять бурный поток раздражения, который смело можно было назвать грубостью. Сэру Луи, в свою очередь, оставалось лишь смириться с поражением. Выждав три дня, баронет в глубоком разочаровании вернулся в Лондон, и с тех пор Мэри больше его не видела.

За первым письмом мистера Грейсона доктору Торну последовало второе, а затем явился подопечный собственной персоной, причем также потребовал почетного приема, но куда настойчивее, чем мистер Мортимер Газеби. Со станции в Барчестере сэр Луи прибыл в запряженном четверкой ландо и подкатил к двери доктора Торна с таким шиком, что у всех жителей Грешемсбери захватило дух. Еще бы! Долгие годы даже сквайр довольствовался парой лошадей, а четверку в деревне видели только во время приезда семейства Де Курси да еще когда леди Арабелла с выводком дочерей возвращалась домой после добытого с боем столичного сезона.

Сэр Луи, однако, прибыл с невероятной помпезностью, с весьма заносчивым видом откинувшись на подушки ландо, арендованного в таверне «Святой Георгий и дракон», и по уши закутавшись в меховую полость, хотя стояла середина лета. А сзади, на козлах, восседал слуга, еще более чванливый, чем хозяин, – личный лакей баронета и особый объект неприязни и презрения доктора Торна. Это был маленький человечек, изначально выбранный за удобный для верховой езды легкий вес, но если это качество считать достоинством, то оно осталось единственным. Обычный выходной костюм лакея состоял из короткого узкого сюртука, подпоясанного кожаным ремнем с блестящей пряжкой, жестко накрахмаленного белого шейного платка, кожаных бриджей, сапог и надетой набекрень шляпы с кокардой. Звали его Джон, но хозяин и его друзья сократили имя до Джо, однако безнаказанно так обращаться к нему могли только самые близкие баронету люди.

Этот Джо вызывал у доктора Торна особую антипатию. В попытках любым способом помешать сэру Луи травить себя доктор поначалу надеялся привлечь лакея на свою сторону. Джо пообещал помощь, однако тут же нарушил обещание и стал злостным соучастником разрушения здоровья господина. Поэтому, как только возле двери показалась шляпа с кокардой, настроение доктора Торна резко ухудшилось.

Сэру Луи уже исполнилось двадцать три года, и он считал себя достаточно взрослым и умным, чтобы подчиняться распоряжениям доктора. Больше того, он намеревался противостоять опекуну на каждом шагу. Поначалу держался спокойно, чтобы получить как можно больше наличных денег, однако достаточно хорошо соображал, чтобы понимать: при любом поведении доктор сделает все возможное, чтобы спасти его от долгов. Впрочем, такая политика требовала столь крупных сумм, что надеяться на дальнейшие авансы не приходилось. В этом отношении сэр Луи, пожалуй, превосходил в смекалке самого доктора Торна.

Едва завидев остановившийся экипаж, Мэри бегом бросилась в свою комнату. Сидевший с ней в гостиной дядюшка вышел на крыльцо, чтобы встретить подопечного, но, едва завидев кокарду, поспешно скрылся в лаборатории и захлопнул дверь. Спастись удалось всего на миг: этикет предписывал поздороваться с гостем, так что пришлось выйти и предстать как перед баронетом, так и перед лакеем.

– Послушайте, – обратился Джо к стоявшим у калитки горничным Дженет и Бриджет, – здесь есть кто-нибудь, чтобы отнести вещи в дом? Ну-ка, поищите.

Случилось так, что конюха на месте не оказалось, а других лакеев в доме не было.

– Возьми багаж, Бриджет, – распорядился доктор, подходя и протягивая баронету руку.

Увидев хозяина, сэр Луи медленно поднялся с заднего сиденья.

– Как поживаете, доктор? Какие ужасные у вас здесь дороги! И холодно, как зимой. Честное слово!

Посетовав на все вокруг, молодой человек начал с трудом спускаться из ландо.

Сэр Луи стал на год старше и, как сам считал, на год мудрее. Если поначалу он еще слегка робел перед опекуном, то сейчас решил показать, как должен держаться баронет, который обладает манерами аристократа и не намерен подчиняться кому бы то ни было. В Лондоне он взял несколько уроков у Дженкинса и других приятелей того же сорта и теперь собирался применить полученные знания на практике.

Доктор проводил гостя в приготовленную для него комнату и принялся расспрашивать о здоровье.

– О, я в полном порядке, – беспечно ответил сэр Луи. – Не верьте словам Грейсона. Он хочет, чтобы я принимал соли, сенну, оподельдок и прочую гадость. Заботится о своих счетах. Разве не так? Как и все медики. Но я отказался покупать колдовские снадобья даже со скидкой, поэтому он принялся писать вам.

– Рад, что вы нашли силы на путешествие, – заметил доктор Торн, не в силах заставить себя сказать, что рад видеть гостя в Грешемсбери.

– Да, путешествовать я могу, но лучше бы здесь позаботились о дорогах: меня ужас как растрясло. И, доктор, велите своим людям приготовить горячей воды, и пусть мой парень принесет ее наверх.

Получив, таким образом, отставку, доктор ушел и в коридоре встретил прохлаждавшегося Джо, в то время как Дженет и Бриджет вдвоем тащили тяжелый сундук.

– Дженет, – распорядился хозяин, – иди на кухню и нагрей для сэра Луи воды, а ты, Джо, помоги Бриджет отнести сундук в комнату господина.

– Кажется мне, – недовольно сказал лакей девушке до того, как доктор отошел на достаточное расстояние, чтобы не услышать, – дорогуша, что здесь явно не хватает прислуги. Приходится пахать как лошадь, а что взамен?

Бриджет была достаточно сообразительной, чтобы не отвечать этому наглецу. И как только сундук оказался у двери странного гостя, поспешила спрятаться в кухне.

В беседе с доктором сэр Луи заявил, что чувствует себя хорошо, но внешний вид доказывал обратное. Год назад неупорядоченная жизнь, а точнее, беспробудное пьянство еще не успели оказать столь разрушительного воздействия: в организме сохранились остатки молодой силы, а с лица не совсем еще стерлись краски, но сейчас все изменилось: глаза ввалились и стали водянистыми, щеки осунулись и побледнели, рот превратился в тонкую бесцветную линию, губы высохли, спина согнулась, а ноги едва держали щуплое тело, так что из экипажа баронет спускался неуверенно, как старик. Увы, здоровье было разрушено окончательно и бесповоротно, и на его восстановление нет ни малейшей надежды.

Едва экипаж остановился у крыльца, Мэри спряталась в своей комнате и находилась там вплоть до обеда. Но к столу все равно пришлось выйти, а потому за несколько минут до положенного часа она пробралась в гостиную, робко приоткрыла дверь и заглянула, ожидая увидеть сэра Луи, но, обнаружив только дядю, обрадовалась, смело вошла в комнату и поинтересовалась:

– Он ведь выйдет к обеду?

– Полагаю, что так.

– А что делает сейчас?

– Наверное, одевается, как всегда в это время.

– Но, дядя…

– Да?

– Как по-твоему, после обеда он поднимется в гостиную?

Мэри говорила о госте как о диком звере, которого дядюшка почему-то решил содержать в доме.

– Одному богу известно, какие у него планы! Поднимется ли в гостиную? Пожалуй. Не будет же весь вечер сидеть в столовой.

– Пожалуйста, дядюшка, давай без шуток.

– Я совершенно серьезен.

– Ну а если серьезно… Что, если я не буду ждать, а лягу спать?

От ответа доктора избавило появление баронета в наимоднейшем костюме сезона. Облаченный в панталоны, фрак с атласной каймой, шелковый жилет с блестящими цепочками, белый галстук, лакированные туфли и шелковые носки, в руке он держал надушенный носовой платок. На пальцах блестели кольца, рукава рубашки скрепляли запонки из карбункула. Запах его одеколона – навязчиво-сладкий аромат пачулей – сразу наполнил пространство. Хотя у сэра Луи был элегантный внешний вид, в столовую он вошел с трудом, еле волоча ноги, его к тому же познабливало.

Несмотря на неприязнь, при виде столь жалкого зрелища Мэри искренне расстроилась. Сам же гость, видимо, считал, что выглядит безупречно, и ничуть не переживал по поводу полученного год назад отказа. Мэри поднялась поздороваться, и баронет приветствовал ее комплиментом, который, несомненно, считал вполне уместным:

– Честное слово, мисс Торн, вам прекрасно подходит любое место. В Боксал-Хилле вы выглядели довольно мило, но сейчас, в Грешемсбери, стали просто очаровательной.

Мэри спокойно села, а лицо доктора исказила гримаса откровенного и глубокого отвращения. В доме появилось существо, требующее всевозможного сочувствия и максимального приложения энергии. Из-за молодого Скатчерда он поссорился с давними друзьями, потерял душевный покой и был вынужден изображать любящего и заботливого опекуна! Этого незваного гостя полагалось принимать, кормить и поить, не имея возможности указать на дверь.

Наконец настало время перейти из гостиной в столовую, и Мэри пришлось положить ладонь на рукав баронета. Конечно, она не осмелилась на него опереться, а пару раз даже испытала желание поддержать. К счастью, они все-таки благополучно дошли до столовой, доктор следовал за парой, а Дженет, как обычно, ждала у двери, готовая прислуживать.

– Послушайте, доктор, может быть, моему человеку стоит прийти и помочь с обедом? – предложил баронет. – Ему все равно нечего делать, а нам будет уютнее.

– Дженет прекрасно справится, – отрезал доктор.

– И все же лучше позвать Джо. Хороший слуга за столом всегда пригодится. Дженет, пришли сюда моего парня.

– Обойдемся без него, – твердо возразил хозяин, заметно краснея и все же жестко глядя на гостя.

Служанка сообразила, что происходит, и даже не подумала исполнить распоряжение гостя.

– О, доктор, ерунда! Я знаю, что вы считаете Джо высокомерным типом и не хотите видеть, но при мне он ведет себя как шелковый. Позовите, будьте добры.

– Сэр Луи, я привык, что за столом прислуживает только Дженет, – возразил доктор, – и ничего менять не намерен. Если вам что-то не нравится, примите извинения.

Баронет промолчал, и обед прошел в гнетущей тишине.

Когда Мэри съела десерт и убежала к себе, доктор сел в кресло, а баронет расположился напротив и заговорил на единственную тему, в которой знал толк.

– Хороший портвейн. Очень хороший портвейн.

Доктор высоко ценил свой портвейн и от похвалы немного оттаял. Он любил вино не как произведение винодельческого искусства, а так, как коллекционер любит свои картины. Ему нравилось обсуждать портвейн, думать о нем, выслушивать похвалы, рассматривать бокал на просвет и считать годы, которые бутылка провела в подвале.

Он поднял бокал к окну и сквозь рубиновый напиток взглянул на заходящее солнце.

– Да, вино действительно прекрасное. Я купил его не меньше двадцати лет назад, и время выдержки, кажется, лишь пошло на пользу. Жаль только, что запас иссякает: осталось совсем немного.

– Ничто не длится вечно. Думаю, надо было привезти дюжину-другую бутылок кларета. В Лондоне у меня неплохой запас: купил в «Мазл-энд-Драг» по девяносто шесть шиллингов. Но это еще очень хорошая цена. Пожалуй, завтра пошлю за парой дюжин, чтобы не разорить вас на напитках. Надеюсь, вы не против?

Доктор Торн сразу заледенел и сурово ответил:

– Не думаю, что в этом есть необходимость. Кроме того, я никогда не пью кларет, по крайней мере дома. К тому же моих запасов портвейна вполне достаточно.

Сэр Луи очень быстро опрокинул два-три бокала подряд, и слабый желудок ощутимо пострадал, но, прежде чем окончательно опьянеть, гость стал дерзким и напористо заговорил:

– Доктор, когда же наконец мы увидим хотя бы часть долга по закладной Грешемсбери? Вот что хотелось бы знать.

– Ваши деньги в полной сохранности, сэр Луи, и проценты начисляются день в день.

– Проценты да. Но как узнать, сколько еще они будут начисляться? Хотелось бы увидеться с должником. Сто тысяч фунтов или около того – немалая сумма, а сквайр, кажется, прочно сидит на мели. Вот что я вам скажу, доктор: хотелось бы самому навестить оппонента.

– Навестить?

– Да. Вывести на чистую воду, сказать все, что о нем думаю. Будьте добры, передайте бутылку. Черт подери, доктор, хочу точно знать, что происходит.

– Ваши деньги в полной безопасности, – повторил доктор, – и, на мой взгляд, более выгодную инвестицию невозможно придумать.

– Все это прекрасно, чертовски прекрасно, поскольку и вы со сквайром Грешемом…

– Что вы имеете в виду, сэр Луи?

– Имею в виду! Имею в виду, что распродам сквайра с торгов. Вот что я имею в виду. О, прошу прощения! Кажется, разбил кувшин с водой. Да, весь стол залит. Черт возьми, и я тоже мокрый.

Поднявшись, чтобы не вымокнуть, баронет не удержался на ногах и упал в объятия доктора.

– Вы устали с дороги, сэр Луи. Наверное, лучше лечь в постель.

– Кажется, слегка опьянел. Ваши проклятые дороги совсем растрясли.

Доктор позвонил и теперь уже сам попросил вызвать Джо. Тот явился и, хотя держался на ногах значительно крепче хозяина, выглядел так, словно тоже нашел подходящий запас спиртного.

– Сэр Луи желает лечь спать, – сообщил доктор Торн. – Пожалуй, вам следует ему помочь.

– Да, конечно. Непременно помогу, – сказал Джо, остановившись на полпути между дверью и столом.

– Можно мне еще стаканчик старого доброго портвейна, а, доктор? – пробормотал баронет, протягивая руку к графину.

Любому очень сложно отказать гостю, и доктор тоже не знал, как это сделать, поэтому, пролив половину графина на стол, сэр Луи все-таки получил желанный стакан.

– Подойдите же скорее и помогите господину, – распорядился хозяин дома.

– Непременно, если его светлость прикажет. Но прежде, доктор Торн, – Джо приложил руку к виску в манере, выражающей не столько почтение, сколько дерзость, – хотелось бы узнать, где я буду спать.

Ответить сразу доктор не смог, хотя ни Дженет, ни Мэри наверняка бы не растерялись, и переспросил:

– Спать? Понятия не имею. Меня это не интересует. Обратитесь к Дженет.

– Очень хорошо, хозяин…

– Заткнись, болван! – прорычал сэр Луи. – Какого черта ты захотел спать? Лучше иди сюда.

С помощью слуги гость поднялся наверх, и больше этим вечером его не видели и не слышали.

– Он пьян? – почти шепотом осведомилась Мэри, когда дядюшка пришел к ней в гостиную.

– Не говори о нем, – нервно ответил доктор. – Бедняга, бедняга! Давай выпьем чаю, дорогая, и умоляю: больше о нем ни слова.

Мэри приготовила чай и о несчастном пьянице больше ни разу не спросила.

Ни дядя, ни племянница понятия не имели, что делать с гостем. Баронет явился без приглашения, но связь его с доктором была такова, что указать на дверь ни ему самому, ни мерзкому слуге не представлялось возможным. Оснований не верить грозным словам о намерении вывести сквайра на чистую воду не было. Несомненно, именно этого сэр Луи и хотел: вывести сквайра на чистую воду, а заодно, возможно, и леди Арабеллу. А через несколько дней домой должен был вернуться Фрэнк. Скорее всего, ему предстояло разделить судьбу родителей.

Однако дело приняло совершенно необычный, неожиданный для доктора оборот. Наутро после того обеда, о котором мы рассказали, один из конюхов Грешемсбери подъехал к крыльцу доктора с двумя записками. Одна, начертанная размашистым почерком сквайра, была адресована доктору, а вторая предназначалась сэру Луи. Каждая содержала приглашение на обед на следующий день. Вот что написал сквайр доктору:

«Дорогой мистер Торн!

Приезжайте завтра к нам на обед и привезите с собой сэра Луи Скатчерда. Если вы тот, кем я вас считаю, то не откажете мне. Леди Арабелла отправляет личное приглашение сэру Луи. Из посторонних не будет никого, кроме Ориела и мистера Газеби, который гостит в доме.

Преданный вам Ф. Грешем.

Грешемсбери, июль 185…

P. S. Очень вас жду и надеюсь, что не откажетесь».

Не веря своим глазам, доктор дважды прочитал записку, а потом велел Дженет отнести вторую сэру Луи. Поскольку приглашения шли вразрез с избранной хозяйкой Грешемсбери тактикой, причина странной любезности леди Арабеллы требует особого объяснения.

В это время в доме жил младший партнер почтенной юридической фирмы мистер Мортимер Газеби, а потому логично предположить некие перемены. Господин поверенный был не только модным, но и умным, отлично сознавал, чего хочет, и собирался приложить максимум усилий на благо недвижимости Грешемсбери. Направленная на это бурная энергия впоследствии найдет объяснение. Понятно, что приезд в деревню сэра Луи Скатчерда не могло пройти мимо заинтересованного внимания агента. Мистер Газеби услышал о событии перед обедом, а до окончания вечера успел обсудить обстоятельства с леди Арабеллой.

Поначалу ее светлость не проявила склонности приветствовать сэра Луи и не согласилась с мистером Газеби, когда тот предложил любезно принять гостя в Грешемсбери, но в конце концов ее удалось убедить. Оказалось, что очень приятно управлять делами втайне от сквайра: с помощью различных кивков, подмигиваний и намеков на дипломатичность хозяйки мистер Газеби сумел доказать, что необходимо отловить хищную птицу, явившуюся, чтобы ограбить поместье. Поймать добычу следовало самым простым способом: насыпав на хвост соли. Здесь леди Арабелла также кивнула, подмигнула и отправила Августу готовить означенную соль.

– Но не будет ли странно, мистер Газеби, пригласить сэра Луи из дома доктора Торна?

– О, леди Арабелла, придется пригласить и доктора тоже. Непременно.

Ее светлость нахмурилась:

– Мистер Газеби, вы представить не можете, как этот человек со мной обращался.

– И тем не менее он не достоин вашего гнева, – с любезным поклоном парировал мистер Газеби.

– Не знаю. Возможно, в каком-то отношении это и так, но… Я определенно не считаю, что могу сесть за стол с доктором Торном.

И все-таки мистер Газеби сумел настоять на своем. Со времени визита в Грешемсбери сэра Омикрона Пи прошла уже неделя, и все это время сквайр ежедневно напоминал жене о совете ученого мужа. Леди Арабелла неизменно отвечала одно и то же: «Вы представить себе не можете, мистер Грешем, как этот грубиян меня оскорбил».

И все же рекомендация лондонского светила не прошла бесследно, поскольку совпала с внутренним убеждением ее светлости. Разборчивая пациентка непременно вернула бы доктора Торна к своей постели, если бы смогла договориться с собственной гордостью. Она решила, что муж мог бы пригласить доктора сам, без ее ведома: это дало бы возможность возмущаться и выражать презрение, но в то же время пользоваться услугами специалиста высокой квалификации, однако сквайр никак не мог согласиться на столь двойственный шаг, а потому коварство ее светлости разбилось о его простоту.

И вот предложение мистера Газеби приоткрыло ту дверь, через которую можно было проникнуть, чтобы достичь цели.

– Что же, – наконец-то с бесконечным самоотречением решилась леди Арабелла, – если считаете, что так лучше для мистера Грешема и если муж сочтет нужным пригласить доктора Торна, то я не откажусь его принять.

Следующей задачей мистера Газеби стало обсуждение вопроса со сквайром. Дело оказалось нелегким, так как сквайр его сразу невзлюбил. И все же миссия была успешно выполнена. Мистер Грешем искренне обрадовался возможности снова пригласить к себе давнего друга. И хотя предпочел бы, чтобы знак милости супруги достиг его внимания иным путем, не отказался воспользоваться случаем и охотно написал доктору Торну уже известное нам краткое послание.

Как было отмечено, доктор прочитал письмо дважды и сразу твердо решил, что не поедет.

– О, пожалуйста, согласись! – взмолилась Мэри, поскольку прекрасно понимала, как дядя страдал из-за нелепой вражды. – Обязательно поезжай!

– Не поеду, – наотрез отказался доктор Торн. – Есть вещи, которые человек может стерпеть, а есть другие, которые терпеть нельзя.

– Но ты должен согласиться, – настаивала Мэри, прочитав приглашение. – Невозможно отказаться, когда сквайр так настойчиво просит.

– Очень не хочу тебя расстраивать, но придется отказаться.

– Я тоже очень обижена и сердита на леди Арабеллу, дядя, но если бы мистер Грешем так проникновенно пригласил меня, то приползла бы к нему на коленях.

– Да. Если бы он тебя пригласил, я бы тоже поехал.

– О! Теперь буду жестоко переживать. Но ведь это его приглашение, а не ее светлости. Мистер Грешем не мог меня пригласить. А что касается леди Арабеллы, то просто не думай о ней, а согласись: ведь он едва ли не умоляет. Если не согласишься, сделаешь меня несчастной. К тому же сэр Луи не сможет поехать без тебя. – Мэри показала наверх. – А он наверняка очень хочет.

– Да. И будет вести себя там по-свински.

Беседу прервала записка с просьбой к доктору подняться в комнату гостя. Молодой человек сидел в халате за туалетным столиком и пил кофе, в то время как Джо готовил бритву и горячую воду. Чуткий нос доктора сразу уловил присутствие в чашке чего-то помимо явившегося из кухни напитка, и он не скрыл недовольства.

– С утра пораньше пьете бренди, сэр Луи?

– Всего лишь немного добавил в кофе, – беспечно отозвался тот, искажая очевидный факт. – Бренди придает вкус и очень полезен для желудка.

– Ничего хорошего в алкоголе для желудка нет. Хуже быть не может, если хотите жить.

– Сейчас речь не об этом, доктор. Взгляните сюда. Это то, что мы называем светской любезностью, не так ли? – И он показал записку из Грешемсбери. – Конечно, они преследуют определенную цель, и я это понимаю. Много дочерей, что ли?

Доктор взял записку, прочитал и лаконично отозвался:

– Любезно, очень любезно.

– Что же, я, конечно, поеду. Не держу зла за то, что сквайр не может отдать долг. Пообедаю, а заодно посмотрю на молодых леди. А вы получили приглашение, доктор?

– Да, получил.

– Поедете?

– Думаю, нет. Впрочем, это не должно вас останавливать. Но, сэр Луи…

– Да? Что такое?

– Спустись на минуту в кухню, – обратился доктор к лакею, – и дождись, когда тебя позовут. Мне нужно поговорить с твоим хозяином.

Джо взглянул в лицо баронету, словно надеялся увидеть хотя бы намек на позволение ослушаться, но ничего не обнаружил и медленно вышел, конечно тут же приникнув ухом к замочной скважине.

Доктор приступил к очередной долгой и абсолютно бесполезной лекции о вреде спиртного. Его задачей было убедить подопечного не напиться в Грешемсбери до потери человеческого облика. Покончив с этим, он не остановился и решил как следует запугать несчастного гостя. Сэр Луи не обладал железными нервами отца, не поддававшимися даже воздействию бренди. Доктор Торн говорил очень жестко: объяснял, что в случае продолжения излишеств неминуема немедленная смерть; доказывал, что если баронет не перестанет пить, то даже не успеет распорядиться собственным состоянием. И ему все-таки удалось напугать сэра Луи. А вот напугать сквайра он так и не сумел. Однако существуют люди, которые, несмотря на панический страх смерти, еще больше боятся страданий, а потому не готовы терпеть даже мгновенную боль, если существует возможность ее избежать. Сэр Луи принадлежал именно к такой породе: не обладал ни силой воли, ни мужеством, ни способностью принять и исполнить решение. Он пообещал доктору прекратить пьянство, но тут же до дна выпил чашку кофе с бренди, где составляющие находились в равной пропорции.

В конце концов, после долгих раздумий и сомнений, доктор решил ехать на обед в Грешембсери, хоть и остался весьма недовольным собой. Не хотелось отпускать сэра Луи одного, но еще больше не хотелось проявлять накопившийся гнев. И уж совсем не хотелось сидеть за столом в доме леди Арабеллы, пока Мэри не получила положенных извинений. Однако чуткое сердце не позволило отвергнуть содержавшуюся в постскриптуме мольбу, и в итоге приглашение было принято.

Визит подопечного стал для доктора во всех отношениях мучительным. Он не мог работать, опасаясь оставить гостя наедине с Мэри. На второй день после его приезда она отправилась на час-другой к мисс Ориел, а потом прогулялась по деревне и навестила кое-кого из знакомых, но даже тогда доктор не решился оставить сэра Луи без присмотра. Поэтому он никуда не поехал, а вместе с гостем занялся просмотром счетов. Баронет относился к счетам с трепетом и настаивал на приезде агента Финни, на что доктор Торн ответил категорическим отказом.

Следующий вечер прошел лучше вчерашнего, во всяком случае, его начало. Сэр Луи не напился и даже вышел к чаю. Не сознавая проблему так же остро, как дядя, Мэри почти хотела его увидеть. А в десять часов гость отправился спать.

Проблемы не заставили себя ждать. Чтобы хоть немного наверстать потерянное время, доктор Торн спустился в лабораторию, но не успел сесть за стол, как в комнату без стука ворвалась Дженет, а за ней, истерически рыдая и вытирая слезы передником, вошла Бриджет.

– Пожалуйста, сэр! Прошу, сэр, пусть этот бандит уйдет из нашего дома, иначе приличной молодой женщине здесь нельзя оставаться! – протараторила старшая служанка, от волнения позабыв о почтительности. – Мы бы не решились понапрасну вас тревожить, сэр.

– Что за бандит? Сэр Луи? – не понял доктор.

– Ах, нет! Баронет почти все время лежит в постели и не делает ничего плохого, по крайней мере нам. Это не он, сэр, а его человек.

– Человек! – всхлипнула Бриджет. – Это не человек, а зверь. Если бы Томас был дома, не осмелился бы безобразничать.

Томас служил у доктора Торна конюхом, и если верить слухам, то в скором будущем они с Бриджет собирались соединить свои судьбы.

– Пожалуйста, сэр, – не успокаивалась Дженет. – Если этот слуга немедленно не уйдет из нашего дома, обязательно что-нибудь случится, иначе я не стала бы вас беспокоить. Но ведь Томас, чуть что, бросается в драку. Сейчас его нет дома, но когда вернется и увидит негодяя, то тому больше не жить, как пить дать.

– Уж не станет стоять в стороне и смотреть, как обижают бедную девушку, – сквозь слезы добавила Бриджет.

После долгих расспросов доктор выяснил, что мистер Джо чересчур пылко выразил восхищение молодым очарованием Бриджет и в отсутствие Дженет бросился к ногам прекрасной дамы в манере, которая той не совсем понравилась. Бриджет оказала стойкое и шумное сопротивление, так что в разгар событий появилась Дженет.

– И где же он сейчас? – осведомился доктор.

– Понимаете, сэр, – пояснила Дженет, – бедная девушка так испугалась, что приложила к лицу обидчика скалку. Теперь он, весь в крови, сидит в маленькой кухне.

Услышав о своем подвиге, Бриджет зарыдала еще отчаяннее, а доктор взглянул на прижимавшую к глазам фартук крепкую руку и подумал, что Джо, наверное, досталось по заслугам: заступничество конюха Томаса могло и не понадобиться.

И оказался прав. Выяснилось, что у Джо сломана переносица, и доктору пришлось оказывать ему помощь в каморке местного трактира: Бриджет категорически отказалась ночевать в одном доме с насильником.

– Прекрати, а не то тоже получишь скалкой. Теперь я знаю, как защищаться, – услышал доктор, вернувшись после хирургической операции, когда вошел в собственный дом с черного хода.

Это Бриджет рассказывала кавалеру о недавних событиях, а тот, естественно, попытался выразить восхищение ее доблестью.

Глава 35

Сэр Луи отправляется на обед

Следующим утром Джо на службу не явился, и сэр Луи был вынужден со множеством проклятий одеться самостоятельно. Затем возникла неожиданная проблема: как добраться до большого дома? Пешая прогулка, хотя преодолеть предстояло всего лишь деревенскую улицу и аллею парка, казалась сэру Луи немыслимым испытанием. Он вообще не привык использовать собственные ноги по прямому назначению и сразу заявил, что в лакированных туфлях не сможет сделать по гравию даже нескольких шагов. В то же время его матушка, леди Скатчерд, не задумываясь, без единой жалобы на усталость прошагала бы из Боксал-Хилла в Грешемсбери и обратно. Наконец вопрос решили, вызвав единственную в деревне пролетку.

В большом доме доктору Торну сразу бросилась в глаза непривычная обстановка. В гостиной не оказалось никого, кроме мистера Мортимера Газеби, должным образом представившегося гостям. Зная, что перед ним всего лишь поверенный в делах, баронет не обратил на него никакого внимания, зато доктор Торн вступил в беседу.

– Уже слышали, что мистер Грешем вернулся домой? – спросил мистер Газеби.

– Мистер Грешем? Даже не знал, что он куда-то уезжал.

– Я говорю о мистере Грешеме-младшем, – пояснил юрист.

Нет, доктор ничего не слышал. Оказывается, Фрэнк без предупреждения приехал совсем недавно и сейчас принимал улыбки отца, объятия матушки и расспросы сестер.

– Явился совершенно неожиданно, – продолжил мистер Газеби. – Не знаю, что привело его домой раньше назначенного времени. Полагаю, в Лондоне стало слишком жарко.

– Чертовски жарко, – поддержал баронет. – По крайней мере, мне так показалось. Не знаю, что держит людей в городе летом. Разве что работа, за которую прилично платят.

Мистер Мортимер Газеби внимательно посмотрел на гостя. Мистер Газеби управлял поместьем, задолжавшим сэру Луи огромную сумму, а потому не имел права его презирать, но все же подумал, насколько отвратителен этот тип, несмотря на титул баронета и богатство!

Вскоре в гостиную вошел сквайр. При виде доктора его широкое доброе лицо расплылось в улыбке, и он почти шепотом проговорил:

– Торн, вы лучший человек на всем белом свете. Право, я не заслуживаю вашей милости.

Пожимая руку давнему другу, доктор порадовался, что последовал совету племянницы.

– Значит, Фрэнк вернулся?

– Да, причем даже не предупредил. Должен был провести в Лондоне еще неделю. С трудом его узнаете. Сэр Луи, прошу прощения.

И сквайр направился к другому гостю, угрюмо стоявшему в дальнем углу комнаты. Скатчерд считал себя здесь самым важным, а потому ожидал соответствующего приема.

– Счастлив иметь удовольствие познакомиться с вами, мистер Грешем, – проговорил баронет, стараясь держаться по-аристократически вежливо. – Хотя прежде мы не виделись, очень часто встречал ваше имя в своих счетах. – И сэр Луи засмеялся, как будто сказал что-то очень остроумное.

Встреча леди Арабеллы с доктором Торном доставила ее светлости несколько неприятных минут, но она справилась с чувствами: милостиво протянула руку и заметила, что стоит прекрасная погода. Доктор, в свою очередь, ответил, что погода действительно прекрасная, хотя, возможно, немного дождливая. Обменявшись любезностями, они немедленно разошлись в противоположные концы комнаты.

Когда в гостиной появился Фрэнк, доктор с трудом узнал молодого приятеля. Волосы потемнели, лицо стало смуглым, но главное новшество заключалось в спускавшейся поверх шейного платка длинной, пышной, шелковистой бороде. До этой минуты доктор не одобрял длинные бороды, но сейчас не смог не признать, что Фрэнк выглядит весьма импозантно.

– О, доктор, до чего же я счастлив встретить вас здесь! Очень, очень рад!

Фрэнк быстро подошел к Торну и, взяв за руку, отвел к дальнему окну, чтобы поговорить наедине.

– Как поживает Мэри? – спросил он почти шепотом. – Как жаль, что сегодня она не с вами! Но ничего, всему свое время. Скажите, у нее нет новостей?

– Новостей? Каких новостей?

– Уже замечательно. Отсутствие новостей – само по себе хорошая новость. Будьте добры, передайте Мэри мою любовь.

Доктор пообещал. А что еще здесь ответишь, когда стало абсолютно ясно, что страхи племянницы безосновательны?

Фрэнк очень изменился. Если в двадцать один год он выглядел мальчиком, в двадцать два превратился в мужчину, то сейчас, в двадцать три, стал истинным джентльменом, светским львом. Манеры были безупречны, голос звучал мягко, а речь лилась плавно. Он больше не выглядел ни смущенным, ни слишком возбужденным. Единственное, в чем можно было бы его упрекнуть, это несомненное признание собственных достоинств и некоторое самолюбование. Мистер Грешем-младший действительно стал очень привлекательным молодым человеком; высокий, мужественный, прекрасно сложенный, он воплощал тот идеал, о котором мечтают женщины.

«Ах, если бы только он нашел достойную богатую невесту!» – сказала себе леди Арабелла, поддавшись естественному материнскому восхищению сыном. Перед обедом сестры окружили брата и затараторили все вместе. Как же гордились им девочки: таким высоким, сильным, красивым!

– Надеюсь, Фрэнк, не собираешься с такой бородой есть суп? – осведомился сквайр за столом, не переставая подшучивать над патриархальным украшением сына, хотя с первого взгляда было заметно, что он гордится им, точно так же, как все остальные.

– Почему же, сэр? Единственное, что потребуется, это несколько салфеток: для каждого блюда. – И джентльмен принялся за дело, вытирая бороду после каждой ложки, как это принято у бородачей.

– Ну, если тебе так нравится… – пожал плечами сквайр.

– Очень нравится, – подтвердил Фрэнк.

– Ах, папа, только не заставляй его сбрить бороду! – заступилась за брата одна из сестер. – Она такая красивая!

– А я бы с удовольствием использовала ее вместо шелковых ниток для вышивки накидки на кресло, – возразила вторая близняшка.

– Спасибо, Софи: припомню тебе коварство непременно.

– Правда, ему очень идет? Так благообразно, – заметила Беатрис, поворачиваясь к соседу.

– Да, весьма, – согласился мистер Ориел. – Я бы и сам отрастил такую, если бы не опасался гнева архиепископа.

Ответная реплика невесты прозвучала шепотом, так что никто, кроме пастора, не услышал.

– Доктор, помните Уайлдмана? Он два года проработал хирургом в Скутари. Так вот, моя борода – ничто по сравнению с его.

– Хотите сказать, ничего не стоит? – вмешался мистер Газеби.

– Так вот: его борода достает до лодыжек, так что на ночь приходится прятать ее в мешок, чтобы во сне не путалась в ногах! – продолжил Фрэнк, решительно отказываясь замечать неудачную шутку.

– О, Фрэнк! – смущенно вздохнула одна из девушек.

Разговор очень нравился сквайру, леди Арабелле и дочерям. Все они искренне восхищались Фрэнком и с восторгом его обсуждали. Радовал он также мистера Ориела и доктора Торна, который, как известно, имел к молодому герою персональный интерес. Но вот сэр Луи не находил ничего для себя приятного. Несмотря на то что он был здесь единственным аристократом, никто не обращал на него внимания. Хоть гостя и усадили на почетное место, рядом с хозяйкой, она все время обращалась к сыну. Обиженный дурным обхождением, сэр Луи замыслил месть, однако тайное намерение не помешало ему попытаться выйти на первый план.

– Как вам нынешний сезон в Лондоне, ваша светлость? – обратился он к соседке.

Дело в том, что в столицу леди Арабелла вообще не попала, о чем страшно переживала.

– Обстоятельства вынудили нас оставаться дома, – дипломатично ответила хозяйка дома.

Сэр Луи представлял только одно толкование слова «обстоятельства». В его понимании оно означало нехватку денег, и он немедленно принял ответ как признание в бедности.

– Ах, конечно! Глубоко сожалею. Должно быть, очень тяжело для вашей светлости. Но, надеюсь, положение постепенно меняется к лучшему?

Леди Арабелла не поняла, что конкретно имел в виду сэр Луи, поэтому повторила своим характерным тоном аристократического безразличия:

– Меняется!

Она демонстративно повернулась к сидевшему с другой стороны мистеру Газеби, но сэр Луи не собирался мириться с открытым пренебрежением. Как первый человек за столом, сознавая собственную важность, он не мог стерпеть унижение, когда леди Арабелла повернулась к этому ничтожеству, обрекая его, баронета, на обед в одиночестве. Если ничто иное ее не переубедит, он покажет, кто здесь настоящий владелец документов, подтверждающих правовой титул Грешемсбери.

– Кажется, сегодня я видел вашу светлость во время верховой прогулки.

Леди Арабелла действительно выезжала в деревню, но в запряженном пони фаэтоне, поэтому, на миг отвлекшись от беседы с мистером Газеби, отрезала:

– Никогда не езжу верхом!

– Ах да, это был одноконный экипаж. Но как ловко вы хлестнули пони по крупу, миледи! Я был в восторге.

Хлестнула по крупу! Ответить на непристойность было нечего, и леди Арабелла продолжила разговор с мистером Газеби. Сэр Луи хоть и обиделся, но не смирился с поражением. Решив не принимать оскорблений от какой-то там ее светлости, он на пару минут сосредоточился на своей тарелке, а потом продолжил наступление.

– Почту за честь выпить с вами бокал вина, леди Арабелла, – заявил баронет громче, чем следовало.

– Никогда не пью вино за обедом, – ледяным тоном отрезала хозяйка.

Гость становился невыносимым, и она начинала опасаться, что придется раньше времени покинуть столовую, чтобы от него избавиться.

Сэр Луи немного помолчал, но сдаваться не собирался и через некоторое время заметил:

– Здесь чудесно.

– Да, вы правы, – поддержал его мистер Газеби с намерением помочь хозяйке.

– Даже не знаю, где мне нравится больше: в деревне или в моем собственном поместье Боксал-Хилл. У вас здесь много зелени и всего такого, но что касается самого дома, то мой уголок очень, очень удобен. Если вы, леди Арабелла, не были там с тех пор, как отец его купил, то не узнаете. Сколько, по-вашему, сэр Роджер потратил на дом и парк, включая сосны и прочие насаждения?

Ее светлость неопределенно покачала головой.

– Попытайтесь догадаться, миледи, – предложил баронет, но леди Арабелла не собиралась ломать на этим голову, поэтому с видом несказанного отвращения заявила:

– Никогда не занимаюсь оценкой чужого имущества.

– А что скажете вы, мистер Газеби?

– Возможно, сотню тысяч фунтов.

– Что, на дом? Кажется, мистер Газеби, вы ничего не понимаете ни в финансах, ни в строительстве.

– Вы правы, если речь идет о столь великолепных местах, как Боксал-Хилл, – скромно согласился управляющий.

– Итак, если миледи отказывается, тогда сам отвечу на вопрос. Расходы составили двадцать две тысячи четыреста девятнадцать фунтов, четыре шиллинга, восемь пенсов. У меня хранятся все счета, до единого. Можно сказать, неплохая цена для жилого дома.

Эти слова сэр Луи произнес так громко, что привлек внимание всех сидевших за столом. Пораженная, леди Арабелла, склонив голову, признала, что сумма действительно чрезвычайно велика. Мистер Газеби прилежно продолжил обедать, словно ничуть не удивился. Сквайр утратил дар речи в разгар эмоциональной беседы с доктором Торном, и даже мистер Ориел прекратил шептаться с Беатрис. Девушки изумленно вытаращили глаза. Сэр Луи закончил свой монолог при всеобщем молчании.

– Да, действительно, – опомнившись, признал Фрэнк, – сумма весьма значительная. Будь я архитектором, щедро простил бы четыре шиллинга восемь пенсов.

– Это не один счет, а общий итог. Могу показать документы.

Довольный триумфом, сэр Луи залпом осушил бокал.

Как только со стола убрали скатерть, ее светлость увела девушек в гостиную, и джентльмены устроились тесным кружком. Сэр Луи оказался рядом с мистером Ориелом и решил проявить любезность.

– Очень милая девушка мисс Беатрис, очень.

Мистер Ориел был очень скромным, так что, услышав комплимент будущей жене, не нашелся с ответом.

– Вам, священникам, всегда везет, – продолжил между тем сэр Луи. – Получаете красоту, а часто заодно и деньги. Хотя в данном случае о деньгах говорить не приходится. Так ведь?

Мистер Ориел окончательно растерялся. О приданом Беатрис он не сказал ни слова ни одной живой душе, а когда сквайр с печалью сообщил, что доля дочери мала, сразу оставил тему, считая ее не подходящей для обсуждения даже с будущим тестем. И вот внезапно совершенно незнакомый человек задает столь неуместный вопрос. Разумеется, ответа не последовало.

– Сквайр невероятно запустил свои финансовые дела, – заявил баронет, вновь наполняя бокал, прежде чем передать бутылку. – Сколько, по-вашему, он должен только мне, что называется, «одним куском»?

Мистеру Ориелу оставалось одно: спастись бегством. Ответить он не мог, так же как не мог спокойно сидеть на месте и выслушивать сплетни о затруднениях мистера Грешема. Поэтому просто удалился без единого слова, решив, что молчание – единственный достойный выход из столь затруднительного положения.

– Как, Ориел, уже уходите? Что-нибудь случилось?

– О нет, ничего особенного: просто немного устал… хочу пройтись, подышать воздухом.

– Вот что делает с человеком любовь, – полушепотом обратился сквайр к доктору Торну. – Надеюсь, с вами ничего подобного не случилось?

Тем временем сэр Луи переместился поближе к Фрэнку. Мистер Газеби оказался напротив него, а доктор – напротив Фрэнка.

– По-моему, пастор скромничает, – продолжил баронет.

– Скромничает? – переспросил сквайр.

– По поводу своего состояния. Ведь он далеко не беден, не так ли?

Снова повисла пауза: никто не пожелал поддержать разговор и ответить на вопрос.

– Я имею в виду, что живет не только за счет прихода.

– Ах да! – рассмеялся Фрэнк. – Когда радикалы закроют церкви, у него будет, на что купить хлеб и сыр. Конечно, если банки тоже не закроют.

– Честное слово, нет ничего надежнее земли, – заключил сэр Луи. – Надежнее грязных акров. Правда, сквайр?

– Земля, несомненно, является очень хорошей инвестицией, – осторожно согласился мистер Грешем.

– Лучшей из всех возможных, – с благодушием подтвердил баронет уже слегка заплетающимся языком. – Лучшей инвестицией на свете. Не так ли, Газеби?

Юрист взял себя в руки, отвернулся и уставился в окно.

– Впрочем, вы ведь никогда не выскажете своего мнения бесплатно. Ха-ха-ха! Согласны со мной, мистер Грешем? Нам с вами приходится оплачивать услуги многих ловких дельцов, и, прежде чем они оставят нас в покое, предстоит заплатить еще немало.

Здесь мистер Газеби не выдержал: по примеру мистера Ориела быстрым шагом покинул комнату. Конечно, он не был в доме до такой же степени своим, как пастор, но надеялся заслужить прощение дам в силу суровости постигшего испытания. Скоро их с мистером Ориелом можно было увидеть в окно столовой: джентльмены прогуливались по саду вместе с двумя старшими мисс Грешем, в то время как Пейшенс Ориел гуляла с близняшками. Фрэнк взглянул на отца едва ли не со злорадной усмешкой и подумал, не выйти ли и ему в сад. Наверное, ему вспомнился тот летний вечер, когда он едва не разбил сердце Мэри, прогуливаясь с Пейшенс Ориел.

Если бы сэр Луи продолжил свою блестящую, невероятно успешную карьеру застольного оратора, то скоро превратился бы в хозяина положения. Сквайр, разумеется, не мог ретироваться, да и доктор тоже не чувствовал себя вправе уйти, но, оставаясь в креслах, оба чувствовали себя в равной степени униженными. Все это время доктор Торн сидел с пылающими ушами. Больше того, можно сказать, что пылали не только уши, но и руки. В некотором смысле он нес ответственность за безобразное поведение гостя, но не знал, как его остановить. Он не мог физически завладеть сэром Луи и увести прочь. И вдруг в голову пришла гениальная идея: пролетка была заказана ровно на десять, но ведь ничто не мешало на пару минут выйти и послать за ней немедленно.

– Вы ведь не собираетесь меня бросить? – в ужасе спросил сквайр, увидев, что доктор встает.

– Нет-нет, что вы, – успокоил его Торн и шепотом, на ухо, обозначил цель своего ухода. – Вернусь через две минуты.

Он был готов заплатить двадцать фунтов, лишь бы немедленно покинуть безобразное представление, но бросить друга в сложившихся обстоятельствах не мог.

– Очень он добрый, этот доктор, – отозвался сэр Луи, как только опекун вышел из комнаты, – очень. Вот только слишком прост.

– Прост? – удивленно переспросил Фрэнк. – Вот уж не сказал бы. Конечно, если я верно понимаю, что такое простота.

– В том-то и дело. Хочу сказать, что он совершенно не светский человек.

– Зато самый лучший из всех, кого мне довелось встретить и даже о котором довелось услышать, – высказал свое мнение сквайр. – А если есть на свете настоящие друзья, то и вы, и я его нашли.

После столь торжественного заключения мистер Грешем молча выпил за здоровье доктора Торна.

– Все верно, – не сдавался баронет. – И все же наш друг простоват. Вот послушайте, сквайр…

– Если не возражаете, сэр, – перебил Фрэнк, обращаясь к отцу, – у меня возникло срочное дело. Возможно, однако…

– Останься до возвращения Торна, – приказал мистер Грешем.

Фрэнк подчинился, но как только доктор вернулся, сразу сорвался с места, на ходу извинившись:

– Простите, доктор, но мне нужно срочно решить один важный вопрос. Завтра объясню.

В результате бегства слабых духом собеседников сквайр, доктор и баронет остались втроем.

К этому времени сэр Луи уже настолько опьянел, что с трудом складывал слова в некое подобие фраз. Сквайр попытался ограничить доступ к спиртному, но баронет умудрился завладеть бутылкой мадеры, и воспрепятствовать ему не представлялось возможным, по крайней мере сейчас.

– Итак, мы говорили о юристах, – продолжил разглагольствовать сэр Луи. – Что же именно говорили? Да, сквайр, вопрос вот в чем: если не сумеем защититься, то эти хитрые ребята обдерут нас обоих.

– Оставьте юристов в покое! – сердито оборвал его доктор Торн.

– Ах, если бы они меня оставили в покое! Вам-то, доктор, терять нечего: ставка мала. Как по-вашему, какой частью моих денег распоряжаются чертовы доктора?

– Чертовы доктора! – в отчаянии повторил сквайр.

– То есть, конечно, юристы. Да, Грешем, мы с вами крепко повязаны. В моих бумагах вы тянете почти на сотню тысяч фунтов.

– Замолчите, сэр! – резко оборвал его доктор Торн.

– Замолчать? – переспросил баронет, явно оскорбившись.

– Сэр Луи Скатчерд, – весомо проговорил сквайр, медленно вставая с кресла, – если не возражаете, прекратим разговор о делах. Пожалуй, пора присоединиться к дамам.

Предложение определенно шло вразрез с желанием мистера Грешема, поскольку меньше всего на свете сэр Луи сейчас годился для общения с дамами, но сквайр выбрал перемещение в пространстве как единственный верный способ прервать затянувшийся симпозиум.

– Очень хорошо, – промямлил баронет. – Всегда готов пойти к дамам.

Он протянул было руку, чтобы наполнить мадерой опустевший бокал, но доктор, быстро поднявшись, твердо возразил:

– Нет, на сегодня достаточно. – И решительно забрал бутылку.

– Что бы это значило? – с пьяным смехом осведомился сэр Луи.

– Конечно, мистер Грешем, идти в гостиную в таком состоянии баронету не стоит. Лучше оставить его здесь, со мной, дожидаться пролетку. Будьте добры, передайте леди Арабелле мои глубокие сожаления.

Сквайр также не смог оставить друга в беде, и они вместе провели время до появления спасительного экипажа. К счастью, ждать пришлось недолго, так как доктор отправил посыльного со всей возможной срочностью.

– Поверьте, безумно за него стыдно, – едва ли не со слезами извинился доктор.

Сквайр крепко пожал ему руку:

– Не переживайте, мне и прежде доводилось видеть пьяных.

– Да уж, – согласился доктор. – Мне тоже. Вот только… – Он умолк, не продолжив мысль и не закончив фразу.

Глава 36

Что, если он не придет снова?..

Мэри узнала о приезде Фрэнка в Грешемсбери задолго до возвращения дядюшки из гостей. За целый год она не получила от возлюбленного ни слова – ни записки, ни весточки, – а ведь в юности двенадцать месяцев тянутся очень долго. Придет ли он к ней, несмотря на запрет матери? Даст ли знать о своем возвращении или напомнит о себе каким-то другим способом? Если нет, что тогда делать? И что делать, если да? Принять решение оказалось так трудно! Так больно чувствовать себя покинутой и так сложно не испытывать одиночества! Мэри продолжала убеждать себя, что лучше бы они остались чужими друг другу, и в то же время едва сдерживала слезы от страха, что отчуждение может произойти. Вероятно ли, чтобы после долгого путешествия по миру Фрэнк все еще любил ее? Нет, надо немедленно забыть злосчастный эпизод с рукой! Но, едва приняв решение, Мэри тут же призналась себе в невозможности забыть мимолетное проявление нежности.

Девушка сидела с книгой, в которой не прочла ни строчки, в ожидании возвращения дяди, чтобы услышать хоть пару слов о Фрэнке. Рассчитывала, что доктор и баронет приедут домой к одиннадцати, а потому очень удивилась, услышав, как еще до девяти возле калитки остановилась пролетка. Сразу раздался громкий сердитый голос дяди, призывавший Томаса. К сожалению, забыв обо всех заботах подлунного мира, Томас и Бриджет счастливо проводили свободное время в парке, под раскидистым буком.

Подбежав к экипажу, Дженет услышала, как сэр Луи потребовал, чтобы его немедленно отвезли в собственный особняк в Боксал-Хилле, и поклялся, что больше не намерен терпеть оскорбительный контроль со стороны бесчувственного опекуна.

В отсутствие Томаса доктору пришлось прибегнуть к помощи кучера. Вдвоем они вытащили баронета из экипажа, где от его состояния пострадали не только окна, но и сиденье, и шляпа доктора, занесли на второй этаж и наконец при активном содействии Дженет уложили в постель. Доктор не уходил из комнаты до тех пор, пока подопечный не уснул, и только потом спустился в гостиную, к племяннице. Было совершенно ясно, что говорить о Фрэнке Грешеме ему совсем не хотелось.

– Ну что мне делать с этим негодяем! – воскликнул бедолага, едва сдерживая слезы.

– А нельзя ли его отправить в Боксал-Хилл? – спросила Мэри.

– Чтобы он там себя убил? Впрочем, ему осталось не много. Ах, до чего же измучила меня эта семейка!

Как только горькие слова сожаления были произнесены, он внезапно вспомнил важнейшую часть деяний семейства Скатчерд, обнял Мэри, поцеловал, благословил и заключил, что, несмотря ни на что, чувствует себя счастливейшим человеком на земле.

В тот вечер о Фрэнке не прозвучало ни единого слова. Утром доктор обнаружил баронета крайне слабым, истощенным и слезно умолявшим о бокале живительной влаги. Он был не просто слаб, а пребывал в таком ужасном состоянии эмоционального и умственного упадка, в такой неизбывной прострации энергии и духа, что доктор Торн счел благоразумным убрать из комнаты бритвенные принадлежности.

– Ради бога, дайте хотя бы немного кофе с ликером! – взывал сэр Луи. – Я всегда его пью, спросите Джо! Вы же не хотите меня убить, правда?

Баронет плакал жалобно, словно ребенок, а когда доктор оставил пациента, чтобы позавтракать, тот принялся слезно просить Дженет принести из багажа припрятанную бутылку. Служанка, однако, сохранила верность распоряжению господина не давать ни капли алкоголя.

Доктор все-таки позволил страдальцу выпить вина, после чего, оставив строгие указания относительно лечения – Бриджет и Томас уже вернулись домой, – отправился по самым неотложным вызовам.

Мэри снова осталась в одиночестве, и мысли сразу улетели к возлюбленному. Как сохранить видимость самообладания при первой встрече? Рано или поздно встретиться все равно придется: невозможно жить в одной деревне и обходить друг друга стороной. Если доведется увидеть Фрэнка у входа в церковь, как это часто случалось с леди Арабеллой, что же тогда делать? Ее светлость всякий раз ехидно улыбалась, когда встречала ее, так, может, и ей попробовать так же улыбнуться и кивнуть Фрэнку? Увы! Мэри знала, что не способна владеть собой столь виртуозно.

Погрузившись в размышления, она перегнулась через подоконник и выглянула в сад настолько далеко, что голова оказалась в окружении ароматных вьющихся растений. Потом с глубоким вздохом выпрямилась и отвернулась от окна. В любом случае сюда он не придет.

Фрэнк Грешем стоял перед ней во плоти – прекрасный, словно Аполлон. Мэри попыталась увернуться от жарких объятий, и сама не поняла, как попала в ловушку.

– Мэри! Дорогая, любимая! Милая, хорошая! Моя Мэри! Неужели тебе нечего сказать после долгой разлуки?

Нет, в этот миг в мыслях не мелькало ни единого слова, хотя от слов зависела жизнь. Все усилия сосредоточились на попытке не заплакать. Вот во что превратилась ироничная улыбка и сдержанный наклон головы! Вот как холодность переросла в равнодушие! Вот как она доказала, что владеет если не чувствами, то своим поведением! Фрэнк прижимал ее к сердцу, а Мэри смогла лишь слабо прикрыть ладонями лицо. «Он любит другую», – жестоко сообщила Беатрис. В любом случае он не может любить ее, предательски подтвердило сердце. И вот наконец наступило опровержение.

«Ты же знаешь, что не можешь выйти за него замуж», – пророчествовала Беатрис. Ах, если так, то разве искреннее объятие не прискорбно для них обоих? Но как же в этот миг не испытать счастья? Мэри попыталась оттолкнуть любимого, но до чего же слабо! Гордость была болезненно уязвлена не презрением леди Арабеллы, а собственным убеждением в том, что, окончательно и навсегда отдав сердце, ничего не получила взамен. Мир, ее мир, не забудет, что она любила, но любила напрасно. И вот долгожданный друг у ее ног! Едва миновала вынужденная ссылка, сразу пришел! Как же можно не чувствовать себя счастливой?

Все вокруг твердили, что ей не удастся выйти замуж за того, о ком мечтает. Наверное, так и есть. Если задуматься, то предсказание более чем верно. Но ведь Фрэнк ни в чем не виноват. Он сохранил преданность, и гордость ее спасена. Да, перед отъездом он добился признания в любви. Мэри часто сожалела о проявленной слабости, но не могла сожалеть сейчас. Она сможет вынести страдания, если возлюбленный готов страдать вместе с ней.

– Ни единого слова, Мэри? Значит, после всех моих ожиданий и мечтаний все-таки не любишь?

Ах, Фрэнк! Несмотря на все похвалы, до чего же ты глуп! Зачем тебе слова? Разве ее сердце не бьется в унисон с твоим? Разве она не приняла пылкие ласки, вместо того чтобы с гневом отвернуться от опасных поцелуев? Недавно в кухне Бриджет скалкой сломала нос Джо, но за тот же самый грех Томасу лишь шутливо пригрозила расправой. В гостиной мисс Торн при желании тоже наверняка нашла бы способ защиты, пусть и не столь жестокий.

Наконец Мэри все-таки сумела освободиться из плена объятий, и теперь молодые люди стояли в целомудренном отдалении друг от друга. Она не могла налюбоваться любимым: чудесная мягкая борода, только что ласкавшая лицо и шею, делала его совсем другим, вся фигура изменилась, изменился и голос, и выражение лица. Тот ли это Фрэнк, который два года назад в саду Грешемсбери по-мальчишески бойко разглагольствовал о своей любви?

– Ни одного слова приветствия, Мэри?

– Право, мистер Грешем, добро пожаловать домой.

– «Мистер Грешем»! Скажи, Мэри – скажи сейчас же, – произошло ли в твоей жизни что-нибудь важное? Там я не мог ни у кого спросить.

– Фрэнк… – начала Мэри и умолкла, не в силах продолжить.

– Скажи честно, не бойся. Однажды я уже предложил тебе руку. Вот она опять. Примешь ли ты ее?

Мэри задумчиво посмотрела ему в глаза. Да, она с радостью приняла бы теплую сильную ладонь. Но даже если девушка способна быть честной, то до чего же трудно быть смелой!

Фрэнк, по-прежнему предлагая ей руку, опять заговорил:

– Мэри, если пожелаешь, мое сердце будет принадлежать тебе и в радости, и в горе. Могут возникнуть трудности, но, если готова меня любить, вместе мы преодолеем любые препятствия. Я свободен и могу поступать как пожелаю, за исключением обязательств перед тобой. Вот моя рука. Примешь ли?

Он тоже смотрел ей в глаза и, твердо решив получить ответ, готов был ждать.

Мэри потупилась и стала медленно поднимать руку, но рука упала и опять поднялась, и вот наконец на раскрытую широкую ладонь робко легли тонкие пальчики.

Ладонь тут же сомкнулась, захватив ее пальцы в плен.

– Ну вот, теперь ты моя навсегда! – уверенно воскликнул Фрэнк. – Больше никто не сможет нас разлучить. Дорогая Мэри, моя любимая жена!

– Ах, Фрэнк, разве это не плохо? Разве не безрассудно?

– Безрассудно! Я устал от благоразумия, ненавижу благоразумие! И почему плохо? Ничуть не плохо, если мы любим друг друга. Ведь ты любишь меня, правда? Да, любишь!

Он не позволил уклониться от прямого ответа, а когда слова наконец нашлись, то потекли легко и свободно:

– Да, Фрэнк, люблю. Если бы проблема заключалась только в этом, тебе не стоило бы тревожиться.

– У меня и так нет поводов для тревоги.

– Ах, но твой отец и мой дядя. Никогда не позволю себе хоть чем-то огорчить кого-то из них.

Разумеется, Фрэнк тут же привел ряд веских аргументов: что готов работать или арендовать ферму и поселиться там, даже готов ждать – конечно, не слишком долго, – может, месяц-два.

– Два месяца! – повторила Мэри. – Может, хотя бы полгода. Ах, Фрэнк!

Но молодой человек не умолкал: говорил и говорил о том, что ему ничего не стоило выполнить все требования отца, кроме одного: отказаться от возлюбленной. Со стороны сквайра было бы несправедливо, негуманно и неразумно предъявлять невыполнимое требование: здесь Фрэнк вдохновился и заговорил высоким стилем.

Мэри не нашла в сердце достойных возражений, способных противостоять красноречию любимого. В этот невероятный, волшебный миг она могла только ощущать свою ладонь в его ладони и чувствовать себя счастливее, чем когда-либо со дня памятной прогулки на ослике в Боксал-Хилле.

– Но, Мэри, – очень серьезно продолжил Фрэнк, – мы должны сохранять верность друг другу и оставаться твердыми в своем решении. Ничто из сказанного родителями не сможет заставить меня свернуть с избранного пути. Готова ли ты пообещать то же самое?

По-прежнему ощущая тепло сильной руки, Мэри немного помолчала, но как она могла сделать для возлюбленного меньше, чем он был готов сделать для нее.

– Да, – ответила очень тихо и спокойно. – Буду тверда. Ничто не сможет меня поколебать. Но ведь это не должно произойти слишком скоро.

Продолжение разговора можно не пересказывать. Мэри трижды напомнила любимому, что ему уже пора, и наконец сама проводила к двери.

– Как ты спешишь от меня избавиться! – посетовал Фрэнк.

– Ты здесь уже два часа. Что подумают твои родственники?

– Мне все равно, кто что подумает! После разлуки, тянувшейся год, мне надо многое тебе сказать.

В конце концов мистер Грешем удалился, и Мэри осталась одна.

Несмотря на заверения, Фрэнку предстояло еще немало сделать, так что он не стал терять ни минуты. Несомненно, молодой сквайр был глубоко и страстно влюблен, но имелись у него и другие интересы.

Прежде всего требовалось навестить верного друга Гарри Бейкера и его конюшню, который получил особое поручение: во время отсутствия Фрэнка ухаживать за черным жеребцом. Теперь же следовало проверить, как чувствует себя драгоценное животное. Затем предстояло заглянуть на псарню, чтобы проведать собак и – во вторую очередь – смотрителя охотничьей своры. Осуществить задуманное за один день никак не получалось, но план нуждался в согласовании с Гарри. К тому же хотелось посмотреть двух только что родившихся щенков пойнтера.

Оставив невесту, Фрэнк занялся неотложными делами с такой кипучей энергией, словно вовсе не был страстно влюблен; с таким безудержным жаром, как будто ни слова не говорил о готовности устроиться на работу, которая неизбежно разлучила бы его с лошадьми и собаками. А Мэри все это время сидела возле окна, и все ее мысли занимало только ее огромное чувство, ничего другого для нее не существовало. Она только что дала слово не свернуть с пути, чего бы это ни стоило, и намеревалась сдержать обещание, хотя все Грешемы, кроме единственного, восстанут против нее, и даже дядя не одобрит дерзкого решения.

Но разве могла она поступить иначе, когда любимый умолял едва ли не на коленях? Разве могла сделать для него меньше того, что он обещал сделать для нее? Все вокруг непременно начнут твердить о девичьей скромности; рассуждать, что, ответив на любовь того, чьи родственники не желают ее признавать и принимать, она нарушила кодекс чести. Что же, пусть говорят. Правда, прямота, откровенность и верность стоят дороже девичьей скромности, во всяком случае – дороже рассуждений о ней. Мэри дала слово не ради себя. Она понимала и принимала свое положение во всей сложности и во всей ценности. Фрэнк мог многое предложить и многое дать, она же распоряжалась только собой. Он обладал именем, устойчивой репутацией, добродетельной семьей, родовой честью и тем, что в итоге могло стать состоянием. Она же не имела ни имени, ни известности, ни приданого. Фрэнк со всем юношеским пылом попросил любви, и она дала ему любовь; затем потребовал верности, и она признала его право на верность. Да, она будет принадлежать ему, если он найдет способ ее получить.

Но на этом равенство заканчивалось. Мэри понимала, что, в отличие от нее, Фрэнк не всегда имел возможность сдержать слово. Провозглашенная в Грешемсбери доктрина женитьбы наследника на деньгах со всей полнотой проникла в сознание. Было бы печально, если бы слава Грешемсбери померкла, а доблесть покинула старинный дом. Не исключено, что когда-нибудь Фрэнк и сам признает необходимость женитьбы на некой состоятельной особе. Жаль, конечно, что решение не пришло раньше, но по крайней мере, жаловаться будет не на что.

Так Мэри размышляла, сидя возле открытого окна, забыв о книге, которую собиралась читать. Когда Фрэнк ушел, солнце стояло в зените, а сейчас, когда Мэри сменила позу, лучи уже заглядывали в комнату с запада. Утром она спрашивала себя, придет ли он снова, а сейчас задавала иной, более рассудительный вопрос: будет ли правильно, если он придет снова?

Первыми донесшимися до сознания звуками стали шаги дяди: он поднимался в гостиную, без усилия преодолевая сразу по три ступеньки. Доктор Торн всегда ступал тяжело, но, когда был расстроен, шел медленно, а просто устав от работы, поднимался быстро – так же, как сейчас.

– Что за суматошный день! – вздохнул он, упав в кресло. – Ради бога, скорее дай чего-нибудь выпить!

Надо заметить, что доктор обожал прохладительные напитки. В его доме не переводился лимонад, всегда присутствовал смородиновый, апельсиновый и малиновый нектар. Он часто не одобрял чрезмерного употребления подобных изысков пациентами, поскольку считал свежевыжатые соки вредными для пищеварения, однако сам пил, не соблюдая меры.

– Ха! – воскликнул он после нескольких глотков. – Ну вот, так-то лучше. Ну, рассказывай новости.

– Это ты был на людях, дядя, так что все новости у тебя. Как поживает миссис Опай Грин?

– Страдает от скуки и одиночества.

– А миссис Оуклрат?

– Ей значительно лучше, потому что нужно следить за десятком детей и кормить грудью близнецов. Что он делает? – кивнул доктор в сторону комнаты, где обитал сэр Луи.

Только сейчас Мэри осознала, что за весь день даже не вспомнила о присутствии в доме баронета, и ответила равнодушно:

– Не думаю, что гость занят чем-то важным. Дженет за ним приглядывает.

– Пил?

– Честное слово, дядя, понятия не имею. Думаю, нет. Дженет не позволила бы. Но, дядя…

– Да, дорогая? Налей-ка еще немного этого восхитительного напитка.

Мэри наполнила стакан и, передавая, словно между прочим заметила:

– Приходил Фрэнк Грешем.

Доктор неторопливо выпил лимонад, поставил стакан на стол, но даже после неспешной, продолжительной процедуры высказался весьма лаконично:

– О, Фрэнк Грешем!

– Да, дядя.

– Ну и как он тебе?

– Мне показалось, что выглядит он очень хорошо.

Поскольку не нашелся что добавить, доктор Торн просто встал и отправился к пациенту в соседнюю комнату.

«Если не одобряет, то почему ничего не скажет? – подумала Мэри. – Почему не даст со-вета?»

Но что-то советовать любимой племяннице, когда сэр Луи лежал в состоянии безысходной прострации, было непросто.

Глава 37

Сэр Луи покидает Грешемсбери

Дженет усердно ухаживала за баронетом и не беспокоила госпожу, но день выдался трудным. Доктор распорядился, чтобы или она, или Томас постоянно находились в комнате, и распоряжение было должным образом исполнено.

Сразу после завтрака баронет осведомился о своем камердинере.

– Полагаю, проклятый нос уже пришел в норму?

– Все очень плохо, сэр Луи, – ответила служанка, зная, что заманить Джо обратно в дом будет непросто.

– Человек в его положении не имеет права выходить из строя, – недовольно буркнул хозяин. – Непременно найду лакея, который не станет вести себя так, чтобы ему сломали нос.

Три или четыре раза Томаса посылали в гостиницу, но безрезультатно: Джо сидел в общем зале и чувствовал себя вполне терпимо, но, поскольку средняя часть его лица была скрыта пластырем, он не мог заставить себя появиться перед обидчицей в жалком виде.

Тем временем сэр Луи первым делом приказал Дженет принести чашку кофе с ликером. В ответ она предложила сколько угодно кофе, но без ликера, и объяснила, что господин распорядился подать стакан портвейна в двенадцать часов и еще один – в три.

– Плевать я хотел на распоряжения твоего господина! – возмутился баронет. – Немедленно пришли сюда моего камердинера.

Снова Томаса отправили в гостиницу, но Джо не явился.

– В желтом чемодане, в левом углу, есть бутылка. Принеси сейчас же.

Однако Дженет не послушалась, заявив, что до возвращения доктора не даст ничего лишнего. Доктор же, несомненно, позволит все, что можно.

Сэр Луи безудержно ругался и проклинал все на свете, залпом проглотил разрешенные два стакана портвейна и больше не получил ни капли. Пару раз попытался встать с постели и одеться, однако не смог без помощи Джо, а потому, вернувшись, доктор застал пациента в постели, под одеялом.

– Вот что я вам скажу, – заявил баронет при виде опекуна. – Не собираюсь оставаться здесь арестантом!

– Арестантом? Нет, разумеется, нет.

– Очень похоже на то. Ваша служанка – злая старуха – позволяет себе заявлять, что ничего не сделает без вашего приказа.

– Она совершенно права.

– Права! Не знаю, что вы называете правильным, но терпеть унижения не собираюсь. Я давно не ребенок, доктор Торн, не забывайте!

Разгорелась долгая ссора, закончившись холодным примирением. Баронет заявил о намерении сегодня же перебраться в Боксал-Хилл и рассердился еще больше, поскольку доктор не позволил, но решимость сдерживало одно обстоятельство: он еще не успел вывести сквайра на чистую воду и разобраться с мистером Газеби, а потому собрался завершить расправу до отъезда в свое поместье. В конце концов сэр Луи принял решение отправиться туда через день.

– Пусть так, если будете достаточно хорошо себя чувствовать, – неохотно согласился доктор Торн.

– Достаточно хорошо! – презрительно повторил баронет. – Здесь и заболеть-то не с чего: выпить все равно не дают.

На следующий день сэр Луи проснулся в ином настроении – еще более неприятном для доктора. Вынужденное воздержание от излишеств, несомненно, принесло пользу здоровью, однако сознание до такой степени пострадало от ограничения, что на баронета было больно смотреть. Он жалобно звал камердинера, как ребенок зовет няньку, так что тронутый до глубины души доктор сам отправился в гостиницу и привел Джо. Только слуга тоже не смог помочь хозяину, поскольку получил строжайший запрет на алкоголь в любом виде. Даже ящичек с дорожным запасом удалился в неизвестном направлении.

– Чувствую, что желаете моей смерти, – заявил баронет, когда, сидя у его постели, доктор попытался в сотый раз внушить, что существует один-единственный шанс выжить.

Впрочем, доктор Торн даже не рассердился: какой смысл? Точно так же можно было сердиться на непонятливость собаки.

– Напротив, делаю все возможное, чтобы спасти вам жизнь, – возразил он спокойно. – Но как вы только что верно заметили, не имею над вами власти. Оставаясь в моем доме, вы не получите ни капли разрушительного зелья. Хорошо бы вам продержаться здесь неделю или дней десять: это время здорового существования смогло бы вернуть вас в норму.

Сэр Луи снова провозгласил, что доктор намерен его убить, и потребовал приезда в Грешемсбери адвоката Финни, чтобы тот за ним присмотрел.

– Если хотите, пошлите за Финни, – согласился доктор. – Приезд агента будет стоить вам три-четыре фунта, однако иного вреда не принесет.

– А еще пошлю за Филгрейвом, – пригрозил баронет. – Не намерен сдохнуть здесь, как собака.

Доктор Торн тяжело переживал необходимость терпеть в доме такого гостя, ухаживать за ним и заботиться, словно о родном сыне, но выбора не оставалось: он принял предсмертное поручение сэра Роджера и должен был исполнить обязательство. Больше того, совесть не давала ни малейшего послабления: терзала день и ночь, порой доводя едва ли не до отчаяния. Он не мог любить свалившееся на плечи кошмарное существо, даже не мог заставить себя относиться к нему с холодной симпатией. Какой от него прок людям? Что мог получить от него мир и что мог получить от мира он? Разве в столь категоричном, неизлечимом случае ранняя смерть не стала бы единственным справедливым исходом? Причем чем скорее, тем лучше?

Если баронет протянет еще года два – а такое время милостивая судьба могла бы ему отпустить, – сколько вреда успеет причинить и непременно причинит! Тогда рухнут все надежды Мэри на Грешемсбери, а самому доктору придется проститься с потаенной мечтой: от имени племянницы вернуть Фрэнку потерянное отцом поместье. И даже не год, а шесть месяцев могли принести несчастье. Все вокруг твердили, что Фрэнк обязан жениться на деньгах, и даже он, доктор Торн, – хотя глубоко презирал идею денег – не мог не признать, что как продолжатель старинного, но печально обедневшего рода, Фрэнк не имел права в столь молодом возрасте жениться на девушке без единого шиллинга за душой. Возможно, Мэри – его племянница, его любимое дитя – станет наследницей огромного состояния, но при жизни сэра Луи доктор не мог даже намекнуть об этом ни самому Фрэнку, ни сквайру. Что, если таким путем он обеспечит племяннице замужество, а потом баронет доживет до назначенного сэром Роджером критического возраста – двадцати пяти лет? Как тогда пережить разочарование и гнев леди Арабеллы?

«Никогда не загляну в ботинки мертвеца, ни ради себя, ни ради кого-то другого», – в сотый раз мысленно повторял доктор и снова обвинял себя в попытке это сделать. И все же один путь оставался открытым: доктор точно знал, что никому ни слова не скажет о завещании и сделает все, что в его силах, для сохранения и продления бесполезной жизни подопечного. Невозможно контролировать собственные желания, надежды и мысли, но поведение все же в человеческой власти.

– Послушайте, доктор, ведь не думаете же вы на самом деле, что мне грозит скорая смерть? – спросил сэр Луи, когда доктор Торн пришел к нему в очередной раз.

– Вовсе не думаю, а уверен, что если продолжите вести такое безобразное существование, то непременно себя убьете.

– А если на некоторое время откажусь от вредных привычек и стану жить по вашим заветам?

– Все в руках Господа, сэр Луи, но в этом случае дадите себе хоть какой-то шанс на выживание.

– Шанс? Черт возьми, доктор! Я знаю множество любителей выпить, которые полны сил и вовсе не собираются что-либо менять. И употребляют они похлеще меня. Пытаетесь меня напугать, да?

– Пытаюсь сделать для вас все возможное.

– Мне очень, очень тяжело. Некому доброе слово сказать. Никого, ни одной живой души. – Сэр Луи прослезился. – Поверьте, доктор, если сумеете поставить меня на ноги, заплачу пятьсот фунтов. Честное слово.

Доктор Торн спустился к обеду в столовую, а баронет остался в постели. Много съесть он не смог, но получил два стакана вина и каплю бренди в кофе. Дух его укрепился, так что когда доктор поднялся в спальню вечером, то нашел пациента уже не в столь печальном состоянии. Больше того, баронет открыл сознание для великого решения и изложил план собственного преображения.

– Доктор, – начал сэр Луи, – верю, что вы честный человек. Да, правда.

Доктор Торн поблагодарил за признание.

– Вы не рассердились на то, что я сказал утром?

Доктор не смог вспомнить, какие именно слова имел в виду пациент, и заверил его, что на этот счет беспокоиться не стоит.

– Верю, что будете рады увидеть меня здоровым, не так ли?

Доктор подтвердил, что так и есть.

– А теперь вот что скажу: сегодня много об этом думал. Да, честное слово. И решил поступить правильно. Нельзя ли еще каплю ликера в кофе?

Доктор налил чашку кофе и добавил чайную ложку бренди. Не привыкший к драконовским мерам сэр Луи выпил аптекарскую смесь с несчастным видом.

– Итак, решил поступить правильно. Да, честное слово. Главная беда заключается в том, что я очень одинок. Что же касается лондонских приятелей, то всем им на меня наплевать.

Доктор Торн выразил полное согласие. Трудно было не посочувствовать несчастному юноше, когда тот жаловался на судьбу. Баронет действительно скитался по свету, не имея ни единой близкой души.

– Дорогой друг, сделаю для вашего блага все, что от меня зависит, – пообещал доктор. – Сознаю, что городские друзья намеренно стремятся сбить вас с праведного пути. Оставьте их – не пожалеете.

– Возможно ли это, доктор? Что же, пожалуй, брошу всех нынешних приятелей. Вот, например, Дженкинс. Он лучше других, но и то постоянно пытается вытянуть из меня деньги. Отказать невозможно.

– Вам бы стоило уехать из Лондона, сэр Луи, и изменить образ жизни. Поселитесь на некоторое время в Боксал-Хилле, года на два-три. Поживите с матушкой, успокойтесь, займитесь сельским хозяйством.

– Что? Сельским хозяйством?

– Да, как все местные джентльмены. Возьмите землю в свои руки и наведите порядок.

– Видите ли, доктор, я готов, но на определенных условиях.

Доктор Торн ждал продолжения, поскольку понятия не имел, что за условия, и согласиться заранее не был готов.

– Однажды я уже говорил вам о своих намерениях…

– Уже не помню, о чем именно шла речь, простите.

– О моей женитьбе.

Лицо доктора потемнело. Каким бы эгоистичным, развращенным, бесчувственным, корыстным и невежественным ни был сэр Луи Скатчерд, в глубине темной души все же сохранилась способность испытывать некое подобие искреннего чувства. Можно поверить, что он действительно полюбил Мэри, и если бы смог жениться на ней, то постарался бы жить так, как советовал ее дядя доктор. Он просил лишь о небольшой милости. Но увы! Даже капля милости, как и капля бренди, оказалась недоступной.

– Одобряю желание жениться, но не знаю, чем вам помочь, – пожал плечами доктор.

– Вы же знаете, что я имею в виду исключительно мисс Мэри. Люблю ее. Да, и это серьезно, доктор.

– К сожалению, сэр Луи, ваше желание неисполнимо, абсолютно. Вы оказываете моей племяннице высокую честь, но я считаю себя вправе ответить за нее, что принять ваше предложение она не сможет.

– Послушайте, доктор: что касается любых условий…

– Категорически отказываюсь обсуждать данную тему. Вы вольны оставаться в моем доме столько, сколько пожелаете, но настойчиво заявляю, что беспокоить Мэри не позволю.

– Хотите сказать, что она влюблена в молодого Грешема?

Такого выпада доктор стерпеть не смог:

– Послушайте, Луи. Ради памяти вашего отца я готов многое вам простить, готов также кое-что простить из-за вашего слабого здоровья, но вы уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что простить можно не все. Не смейте больше ни говорить о моей племяннице, ни тем более тревожить ее.

С этими словами доктор Торн ушел.

На следующий день баронет почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы вернуться к обычному развязному поведению: ругал на чем свет стоит Дженет и требовал немедленного возвращения своего слуги. Громогласно, но напрасно приказывал освободить из-под ареста конфискованные винные запасы и утром подать почтовых лошадей. Лошадей, конечно, поутру отменил, объяснив доктору, что перед отъездом должен уладить кое-какие дела со сквайром Грешемом. Мистер Торн с трудом ему объяснил, что сквайр не пожелает встречаться по деловым вопросам с ним, и убедил пригласить для этой цели мистера Газеби. Чтобы не допустить появления баронета в Грешемсбери, поверенный предпочел сам нанести визит и принял приглашение.

В этот день, накануне приезда мистера Газеби, сэр Луи соблаговолил спуститься к обеду, но за столом пришлось сидеть вдвоем с доктором: Мэри отсутствовала без объяснения причины. Больше сэр Луи Скатчерд ее не видел.

Держался он крайне высокомерно, с фальшивым достоинством, которое считал свойством титула и богатства. Состояние его было крайне нестабильно. В периоды упадка вел себя скромно и даже робко, опасаясь жалкой участи, которую в эти моменты считал неизбежной, но, почувствовав себя немного лучше, тут же отгонял страхи и возвращался к обычной самоуверенности.

В тот вечер они с доктором беседовали очень мало. Доктор сидел, охраняя вино и размышляя о том, когда же снова почувствует себя хозяином собственного дома. Сэр Луи пребывал в дурном настроении, время от времени отпускал раздраженные замечания в адрес Грешемов и их поместья и рано позволил наконец-то появившемуся Джо уложить его в постель.

Лошади были заказаны на следующий день на три часа, а ровно в два приехал мистер Газеби. Он еще ни разу не бывал в доме доктора Торна, да и самого его видел только на неудачном обеде у сквайра. По этой причине спросил только баронета.

– Ах-ах! Рад вашему приезду, мистер Газеби. Очень рад, – приветствовал его сэр Луи, исполняя роль богатого, знатного, наделенного властью джентльмена. – Хочу задать вам несколько конкретных вопросов, чтобы полностью прояснить финансовые обстоятельства.

– Поскольку вы меня пригласили, сэр Луи, я приехал, – ответил поверенный с глубоким достоинством. – Но не будет ли лучше, если дела обсудят между собой юристы?

– Юристы, конечно, знают все на свете, но когда человек настолько заинтересован в недвижимости, как я в землях Грешемсбери, то хочет кое-что понять. Итак, известно ли вам, мистер Газеби, какую именно сумму должен мне мистер Грешем?

Разумеется, мистер Газеби знал сумму долга очень хорошо, но не собирался обсуждать этот вопрос с баронетом и попытался избежать точного ответа.

– Насколько понимаю, – начал он издалека, – документы, касающиеся прав вашего отца на земли сквайра Грешема, находятся в распоряжении доктора Торна как попечителя. Склонен думать, что в настоящее время вы лично не обладаете никакими правами на Грешемсбери. Положенные проценты начисляются доктору Торну, и если мне будет позволено выразить собственное мнение, то скажу, что не советовал бы что-то менять до тех пор, пока недвижимость не перейдет в ваши руки законным образом.

– Абсолютно с вами не согласен. Как мы говорили в Итоне, возражаю in toto[7]. Хотите сказать, что я не должен вступать в юридические отношения с мистером Грешемом? Не уверен, но допустим, что так. Однако я могу принудить доктора Торна действовать в моих интересах, могу заставить его лишить сквайра права пользования землей. И, честно говоря, Газеби, если не получу выгодного предложения, то готов сделать это немедленно. Мне должны почти сто тысяч фунтов. Да, именно мне. Торн в данном случае – лишь имя. Это мои деньги, и, черт возьми, я собираюсь как можно скорее их вернуть.

– Испытываете ли, сэр Луи, сомнения насчет сохранности средств?

– Да, испытываю. Непросто сохранить сотню тысяч. Сквайр – бедный человек, и я вовсе не желаю, чтобы бедняк был должен мне такую огромную сумму. К тому же намерен инвестировать в землю. Поэтому говорю прямо, что введу запрет на пользование недвижимостью.

Используя всю доходчивость изложения, приобретенную вместе с профессиональными знаниями, мистер Газеби попытался объяснить, что баронет не обладает законным правом на столь агрессивные действия.

– Не обладаю правом! Мистер Грешем увидит, обладаю или нет. Когда человеку задолжали сто тысяч фунтов, он обладает правом. Но скоро узнаем правду. Должно быть, вы знакомы с Финни?

С изрядной долей презрения мистер Газеби ответил, что еще не имел удовольствия познакомиться. Очевидно, он занимается другими вопросами.

– Значит, скоро познакомитесь и увидите, что господин достаточно тверд. То есть кроме тех случаев, когда я получаю предложение, которое волен принять самостоятельно.

Мистер Газеби заявил, что не облечен полномочиями выдвигать какие-либо предложения, и откланялся.

Днем сэр Луи переехал в Боксал-Хилл, тем самым переложив бремя наблюдения за процессом саморазрушения с плеч доктора Торна на плечи матушки. Надо сказать, что мнения самой леди Скатчерд о своем перемещении он не спросил, как не узнал и мнения доктора, а просто снова завернулся в меха и с трудом поднялся в ландо.

– Мой человек сидит сзади? – обратился он к Дженет, пока доктор стоял возле калитки с намерением попрощаться.

– Нет, сэр, он еще не вышел, – почтительно ответила служанка.

– Так поторопите же, будьте добры. Не могу терять время на ожидание.

– Обязательно приеду в Боксал-Хилл, чтобы вас проведать, – пообещал доктор, чье сердце в минуту прощания заметно смягчилось.

– Буду рад вас принять, если пожелаете со мной встретиться. Конечно, исключительно ради общения. Что же касается медицинской консультации, то если таковая потребуется, вызову доктора Филгрейва.

Экипаж тронулся, а доктор Торн, возвращаясь в дом, вспомнил прежнего пациента доктора Филгрейва в Боксал-Хилле и не смог сдержать улыбку. Интересно, решится ли почтенный джентльмен вновь явиться в этот дом, даже ради того, чтобы вырвать баронета из его рук?

– Уехал? Да, дядя? – осмелившись выйти из своей комнаты, с надеждой спросила Мэри.

– Да, милая, уехал, бедняга.

– Может, он и бедняга, но ужасно неприятный тип. Из-за него я уже два дня не обедала.

– А я за все это время не выпил ни одной чашки чая. Ничего, сегодня наверстаю упущенное.

Глава 38

Теория и практика семейства Де Курси

Когда-то существовал весьма модный способ написания романов, который в последнее время вышел из употребления. Однако в умелых руках способ этот по сей день остается выразительным и позволяет автору рассказать историю или ее часть более естественно и правдиво, чем любой другой художественный прием. Я имею в виду семейную переписку. Надеюсь, что читатели простят меня за использование писем в этой главе, хотя не исключено, что еще до ее окончания вернусь к банальному повествованию. Представленную здесь переписку ведут леди Амелия Де Курси и мисс Августа Грешем. Я, конечно, отдаю предпочтение особе более высокого положения, хотя изначальное послание принадлежит перу второй молодой леди. Позвольте выразить надежду, что обе корреспондентки логично и ясно выражают собственные мысли. Итак, судить вам, о, читатель!

Мисс Августа Грешем —

леди Амелии Де Курси.

«Грешемсбери-хаус, июнь 185… года

Дорогая Амелия!

Хочу посоветоваться с тобой по вопросу, обладающему, как поймешь сама, непосредственной важностью. Тебе известно, что я целиком и полностью доверяю твоему мнению о том, как следует поступать, а потому пишу прежде, чем поговорю с кем-то еще, даже с мамой. Хотя суждения матушки также вполне здравы, в то же время у нее так много забот и волнений, что вполне естественно, если в отношении детей взгляды немного искажены. Теперь, когда все неприятности остались в прошлом, полагаю, что именно так могло произойти в случае с мистером Моффатом.

Тебе известно, что вот уже почти два месяца в нашем доме живет мистер Мортимер Газеби. Агент занимается устройством дел бедного папы, а мама, которой он очень нравится, считает его безупречным юристом. Конечно, ты слышала, что мистер Газеби – младший партнер известной фирмы «Гампшен, Газеби и Газеби», которая, насколько я понимаю, принимает к рассмотрению исключительно дела пэров или дворян очень высокого ранга.

Я довольно скоро заметила, что мистер Газеби оказывает мне внимание больше обычного, и немедленно прибегла к весьма сдержанным манерам. Мистер Газеби, несомненно, понравился мне с самого начала. Держится он великолепно, с мамой обходится как истинный джентльмен, а что касается меня, то должна заметить, что в поведении его даже ты не нашла бы изъяна. Он ни разу не позволил себе ни малейшей фамильярности, и, надо отдать ему должное, хоть он очень внимателен, но в то же время очень почтителен.

Хочу признаться, что в последние три недели стала замечать: он явно что-то задумал. Конечно, можно было бы принять меры, чтобы сдержать намерения, или раньше посоветоваться с тобой относительно уместности общения с джентльменом, но ты понимаешь, Амелия, как часто такие истории ни к чему не приводят. Мне, правда, с самого начала казалось, что намерения мистера Газеби серьезны, но до полной уверенности не хотелось обсуждать обстоятельства даже с тобой. Если бы ты посоветовала принять предложение, а он бы не заговорил, то я почувствовала бы себя крайне неловко.

И вот теперь тот, о ком рассказываю, сделал предложение. Вчера перед обедом подошел в маленькой гостиной и в самых деликатных выражениях, которые одобрила бы даже такая строгая особа, как ты, признался, что считает высшей честью заслужить мое расположение; что испытывает горячую любовь, искреннее восхищение и глубочайшее уважение. Ты можешь возразить, Амелия, что мистер Газеби всего лишь поверенный. Да, он действительно поверенный, но не сомневаюсь, что, услышав деликатность, с которой джентльмен выражал чувства, ты непременно оценила бы его по достоинству.

Едва он вошел в комнату, я сразу угадала намерения и постаралась взять себя в руки, чтобы не проявить излишних чувств. И все-таки, должно быть, немного разволновалась, поскольку однажды назвала его мистером Мортимером. Да, его зовут Мортимер Газеби. Конечно, это неправильно, но ведь не настолько плохо, как если бы обратилась просто по имени – Мортимер, без «мистер». Правда? По-моему, невозможно представить более симпатичное имя, чем Мортимер. Так вот, Амелия, я позволила ему высказаться, не прерывая. Однажды он попытался взять меня за руку, но даже это сделал без тени фамильярности. А едва заметив мое смущение, тут же отстранился и потупился, словно устыдившись даже столь небольшой вольности.

Конечно, следовало дать ответ. Но даже ожидая подобного развития событий, я так и не приняла определенного решения. Конечно, в любом случае непременно посоветовалась бы с тобой. Если бы мистер Газеби определенно мне не понравился, сомнений бы не возникло, но, дорогая Амелия, не могу сказать, что он абсолютно мне не нравится, и полагаю, что мы смогли бы принести друг другу счастье, если бы брак соответствовал всем условиям.

Я постаралась взять себя руки, и, хотя положение сложилось непростое, даже ты не смогла бы упрекнуть меня в том, что повела себя неправильно. Ответила, что, конечно, высоко ценю выражение чувств, хотя с удивлением о них слышу; что с первой встречи прониклась уважением как к новому знакомому, но в то же время увидела исключительно делового человека, не ожидая большего. Затем попыталась объяснить, что, в отличие от других девушек, не обладаю привилегией полностью следовать собственным наклонностям. Возможно, сказала лишнего и позволила вообразить, что влюблена, однако моя сдержанность сыграла определенную роль. Затем не забыла предупредить, что в любом предложении руки и сердца обязана руководствоваться советами близких не меньше, если не больше, чем собственными чувствами.

Мистер Газеби согласился и спросил, когда сможет обратиться к папе. Я попыталась дать понять, что, говоря о семье, имею в виду не папу и даже не маму, а весь наш род в целом. Очень хорошо знаю, что ответит папа: уже через полминуты даст согласие, ведь он так опечален долгами. Честно говоря, Амелия, не сомневаюсь, что мама поведет себя точно так же. Кажется, мистер Газеби не совсем понял, что я имела в виду, но заметил, что ценит высокую честь соединения с семейством Грешем. Уверена, что ты признаешь благородство его чувств, а в отношении их выражения трудно представить способа лучше.

Мистер Газеби признался, что почитает за благо войти в семью более высокого социального статуса, чем его собственный, и видит в этом путь к продвижению в обществе. Что же, по крайней мере, сказано честно. Он пояснил, что таков один из мотивов предложения, хотя, конечно, не главный, а затем подчеркнул, как глубоко ко мне привязан. В ответ на это я заметила, что мы знакомы очень недолго. Возможно, такой ответ означал излишнее поощрение, но в тот момент ничего другого на ум не пришло, так как не хотелось его обижать. Затем он заговорил о своем материальном положении. Объяснил, что получает от бизнеса тысячу пятьсот фунтов в год, а когда отец отойдет от дел, сумма увеличится. Его отец значительно старше мистера Гампшена, хотя является лишь вторым партнером, так что недалек тот день, когда Мортимер Газеби возглавит фирму, что, скорее всего, значительно изменит материальное положение.

Где-то в графстве Суррей у него есть очень милое поместье. Я слышала, как мама говорила, что семейное гнездышко вполне достойно джентльмена. Сейчас оно в аренде, но после женитьбы мистер Газеби собирается там жить. Принадлежит ему и другая недвижимость, которой можно распорядиться. Так что он обеспечен ничуть не хуже мистера Ориела, а возможно, даже лучше. Если человек имеет профессию, то неважно, какую именно. Конечно, священник способен дослужиться до сана епископа, но в то же время приходилось слышать, что один поверенный стал даже лорд-канцлером. У меня появится собственный экипаж. Помню, как мистер Газеби об этом упомянул, хотя забыла, когда именно.

В конце концов я ответила, что крайне удивлена, а потому не в состоянии дать ответ немедленно. Мистер Газеби предупредил, что на следующий день уезжает в Лондон, и попросил разрешения продолжить разговор после возвращения. Отказать я не смогла, и вот теперь пользуюсь его отсутствием, чтобы обратиться к тебе за советом, ведь ты прекрасно понимаешь жизнь и знаешь, как следует поступить в таком странном положении!

Надеюсь, что внятно описала свою ситуацию. Не упомянула о собственных чувствах, потому что хочу, чтобы ты приняла решение, не думая о них. Если сочтешь предложение мистера Газеби унизительным, то не приму, несмотря на то что джентльмен мне нравится. Если бы мы руководствовались собственными предпочтениями, то до чего бы дошел мир, Амелия? Возможно, впрочем, мои соображения слишком категоричны. Если так, напиши об этом прямо.

Когда мистер Ориел сделал предложение Беатрис, никто не возразил. Вопрос решился естественно, сам собой. Беатрис утверждает, что его семья безукоризненна, но насколько мне известно, дед служил генералом в Индии и вернулся домой очень богатым. Дед мистера Газеби работал в той же фирме, что и он, как вроде бы и прадед. Не считаешь ли ты этот факт немаловажным и достойным уважения? К тому же они занимаются делами исключительно аристократов – таких, как дядя Де Курси, маркиз Кенсингтон Гор и им подобные высокопоставленные особы. Упоминаю маркиза, потому что в настоящее время мистер Мортимер Газеби находится у него. Знаю, что один из Гампшенов заседал в парламенте, чего нельзя сказать о ком-то из Ориелов.

Совсем не хочу раскрывать свои чувства, но если бы он не был поверенным, то, наверное, определенно понравился бы мне. Джентльмен очень приятен во всех отношениях. Думаю, что, если бы тебе не сказали, ты ни за что не догадалась бы, что беседуешь с юристом самого низкого ранга. Но, дорогая Амелия, непременно последую твоему совету. Мистер Газеби определенно намного симпатичнее мистера Моффата и значительно интереснее в общении. Конечно, мистер Моффат заседал в парламенте и был принят дядей Де Курси, но, когда он повел себя столь неприглядным образом, я действительно испытала едва ли не облегчение. Думаю, что с мистером Газеби реакция стала бы иной.

Буду с нетерпением ждать ответа, так что умоляю написать сразу. Слышала мнение, что сейчас подобные соображения не так важны, как раньше, и самые разные браки считаются comme il faut[8], а потому не хочу вести себя глупо, проявляя излишнюю щепетильность. Возможно, все эти изменения дурны, и я почти так считаю, но если мир меняется, то надо меняться вместе с ним. Нельзя идти наперекор времени.

Итак, напиши поскорее и скажи все, что думаешь. Не исходи из того, что джентльмен мне по вкусу, потому что не могу это утверждать, но ни за что не вступлю в брак, из-за которого покраснеет хоть кто-нибудь из тех, кто носит славное имя Де Курси.

Остаюсь, дорогая Амелия, твоей любящей кузиной.

Августа Грешем

P. S. Боюсь, Фрэнк поведет себя очень глупо в отношении Мэри Торн. Ты же знаешь, насколько важно, чтобы его жена была богата.

Кажется вполне возможным, что однажды мистер Мортимер Газеби займет место в парламенте. Он очень подходит для ответственной работы на благо графства».

Бедная Августа так горячо молилась, чтобы Господь наделил ее мужем, но молилась на груди, твердой как кремень, и молилась напрасно. Августе Грешем было двадцать два года, в то время как леди Амелии Де Курси уже исполнилось тридцать четыре. Можно ли предположить, чтобы леди Амелия позволила молодой кузине выйти замуж, если та спрашивала ее разрешения? С какой стати Августа должна понизить свой статус браком с человеком менее благородного происхождения, в то время как сама леди Амелия провела много лет, ни разу не почувствовав необходимости нарушить семейный кодекс? Послание Августы заняло два листа почтовой бумаги, исписанных вдоль и поперек. Ответ леди Амелии стал почти таким же пространным. Судите сами.

Леди Амелия Де Курси —

мисс Августе Грешем.

«Замок Курси, июнь 185… года

Дорогая Августа!

Получила твое письмо вчера утром, но отложила ответ до сегодняшнего вечера, поскольку захотела как следует обдумать все обстоятельства. Вопрос касается не только твоего характера, но и счастья в жизни, поэтому лишь самое глубокое размышление позволит мне высказать свое определенное мнение.

Прежде всего должна сказать, что не имею ничего против мистера Газеби. Я давно знаю его как респектабельного человека и, несомненно, хорошего специалиста. Фирма «Гампшен, Газеби и Газеби» занимает одно из первых мест в Лондоне, и папа придерживается очень высокого мнения о партнерах.

(Прочитав эти слова, Августа поняла, что ничего хорошего ждать не приходится; все остальное лишь вода. Сразу стало ясно, что уже вынесен отрицательный вердикт и ее желание стать миссис Мортимер Газеби не исполнится.)

Все эти обстоятельства послужили бы доводами в пользу предложения мистера Газеби, если бы предложение относилось к особе его круга, но, по моему мнению, ты должна рассматривать вопрос совсем в ином свете. Тот факт, что считаешь его выше других поверенных, показывает, насколько низко оцениваешь профессию в целом. Мнение, дорогая Августа, также отражает твое понимание, что спутника жизни не следует искать среди представителей данного класса.

Считаю, что ты должна дать понять мистеру Газеби – конечно, очень вежливо, – что не можешь принять его руку. Пишешь, что он сам признался: ищет в тебе жену высшего ранга. Разве это не означает, что, выйдя за него, ты сама опустишься рангом ниже?

Сожалею, если мое решение тебя огорчит. И все же будет намного лучше, если переживешь временное разочарование, чем совершишь шаг, из-за которого станешь несчастной; к тому же некоторые из твоих родственников определенно сочтут подобный шаг постыдным.

В делах брака, дорогая Августа, нам не позволено думать только о себе. Как ты справедливо заметила, если это допустить, то до чего дойдет мир? Бог позволил нам родиться с благородной кровью в венах. Это великая честь, которую мы обе ценим, однако честь обладает не только привилегиями, но и ответственностью. Закон утверждает, что члены королевской семьи не должны вступать в брак с подданными. В нашем случае закона не существует, но необходимость в его создании остро ощущается. Мы не должны заключать союзы с теми, кто, возможно, относится к низшему классу. Мистер Мортимер Газеби – всего лишь поверенный и, хотя ты с почтением упоминаешь его прадеда, не обладает благородной кровью. Приходится признать, что подобное смешение будет рассматриваться членами семейства Де Курси, да и Грешемами тоже, как осквернение.

(Здесь Августа пунцово покраснела и едва ли не рассердилась на кузину.)

Брак Беатрис с мистером Ориелом совсем иное дело, хотя не забудь, что я ничуть его не защищаю. Он может оказаться хорошим или плохим, а исследовать семейную историю мистера Ориела мы не можем. Больше того: Беатрис, на мой взгляд, никогда не испытывала положенных в данном случае чувств. Но, как я уже сказала, ее брак с мистером Ориелом – дело совсем иного рода. Священники – особенно пасторы и викарии сельских приходов – стоят значительно выше прочих профессионалов. Могу объяснить, почему так происходит, но тогда письмо станет очень длинным.

Твои чувства в данном случае делают тебе огромную честь. Не сомневаюсь, что мистер Грешем ответит на вопрос положительно, но именно поэтому его не следует спрашивать. Конечно, мне не позволено говорить что-нибудь против твоего отца, однако невозможно не видеть, что сквайр всю жизнь пренебрегал обязанностями и приносил семью в жертву. Почему он сейчас в долгах, как ты пишешь? Почему потерял фамильное место в парламенте? Несмотря на то что ты – его дочь, не можешь не понимать, что обращаться к сквайру по такому важному вопросу, как брак, не следует.

Что же касается дорогой тетушки Арабеллы, не сомневаюсь, что если бы она пребывала в добром здравии и твердом рассудке, то ни за что бы не захотела увидеть тебя супругой семейного агента по недвижимости. Такова правда, милая Августа. Мистер Газеби часто приезжает к нам по делам, но хоть папа всегда принимает его как джентльмена – то есть приглашает к обеду и прочее, – все равно ощущается различие между ним и настоящими гостями – друзьями дома. Разве тебе понравится быть принятой в замке Курси на тех же условиях?

Возможно, ты возразишь, что все равно останешься папиной племянницей. Да, верно, но ты же знаешь, насколько граф Де Курси строг в сословных вопросах. К тому же не забывай, что жена всегда принимает статус мужа. Папа привык к суровому дворцовому этикету: уверена, что никакое соображение не заставит его принять обычного агента в качестве племянника. Больше того, если бы ты вышла замуж за мистера Газеби, то, на мой взгляд, фирме пришлось бы отказаться от управления нашей собственностью.

Даже если мистер Газеби займет место в парламенте – правда, не понимаю, как он туда попадет, – все равно ничего не изменится. Не забывай, дорогая, что я никогда не поддерживала Моффата: просто соглашалась с мамой, но если бы имела возможность поступить по-своему, то поддержала бы наши старинные принципы. Ни деньги, ни положение не заменят в моих глазах низкого происхождения. Но увы, мир вырождается: по новейшим понятиям благородная леди не роняет себя в браке с богатым аристократом сомнительного свойства. Хотелось бы, чтобы было иначе, но как есть, так есть, поэтому союз с мистером Моффатом не мог считаться постыдным, хотя и всецело удовлетворительным тоже не мог.

Однако с мистером Газеби складывается совершенно иная ситуация. Этот человек сам зарабатывает свой хлеб – иными словами, находится в униженном положении. Говоришь, что он очень респектабелен. Не сомневаюсь, но респектабелен и мистер Скрэгс – мясник из Курси. Сама видишь, Августа, к чему ведут подобные аргументы.

Осмелюсь заметить, что в одном отношении мистер Газеби превосходит мистера Моффата: обладает способностью к светской беседе и ловок в тех занятиях и развлечениях, которые ценят обычные молодые леди. Но, на мой взгляд, ни я, ни ты не должны приносить себя в жертву таким развлечениям. Мы облечены высокими обязательствами. Не исключено, что их исполнение помешает нам принимать участие в обычной женской практике. Естественно, что девушки стремятся выйти замуж, и более слабые хватают то, что попадается. Способные к рассуждению выбирают, но самые умные способны отказаться от себя и своих фантазий и воздержаться от союза, не соответствующего высоким принципам. Конечно, я говорю только о тех избранных особах, в чьих венах течет благородная кровь. Нам с тобой незачем опускаться до поведения иных дам.

Надеюсь, что убедила тебя. Знаю, что подругам-кузинам достаточно небольшой родственной беседы, чтобы прийти к общему мнению. Теперь тебе следует оставаться в Грешемсбери до возвращения мистера Газеби. Как только он приедет, поговори, не дожидаясь просьбы с его стороны. Объясни, что, когда он обратился с предложением, ты так удивилась, что не смогла ответить с той решительностью, которой требовал вопрос. Заяви, что польщена – при этом обязательно держись очень холодно, – но семейные обстоятельства не позволяют принять предложение, даже если бы отсутствовали иные препятствия.

А потом, дорогая Августа, приезжай к нам. Понимаю: после сердечной борьбы ты почувствуешь себя немного расстроенной, но постараюсь развеселить. Рядом со мной острее ощутишь ценность того высокого положения, которое сохранишь, отказав мистеру Газеби, и, напротив, легче переживешь возможную потерю.

Твоя любящая кузина Амелия Де Курси.

P. S. Очень расстроена легкомысленным поведением Фрэнка, но давно боялась, что кузен совершит какую-нибудь глупость. Недавно услышала, что мисс Мэри Торн даже не доводится вашему доктору Торну законной племянницей, а является дочерью какой-то бедной девушки, соблазненной доктором в Барчестере. Не знаю, насколько это верно, но твоего брата следует предупредить: вдруг поможет?»

Бедная Августа! Она действительно достойна жалости, ведь поступила так, как считала правильным. К мистеру Моффату оставалась совершенно равнодушной, а потому, потеряв несколько золотых монет, за которые матушка велела продаться, не заслуживала сочувствия, но мистера Газеби смогла бы полюбить со всей силой отпущенного природой чувства. Рядом с ним стала бы счастливой, респектабельной и довольной жизнью замужней дамой.

Свое послание Августа написала с огромным тщанием. Получив предложение руки и сердца, не смогла просто пренебречь мнением леди Амелии и дать согласие по собственной воле. Леди Амелия всегда оставалась тираном ее жизни, а потому робкая девушка стремилась получить ее одобрение. Использовав весь небольшой запас хитрости, бедняжка попыталась доказать, что мистер Газеби не совсем уж плебей, но небольшой запас хитрости оказался совершенно бесполезным. Сильный ум леди Амелии не поддался на наивную уловку. Августе не удалось услужить одновременно и Богу, и мамоне. Оставалось или сохранить верность божеству кузины и остаться в одиночестве, или обратиться к мамоне собственной склонности и принять предложение мистера Газеби.

Прочитав письмо леди Амелии в первый раз и сложив листки, Августа прежде всего подумала о неповиновении. Разве не могла она обрести счастье в уютном доме в графстве Суррей, обладая собственным экипажем, даже если все Де Курси от нее откажутся? Кузина дала понять, что ей не понравится тот холодный прием, который в замке Курси окажут миссис Мортимер Газеби. Но что, если вообще обойтись без визитов в Курси? Подобные идеи смутно витали в сознании, но бедняжке не хватило мужества. Так сложно отвергнуть тирана, куда проще покориться, особенно если мы привыкли покоряться. Так появилось вот это третье письмо, на котором переписка закончилась.

Мисс Августа Грешем —

леди Амелии Де Курси.

«Грешемсбери-Хаус, июль 185… года

Дражайшая Амелия!

Не ответила тебе раньше, потому что решила дождаться возвращения мистера Газеби. Он приехал позавчера, а уже вчера я как можно скорее последовала твоему совету. Возможно, в целом так действительно будет лучше, ведь, как ты сказала, статус не только дарует привилегии, но и возлагает ответственность.

Не совсем поняла твое рассуждение о священниках, но можно подробнее обсудить вопрос при встрече. Честно говоря, считаю, что если следует соблюдать строгость в отношении семьи – а нам следует, – то без исключений. Если бы мистер Ориел оказался parvenu[9], то дети Беатрис не были бы благородными просто оттого, что их отец священник, пусть даже и пастор. Со времени прошлого письма довелось узнать, что прапрапрадед мистера Газеби основал фирму, и многие люди, которые тогда считались никем, сейчас слывут почтенными, с благородной кровью в венах.

Но это я пишу не для того, чтобы тебе возразить. Полностью с тобой согласившись, сразу приняла решение отказать, что и сделала.

Когда сообщила, что не могу принять предложение по семейным соображениям, мистер Газеби сразу спросил, разговаривала ли я с папой. Я ответила, что не разговаривала, поскольку приняла собственное решение. Кажется, он не совсем меня понял, но это неважно. Ты посоветовала держаться очень холодно, и, возможно, джентльмен счел меня не столь приветливой, как прежде. Боюсь, что во время первого разговора держалась так, что он почувствовал некое поощрение. Однако сейчас все кончено, все!

(Когда Августа писала эти строки, ей едва удалось спасти бумагу от капавших слез.)

Теперь уже не боюсь признаться, во всяком случае тебе, что мистер Газеби немного мне нравился: думаю, его характер и манеры вполне бы мне подошли. Но рада, что поступила правильно. Он очень старался убедить меня изменить решение. То есть очень долго рассуждал о том, что я ошибаюсь, но я осталась тверда. Должна сказать, что он вел себя очень благородно. Думаю, действительно очень хорошо ко мне относился, но, разумеется, я не смогла ради этого пожертвовать интересами семьи.

Да, статус действительно несет ограничения, как и привилегии. Этого я не забуду. От моего поступка другая молодая леди впала бы в безутешное страдание. Да, Амелия, вслед за отказом пришло страдание. Знаю, что папа посоветовал бы выйти замуж за этого человека. Точно так же поступили бы мама, Фрэнк и Беатрис, узнав, что он мне нравится. Если бы все мы думали одинаково, было бы не настолько больно, но очень тяжело нести ответственность на своих плечах в полном одиночестве. Разве не так?

Обязательно к тебе приеду, и ты меня утешишь. Относительно сердечных дел всегда ощущаю себя сильнее в замке Курси, чем в Грешемсбери. Всё не спеша обсудим, и я снова почувствую себя счастливой. Если вы с дорогой тетушкой не против, соберусь в дорогу в следующую пятницу. Уже сказала маме, что получила приглашение, и она не возразила. Напиши сразу, милая Амелия, ведь весточка от тебя – моя единственная радость.

С любовью и благодарностью

твоя Августа Грешем.

P. S. Передала маме твои слова о Мэри Торн, и она ответила: «Кажется, уже весь мир знает о ее положении, но Фрэнку безразлично». Она очень сердита, так что, как видишь, это правда».

Хотя полная история любви мистера Газеби может предвосхитить финал нашей истории, тем не менее желательно ее изложить. Когда в последней главе Мэри будет страдать на смертном одре или каким-то иным способом исполнять предначертания судьбы, нам вряд ли представится возможность поведать о мистере Газеби и его невесте-аристократке.

Несмотря на высокую и суровую доктрину леди Амелии, мистеру Газеби все-таки удалось добиться расположения леди, в чьих венах текла благородная кровь графов Де Курси. Как справедливо заметила Августа, он не сумел ее понять. После первого разговора по той любезной манере, в которой избранница встретила предложение, джентльмен решил – причем вполне справедливо, – что мисс Грешем относится к нему с симпатией и готова дать согласие, поэтому вторая встреча немало его озадачила. Мистер Газеби снова и снова пытался переубедить Августу и даже просил разрешения обратиться к мистеру Грешему, но молодая леди держалась необыкновенно твердо, и в конце концов джентльмен уехал оскорбленным. Августа, в свою очередь, отправилась в Курси, где получила от кузины желанное утешение и ободрение.

Через четыре года – после того как судьба Мэри Торн словно молнией поразила обитателей Грешемсбери, когда Беатрис уже ждала второго ребенка, а каждая из сестер-близняшек обрела свою любовь, – мистер Мортимер Газеби приехал в замок Курси – разумеется, по делу. Несомненно, агент обедал за общим столом и вообще был принят как гость. Известно высказывание леди Амелии, что в силу своего великодушия граф даровал ему подобные привилегии. Хочется надеяться, что сам мистер Газеби никогда их не требовал.

В этот приезд мистер Газеби задержался в замке надолго, и по городку поползли различные слухи относительно продолжительности визита. До сих пор ни одна из дочерей семейства Де Курси не нашла себе достойной пары. Можно вообразить, что когда орлицы становятся редким видом в своей местности, им нелегко подобрать себе пару. Все мы знаем, как сложно порой бывает найти благопристойного мужа там, где собирается некоторое количество знатных протестантских невест.

Сложность подобного рода привела к тому, что графиня по-прежнему была окружена выводком девиц на выданье. Как мы уже знаем, высокий статус несет с собой не только привилегии, но и обязательства, а обязательство благородных молодых леди, судя по всему, заключалось в отказе всем поклонникам, которые осмеливались свататься. Но вот по Курси пролетел слух, что один поклонник посватался не напрасно. Из Курси весть перенеслась в Барчестер, а оттуда проникла в Грешемсбери, поразив обитателей и заставив одно сердечко биться с болезненной силой, способной вызвать глубокую жалость. Итак, удачливого соискателя звали мистер Мортимер Газеби.

Да, агент по недвижимости приобрел множество иных привилегий, помимо права обедать за общим столом, и все такое прочее. Он катался с молодыми леди в парке, и те весьма дружески с ним беседовали – все, за исключением леди Амелии. Сама же графиня даже обращалась к поверенному по имени – Мортимер – и относилась почти как к члену семьи.

Наконец графиня написала прочувствованное письмо дорогой сестре Арабелле. Если бы я не боялся представить вниманию читателей еще одно произведение эпистолярного жанра, то не преминул бы привести его целиком. Этот способ изложения очень прост, а простота средства всегда подразумевает провокацию. В письме со множеством предварительных туманных оговорок сообщалось, что оказавшийся во всех отношениях истинным сокровищем и идеалом мужчины, мистер Мортимер Газеби будет принят в семейное гнездо Де Курси в качестве сына. Ровно через две недели ему предстоит отвести к алтарю… леди Амелию.

Далее графиня объяснила, что сама дорогая Амелия не может написать из-за множества обязанностей, которые сознает столь же ясно, как и привилегии, но она попросила матушку пригласить близняшек выступить в качестве подружек невесты. А вот дорогая Августа, как известно, будет очень занята в связи с ожидающимся в семье мистера Ориела радостным событием, а потому приехать не сможет.

В должное время мистер Газеби отвел леди Амелию к алтарю и вступил в семейство Де Курси, а близнецы Грешем прекрасно исполнили роли подружек невесты. Чтобы подробнее описать человеческую натуру, следует сообщить, что Августа простила кузину и спустя некоторое время даже съездила в гости в то самое милое местечко в графстве Суррей, хозяйкой которого когда-то мечтала стать, и подумала, что гнездышко действительно было бы очаровательным, если бы леди Амелия Газеби не экономила на всем подряд.

Следует предположить, что между кузинами произошло объяснение. Если так, то, должно быть, Августа приняла доводы и сочла аргументы убедительными. Она всегда покорялась Амелии, и ее рабская любовь к ней балансировала между страхом и почтением. Для обманутой простушки все было лучше ссоры с тираном ее души.

А мистер Мортимер Газеби в целом заключил неплохую сделку. Правда, не получил за супругой ни единого шиллинга приданого, но на это он и не рассчитывал, да и не хотел графских денег. Основные трудности возникали из-за чрезмерной бережливости рачительной супруги. Миссис Газеби считала, что если вышла замуж за бедного человека – хотя мистер Газеби вовсе не был беден, – то должна вести хозяйство со всей возможной экономией. Такие неравные браки, как она по секрету объяснила Августе, обладали не только привилегиями, но и обязательствами.

А мистер Газеби в целом не сожалел о заключенной сделке. Приглашая друзей к обеду, теперь он всегда мог сказать, что леди Амелия будет рада их видеть. Женитьба придала джентльмену некий блеск в клубе и дополнительный вес в фирме, где он работал. Отныне зять принимал участие в охоте графа Де Курси и получал приглашения в Грешемсбери и другие дома Барсетшира не только на обед за общим столом и все такое прочее, но и ради остальных удовольствий сельской жизни. Кроме того, надеялся, что благородный тесть рано или поздно продвинет обходительного зятя в парламент.

Глава 39

Мнение общества о родословной

– Беатрис, – взволнованно воскликнул Фрэнк, ворвавшись в комнату сестры, – хочу, чтобы ты оказала мне одну особенную услугу!

Произошло это дня через три-четыре после встречи с Мэри Торн. С тех пор он еще не обсуждал важную тему ни с кем из родных и даже откладывал серьезный разговор с отцом. Наследник уже исполнил важную обязанность по посещению псарни, егеря и охотничьих конюшен графства, так что получил право заняться личными делами и решил в тот же день поговорить со сквайром, но прежде обратился к сестре.

Дата бракосочетания Беатрис уже была назначена, причем ждать оставалось недолго. Мистер Ориел утверждал, что свадебное путешествие утратит половину своей привлекательности, если не воспользоваться прекрасной погодой начала осени, и Беатрис не нашла возражений. Таким образом, торжественный день был определен, и когда Фрэнк ворвался в комнату с настойчивой просьбой, сестра не смогла ему отказать.

– Если желаешь, чтобы я был на твоей свадьбе, то должна мне помочь! – заявил брат.

– Желаю? Ты просто обязан присутствовать. Ах, Фрэнк! О чем ты говоришь? Исполню любую просьбу, если, конечно, не придется лететь на луну или вытворять что-то еще в этом роде.

Однако Фрэнк не был склонен шутить.

– Ты должна назначить Мэри Торн одной из своих подружек, – заявил он торжественно. – Понятно, что возникнут трудности, но необходимо преодолеть сопротивление матушки. Прекрасно представляю, что происходит, однако нельзя допустить, чтобы такой знаменательный день Мэри провела в одиночестве. Ведь всю жизнь, вплоть до прошлого года, вы с ней были почти сестрами!

– Но, Фрэнк…

– Никаких «но», Беатрис. Просто пообещай исполнить просьбу, и на этом конец. Уверен, что Ориел одобрит поступок, и отец тоже.

– Но, Фрэнк, ты не хочешь меня выслушать.

– Не хочу, если станешь возражать. Я твердо решил, что присутствие мисс Торн необходимо.

– Так я же не против.

– Так в чем проблема?

– Я была у Мэри, настоятельно потребовала, чтобы она приняла участие в церемонии, и была даже готова доказать маме, что без нее не буду счастлива, но Мэри категорически отказалась.

– Отказалась? Почему же?

– Не могу передать ее слова: это было бы неправильно, но саму вероятность своего присутствия она решительно и безоговорочно отвергла. Кажется, после всего, что произошло, она вообще никогда не появится в Грешемсбери.

– Что за вздор!

– Но, Фрэнк, таковы ее чувства. Сказать честно, я не смогла бороться с упрямством. Знаю, что Мэри несчастна, но время излечит душевную рану. Больше того…

– Вы разговаривали до моего приезда, так ведь? – перебил ее брат.

– Да. Кажется, как раз накануне.

– Но с тех пор все изменилось. Я с ней встречался.

– Правда?

– За кого ты меня принимаешь? Конечно, правда. В первый же день. Послушай, Беатрис: можешь верить, можешь не верить, но если я когда-нибудь женюсь, то только на мисс Торн. А если она выйдет замуж, то только за меня, не сомневайся. Во всяком случае, Мэри дала мне слово. Наверное, теперь тебя не удивит желание увидеть обрученную невесту на твоей свадьбе. А если ее там не будет, то не будет и меня. Не хочу ничего скрывать, так что можешь передать матушке и всем Де Курси: их мнение мне безразлично.

Фрэнк с детства привык командовать сестрами, а они – особенно мягкая по натуре Беатрис – с детства привыкли подчиняться старшему брату. И сейчас она бы тоже с радостью подчинилась, если бы знала как. Снова вспомнилось, как когда-то Мэри поклялась стоять рядом на ее свадьбе и вдохновлять, даже если все Де Курси стеной перед алтарем встанут.

– Буду счастлива ее видеть, но что делать, если Мэри категорически откажется?

– Сходи к ней еще раз. Не нужно церемоний. Разве я не сказал, что она обязательно станет твоей сестрой? Еще чего: никогда больше не появится в Грешемсбери! А я утверждаю, что Мэри будет жить здесь долгие годы, в то время как ты переедешь в доме священника.

Беатрис пообещала снова навестить Мэри, и, если подруга согласится стать подружкой невесты, попытаться переубедить матушку. И все же она до сих пор не могла поверить в то, что когда-нибудь Мэри Торн станет хозяйкой Грешемсбери: ведь отчаянно необходимо, чтобы Фрэнк женился на богачке! К тому же что за ужасные слухи поползли о рождении Мэри? Страшнее ничего не придумаешь!

Написав леди Амелии, что сердце отца разбито долгами, Августа почти не преувеличила. Неприятности начали болезненно его угнетать, а мистер Газеби, несмотря на признанное мастерство, ничего не предпринимал для облегчения положения: лишь постоянно твердил, что сквайр задолжал огромную сумму и загнал себя в безвылазную трясину. Надо отдать должное отправленному в отставку мистеру Йейтсу Амблби: тот никогда не вел себя столь бесцеремонно и бестактно.

Мистер Газеби, несомненно, был прав, заявив, что сэр Луи Скатчерд не имел возможности самостоятельно предпринять враждебные действия в отношении сквайра. Но и баронет был прав, хвастаясь, что, несмотря на завещание отца, способен заставить других сдвинуть дело с мертвой точки. В итоге другие кое-что сдвинули и продолжали двигать, так что через некоторое время стало ясно, что половина оставшейся в Грешемсбери недвижимости подлежит продаже. Стоит ли объяснять, что столь суровое заключение ни в коем случае не могло оставить мистера Грешема невозмутимым обладателем второй половины семейного достояния? Вот почему сквайр пребывал в безысходной печали.

Фрэнк уже неделю жил дома, но до сих пор отец ни разу не побеседовал с сыном и наследником о разраставшихся неурядицах, равно как не прозвучало между ними ни слова о Мэри Торн. Нам уже известно, что Фрэнка отправили в путешествие на целый год, чтобы он смог отвлечься и забыть юношескую любовь. И вот спустя год молодой человек вернулся домой, но Мэри не забыл.

В каждой семье случается так, что периодически всех занимает какая-то важная тема. В это время в Грешемсбери самой важной темой была свадьба Беатрис. Леди Арабелле предстояло собрать для дочери достойное приданое, сквайру – найти деньги на приданое, мистеру Газеби – добыть для сквайра деньги. Пока события развивались, мистер Грешем не испытывал ни малейшего желания побеседовать с сыном ни о собственных долгах, ни о его любви. Ничто не мешало обсудить важные и практически вечные вопросы после свадебных торжеств.

Так думал отец, однако сын не собирался тянуть время и ждать завершения праздника. Он и так уже отложил категоричное заявление, которое собирался сделать сразу после разговора с Мэри (чтобы поберечь нервы и сквайра, и собственные). Мы все страдаем трусостью, из-за которой склонны бесконечно откладывать заведомо сложный поступок. В это время в доме постоянно обсуждалась предстоящая свадьба, и однажды Фрэнк услышал, как матушка перечислила имена предполагаемых подружек невесты. Имя Мэри Торн среди них не прозвучало, что и послужило причиной воинственного наступления брата на Беатрис.

Леди Арабелла, разумеется, не случайно назвала избранниц в присутствии сына, но плохо рассчитала цель: хотела показать, насколько прочно в Грешемсбери забыли Мэри Торн, и этим лишь подтолкнула Фрэнка к решению сделать так, чтобы ее немедленно вспомнили. Первым делом он отправился к сестре, а затем собрался с духом для разговора с отцом.

Постучав в кабинет, где сквайр привык, величественно восседая в кресле, принимать арендаторов, отчитывать подчиненных, а в былые счастливые времена организовывать встречи охотников графства Барсетшир, Грешем-младший спросил:

– Сэр, у вас найдется для меня пять свободных минут?

Пять свободных минут у мистера Грешема нашлось: занять время ему все равно было нечем. Но, даже погрузившись в неотложные дела, он с радостью оставил бы работу ради сына.

– Не хочу скрывать от вас свои намерения, сэр, – начал Фрэнк, – да и ни от кого-то другого тоже. – Под «кем-то другим» в данном случае подразумевалась матушка. – Поэтому предпочитаю сразу сообщить о том, что собираюсь совершить.

Обращение прозвучало достаточно решительно, даже резко, и Фрэнк, почувствовав это, покраснел и разволновался, поскольку твердо вознамерился открыться перед отцом, но не придумал, как осуществить это наилучшим образом.

– Боже милостивый, Фрэнк! О чем ты? Что именно совершить? Надеюсь, не какой-нибудь опрометчивый поступок?

– Не считаю поступок опрометчивым, – возразил сын.

– Присядь, мой мальчик, присядь. Итак, что же ты намерен предпринять?

– Ничего срочного, сэр, – засмущался Фрэнк. – Но поскольку я окончательно определился в отношении Мэри Торн, то считаю необходимым сообщить вам свое решение.

– Ах, в отношении Мэри… – с облегчением выдохнул сквайр.

Затем Фрэнк подробно и многословно, хоть и не в полной мере владея даром красноречия, поведал отцу обо всем, что недавно произошло между ним и Мэри.

– Как видите, сэр, теперь будущее окончательно определено и не подлежит изменению. Вы попросили меня уехать на год, и я послушно исполнил просьбу, а вернувшись, выяснил, что между нами все осталось по-прежнему. Что касается средств на жизнь, то готов предпринять самые разумные и полезные меры. Думаю, сэр, что было бы неплохо арендовать ферму неподалеку от Грешемсбери и там обосноваться.

Услышав наивное заявление, сквайр несколько мгновений сидел молча. Как сын, Фрэнк всегда вел себя безупречно. А Мэри мистер Грешем сам любил почти как родную дочь, и, хотя понимал, что лучше бы Фрэнку жениться на богатой особе, вовсе не разделял железной непреклонности супруги по главному вопросу бытия. Никакая графиня Де Курси не могла внушить любящему отцу, что если наследник не женится на деньгах, то мир немедленно и безвозвратно рухнет. Разруха уже наступила, но отнюдь не из-за прегрешений Грешема-младшего.

– Тебе известны обстоятельства рождения Мэри? – решил уточнить сквайр.

– Да, сэр. Сначала она сама поведала то, что знала, а потом доктор Торн завершил историю.

– И что ты об этом думаешь?

– Сожалею, но трагедией не считаю. Возможно, в прошлом происхождение Мэри могло бы стать причиной вашего с матушкой неприятия, но сейчас уже не имеет значения.

Фрэнк не собирался искать серьезной поддержки у отца, но поступил именно так. История не была доведена до сведения леди Арабеллы правдиво и в полном объеме, в то время как мистер Грешем всегда знал истинное положение вещей. Если рождение Мэри лежало на ней постыдным пятном, то почему отец принял девочку в дом и растил с собственными детьми?

– Видишь ли, Фрэнк, это несчастье, причем огромное, – возразил сквайр. – Нам с тобой не позволено игнорировать факт появления на свет: положение человека прямо и непосредственно зависит от качества его родословной.

– Но что тогда означает происхождение мистера Моффата? – едва ли не презрительно воскликнул Фрэнк и непременно добавил бы: «Или происхождение мисс Данстейбл?» – если бы отец не был замешан в безуспешной попытке женить его на ливанской мази.

– Верно, Фрэнк. И все же то, что ты имеешь в виду, несправедливо. Нужно принимать мир таким, каким он предстает перед нами. Если бы ты собрался жениться на богатой наследнице, будь ее происхождение столь же низким, как у бедной Мэри…

– Не называйте мисс Торн бедной, отец! Она вовсе не бедная. Моя жена получит право на высокое положение в обществе независимо от обстоятельств своего рождения.

– Хорошо. Бедная в условном смысле. Но будь она богатой наследницей, общество простило бы ей происхождение.

– Как просто с ним договориться! – усмехнулся Фрэнк.

– Мир таков, каков есть. Факт остается фактом. Если бы Порлок Де Курси вдруг вздумал жениться на дочери чистильщика сапог без фартинга приданого, то совершил бы непростительный mesalliance[10], но, если бы дочь чистильщика сапог принесла с собой полмиллиона фунтов, никто бы не посмел сказать против невесты хоть слово. Поверь: это вовсе не мое мнение, а мнение света.

– Да наплевать мне на свет!

– Напрасно, мой мальчик. Жить отверженным ох как непросто! Сейчас тебе кажется, что твоя любовь выше мнения общества, но…

– Да, именно так я думаю!

Несмотря на внешнюю ясность своих рассуждений, сквайр ни на дюйм не приблизился к цели и даже не определился с основной идеей. Опрометчивая женитьба Фрэнка стала бы губительной для Грешемсбери, но что мог возразить отец, учитывая, что в крахе виноват не сын, а он сам?

– Вы ведь могли бы выделить мне ферму, сэр? Думаю, шести-семи сотен акров достаточно. Это возможно?

– Ферму? – удивленно повторил мистер Грешем.

– Да, сэр. Надо же как-то зарабатывать на жизнь. Думаю, в сельском хозяйстве проще добиться успеха, чем в чем-то другом. К тому же на юриста или доктора надо так долго учиться!

Зарабатывать на жизнь! Вот к чему пришел наследник и единственный сын мистера Грешема! А ведь сам сквайр был моложе Фрэнка, когда вступил во владение не обремененным долгами и обязательствами поместьем с доходом в четырнадцать тысяч фунтов годовых! Сравнение невыносимое и постыдное.

– Да, полагаю, с этим проблем не будет. – Мистер Грешем упал в кресло и закрыл глаза, но вскоре опять встал и принялся мерить шагами комнату.

Потом, остановившись перед сыном, спросил:

– Фрэнк, хотелось бы знать, что ты обо мне думаешь.

– Думаю о вас, сэр? – удивленно переспросил Фрэнк.

– Да. Обо мне и о том, что я разорил семью. Ненавидишь?

Грешем-младший тоже вскочил с кресла и горячо обнял отца:

– Ненавидеть вас, сэр? Но разве такое возможно? Вам же известно о моей любви. Прошу, отец, не переживайте об утрате поместья. Мне оно не нужно: проживу и без Грешемсбери. Пусть девочки разделят все, что осталось, а я как-нибудь устроюсь. Пожалуй, отправлюсь в Австралию вместе с Мэри, и там никто не вспомнит о ее происхождении. Но прошу, отец, никогда больше не думайте и не говорите, что я вас не люблю!

Сквайр был слишком растроган, чтобы как-то отреагировать на слова сына, сел в кресло и закрыл лицо руками. А Фрэнк мерил шагами кабинет до тех пор, пока переживания отца не померкли в сознании, уступив место прежним мыслям.

– Можно сказать Мэри, – спросил он наконец, – что вы дали согласие на наш брак? Она будет безмерно счастлива!

Увы, сквайр не был готов дать прямой ответ. Леди Арабелла сделала все, чтобы противостоять желанию сына, и он ей позволил, да и сам считал, что если что-то и способно завершить семейную катастрофу, то именно его безумная женитьба.

– Не могу, Фрэнк. Не могу! На что вы будете жить? Безумие!

– Уедем в Австралию, – с горечью повторил сын. – Это лучший вариант.

– Нет, мой мальчик, у тебя нет права на столь легкомысленный поступок. Нельзя бросать родное гнездо: заменить тебя некому.

– Но если больше здесь жить невозможно, что тогда?

– Если бы не твоя затея, смогли бы жить и дальше. Если откажешься от фатального плана, передам тебе управление поместьем, парком, всей землей. Да, Фрэнк, план фатален. Тебе всего двадцать три года. Зачем так рано жениться?

– Вы женились в двадцать один, сэр, – дерзко ответил отцу Фрэнк, но слова вырвались сами собой.

– Да, – согласился сквайр. – И посмотри, что из этого вышло! Если бы подождал лет десять, жизнь сложилась бы совсем иначе. Нет, я не могу дать согласия на этот брак, как и мама.

– Но мне нужно только ваше согласие, сэр.

– Это же безумие! Мой дорогой сын, мой мальчик, не доводи меня до отчаяния! Подожди четыре года.

– Четыре года!

– Да, четыре года. Прошу об одолжении лично мне, чтобы мы смогли избежать разорения: ты, твоя матушка, сестры – и сохранить наше доброе имя и родовое гнездо. О себе не говорю, но если бы ты все-таки настоял на своем, то впал бы в безысходное отчаяние.

Фрэнк не смог возразить отцу, который одной рукой держал его за руку, а другой обнимал за плечи.

– Обещай забыть о браке если не на четыре, то хотя бы на три года!

Отложить свадьбу на четыре или даже на три года означало для Фрэнка окончательно потерять Мэри, и он не мог признать за кем-нибудь право требовать такого шага.

– Я уже дал слово, сэр, – ответил он после долгого молчания.

– Дал слово! Но кому?

– Мисс Торн.

– Сам поговорю с ней и с ее дядюшкой. Мэри всегда была девушкой разумной. Уверен, она не захочет навлечь беду на давних друзей из Грешемсбери.

– Давние друзья из Грешемсбери в последнее время мало что сделали ради доброго к себе отношения. Больше того: обошлись с ней отвратительно. Знаю, что вы не участвовали в травле, и все же должен сказать, что это стыд и позор, но я ее не предам.

– Что же, сын, мне больше нечего сказать. Я разорил поместье, которое должно стать твоим, и не имею права ожидать, что ты прислушаешься к моей просьбе.

Фрэнк не испытывал враждебности к отцу из-за долгов и был готов на многое, чтобы доказать ему это, но отказаться от Мэри Торн не мог. Поскольку каждый из них испытывал вину, он чувствовал, что следовало пойти на мировую: простить отца за бесхозяйственность и получить прощение за упорство в намерении жениться по любви. Не то чтобы молодой человек именно таким образом разложил по полочкам собственные мысли, но если бы дал себе труд задуматься, то пришел бы к единственно верному выводу.

– Отец, я глубоко уважаю ваше мнение, но к предательству не готов. Если бы вы не сократили семейное достояние, а удвоили, все равно не смог бы ценить вас больше.

– Мне следовало бы говорить с тобой другим тоном. Прости меня, Фрэнк.

– Забудьте об этом, сэр. Скажите все, что хотите, как сказали бы в иных обстоятельствах. И прошу, поверьте: мне никогда не приходила в голову мысль обижаться из-за наследства. Никогда. Среди прочих неприятностей пусть эта вас не беспокоит.

Вскоре Фрэнк ушел. Что еще могли сказать друг другу отец и сын? Согласие оказалось недостижимым, но и ссориться ни один из них не хотел. Грешем-младший долго бродил в одиночестве, глубже обычного погрузившись в размышления.

Действительно, как он намерен жить, женившись? Говорил о профессии, но если бы думал об этом серьезно, как думают те, кто достигает успеха, то был бы должен принять меры уже пару лет назад – в частности, заняться конкретной подготовкой. Говорил о ферме, но и ферма не могла явиться тотчас, а если даже и могла, то следовало немало поработать, чтобы получить самый скромный доход. Где его капитал? Где знания и умения? И следовало добавить – где необходимое для данного дела трудолюбие? Конечно, Фрэнк мог ослушаться отца и, если бы Мэри разделила его упрямство, жениться на ней. Но что же дальше?

Грешем-младший бродил в растерянности, сбивая тростью головки маргариток, и думал, думал, потом встретил мистера Ориела, который шел к дому невесты, чтобы провести с ней вечер.

– Как я вам завидую, Ориел! – воскликнул Фрэнк. – Что бы только не отдал за ваше положение в обществе!

– «Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего», – процитировал мистер Ориел и добавил: – Наверное, следовало бы упомянуть и положение ближнего твоего.

– Ничего бы не изменилось. Когда человек пребывает в искушении, заповеди мало что значат.

– Неужели, Фрэнк? Опасное заблуждение. Если бы занимали мое положение, то вряд ли приняли бы доктрину отрицания. Но что же вас так расстраивает? Ваше положение считается лучшим из всех, которые способен предоставить мир.

– Разве? В таком случае позвольте заметить, что мир крайне скуп. Что я могу сделать? Куда могу свернуть? Поверьте, Ориел, если на свете существует пустая, ложная идея, то это идея о высокой родословной и чистой крови, которую кое-кто из нас рьяно поддерживает. Подумаешь, голубая кровь! Если бы мой отец был булочником, то сейчас я знал бы, чем и как заработать на жизнь. А в том положении, которое вы назвали лучшим, все вокруг только и делают, что постоянно твердят о благородстве моей крови. Интересно, заработает ли чистая кровь хотя бы полкроны?

Молодой демократ удалился в одиночестве, оставив мистера Ориела в сомнениях относительно убедительности аргументации.

Глава 40

Два доктора обмениваются пациентами

Доктор Филгрейв продолжал регулярно наносить визиты в Грешемсбери, так как леди Арабелла до сих пор не нашла в душе храбрости проглотить обиду, усмирить высокомерие и снова послать за доктором Торном. Надо заметить, что ничто иное не приносило доктору Филгрейву столь глубокого удовлетворения, как эти визиты.

Обычно он посещал более презентабельные дома и богатые семьи, но скорее по привычке. Поместье Грешемсбери стало отвоеванным у врага призом, скалой Гибралтар, занимавшей мысли куда больше, чем обычный Гемпшир или банальный Уилтшир родного королевства.

Однажды утром почтенный медик собрался выехать в Грешемсбери в почтовой карете, когда к крыльцу подбежал нахальный слуга с кривым носом. Да, несмотря на все старания доктора Торна сгладить последствия упражнений Бриджет со скалкой, нос Джо по-прежнему был кривым. Слуга не представил письменных рекомендаций, ибо его господин пребывал в непригодном для письма состоянии, а леди Скатчерд наотрез отказалась от любого общения с доктором Филгрейвом. Однако Джо хватило наглости, чтобы передать послание устно.

– Вы и есть доктор Филгрейв? – осведомился он, подняв палец к полям шляпы.

– Да, – ответил джентльмен, поставив ногу на ступеньку экипажа, но помедлив при виде бойкого парня. – Я и есть доктор Филгрейв.

– Тогда вам необходимо немедленно, сейчас же поехать в Боксал-Хилл. Прежде всех других мест.

– Боксал-Хилл! – сердито нахмурившись, повторил доктор.

– Да, в Боксал-Хилл, к моему господину, сэру Луи Скатчерду, баронету. Должно быть, слышали о нем?

Почтенный врачеватель не был готов к столь неожиданному развитию событий, поэтому убрал ногу со ступеньки и, созерцая собственную дверь в поисках озарения, задумчиво потер руки. Одного взгляда на его лицо оказалось бы достаточно, чтобы понять грандиозность мыслей и глубину сомнений.

– Ну же! – поторопил Джо, решив, что имя хозяина не произвело ожидаемого эффекта, и вспомнив, насколько отзывчивым был Грейсон, по одному лишь столичному статусу доктор более важный, чем напыщенный провинциальный лекарь. – Известно ли вам, что, пока раздумываете, мой господин умирает?

– Чем болен ваш господин? – спросил доктор Филгрейв, медленно поворачиваясь к Джо и по-прежнему потирая руки. – Что его беспокоит? В чем заключается недомогание?

– О, в чем заключается недомогание? Если говорить прямо, то порой баронет слегка перебирает, а потом его терзают всякие ужасы. Как это называется? Кажется, что-то белое и горячее.

– Ах, понятно. А скажите-ка, милейший, кто за ним присматривает?

– Присматривает? Я и его матушка, то есть ее светлость.

– Да. Но какой доктор его лечит?

– В Лондоне есть Грейсон, а…

– Грейсон! – повторил Филгрейв с таким видом, словно неизвестное, ничего не значившее в медицинских кругах имя никогда не тревожило его слух.

– Да, Грейсон. А здесь им занимался Торн.

– Из Грешемсбери?

– Да, из Грешемсбери. Но они с Торном не поладили, и теперь у баронета остался только я.

– Сегодня же утром посещу Боксал-Хилл, – решил Филгрейв. – Точнее говоря, слегка изменю маршрут и отправлюсь туда немедленно.

Сделав важное заявление, он приказал вознице избрать такой путь, чтобы первым делом попасть в Боксал-Хилл, и подумал: «Невозможно, чтобы в одном и том же доме со мной дважды обошлись в равной степени пренебрежительно».

К двери особняка доктор Филгрейв подъехал не в самом безмятежном состоянии духа. Он не мог не помнить ту торжествующую улыбку, которой соперник наградил его в холле, не мог не думать о возвращении в Барчестер без гонорара и о бесчестье, которое приобрел в медицинском мире, отказавшись от пятифунтовой банкноты леди Скатчерд. Однако с тех пор он и сам одержал серьезную победу. Замечая доктора Торна на улицах деревни, он окидывал побежденного соперника презрительным взглядом и в двадцати домах по всему графству повторял, что леди Арабелла наконец-то сочла необходимым довериться его заботам. И вот сейчас, стоя возле постели сэра Луи Скатчерда, доктор Филгрейв вновь испытал триумф. Что касается леди Скатчерд, то ее светлость даже не показалась: спряталась в своей комнатушке, а пригласить доктора наверх отправила Ханну и лишь украдкой выглянула в приоткрытую дверь, услышав скрип сапог, когда, закончив визит, доктор Филгрейв степенно спускался по лестнице.

Не станем описывать осмотр сэра Луи. Теперь уже не имело значения, кто именно стал бы его лечить: Торн, Грейсон или Филгрейв. Доктор Филгрейв сразу понял, что ни личность, ни квалификация врача в данном случае не важны: по крайней мере, на это его квалификации хватило, как и на то, чтобы ощутить желание немедленно избавиться от безнадежного пациента, оставив того в руках доктора Торна.

Джо не ошибся, описывая болезнь своего господина. Сэра Луи действительно «терзали всякие ужасы». Если кому-нибудь из отцов выпадет несчастье в виде сына, охваченного греховной страстью к алкоголю, посоветуйте отвести дитя в комнату алкоголика, одержимого «ужасами». Если это его не излечит, то не поможет уже ничто.

Не стану ввергать читателя в отвращение рассказом о страданиях бедняги: описанием ввалившихся, но горящих глаз, запавшего рта, осунувшихся щек, пересохших обветренных губ, то горячего, то внезапно покрытого ледяным потом лица, дрожащих рук и почти парализованных ног, но еще хуже физических страданий выглядели страшные умственные усилия в поисках алкоголя – усилия, которым порой следовало уступить.

Доктор Филгрейв быстро понял, что за судьба ожидала мученика, и постарался сделать все возможное, чтобы ее облегчить. В большой роскошной спальне с выходящими на север окнами в мучениях лежал медленно умирающий молодой сэр Луи Скатчерд. А около года назад в другой большой роскошной спальне с окнами на юг умер прежний баронет – не столь молодой, но еще недавно полный недюжинных умственных и физических сил. Оба пали жертвой одного и того же греховного пристрастия. Вот чем закончилось процветание дома Скатчердов!

Из Боксал-Хилла доктор Филгрейв отправился в Грешемсбери. День выдался утомительным и для него, и для лошадей, но гордость проезда по парадной аллее парка компенсировала и затраты, и усталость. Подъезжая ко входу, доктор неизменно приклеивал на лицо самую сладкую из всех возможных улыбок, причем особенно любезно и услужливо потирал руки. Он редко видел кого-нибудь, кроме леди Арабеллы, но и не хотел встречаться с прочими членами семьи. А оставив пациентку в приятном расположении духа, с удовольствием в полном одиночестве выпивал бокал шерри и съедал сытный ленч.

В этот день, однако, слуга сразу пригласил доктора в столовую, где тот обнаружил Фрэнка Грешема. Дело в том, что леди Арабелла наконец-то решила послать за доктором Торном, и в результате потребовался дипломатичный посредник, способный мягко сообщить доктору Филгрейву об отставке. Миссию могли исполнить лишь двое: либо сквайр, либо Фрэнк. Конечно, ее светлость предпочла бы дипломата, абсолютно преданного своей стороне дома, но такового не нашлось: не могла же она отправить на переговоры мистера Газеби. Следовательно, из двух зол пришлось выбрать меньшее.

– Доктор Филгрейв, – заговорил Фрэнк, подходя и сердечно пожимая пухлую белую руку, – матушка бесконечно благодарна вам за заботу и беспокойство, и все мы тоже глубоко признательны.

Доктор тепло ответил на рукопожатие. Краткое выражение семейного чувства порадовало, так как он всегда считал мужчин из Грешемсбери поклонниками деревенского псевдодоктора – скорее аптекаря.

– Уверен, что дальний путь всякий раз отнимает у вас немало сил, – продолжил Фрэнк. – Конечно, деньги не в состоянии восполнить затрату, и матушка это чувствует. Речь идет также о потере драгоценного времени.

– Вовсе нет, мистер Грешем, вовсе нет! – гордо поднявшись на цыпочки, воскликнул доктор из Барчестера. – Ваша матушка – персона грандиозной важности! Ради встречи с ней буду счастлив проехать любое расстояние.

– Ах, доктор Филгрейв! Мы не можем допустить, чтобы вы так переутомлялись!

– Мистер Грешем, не упоминайте об усталости.

– Я должен, – возразил Фрэнк, решив, что уже достаточно сделал для соблюдения вежливости и пора бы уже перейти к сути беседы. – Дело в том, доктор, что мы чрезвычайно благодарны вам за работу, но матушка считает, что в будущем готова довольствоваться той помощью, которую сможет получить здесь, в деревне.

Фрэнк помнил особые наставления относительно осторожности в упоминании о докторе Торне, а потому предпочел тактично избежать конкретного указания на персону.

«Готова довольствоваться помощью, которую сможет получить в деревне». Что за слова услышал почтенный целитель!?

– Мистер Грешем… э-э-э… кажется, я не вполне…

Увы! Он вполне понял все, что следовало понять. Фрэнк старался говорить вежливо, но в данном случае не считал нужным ходить вокруг да около.

– Так посоветовал сэр Омикрон Пи, доктор Филгрейв. Видите ли, этот человек, – Фрэнк кивнул в сторону дома Торна, по-прежнему не желая упоминать имя конкурента, – уже на протяжении многих лет знает конституцию матушки.

– О, мистер Грешем, конечно, если есть желание.

– Да, доктор Филгрейв, желание присутствует. Ленч будет подан немедленно. – И Фрэнк позвонил в колокольчик.

– Не стоит беспокоиться. Благодарю вас, мистер Грешем.

– Выпейте бокал шерри.

– Нет-нет, весьма признателен.

– Может быть, позволите задать лошадям овса?

– Если вы не против, мистер Грешем, я уеду немедленно.

И доктор уехал, забрав с собой предложенный гонорар. Горький опыт не прошел даром и многому научил.

Хоть Фрэнк и исполнил просьбу матери, принять вместо нее доктора Торна не смог по вполне объективной причине. Горечь первой встречи леди Арабелле пришлось пережить лично. За Торном отправился посыльный, и в то время, как внизу соперник выслушивал conge[11], наверху доктор Торн уже беседовал с ее светлостью. По возможности она собралась решить две задачи и вполне преуспела: во-первых, поняла, что высокие слова с доктором не работают, а во-вторых, избавила Фрэнка от унижения, унизившись сама. Оставалось выяснить главный вопрос: если она смирится перед гордым человеком, согласится ли тот признать, что его племянница не годится в невесты наследнику Грешемсбери?

Доктор Торн вошел в комнату, где леди Арабелла возлежала на тахте, приблизился мягким, но энергичным шагом и, как обычно, присел возле маленького столика, словно общение не прерывалось.

– Итак, доктор, как видите, я к вам вернулась, – начала ее светлость со слабой улыбкой.

– О, скорее я к вам вернулся. Поверьте, леди Арабелла, очень этому рад. Объяснений не нужно. Вы были правы в желании испытать искусство другого специалиста. Надеюсь, попытка не прошла безрезультатно.

Пациентка намеревалась держаться снисходительно, однако теперь намерение рассыпалось в прах. Проявить снисходительность по отношению к доктору Торну никак не удавалось, хотя всю жизнь она и старалась.

– Я обратилась за консультацией к сэру Омикрону Пи, – сообщила ее светлость.

– Рад слышать. Сэр Омикрон Пи – прекрасный специалист, светило. Сам всегда его рекомендую.

– А сэр Омикрон Пи возвращает комплимент, – любезно улыбнулась ее светлость, – и рекомендует вас. Он сказал мистеру Грешему, что, поссорившись с лучшим другом, я поступила очень глупо. Так что теперь мы снова друзья, не так ли? Как видите, я отчаянно эгоистична. – И она подала руку.

Доктор Торн сердечно пожал слабую ладонь и ответил, что не держит обиды. В полной мере понимает поведение пациентки и отнюдь не считает ее эгоистичной. Беседа текла плавно и мило, однако леди Арабелла почему-то чувствовала, что в церемонии взаимного прощения доктор одерживает верх – по крайней мере, сейчас, – так что ее смирение могло бы принести больше пользы.

Затем доктор занялся своим непосредственным делом, применяя специальные знания, как умел делать только он. Уверенность свидетельствовала об опыте и высокой квалификации. Эти качества благоприятно влияли на пациентов, но отсутствовали у доктора Филгрейва. Когда доктор Торн закончил осмотр и задал все необходимые вопросы, а пациентка изложила мелкие подробности физиологического свойства и дала необходимые ответы, она определенно почувствовала себя спокойнее и лучше, чем в период приверженности другому специалисту.

– Подождите минутку, не уходите, – попросила леди Арабелла. – Хочу кое-что вам сказать.

Доктор Торн заверил, что совсем не спешит и ничего не желает больше, чем посидеть и побеседовать о жизни, и добавил:

– Должен искренне перед вами извиниться, леди Арабелла.

– Искренне извиниться! – повторила ее светлость, слегка покраснев. Неужели он собрался заговорить о Мэри? Неужели готов признать, что и он сам, и Мэри, и Фрэнк кругом не правы?

– Да, именно так. Не должен был привозить к вам на обед сэра Луи Скатчерда. Следовало предвидеть, что баронет опозорится.

– О, это совсем не важно, – едва ли не разочарованно отмахнулась собеседница. – Я давно забыла об этом. Вам с мистером Грешемом досталось намного больше неудобств, чем всем нам.

– Сэр Луи очень болен и достоин жалости, при этом обладатель огромного состояния, которым не сможет распорядиться.

– И к кому же все это перейдет?

Прямой вопрос застал Торна врасплох, и он растерянно повторил:

– К кому перейдет? О, полагаю, к кому-то из членов семьи. У него множество племянников и племянниц.

– Да, но будет ли наследство разделено на части или перейдет целиком?

– Думаю, что перейдет целиком. Сэр Роджер желал сохранить капитал в одних руках.

«Если вдруг наследницей окажется девушка, – подумала леди Арабелла, – то какая прекрасная возможность жениться появится у Фрэнка!»

– А теперь, доктор, хочу сказать вот что: учитывая наше долгое знакомство, считаю необходимым выражать мысли открыто. Отчужденность по отношению к дорогой Мэри доставляет всем нам немало боли. Нельзя ли каким-то образом положить конец охлаждению?

– Ах, леди Арабелла, что я могу ответить? Все зависит исключительно от вас.

– Если зависит от меня, то будет исправлено немедленно.

Доктор поклонился, и хоть нельзя было назвать этот поклон сдержанным, манера определенно выглядела холодной и словно говорила: «Конечно, если желаете совершить достойный amende[12], можете попытаться, но я не верю, что вы на это способны».

– Должно быть, вам известно, доктор, что Беатрис выходит замуж. Было бы замечательно, если бы Мэри смогла разделить нашу радость. Вы не представляете, как переживает бедная невеста.

– Да, несчастны обе стороны, – ответил доктор.

– Вас, доктор, не должно удивлять мое беспокойство относительно Фрэнка, единственного сына и наследника поместья, которым семья так давно владеет. – Леди Арабелла приложила к глазам платок, как будто факт сам по себе заслуживал грусти и не мог восприниматься без слез. – Хотелось бы, чтобы вы изложили свои взгляды в дружеской манере, только между нами. Обещаю вести себя благоразумно.

– Мои взгляды, леди Арабелла? На что именно?

– Взгляды относительно вашей племянницы. Ведь у вас же есть собственное мнение. Мне кажется, что все мы блуждаем во мраке, поэтому некоторая откровенность между нами пойдет всем на пользу.

Насколько мог судить доктор Торн, до сих пор леди Арабелла не проявляла склонности к откровенности и прямоте, но это вовсе не мешало ему ответить на любезное приглашение с ее стороны. Он ничуть не возражал против небольшой искренней беседы, о чем и сказал даме. Что же касалось мнения относительно Мэри, то, пока девочка с ним, будет сделано все возможное для ее счастья и благополучия. А если когда-нибудь она решит покинуть родной дом, то дядюшка даст ей свое благословение, поскольку ничего другого дать не сможет.

Следует заметить, что доктор был не вполне искренним – возможно, как и сама леди Арабелла. Дело в том, что, когда нас призывают к особой откровенности, мы сразу настораживаемся, причем непроизвольно. Услышав призыв к искренности, даже самые открытые из нас мгновенно замыкаются и проявляют хитрость. Когда вам предлагают поговорить по душам, вы инстинктивно чувствуете, что собеседник хочет выжать вас досуха, при этом сам не проронив ни капли.

– А теперь, пожалуйста, насчет Фрэнка, – напомнила леди Арабелла.

– Насчет Фрэнка! – повторил доктор с таким видом, словно не понимал, чего от него хотят.

– Я вот о чем: готовы ли вы подтвердить, что молодые люди не собираются совершить какой-нибудь опрометчивый поступок? Одно ваше слово успокоит меня, и тогда мы снова сможем быть счастливы.

– Ах, кто же возьмется ответить за безрассудный поступок молодого человека? – с улыбкой заметил доктор.

Леди Арабелла встала с софы и раздраженно оттолкнула столик. Этот несносный человек не желал говорить на важную для нее тему. Добиться от него чего-нибудь конкретного никак не удавалось. Все вокруг сговорились в намерении отобрать у нее сына, позволить ему жениться на бесприданнице! Что же делать? Куда обратиться за советом и помощью? Ей больше нечего было сказать доктору, а тот сразу это понял и поспешил откланяться. Дипломатичная попытка достичь откровенности провалилась.

Доктор Торн отвечал леди Арабелле так, как ему казалось правильным в момент беседы, но в результате остался недоволен собой. Шагая по парку в сторону дома, он думал о том, что, возможно, было бы лучше для обеих сторон, прояви он искренность. Что, если имело смысл прямо поведать сквайру о финансовых перспективах племянницы? Пусть бы сам отец жениха решал, согласиться или не согласиться на брак, как считал нужным. Но ведь тогда, по сути, он признался бы в том, что его племянница – та самая девушка, о которой они твердили весь год, но ее не затронули их обвинения, – возможная наследница огромного состояния. Так не разумнее ли предложить сыну немного подождать и не отвергать ее до тех пор, пока точно не выяснится, получит она наследство или нет? Если ей достанется богатство, пусть Фрэнк женится, а если нет, тогда не поздно будет бросить ее так же, как сейчас. Доктор Торн не мог поставить племянницу в столь унизительное положение. Он желал, чтобы Мэри стала женой младшего Грешема, потому что любил Фрэнка, и точно так же желал, чтобы, женившись, он получил средства для спасения семейного благополучия, но не хотел, чтобы причиной брака стали деньги. Он должен был жениться на бесприданнице и лишь потом узнать, что его супруга богата.

Больше того, доктор Торн глубоко сомневался, имеет ли право вообще говорить о завещании. Он почти ненавидел покойного сэра Роджера за доставленные переживания и беспокойство, за постоянные муки совести. До сих пор он никому ни слова не сказал о завещании и собирался молчать до тех пор, пока сэр Луи Скатчерд оставался в мире живых.

Вернувшись домой, доктор Торн обнаружил записку леди Скатчерд, в которой она сообщала, что доктор Филгрейв нанес визит в Боксал-Хилл и на сей раз покинул дом без гнева, и добавила: «Не знаю, что он решил относительно Луи, поскольку, говоря по правде, побоялась с ним встретиться. Но он приедет завтра, и тогда наберусь храбрости и спрошу прямо. Кажется, однако, что бедный мальчик в тяжелом состоянии».

Глава 41

Доктор Торн не желает вмешиваться

В это время наступило перемирие в постоянных мелких стычках между леди Арабеллой и сквайром. Обстоятельства сложились так, что обоим супругам не хотелось бороться, тем более что по главному вопросу они странным образом достигли согласия: каждый по мере сил стремился предотвратить угрозу женитьбы единственного сына.

Необходимо помнить и о том, что леди Арабелла считала необходимым отстранить от дел мистера Йейтса Амблби и передать управление поместьем в руки своего верного сторонника. В то же время сквайр преуспел в увольнении доктора Филгрейва и восстановлении доктора Торна в правах семейного врачевателя. Таким образом, потери и приобретения оказались равными, а цель осталась общей.

Надо признаться, что вкус леди Арабеллы к пышности и великолепию заметно ослаб. Несчастье подкралось слишком близко, чтобы сохранить тягу к радостям лондонских светских сезонов. Жизнь повернулась против нее. Когда старшая дочь собиралась выйти замуж за богатого члена парламента, ей ничего не стоило потребовать у мужа тысячу фунтов на неотложные расходы. Но сейчас Беатрис готовилась стать женой приходского священника, и даже такой брак считался удачным событием, поэтому к роскоши она не стремилась.

Невестке-графине леди Арабелла написала:

«Чем тише нам удастся все устроить, тем лучше. Сквайр хотел дать жениху хотя бы тысячу фунтов, но мистер Газеби сообщил мне конфиденциально, что сейчас и такая трата невозможна. Ах, дорогая Розина! До чего же тяжела жизнь! Если одна или две из твоих девочек смогут приехать на свадьбу, будем благодарны: Беатрис сочтет участие огромной любезностью с их стороны, но даже не мечтаю пригласить тебя или Амелию».

Леди Амелия всегда считалась самой важной особой семейства Де Курси; равной самой графине, а возможно, в чем-то ее превосходившей, но такое отношение существовало, конечно, еще до милого местечка в графстве Суррей.

При столь смиренном настрое леди Арабеллы вовсе не удивительно, что они с супругом объединили усилия в попытке спасти сына от злонамеренных козней мисс Торн.

На первых порах ее светлость заставляла сквайра держаться весьма категорично и гневно:

– Надо сделать так, чтобы мальчик понял: материальной поддержки он не получит.

– Он и так прекрасно понимает, что ничего не получит, – проворчал в ответ сквайр.

– Пригрози оставить без единого шиллинга! – энергично настаивала леди Арабелла.

– У меня нет шиллингов, без которых его можно оставить, – горько парировал мистер Грешем.

Вскоре ее светлость и сама поняла, что тактикой угроз ничего не добьешься. Как признался сквайр, его собственные грехи не позволяли командовать и приказывать. К тому же мистер Грешем не мог обидеть сына, чье личное поведение неизменно оставалось безупречным. По его мнению, этот брак будет несчастьем, которого следовало избежать любыми доступными, но все-таки человечными способами, а что касалось самого Фрэнка, то в его упрямстве не было ничего преступного.

– А я-то почти не сомневалась, что у мальчика наладится с мисс Данстейбл, – едва не плача, призналась разочарованная матушка.

– А мне казалось, что в его возрасте путешествие по миру на протяжении года окончательно излечит от любовной блажи, – поддержал супругу сквайр.

– Никогда не слышала, чтобы молодой человек проявлял подобное упрямство в отношении девушки, – заявила ее светлость. – Уверена, что эту черту он унаследовал не от Де Курси.

В том же духе беседа продолжалась бесконечно.

– Но на какие средства они собираются жить? – воскликнула леди Арабелла, обращаясь к некоему абстрактному воплощению разума. – Вот что я хочу от него услышать. На какие средства?

– Может быть, всесильные Де Курси смогут устроить Фрэнка на службу в одно из посольств? – осведомился сквайр. – Он упоминал о готовности работать.

– Что? С такой женой и прочим? – в ужасе воскликнула леди Арабелла, испугавшись самой мысли потревожить благородного брата.

– Нет, еще до свадьбы. Возможно, смена обстановки поможет отвлечь его от навязчивой идеи.

– Ничто его не отвлечет. Ничто и никто! – в отчаянии возразила ее светлость. – Лично я считаю Фрэнка одержимым. Зачем эту девицу сюда впустили? Зачем вообще позволили войти в наш дом?

На последний вопрос мистер Грешем не счел нужным отвечать. Зло свершилось, и последствия не заставили себя ждать.

– Вот что я сделаю: поговорю с самим доктором Торном.

– Бесполезно, – отрезала леди Арабелла. – Доктор Торн ничем нам не поможет. Честно говоря, считаю, что он сам все это устроил.

– О, что за вздор, душа моя! Самый настоящий вздор!

– Прекрасно, мистер Грешем. Все, что я говорю, не больше чем вздор: давно понятно. И все же вышло так, как я предвидела, а я с самого начала ожидала подобного исхода.

Надо заметить, что утверждение являлось серьезным преувеличением.

– Вздором я назвал утверждение, что Фрэнк влюбился в девушку в результате интриг доктора Торна.

– Полагаю, мистер Грешем, вы понимаете, что я не это имею в виду. Хочу сказать, что доктор Торн, видя, насколько Фрэнк беспечен и глуп…

– Вовсе не считаю его беспечным, любовь моя, и уж точно не считаю глупым.

– Хорошо, пусть так. Больше не скажу ни слова. Стараюсь бороться как могу и на каждом шагу получаю отпор. Видит бог, здоровье не позволяет терпеть такое отношение! – И леди Арабелла горестно прикрыла лицо платком.

– Думаю, дорогая, что личная встреча с Мэри пошла бы тебе на пользу, – посоветовал сквайр, когда жена немного успокоилась.

– Что? Отправиться с визитом к этой девчонке?

– Да. А прежде можешь послать Беатрис с предупреждением. Мэри всегда вела себя разумно, так что вряд ли в этот раз поступит иначе. Надо ей сказать…

– О, мистер Грешем, я сама отлично знаю, что следует ей сказать.

– Да, любовь моя, не сомневаюсь, что никто не знает лучше тебя, но я о другом: если желаешь принести пользу, то постарайся держаться добрее. Дело в том, что Мэри Торн обладает характером, сломить который невозможно. Ты способна убедить, но принудить ее к чему-то все равно не сумеет никто.

Когда рискованный план посетил голову мужа, леди Арабелла, конечно, не смогла согласиться и тем более одобрить идею, но все же решила попытаться установить личный контакт, считая, что если в данных условиях что-то и могло способствовать успеху, то только ее собственные дипломатические способности. Таким образом, супруги приняли окончательное решение: сквайр попытается поговорить с самим доктором, а ее светлость навестит Мэри.

– Затем побеседую по душам с Фрэнком, – заключила леди Арабелла. – Пока что он ни разу не осмелился упомянуть при мне Мэри Торн, хотя, кажется, открыто поведал о своей любви всем и каждому в доме.

– А я попрошу Ориела серьезно поговорить с мальчиком, – подхватил сквайр.

– Наверное, Пейшенс сможет принести больше пользы. Одно время мне казалось, что она ему нравится, чем я была крайне недовольна. Ах, господи! Теперь бы радовалась и ей.

Вот так на военном совете созрело решение бросить в бой всю артиллерию Грешемсбери, чтобы разгромить любовь Фрэнка одним лишь весом металла.

Логично вообразить, что сквайр испытывал меньше сомнений в разумности действий, чем супруга, и что предстоящая часть совместного плана далась ему с меньшим трудом, чем ей. В душе они с доктором всегда оставались друзьями, но все же, шагая с тростью в руке к небольшой калитке хорошо знакомого дома, мистер Грешем испытывал некую неуверенность, и это чувство оказалось настолько острым, что джентльмен в задумчивости прошел от калитки до крыльца и обратно.

Ему постоянно приходилось зависеть от доброты и снисходительности Торна. В это время доктор представлял собой единственное препятствие, мешавшее продать значительную часть поместья. Сэр Луи Скатчерд при посредничестве своего поверенного упорно настаивал на продаже, а поверенный во всеуслышание обвинил доктора в промедлении.

– Он управляет вашей недвижимостью, – заявил клиенту мистер Финни, – но управляет исключительно в интересах пассивного друга. Мне его тактика абсолютно ясна, так что необходимо вскрыть корыстный замысел.

– Разумеется, – согласился сэр Луи, – бесчестное поведение чертовски позорно и должно приобрести скандальную известность.

Сквайр знал об агрессивном настрое Скатчерда.

Когда мистер Грешем наконец осмелился войти в дом, его сразу проводили в гостиную, где в одиночестве сидела Мэри. При встрече в Грешемсбери он обычно целовал ее в лоб. Конечно, тогда она была моложе, но и сейчас еще оставалась для него ребенком, а потому он не изменил привычке. Мэри слегка покраснела, посмотрела ему в лицо и произнесла:

– Ах, мистер Грешем, я так рада снова видеть вас здесь!

Взглянув на девушку, сквайр признался себе, что любовь к ней Фрэнка вполне естественна. Прежде он не замечал ее несомненной привлекательности, не давал себе труда составить собственное мнение. Девочка выросла на его глазах, а поскольку никогда не считалась особенно красивой, сквайр об этом не задумывался. И вот сейчас перед ним стояла молодая особа, каждая черта которой сияла воодушевлением и вдохновением. Глаза излучали необыкновенный свет, в лице отражалась острота мысли, а улыбка передавала благожелательность натуры. Так стоило ли удивляться, что Фрэнк влюбился?

Мисс Торн недоставало лишь одного свойства, которое многие считают существенным для женской красоты: блеска. Она не обладала ни ярким цветом лица, ни жемчужной белизной кожи, ни алыми губами, ни победной силой сознающей свою неотразимость брюнетки, но взгляд ясных глаз был таким искренним и светился живым умом, что сквайр впервые увидел очарование.

К тому же он знал чудесный характер Мэри Торн, щедрость, открытость, преданность и гордость. Гордость можно было бы счесть недостатком, однако сквайр недостатка не видел. В его семье не было особы женского пола, которую он любил или мог бы полюбить так, как любил Мэри. Мистер Грешем чувствовал и признавал, что ни один мужчина не обладал шансом получить жену лучше, и все же явился сюда с единственной определенной целью: избавить сына от женитьбы!

– Прекрасно выглядишь, милая, – произнес мистер Грешем, не сумев удержаться от выражения чувств.

– Правда? – улыбнулась Мэри. – Спасибо за комплимент – от дяди не дождешься.

Честно говоря, Мэри Торн действительно была чудо как хороша. С утра до вечера твердила себе, что любовь к Фрэнку не способна сделать ее счастливой, и все же чувствовала себя таковой. Еще до возвращения милого друга из-за границы она смирилась с забвением, но до чего же радостно было сознавать, что он вовсе ее не забыл! На словах девушка может укорять возлюбленного за излишнюю пылкость, но душа ее при этом поет. Да, Фрэнк по-прежнему ее любит, и сердце Мэри от счастья рвалось из груди.

В гостиную вошел доктор. Предупрежденный о визите сквайра, он, конечно, остался дома.

– Полагаю, мне пора, – проговорила Мэри, – ведь вы собираетесь обсуждать дела. Вот, дядюшка, мистер Грешем сказал, что я очень хорошо выгляжу. Ты почему-то никогда этого не замечаешь.

– Какая милая девушка, – заметил сквайр, как только за Мэри закрылась дверь. – Очаровательная, милая и добрая.

Доктор обратил внимание, что глаза гостя наполнились слезами, и спокойно согласился:

– Полагаю, что так.

Оба долго сидели молча, как будто каждый ждал от другого продолжения. Доктору, правда, сказать было нечего.

– Я пришел специально для того, чтобы о ней поговорить, – наконец начал сквайр.

– О Мэри?

– Да, Торн, о ней и Фрэнке. Необходимо что-то решить, что-то предпринять: если не ради нас, то ради них самих.

– Что же именно, сквайр?

– Ах, в том-то и вопрос. Исхожу из уверенности, что или Фрэнк, или сама Мэри сообщили вам о своей помолвке.

– Фрэнк сообщил еще год назад.

– А Мэри разве ничего не сказала?

– Практически ничего. Но это неважно. Уверен, что секретов от меня у нее нет. Думаю, что, хоть и мало с ней разговаривал, знаю почти все.

– Так что же?

Доктор молча покачал головой и поднял ладони. Ему нечего было сказать, нечего предложить, нечего обсудить. Сложилась некая ситуация, и он принимал события такими, какие они есть.

Сквайр сидел, молча глядя на собеседника, и не знал, что еще сказать. Он считал, что любовь молодых людей не должна остаться предоставленной самой себе, особенно учитывая неустроенное положение обоих в реальной жизни. Но доктор, судя по всему, придерживался иной точки зрения.

– Но, мистер Торн, вряд ли кто-то еще разбирается в моих делах так же хорошо, как вы, и, стало быть, в курсе положения Фрэнка. И при этом считаете возможным, чтобы наши дети соединили судьбы?

– А почему нет? Очевидно, хотите узнать, не считаю ли я его взбалмошным?

– Хорошо, пусть так: не станет ли эта свадьба крайне неблагоразумным поступком?

– В настоящее время, несомненно, станет. Ни разу не обсуждал намерения ни с одним из молодых людей, но уверен, что спешить они не собираются.

– Но, доктор…

Холодность собеседника обескуражила сквайра. В конце концов, он признанный первый дворянин Барсетшира, а Фрэнк, как его сын, со временем должен унаследовать титул. От поместья, пусть значительно урезанного, все равно что-нибудь останется, как сохранится и высокий статус. А вот что касается Мэри, то ведь она даже не доводилась доктору родной дочерью. Не только не имела ни пенни за душой, но и не знала истории своего рождения и имени отца – что еще хуже, чем не знать матери! Невероятно, чтобы доктор Торн с его возвышенными понятиями о семье мог так невозмутимо рассуждать о перспективе брака между наследником Грешемсбери и незаконнорожденным ребенком убитого брата!

– Но, доктор… – беспомощно повторил сквайр.

Доктор Торн положил ногу на ногу и принялся растирать колено, потом, после долгого молчания, сказал:

– Сквайр, думаю, что знаю все: и то, что скажете, и то, что имеете в виду, но не хотите говорить, потому что боитесь причинить мне боль упоминанием об обстоятельствах рождения Мэри.

– Но есть и еще кое-что: на какие средства они собираются жить? – энергично осведомился сквайр. – А кроме того, родословная. На этот счет мы с вами придерживаемся единого мнения, поэтому спорить не о чем. Вы гордитесь Уллаторном точно так же, как я горжусь Грешемсбери.

– Позвольте внести поправку: гордился бы, если бы Уллаторн принадлежал мне.

– И все же гордитесь, не возражайте. Но вернемся к реальности: на что дети собираются жить? Если поженятся, то куда отправятся? Что будут делать? Вам известно мнение леди Арабеллы по поводу этой помолвки, так что существование молодой семьи в одном доме с ней вряд ли возможно. Что за жизнь это будет?

В ожидании реплики сквайр внимательно посмотрел на доктора, но тот продолжал сосредоточенно растирать ногу, поэтому мистеру Грешему пришлось продолжить монолог:

– Надеюсь, после моей смерти бедному парню все же что-нибудь достанется. Возможно, леди Арабелла и девочки почувствуют себя немного увереннее, так что порой ради Фрэнка даже хочется, чтобы мое время поскорее пришло.

После таких отчаянных слов доктор уже не смог молчать, растирая колено.

– Из всех возможных событий именно это стало бы наиболее болезненным ударом по сердцу Фрэнка. Не знаю ни одного молодого человека, который любил бы своего отца столь же искренне и преданно, как он.

– Верю, что так и есть, – согласился сквайр. – Верю, но все же не могу не чувствовать, что виноват перед ним и стою у него на пути.

– Нет, сквайр, нет. Вы ни у кого не стоите на пути. Придет время, и вы будете гордиться как сыном, так и его женой. Надеюсь и верю, иначе не стал бы говорить на больную тему. Нас ждет множество счастливых дней, когда в столовой Грешемсбери, возле камина, мы сможем спокойно все обсудить.

Сквайр испытал благодарность за попытку утешить и обнадежить, хотя не понял и не решился спросить, на чем основаны золотые видения. И тем не менее следовало вернуться к обсуждению темы, ради которой он явился. Поможет ли доктор предотвратить свадьбу? Вот что требовалось выяснить в первую очередь.

– Но, доктор, что касается детей: конечно, вы понимаете, что нельзя допустить этот брак.

– Вовсе в этом не уверен.

– Должен признаться, считал, что вы это понимаете.

– Понимаю что, сквайр?

– То, что в их положении брак невозможен.

– Это совсем другой вопрос. До сих пор ничего не говорил об этом ни вам, ни кому бы то ни было еще. Правда заключается в том, сквайр, что я никогда и никак не вмешивался в отношения вашего сына и моей племянницы и не собираюсь вмешиваться.

– Неужели так и останетесь в стороне? Разве Мэри для вас не родная?

Доктор Торн не нашелся с ответом, потому что прекрасно сознавал, что довод относительно политики невмешательства абсурден и несостоятелен. Мэри не могла выйти замуж без его согласия и содействия; если бы существовала опасность недостойного брака, он бы, несомненно, активно воспрепятствовал планам. Доктор имел в виду, что в настоящее время не готов высказать собственное мнение; не готов выступить против брака, способного оказаться удачным во всех отношениях, и в то же время не готов поддержать влюбленных, поэтому в данных обстоятельствах предпочитал по возможности хранить молчание.

Поскольку возможности хранить молчание не представилось, на последний вопрос доктор Торн ответил вопросом:

– В чем суть ваших возражений, сквайр?

– На какие средства они будут жить?

– Насколько я понимаю, если данное препятствие исчезнет, вы не откажете в согласии на брак из-за обстоятельств рождения Мэри?

Меньше всего сквайр ожидал услышать столь необычное решение проблемы. Ему казалось абсолютно невероятным, что здравомыслящий человек займет позицию, отличную от его собственной, а потому к спору не подготовился. Существовало множество возражений против женитьбы сына на Мэри Торн, но отсутствие средств к существованию заслуживало упоминания в первую очередь.

– Данное препятствие невозможно преодолеть, доктор. И в то же время вам наверняка известно, что женитьба Фрэнка на особе ниже его статуса вызовет в семье глубокое разочарование. Не заставляйте меня об этом говорить: сами знаете, как я люблю Мэри.

– Но, друг мой, говорить необходимо. Порой, чтобы рана быстрее зажила, приходится ее вскрыть. Я имею в виду следующее (уверен, не стоит уточнять, что жду честного ответа): если бы Мэри Торн оказалась наследницей – скажем, того же порядка, что некая драгоценная мисс Данстейбл, – вы продолжили бы возражать против брака?

Когда доктор подчеркнул, что ожидает честного ответа, сквайр собрался слушать со всем вниманием, но вопрос показался абстрактным, не имеющим отношения к конкретному случаю.

– Ну же, сквайр, ответьте честно. Когда шли разговоры о женитьбе Фрэнка на мисс Данстейбл, вы возражали против брака?

– Мисс Данстейбл – законнорожденная. Во всяком случае, я так считаю.

– Ах, мистер Грешем! Значит, все так просто? Выходит, что мисс Данстейбл соответствовала вашим представлениям о достойном рождении?

Мистер Грешем растерялся и тут же пожалел, что упомянул о законном происхождении мисс Данстейбл, но вскоре собрался с мыслями и возразил:

– Нет, не соответствовала. Но хочу признать, как уже признавал раньше, что несомненные преимущества богатства в глазах света оправдывают брак, который в ином случае прослыл бы мезальянсом. Однако…

– Значит, признаете, не так ли? Признаете в качестве собственного убеждения?

– Да, но… – Сквайр попытался объяснить пристойность собственного мнения, однако доктор Торн невежливо перебил:

– В таком случае, сквайр, я вообще не собираюсь вмешиваться в отношения детей – никоим образом.

– Но как же подобное мнение…

– Прошу простить, мистер Грешем, но только что я укрепился в решении, которое к этому моменту практически оформилось. Поощрять Фрэнка не стану, но и разубеждать Мэри – тоже.

– Поверьте: никогда еще разумный человек, подобный вам, не занимал более странной позиции.

– Ничем не могу помочь, сквайр: таково мое обдуманное и окончательное решение.

– Но какое отношение к нашей проблеме имеет богатство мисс Данстейбл?

– Не готов утверждать, что имеет, но в данном случае вмешиваться не стану.

Еще некоторое время сквайр пытался что-то доказать, но все напрасно. В конце концов он покинул дом доктора Торна, пребывая в полном недоумении. Единственный вывод, к которому пришел разочарованный мистер Грешем, был таков: доктор счел это замужество слишком выгодным для племянницы, чтобы отказаться, а потому занял столь необъяснимую позицию.

«Не поверил бы, даже если бы весь Барсетшир подтвердил точку зрения Торна, – сказал себе сквайр, входя в импозантные ворота парка, и продолжил повторять фразу до тех пор, пока не оказался в своей комнате: – Даже если бы подтвердил весь Барсетшир!»

Леди Арабеллу в известность о провале миссии сквайр не поставил.

Глава 42

Что ты можешь дать взамен?

Несмотря на семейные неприятности, Беатрис переживала счастливые дни. Редко случается, что будущий муж молодой леди живет совсем близко, но Беатрис повезло, и мистер Ориел сумел в полной мере воспользоваться преимуществами удачного географического положения. Пейшенс то и дело заманивала будущую невестку в дом священника, чтобы наедине обсудить хозяйственные мелочи: новую мебель или новый ковер, но уединение подруг постоянно нарушалось. Как в эти безмятежные дни паства мистера Ориела обходилась без своего пастыря, спрашивать не стану. Утренние службы сами собой отменились, а священник обзавелся превосходным викарием.

И лишь одно черное пятно омрачало счастье Беатрис: матушка постоянно изрекала все новые и новые враждебные умозаключения, отчего присутствие Мэри на свадьбе казалось абсолютно невозможным, но все-таки обещала брату уговорить ее. Больше того: Фрэнк даже повторил угрозу, что если Мэри на свадьбе не будет, то не будет и его самого.

Беатрис поступила так, как поступила бы в подобном случае любая добропорядочная девушка: спросила совета у жениха.

– О, Фрэнк, должно быть, шутит! – воскликнул мистер Ориел. – Конечно, он придет, не может не прийти.

– Ты его не знаешь, Калеб. Брат настолько изменился, что стал просто неузнаваем. Даже не представляешь, как он теперь серьезен, решителен и непреклонен. Да я и сама мечтаю о присутствии Мэри – конечно, если мама позволит.

– Значит, надо уговорить леди Арабеллу, – посоветовал мистер Ориел.

– Разумеется, я попытаюсь, но заранее знаю ответ. Только Фрэнк все равно не поверит, что старалась изо всех сил.

Преподобный Ориел утешил невесту произнесенными шепотом самыми нежными словами, которые только смог себе позволить, и вдохновленная на подвиг Беатрис отправилась исполнять просьбу брата.

Посланницу немало удивила манера, в которой выслушали ее просьбу, когда с огромным трудом, дрожа и запинаясь, она изложила ее.

– Что же, дорогая, не имею ни малейшего возражения, – сказала леди Арабелла. – То есть, конечно, если Мэри настроена вести себя прилично.

– Ах, мама! Даже не сомневайся! – воскликнула Беатрис. – Она умеет держаться безукоризненно.

– Надеюсь, дорогая. Но, Беатрис, у меня есть определенные условия. Я никогда не испытывала неприязни к мисс Торн, так что если она даст Фрэнку понять, что не собирается выслушивать его безумные предложения насчет женитьбы, буду счастлива видеть ее в Грешемсбери, как прежде.

Беатрис не нашла ответа на ультиматум, хотя ясно понимала, что подруга и не подумает в чем-то убеждать Фрэнка по распоряжению его матушки.

– Скажу тебе, дорогая, как я поступлю, – продолжила леди Арабелла. – Сама навещу Мэри.

– Что? Ты пойдешь к доктору Торну?

– Почему бы и нет? Я и раньше там бывала.

Леди Арабелла живо вспомнила последний визит и вполне определенное чувство, что больше никогда и ни за что не войдет в стан врага. И все же чего не сделаешь ради непокорного, но горячо любимого сына!

– Ах, точно! Я вспомнила.

– Нанесу ей визит и, если найду силы, попрошу стать одной из твоих подружек. А потом ты договоришься с ней о деталях. Будь добра, милая, напиши мисс Торн записку и сообщи, что завтра в двенадцать я явлюсь к ним с визитом. Внезапный приход может ее встревожить.

Беатрис исполнила поручение, хотя заранее почувствовала, что ничего из этого не выйдет. Да и записка вовсе не требовалась, поскольку расстройством нервов Мэри не страдала. Но, с другой стороны, предупреждение давало возможность подготовиться и заранее решить, какую информацию имеет смысл представить посетительнице, а о чем лучше умолчать.

На следующий день в назначенный час леди Арабелла подошла к дому доктора Торна. Ее появление на деревенской улице всегда создавало легкую панику среди обитателей. Самого сквайра жители Грешемсбери прекрасно знали и часто видели, чего не скажешь про ее светлость, поэтому уже через десять минут после того, как знатная особа вошла в калитку доктора, новость разнеслась по окрестностям, а еще до того, как она покинула дом, миссис Амблби и мисс Гашинг определили точную причину необычайного события.

Узнав о предстоящем визите, доктор Торн постарался освободить территорию: Мэри получила привилегию принять леди Арабеллу в одиночестве. Ее светлость держалась в высшей степени любезно, хотя, по мнению Мэри, слишком снисходительно, но, возможно, она судила пристрастно. Леди Арабелла жеманничала, улыбалась, спрашивала о дядюшке, о кошке, о Дженет и вообще говорила все, что могло бы заинтересовать особу не столь разумную, как Мэри Торн.

– А теперь, дорогая, объясню, зачем пришла.

Девушка чуть склонила голову, давая понять, что готова внимательно выслушать все, что посетительница сочтет нужным сообщить.

– Конечно, тебе известно, что Беатрис выходит замуж. Свадьба, скорее всего, состоится в начале сентября, то есть очень скоро. Бедная девочка умирает от желания видеть тебя среди подружек невесты.

Мэри слегка покраснела, однако всего лишь ответила, да и то достаточно холодно, что признательна Беатрис за доброту.

– Хочу заверить, Мэри, что она, как прежде, искренне тебя любит. Собственно, как и я, как все мы. Мистер Грешем всегда оставался твоим другом.

– Да, за что я ему очень благодарна, – так же без эмоций сказала девушка.

Леди Арабелле повезло, что собеседница умела держать себя в руках: если бы заговорила искренне, шансов на примирение просто не было бы.

– Чистая правда. Думаю, все мы старались радушно принимать тебя в Грешемсбери… до этих неприятных событий.

– О каких же событиях вы говорите, леди Арабелла?

– Беатрис очень расстроится, если тебя не будет на свадьбе, – продолжила ее светлость, оставив вопрос без внимания. – Вы с ней провели вместе так много времени, что девочка не сможет почувствовать себя счастливой, если тебя не будет рядом.

– Милая Беатрис! – воскликнула Мэри, на миг согретая искренним чувством.

– Вчера она пришла ко мне с просьбой отменить любые возражения относительно твоего участия. Ответа я пока не дала. Что, по-твоему, следует ответить?

Пораженная вопросом, Мэри некоторое время молчала, потом переспросила с недоумением:

– Что ответить?

– Да. Какой ответ, на твой взгляд, будет правильным? Спрашиваю, потому что ты – самое заинтересованное лицо.

Мэри задумалась, а потом твердо сказала:

– Думаю, вам следует объяснить Беатрис, что, поскольку в настоящее время вы не в состоянии радушно принять меня в своем доме, будет лучше, если не примете вообще.

Подобного заявления леди Арабелла никак не ожидала, и в свою очередь испытала потрясение.

– Но, Мэри, я была бы счастлива принять тебя как раньше, если бы могла.

– Ну а раз не можете, ваша светлость, на этом разговор лучше закончить.

– О, но я не готова к такому выводу! – сладко улыбнулась леди Арабелла. – Не знаю, что ты имеешь в виду. Мне бы хотелось прекратить досадную неприязнь, но все зависит от одного известного обстоятельства.

– Неужели, леди Арабелла?

– Да, именно так. Не рассердишься, если задам еще один вопрос?

– Нет… надеюсь, что нет.

– Правдивы ли слухи о вашей с Фрэнком помолвке?

Некоторое время Мэри сидела молча, прямо глядя в лицо ее светлости: не то чтобы решала, какой ответ дать, просто нужные слова не сразу пришли на ум.

– Конечно, слухи дошли и до тебя, – продолжила леди Арабелла.

– Да, дошли.

– И ты отреагировала должным образом, когда отправилась в гости в Боксал-Хилл, а до этого вместе с мисс Ориел поехала к ее тетушке.

Мэри вспыхнула в негодовании и едва не высказала резкие слова, которые были готовы сорваться с языка.

– Тем не менее люди продолжают сплетничать. А Фрэнк, который до сих пор остается наивным мальчиком, вбил себе в голову какой-то юношеский вздор. Вынуждена с сожалением признать, что в данном случае он повел себя не так разумно, как ты. Поэтому спрашиваю, правдив ли слух. Меня вполне устроит ответ, что ложен.

– Но слух соответствует истине, леди Арабелла: я действительно помолвлена с Фрэнком Грешемом.

– Помолвлена и намерена выйти за него замуж?

– Да, совершенно верно.

Что оставалось делать ее светлости? Трудно было представить ответ яснее, решительнее и откровеннее, чем это спокойное и уверенное заявление. Дерзкая интриганка (пусть и заметно покраснев) бесстрашно и с открытым вызовом прямо смотрела на собеседницу.

– И вы осмелились сказать такие слова мне в лицо, мисс Торн?

– Почему же нет? Разве вы задали мне вопрос не для того, чтобы получить правдивый ответ? Да, я обручена с Фрэнком. Что еще вы хотите знать?

Решительная краткость, с которой Мэри признала предосудительный поступок, едва не лишила ее светлость присутствия духа. Она и сама уже не сомневалась, что молодые люди обручились, и вряд ли ожидала, что Мэри станет отрицать очевидный факт, но в то же время не предполагала, что признание будет столь откровенным, причем без тени смущения или стыда, даже без малейших колебаний.

– В таком случае ваше присутствие в Грешемсбери абсолютно невозможно, – жестко проговорила леди Арабелла.

– Я в этом нисколько не сомневалась. В Грешемсбери я смогу появиться только в одном качестве: как признанная невестка мистера Грешема.

– Этого не будет – ни сейчас, ни когда-либо еще.

– Не стану вас разубеждать. Что касается свадьбы Беатрис, о моем присутствии не может быть и речи.

Некоторое время леди Арабелла сидела молча, пытаясь успокоиться и обдумать, какие доводы привести. Вернуться домой, всего лишь выразив гнев, было бы неразумно: второй возможности поговорить с Мэри с глазу на глаз может и не представиться. Трудность заключалась в том, чтобы решить, как именно использовать этот шанс: угрожать или умолять. Ее светлость искренне верила, что свадьба в принципе невозможна ни при каких условиях, но, учитывая главную миссию и обязанность сына – женитьбу на даме с деньгами, – помолвка могла серьезно нарушить перспективы.

Поспешно оценив ситуацию, леди Арабелла решила сначала прибегнуть к убеждению, затем к мольбе и, наконец, в случае необходимости, к угрозе.

– Я потрясена! Не удивляйтесь, мисс Торн: потрясена столь исключительным признанием.

– Что именно считаете исключительным: факт признания или факт помолвки с вашим сыном?

– Пока оставим тонкости в стороне. Но позвольте спросить, вы действительно верите в возможность – только в возможность – вашей с Фрэнком свадьбы?

– О, несомненно: свадьба вполне возможна.

– Разумеется, вам известно, что у него за душой нет ни шиллинга.

– И у меня тоже, леди Арабелла.

– И не появится, если он поступит вопреки воле отца. Должно быть, вам известно, что вся недвижимость находится в распоряжении мистера Грешема.

– Насчет недвижимости мне неизвестно ровным счетом ничего, да и не собираюсь я о ней думать. Мне нужен Фрэнк, а не какая-то недвижимость. Не хотелось бы говорить столь резко, но вы вынуждаете отвечать откровенно.

– На что же собираетесь жить? Для любви в шалаше вы не так уж молоды.

– Но не так уж и стары! Как вы недавно заметили, Фрэнк все еще мальчишка.

«Дерзкая распутница! Наглая, бесстыдная, невоспитанная шлюха!» – мысленно взорвалась леди Арабелла, но сумела сдержаться.

– Мисс Торн, вопрос крайне серьезен, и мне не до шуток. Ваш брак совершенно невозможен. Вы не можете пожениться.

– Не понимаю почему. Не беспокойтесь, мистер Ориел все устроит. Мы оба – его прихожане, так что ему придется нас обвенчать.

– Полагаю, что в данных обстоятельствах брак окажется незаконным.

Мэри лишь молча улыбнулась.

– Можете сколько угодно смеяться, мисс Торн, но выяснится, что я права. Существуют законы, чтобы предотвратить ужасное несчастье, которое принесет этот брак.

– Уверена, что ни один мой поступок не станет причиной чьей-то трагедии.

– Еще как станет! Подумайте, мисс Торн! Подумайте о положении Фрэнка и его отца! Наверняка знаете достаточно, чтобы понимать: Фрэнк не может жениться без денег. Задумайтесь о репутации единственного сына мистера Грешема в графстве, о старинном имени, о фамильной гордости: вы достаточно долго жили среди нас, чтобы осознать важность благородного происхождения в обществе. Да, подумайте хорошенько и скажите: возможно ли избежать глубочайшей катастрофы, которую принесет ваша свадьба. Позаботьтесь о душевном спокойствии мистера Грешема. Ну а если действительно любите моего сына, то не захотите навлечь на него несчастье и позор.

Мэри была глубоко тронута, ибо слова ее светлости содержали истину, но права на отступление она не имела: судьба была определена, и никто не сможет столкнуть ее с пути – лишь бы сам Фрэнк не изменил решения.

– Мне больше нечего вам сказать – спросите у сына: Фрэнк ни о чем не жалеет.

– И это довод, Мэри?

– Для меня не просто довод – закон. Я дала Фрэнку слово.

– И готова держать данное слово ему во вред?

– Надеюсь, что не во вред. Помолвка, если он не решит ее расторгнуть, продлится столько, сколько необходимо. Но все же время придет…

– После смерти мистера Грешема?

– Надеюсь, что значительно раньше.

– Такой вероятности не существует. И вы, со своей хваленой рассудительностью, все равно готовы настаивать на безумной помолвке?

– Нет, леди Арабелла, принуждать Фрэнка к тому, чего он не пожелает, я не стану. Ничто из сказанного вами не изменит моего решения. Ничто не заставит нарушить данное слово: только его мнение. Одного его взгляда будет достаточно. Как только Фрэнк даст понять, что любви ко мне больше нет, я тут же откажусь от помолвки. Вот тогда и порадуетесь от души, не раньше.

Обещание прозвучало не слишком обнадеживающе. Мэри была хоть и упряма, но благоразумна, тогда как Фрэнк отличался еще и безрассудством, а поэтому на Мэри еще как-то можно воздействовать, а вот на Фрэнка вряд ли.

– Мисс Торн… то есть Мэри, так как я по-прежнему хотела бы считаться вашей подругой…

– Говоря по правде, леди Арабелла, – перебила ее девушка, – я уже давно не считаю вас таковой.

– Значит, неправильно меня понимаете. Но я продолжу. Вы ведь не можете не признать всю нелепость этой помолвки.

– Ничего подобного!

– Однако сомневаетесь, и вам нечего сказать в свою защиту.

– В данную минуту сказать действительно нечего, потому что защищаться от вас мне ни к чему.

– Не знаю, кто из вас больше заинтересован, но прошу вас пообещать, что освободите Фрэнка от данного слова, если он того пожелает.

– Освободить? Но ведь это он должен освободить меня, если сочтет нужным.

– Очень хорошо! Во всяком случае, позволяете ему это. А не проявите ли благородство, сделав первый шаг?

– Не считаю возможным.

– Ах, напрасно. Если он заговорит о нелепости помолвки и предложит ее разорвать, что скажут люди?

– Они поймут, в чем причина, и скажут правду.

– А что скажете вы?

– Ничего.

– Что подумает Фрэнк?

– Ах, вот этого не знаю. Все зависит от того, послушается он вас или нет.

– Верно. И вот потому, что знаете его образ мыслей, потому, что верите, что он, способный так много дать, не нарушит обязательств по отношению к вам – той, которой нечего дать взамен, – заявляете, что не намерены сделать первый шаг. Разве это благородно?

Мэри поднялась, не в силах произнести то, что собиралась, удобно сидя на диване. До этой минуты преклонение леди Арабеллы перед деньгами не звучало со столь оскорбительной прямотой, но сейчас Мэри почувствовала, что больше не может сдерживать негодование.

«Которой нечего дать взамен!» Разве она не отдала все, что имела? Разве не подарила ему все свое богатство? Разве не отдала любимому сердце, способное к безупречной верности? И разве их отношения не стали в двадцать раз благороднее родословной чванливых обитателей Грешемсбери? Жестокие, несправедливые слова: «Которой нечего дать взамен!» – адресованы ей, готовой отдать все на свете!

– Леди Арабелла, – наконец заговорила Мэри. – Судя по всему, вы меня не понимаете и вряд ли когда-нибудь поймете. Если так, считаю продолжение разговора совершенно бессмысленным. Да, мы с вашим сыном не можем дать друг другу материальных благ, но Фрэнк признался, что любит меня. Я тоже не стала скрывать свое чувство. И мы обменялись клятвами. Для меня данное слово священно, и никакие угрозы не заставят отказаться от него. Но если Фрэнк пожелает изменить решение, не стану ни упрекать, ни обвинять. Если хотите, можете передать сыну мои слова. А сейчас, прошу прощения, я больше не намерена слушать ваши рассуждения относительно того, как много или как мало каждый из нас способен дать другому.

Мэри замолчала и сложила руки на груди, всем своим видом давая понять, что необходимые слова уже сказаны и ее светлости пора удалиться. Гостья почувствовала ее настроение, мысленно признав, что имеет дело с личностью куда более сильной, чем она, медленно поднялась и направилась к двери.

– Очень хорошо, – все-таки произнесла она тоном, который был задуман как торжествующий, но потерпел фиаско. – Передам сыну, что вы позволили ему подумать еще раз. Очень надеюсь, что на сей раз он примет правильное решение.

Мисс Торн не снизошла до ответа, а лишь склонилась в вежливом реверансе. На этом беседа закончилась.

Оставшись одна, Мэри продолжала стоять до тех пор, пока с лестницы доносились шаги леди Арабеллы. В голове еще звучали издевательские фразы, и в душе медленно разгорался гнев. Но как только шаги стихли, а стук парадной двери возвестил, что гостья вышла на улицу, бедняжка упала на диван и, закрыв лицо ладонями, дала волю слезам.

Рассуждения о деньгах бесконечно оскорбили, как и унизительное обвинение в том, что она вцепилась в Фрэнка из-за его положения в свете. Но в то же время речи леди Арабеллы были не лишены и логики, и это выбивало из колеи и вносило сомнения в мысли. Мэри действительно достаточно долго общалась с Грешемами, чтобы понять, что их с Фрэнком свадьба вызвала бы всеобщее разочарование.

Потом она спросила себя, подумала ли обо всех обозначенных леди Арабеллой обстоятельствах, соглашаясь принять предложение Фрэнка, и была вынуждена признать, что не подумала. Она высмеяла леди Арабеллу за то, что та назвала Фрэнка глупым мальчишкой, но разве не правда, что признание его стало следствием юношеской пылкости, а не мужской предусмотрительности? Если так, если она ошибочно приняла опрометчивое предложение, то не станет ли двойной ошибкой настаивать на свадьбе теперь, когда возникли серьезные сомнения?

Фрэнк действительно не мог отказаться от данного ей слова первым. Что скажут люди? Это же позор! Сейчас Мэри сама спокойно задавала себе тот же вопрос, который ее возмутил, когда прозвучал из уст леди Арабеллы. А если не Фрэнк, то кто же, как не она? Выводы гостьи были совершенно правильными, пусть сказанные ею слова и оскорбили.

«Которой нечего дать взамен!» – вот в чем состояло главное обвинение. Но так ли это? Девичья любовь, гордость, душа, само существование – разве это ничто? Можно ли сравнивать высшие понятия с количеством фунтов стерлингов в год? А если сравнить, то не развеются ли деньги по ветру подобно невесомому пуху? Отвлеченные рассуждения не существовали для Мэри, когда под влиянием мгновенного чувства она впервые позволила дерзкой руке Фрэнка сжать ее ладонь. Не существовали они и в то время, когда появился другой поклонник – несравнимо богаче первого, любить которого оказалось так же невозможно, как невозможно не любить Фрэнка Грешема.

Мэри Торн твердо знала, что любовь ее не зависела от материальных выгод и зависеть никогда не будет. Леди Арабелла оказалась не в состоянии это понять, а потому повела себя отвратительно.

Однажды Фрэнк осмелился прижать Мэри к своей теплой груди, и душа наполнилась радостью, которую она едва осмеливалась признать. В тот момент девичья скромность попыталась его оттолкнуть, но сердце рванулось навстречу. Сердце признало своего господина, повелителя – человека, достойного поклонения, мужчину, с которым суждено связать судьбу. Принадлежавшие любимому акры земли или их отсутствие не играли ни малейшей роли. Бог свел их вместе, чтобы они любили друг друга; чувство переполнило душу, и Мэри дала себе слово любить Фрэнка вечно. И вот теперь ее призывали отказаться от любви только потому, что ей нечего дать взамен!

Что же, она откажется, если это пойдет ему на пользу. Наверное, правильно, что Фрэнк должен получить возможность с честью выйти из затруднительного положения, и она постарается предоставить ему такую возможность. Мэри встала, взяла перо, чернила и бумагу, присела за стол и уже собралась писать, но вдруг подумала о дядюшке. Почему он ни разу не заговорил с ней на такую важную тему? Почему не предупредил? Почему внезапно оставил без опеки, причем в самый ответственный момент, хотя неизменно относился к ней с заботой и вниманием? Мэри искренне поведала о своих переживаниях, не утаила ничего, но в ответ не услышала ни слова в поддержку. «Он тоже должен знать, – подумала она горестно, – что мне нечего дать взамен». Эти мысли не помогли, не принесли облегчения, и Мэри медленно принялась за послание.

«Дражайший Фрэнк…» Хотела было написать: «Дорогой мистер Грешем», но сердце восстало против бесполезной холодности. Нет, она не собиралась притворяться, что не любит его.

«Дражайший Фрэнк!

Твоя матушка приходила специально, чтобы поговорить со мной о нашей помолвке. Я не согласна с ней в принципе, но сегодня она высказала ряд соображений, которые трудно не признать справедливыми. Леди Арабелла утверждает, что наш брак очень огорчит твоего отца, опечалит всю семью и разрушит твою жизнь. Если все так, то могу ли я пожелать такого любимому человеку?

Я не забыла о своем обещании и не поддалась на настойчивые требования твоей матушки разорвать помолвку, но думаю, что будет разумнее, если ты забудешь все, что произошло между нами. Нет, скорее не забудешь, так как забыть невозможно, а сделаешь вид, что ничего не было. Если так, милый Фрэнк, если ты действительно согласен с леди Арабеллой, то не переживай из-за меня. То, что хорошо для тебя, хорошо и для меня. Представь только, какую мучительную боль доставит сознание, что погубила любимого!

Изволь произнести хотя бы слово о том, что я свободна от данного обещания: тут же сообщу дядюшке, что между нами все кончено. Да, поначалу будет больно: неизбежные случайные встречи доставят страдания, но постепенно успокоюсь. Мы всегда будем хорошо друг к другу относиться; почему бы и не дружить? Конечно, не обойдется без душевных ран, но все в руках Господа, он их вылечит.

Представляю твои первые чувства по прочтении письма, но не действуй им в угоду. Подумай обо всех и обо всем: об отце и твоем долге перед семьей, о матери, сестрах, об ожиданиях общества.

(Повторяя практически слово в слово доводы леди Арабеллы, Мэри была вынуждена защитить бумагу ладонью, чтобы слезы не капали и не размывали чернила.)

Обдумай положение по возможности холодно и, во всяком случае, бесстрастно, а потом напиши всего одно слово – этого хватит.

Должна добавить вот что: не позволяй себе думать, что в глубине души я буду тебя упрекать.

(Здесь логика Мэри дала сбой, но сама она этого не заметила.)

Никогда не упрекну ни на словах, ни в мыслях. А что касается чужого мнения, то мне кажется, что все вокруг считают, что у нас нет будущего. Иными словами, все обрадуются, если мы прислушаемся к ним.

Да благословит тебя Господь, мой дорогой Фрэнк! Больше никогда не назову тебя по имени, но обратиться иначе в этом письме было бы неправильно. Подумай обо всем и черкни пару слов.

Твоя преданная подруга Мэри Торн.

P. S. Конечно, я не смогу принять участие в свадьбе дорогой Беатрис, но когда молодожены вернутся домой из свадебного путешествия, непременно ее навещу. Уверена, что их ждет безмятежное счастье: оба так добры, так хороши. Стоит ли говорить, что буду думать о них в день свадьбы?»

Закончив письмо, Мэри энергичным почерком адресовала его Фрэнсису Н. Грешему-младшему, эсквайру, и сама отнесла на деревенскую почту. Она не собиралась ничего скрывать: пусть все всё узнают в Грешемсбери. Наклеив марку стоимостью в одно пенни, с открытым лицом, без тени смущения, отдала послание жене булочника, которая служила начальницей почты, а завершив процедуру, вернулась домой и пошла в столовую, где уже был готов к обеду стол.

«Ничего не скажу дяде до тех пор, пока не получу ответа, – решила Мэри. – Он не говорит со мной на эту тему, так зачем его тревожить?»

Глава 43

Род Скатчердов прерывается

Читателям и особенно читательницам не следует думать, что мисс Торн написала свое послание без помарок, изменений и необходимости чистового варианта. Конечно, письма одной молодой леди к другой рождаются именно таким способом, но даже этим корреспонденткам порой не повредило бы проявить больше терпения и усердия. А первое письмо Мэри к возлюбленному – вообще первое любовное письмо в жизни, если можно так сказать, – потребовало немалых усилий. Она несколько раз переписывала строки, а вернувшись с почты, придирчиво перечитывала черновики.

«Получилось очень холодно, – решила Мэри. – Фрэнк подумает, что у меня нет сердца, что я никогда его не любила!» Бедняжка едва сдержалась, не побежала к жене булочника, чтобы забрать послание и переписать заново, но сумела себя убедить: «Нет, так все-таки лучше. Если удастся тронуть душу, то он сжалится и никогда меня не бросит. Правильно, что получилось холодно. Было бы плохо, если бы постаралась вызвать сочувствие – я, которой нечего дать взамен».

Мисс Торн не пошла на почту, осталась дома, а письмо отправилось по назначению в первозданном виде.

Теперь проследим путь послания и поясним, как вышло, что Мэри целую неделю ждала ответа – неделю, превратившуюся в тяжкое, если не мучительное, испытание. Оставив письмо на почте, она, разумеется, решила, что жена булочника просто отправит его в большой дом, а Фрэнк получит если не в тот же вечер, то наверняка следующим утром, но ничего подобного не произошло. Послание явилось на почту в пятницу днем, и жене булочника полагалось отправить его в почтовый город Силвербридж, где предстояло исполнить все предписанные королевским правительством формальности. Но, к сожалению, почтальон ушел по адресам незадолго до прихода мисс Торн, так что отправка состоялась только в субботу. Воскресенье всегда служило для Меркурия из Грешемсбери dies non[13]. Следовательно, адресованное Фрэнку письмо добралось до большого дома лишь в понедельник утром. Как видим, два долгих дня Мэри напрасно страдала в ожидании ответа.

Случилось так, что в понедельник Фрэнк отправился в Лондон вместе с будущим зятем мистером Ориелом, причем ранним поездом. Чтобы не опоздать, джентльмены выехали из Грешемсбери в Барчестер в то самое время, когда почтальон держал путь в поместье из Силвербриджа.

– Хотелось бы дождаться писем, – заметил мистер Ориел во время обсуждения поездки.

– Напрасная трата времени, – возразил Фрэнк. – Разве сюда приходят важные письма?

Вот так судьба обрекла Мэри на неделю пустых ожиданий, сомнений и печали.

Когда в понедельник утром пакет с почтой прибыл в большой дом, сквайр, как всегда, собственноручно вскрыл его за завтраком и объявил:

– Здесь письмо Фрэнку. Отправлено из деревни. – Передав через стол письмо Беатрис, добавил: – Перешли ему.

– Это от Мэри, – громко возвестила та, прочитав адрес, но, взглянув сначала на отца, а потом на мать, тут же поняла свою ошибку.

Нахмурившись, сквайр несколько минут молча перебирал письма и газеты, наконец переспросил задумчиво:

– Значит, от Мэри Торн, говоришь? Да, надо обязательно переслать.

– Но Фрэнк велел, чтобы мы сохранили письма, которые придут в его отсутствие, – возразила Софи. – Специально мне сказал. Кажется, он не любит, когда пересылают.

– Но это письмо необходимо немедленно переслать, – настойчиво повторил сквайр.

– Мистер Ориел распорядился отправлять все его письма в отель «Лонгс», на Бонд-стрит. Так что можно переслать туда, – предложила Беатрис: жених оставил ей адрес.

– Да, лучше отправь, – распорядился сквайр, и больше за столом ничего сказано не было.

Леди Арабелла, несмотря на молчание, не стала спрашивать о письме при муже: тот, скорее всего, немедленно бы его забрал, но, оставшись с Беатрис наедине, тут же потребовала отдать конверт.

– Как раз собиралась написать Фрэнку – вложу и эту записку.

Беатрис не оставалось ничего иного, кроме как с тяжелым сердцем протянуть матушке послание подруги.

Весь день письмо привлекало любопытные взоры леди Арабеллы. Она то и дело его переворачивала и даже рассматривала на просвет, мечтая узнать содержание, но сломать печать все-таки не осмелилась. В итоге письмо пролежало на столе весь понедельник и весь вторник, потому что ее светлость не находила сил с ним расстаться, и только в среду было отправлено с припиской, сделанной рукой заботливой матушки:

«Дражайший, дражайший Фрэнк, пересылаю письмо Мэри Торн, пришедшее по почте. Понятия не имею о содержании, но, прежде чем станешь писать ответ, умоляю подумать о том, что я тебе говорила. Ради меня, ради отца, ради самого себя – прошу подумать».

И все, но и нескольких фраз хватило, чтобы не обмануть Беатрис. Леди Арабелла действительно отправила письмо мисс Торн в своем конверте. Отложим до следующей главы рассказ о том, что произошло между Фрэнком и матушкой, а сейчас вернемся в дом доктора Торна.

Мэри не сказала дядюшке, что написала возлюбленному и теперь ожидала ответа, но, храня молчание, ужасно переживала.

– Что-нибудь случилось, Мэри? – спросил дядюшка в воскресенье днем.

– Ничего, – ответила племянница и отвернулась, чтобы скрыть слезы.

– Нет, что-то все-таки есть. Что произошло, милая?

– Ничего… во всяком случае, ничего такого, о чем стоило бы рассказать.

– Как? Чувствовать себя несчастной и не поделиться со мной? С чего бы это?

– Порой возникает странное предчувствие – непонятно отчего. К тому же тебе известно…

– Мне известно? Что мне известно? Может, что-нибудь такое, из-за чего моя дорогая девочка станет счастливее?

Доктор крепко обнял племянницу, и некоторое время они молча сидели рядом на диване. Мэри плакала открыто, не пытаясь спрятать слезы.

– Поделись же, Мэри! Это не просто предчувствие. В чем же дело?

– О, дядюшка…

– Ну же, не стесняйся, дорогая. Откройся.

– Ах, дядюшка, почему ты не поговорил со мной? Почему не научил, что делать и как себя вести? Почему не дал совета? Почему промолчал?

– О чем именно?

– Ты же знаешь, дядя: о нем, о Фрэнке.

Действительно, почему? Что тут ответишь? Да, правда: он никогда не читал ей нотаций, никогда не давал советов, даже никогда не беседовал о возлюбленном. Но правда и то, что сейчас он не был готов к серьезному разговору, даже в ответ на столь горячую просьбу. Доктор надеялся – даже мечтал, – что Мэри еще найдет свое счастье. Но выразить или объяснить надежду доктор не мог, как не мог признаться себе в желании, основанном на смерти того, чью слабо тлеющую жизнь был обязан поддерживать.

– Дитя мое, – проговорил доктор Торн, – ты должна сама принять решение. Если бы твое поведение меня смущало, я бы вмешался, но никаких претензий к тебе нет.

– Поведение! Разве важно лишь поведение? Можно держаться великолепно, но в то же время испытывать муки разбитого сердца.

Такого признания доктор не вынес: суровая сдержанность и твердость мгновенно его покинули, он заговорил совсем иным тоном:

– Мэри, я готов сделать для тебя все, что угодно. Если желаешь, немедленно отсюда уедем.

– О нет, – жалобно возразила девушка.

– Твои слова о разбитом сердце фактически разбили мое. Обними меня, милая, не обижай холодностью. Если хочешь знать, что я думаю, готов сказать. Считал и продолжаю считать, что если вы с Фрэнком любите друг друга и готовы набраться терпения, то все произойдет так, как и должно: ваша свадьба состоится.

– Ты так считаешь? – с надеждой спросила Мэри, бессознательно сжимая сильную ладонь в знак благодарности за утешение.

– Это лишь мое мнение: ничего утверждать не берусь. Большего сказать не вправе, да и это говорю лишь потому, что не в силах смотреть на твои страдания.

С этими словами доктор Торн ушел, и тема больше не обсуждалась.

«Если вы с Фрэнком готовы набраться терпения!» Да она готова терпеть сколько угодно! Если бы можно было жить с сознанием, что она дорога его сердцу; чувствовать, что он видит в ней равную себе, достойную личность, можно было бы терпеть вечно. Чего же еще желать, если не этого? Набраться терпения – вот уж поистине…

Но на какие такие особые обстоятельства, при которых свадьба состоится, намекал дядюшка? Мэри знала, что он никогда не ошибается. Что это может быть? Для чего им надо набраться терпения? Может, дела мистера Грешема на самом деле не настолько плохи, как о них думают? Если так, то ничего не изменится: она все равно ничего не может дать взамен, хотя готова отдать целый мир за одно лишь слово любви. Ах, до чего же бедно сердце, рассуждающее о таких дарах!

И все-таки мнение дяди, что они смогут пожениться, не давало покоя. И зачем только она отправила это письмо? Зачем выбрала холодный, отстраненный тон? Как только прочтет ледяные строчки, Фрэнк наверняка согласится с предложением расторгнуть помолвку. Но почему же он до сих пор не отвечает?

В воскресенье днем в Грешемсбери примчался всадник с посланием от леди Скатчерд доктору Торну, в котором несчастная мать просила его немедленно прибыть в Боксал-Хилл.

«Боюсь, с бедным Луи все кончено. Состояние его ужасно. Приезжайте ко мне: других друзей у меня нет, а я совсем обессилела. Господин из города является каждый день, он очень любезен, но пользы от него никакой. Ему не хватает твердости отнять у сына бутылку, хоть это и было необходимо. Дела настолько плохи, что я даже сомневаюсь, застанете ли Луи на этом свете».

Доктор Торн выехал немедленно. Несмотря на возможную встречу с Филгрейвом, задерживаться он не имел права, ибо собирался явиться не как врач к умирающему пациенту, а как попечитель завещания сэра Роджера. Больше того, по словам леди Скатчерд, он был ее единственным другом, а потому не мог оставить в такой момент без поддержки, будь там хоть целая армия Филгрейвов. Доктор Торн предупредил Мэри, что сегодня не вернется, собрал небольшую седельную сумку и выехал в Боксал-Хилл.

Он как раз подъехал к крыльцу, когда доктор Филгрейв садился в почтовый экипаж. После памятной встречи в холле этого самого дома коллегам ни разу не представилась возможность обменяться несколькими фразами, но сейчас ни тому ни другому не хотелось возобновлять битву.

– Что нового у вашего пациента, доктор Филгрейв? – осведомился доктор Торн, слегка приподняв шляпу, прежде чем спешиться со взмыленного коня.

Доктор Филгрейв не смог удержаться от выражения высокомерного презрения: слегка вскинул голову, дернул шеей и сжал губы, но потом человек в нем все-таки возобладал над врачом, и он произнес:

– Сэра Луи больше нет в живых.

– На все воля Божия! – вздохнул доктор Торн.

– Смерть принесла облегчение, ибо последние дни выдались поистине устрашающими. Ваш приезд, доктор Торн, принесет утешение леди Скатчерд.

Проговорив эти слова и решив, что даже нынешние обстоятельства недостойны дальнейшего снисхождения, доктор Филгрейв скрылся в экипаже.

– Значит, уход дался тяжело. Ах, бедняга! Доктор Филгрейв, прежде чем уедете, позвольте заметить: не сомневаюсь, что, когда пациент попал в ваши руки, никакое медицинское искусство на свете уже не могло его спасти.

Доктор Филгрейв поклонился из экипажа, и после необычного обмена любезностями коллеги расстались, чтобы больше не встретиться – во всяком случае, на страницах нашего романа. О докторе Филгрейве следует сказать, что он возрастал в почестях по мере возрастания в годах и считался одним их признанных медицинских светил города Барчестера.

Леди Скатчерд коротала время печали на первом этаже, в своей каморке. С ней не было даже Ханны: экономка хлопотала наверху. Доктор вошел без объявления и увидел хозяйку сидящей на стуле, спиной к гладильному прессу, с крепко сжатыми на коленях руками. Она неподвижно смотрела в пространство, даже не заметив его появления, так что доктору пришлось слегка коснуться ее плеча, чтобы дать о себе знать. Леди Скатчерд подняла лицо, до такой степени измученное и полное страдания, что сердце друга наполнилось болью.

– Все кончено, дорогая, – произнес доктор Торн. – Так лучше, гораздо лучше.

Казалось, поначалу она не поняла смысла слов, но потом медленно, печально покачала головой. За то недолгое время, что доктор ее не видел, несчастная женщина постарела лет на двадцать.

Он придвинул стул, сел рядом, взял ее за руку и повторил негромко:

– Так лучше, леди Скатчерд. Лучше. Судьба бедного парня уже была предрешена. Хорошо, что мучения наконец закончились.

– Оба ушли, – едва слышно пробормотала страдалица. – Оба. Ах, доктор! Я осталась одна, совсем одна!

Он попытался что-то сказать в утешение, но разве можно утешить мать, потерявшую сына? Разве можно успокоить сердце, утратившее все, что дорого? Сэр Роджер не был нежным мужем, но все же оставался любимым. Сэр Луи тоже не был нежным сыном, однако оставался единственным ребенком. И вот обоих нет в живых. Стоит ли удивляться, что мир опустел?

Но доктор все говорил и говорил добрые слова и держал за руку несчастную женщину. Он знал, что не в силах сказать убедительное, но и сам звук его голоса приносил облегчение. Леди Скатчерд молча смотрела в пространство, лишь время от времени покачивая головой, словно горе придавило ее всей тяжестью.

Спустя некоторое время взгляд ее упал на что-то стоявшее на столе, и леди Скатчерд порывисто поднялась. Движение оказалось настолько неожиданным, что рука доктора провалилась в пустоту прежде, чем импульс достиг сознания. Стол был заставлен и завален всевозможными мелкими предметами, которые постепенно наполнили и весь дом, где поселилась тяжелая болезнь. Здесь стояли пузырьки, валялись аптекарские коробочки, беспорядочно теснились разрозненные чашки, миски и ложки, оставшиеся от тщетных попыток хоть как-то накормить больного. На тарелке засыхал кусок хлеба, рядом стояло оставленное доктором странное стеклянное приспособление и лежали куски фланели, которыми страдальцу растирали руки и ноги. В центре стола возвышалась совершенно чуждая окружению черная бутылка.

– Вот! – воскликнула леди Скатчерд, вскочив и схватив бутылку жестом, который показался бы смешным, если бы не выглядел столь трагичным. – Вот что лишило меня всего самого дорогого: мужа и ребенка, отца и сына. Вот что поглотило обоих, убило! О, доктор! Вот в чем причина невыносимого горя! Всегда ненавидела эту отраву, но сейчас… –  Бутылка выпала из безвольно разжавшейся руки, но вдова и осиротевшая мать этого даже не заметила.

– А все из-за этого гадкого титула. Баронеты! Если бы друзья оставили Луи в покое, он и сейчас был бы со мной. Да и отец тоже. Зачем только они это делали, зачем? Ах, доктор, люди нашего круга не должны даже приближаться к тем, кто выше по рангу. Смотрите, что из этого вышло!

Доктор Торн не мог долго сидеть с леди Скатчерд, так как предстояло принять управление домом и распорядиться насчет похорон. Прежде всего следовало исполнить печальный долг и осмотреть тело усопшего баронета. Избавлю читателей от описания этой процедуры. Выяснилось, что из-за разрушительного действия алкоголя погребение требует срочности. Завершив все необходимые профессиональные процедуры, доктор Торн отправил домой коня, приказал доставить нужную одежду, добавил, что намерен отсутствовать несколько дней, и вернулся к леди Скатчерд.

Конечно, он не мог не размышлять об огромном богатстве, на некоторое время всецело оказавшемся в его распоряжении, именно поэтому решил срочно отправиться в Лондон и обратиться за консультацией к лучшему юристу – или, при необходимости, к дюжине лучших юристов – относительно состоятельности притязаний Мэри на наследство. Сделать это следовало, не поставив в известность ни саму племянницу, ни кого бы то ни было из членов семейства Грешем; но сделать немедленно, чтобы томительное напряжение как можно скорее рассеялось. Конечно, нельзя было покинуть леди Скатчерд до похорон, но сразу по окончании печальной церемонии следовало выехать в Лондон.

Решив никому не говорить о перспективах Мэри до надежного юридического подтверждения наследственного права, доктор Торн все-таки сделал одно исключение: объяснил леди Скатчерд, кто унаследует состояние покойных мужа и сына. Решение подкрепилось уверенностью, что новость будет принята с одобрением. Доктор уже дважды пытался завести необходимый разговор, но бедная женщина не желала ни о чем слышать. Любое упоминание о наследстве вызывало раздражение, и лишь когда она упомянула, что вынуждена подыскать новое жилище, доктору Торну удалось затронуть нелегкую тему. Случилось это вечером накануне похорон и его последующего отъезда в Лондон.

– Возможно, удастся устроить так, чтобы вы продолжали жить здесь, – заметил доктор.

– Даже слышать об этом не хочу! – категорично заявила леди Скатчерд. – Не желаю никаких договоров, никаких одолжений! Ах, если бы деньги смогли все устроить, то мне бы ничего не потребовалось.

– О каких одолжениях вы говорите, леди Скатчерд? Кто, по-вашему, станет следующим владельцем Боксал-Хилла?

– Честное слово, доктор Торн, мне абсолютно безразлично. Если это не вы, то владелец не станет мне другом и не вызовет желания завязать близкое знакомство. В моем возрасте трудно заводить новых друзей.

– Поверьте, ко мне поместье определенно не перейдет.

– Хотела бы этого всей душой, но даже тогда не осталась бы здесь жить. И без того вытерпела слишком много неприятностей.

– Как пожелаете, леди Скатчерд. Но вас удивит, что дом достанется – во всяком случае, так я считаю – близкому вам человеку, к которому вы были очень добры.

– Кто же это, доктор? Уж не один ли из американцев? Вот уж точно не принесла им ни капли добра, хотя когда-то по-настоящему любила бедную Мэри Скатчерд. Но ведь это было давным-давно, а сейчас, наверное, ее уже нет в живых. Для племянников мужа мне ничего не жаль. Поскольку своих детей у меня больше нет, пусть они получат деньги. Богатство не принесло мне счастья; надеюсь, им повезет больше.

– Насколько могу судить, наследство перейдет к старшему ребенку Мэри Скатчерд. Этого ребенка вы прекрасно знаете под именем Мэри Торн.

– Доктор! – воскликнула леди Скатчерд и обеими руками ухватилась за стул, как будто испугалась, что мощная волна потрясения захлестнет ее, не позволив усидеть на месте.

– Да, это действительно Мэри Торн. Моя Мэри, та самая девочка, к которой вы проявили бесконечную доброту и которая искренне вас любит. Полагаю, именно она станет наследницей всего состояния сэра Роджера. Так он распорядился на смертном одре на тот случай, если жизнь сына, бедного Луи Филиппа, оборвется рано. Если обстоятельства сложатся именно так, разве вы устыдитесь остаться в доме, который по завещанию мужа перейдет к Мэри Торн? Не так давно она с радостью приняла ваше гостеприимство.

Однако леди Скатчерд слишком живо заинтересовалась общим характером новостей, чтобы подумать о будущем жилище. Удивительно: Мэри Торн – наследница Боксал-Хилла! Мэри Торн, живой ребенок того несчастного создания, которое едва не умирало, когда все они тяжело переживали случившуюся трагедию! Да, известие принесло настоящее утешение. На свете осталось всего три человека, которых она любила: молочный сын Фрэнк Грешем, Мэри Торн и доктор Торн. Если наследство достанется Мэри, то, разумеется, вскоре перейдет к Фрэнку, так как дети любят друг друга и наверняка поженятся. Да и доктор получит достойную долю. Если бы распоряжалась она, леди Скатчерд, то сразу отдала бы все Фрэнку. Ну а так мальчик получит то, чего достоин.

Да, леди Скатчерд обрела утешение. Они с доктором полночи просидели, обсуждая, рассуждая и объясняя друг другу каждую мелочь. Только бы совет юристов не выступил против завещания! Вот в чем теперь заключался основной вопрос.

Перед уходом доктор попросил леди Скатчерд хранить секрет и никому ни слова не говорить о перспективах Мэри до тех пор, пока ее права не будут официально признаны законными.

– Ничего не получить совсем не страшно, – пояснил доктор Торн, – но было бы очень печально услышать о наследстве и тут же его потерять.

Следующим утром тело сэра Луи было достойно захоронено в семейном склепе приходской церкви. Сын упокоился там же, где год назад обрел вечное пристанище отец. Так титул баронетов Скатчердов исчез с лица земли. Почтенный род продлился недолго.

Сразу после похорон доктор Торн поспешил в Лондон, где мы его и оставим.

Глава 44

Субботний вечер и воскресное утро

Теперь мы должны вернуться в недалекое прошлое и описать, каким образом Фрэнка отправили в Лондон со специальным поручением. В это время поместье Грешемсбери находилось в печальном состоянии. Все его обитатели, начиная с самого сквайра и заканчивая последней кухаркой, чувствовали, что дела обстоят совсем плохо. Вопреки грядущей свадьбе Беатрис, люди ходили с мрачными, хмурыми лицами. Несмотря на провал матримониальных планов, мистер Мортимер Газеби часто приезжал в поместье, и они со сквайром и ее светлостью подолгу обсуждали враждебные замыслы сэра Луи; в то же время Фрэнк бродил по дому хмурым, всем своим видом демонстрируя решимость пренебречь великим долгом.

Бедная Беатрис лишилась половины положенной невесте радости: брат то и дело спрашивал, встречалась ли она с Мэри Торн, и сестра была вынуждена отвечать, что нет. Беатрис не отваживалась навестить подругу, так как не верила в возможность взаимопонимания. Окаменев в собственной гордости, Мэри проявляла редкое упрямство, и это обижало девушку, поскольку она считала такое поведении неправильным.

А затем в очередной раз приехал из Лондона мистер Газеби и сообщил, что сквайру необходимо лично явиться в судейскую коллегию и ответить на множество унизительных вопросов, как какому-то мошеннику.

Вопрос стоял так: «Готовы ли вы поехать, чтобы погибнуть?» Хотя мистер Газеби излагал дело почти со столь же убедительным красноречием, сквайр продолжал упорно сопротивляться и решительно отказывался ехать.

О необходимости срочной поездки в Лондон стало известно вечером той самой пятницы, когда леди Арабелла нанесла визит в дом доктора Торна. Разумеется, тема обязательного появления сквайра в царстве закона подверглась обсуждению между леди Арабеллой и мистером Газеби. Учитывая своеволие Фрэнка и упрямство Мэри, ее светлость подумала, что поездка сына вместо отца разлучит влюбленных хотя бы на некоторое время. Если бы удалось отослать Фрэнка, не позволив перед отъездом встретиться с Мэри, то с помощью ее письма можно было бы если не разрушить, то хотя бы поставить под вопрос и отложить ненавистный брак. Немыслимо, чтобы юноша двадцати трех лет, да еще такой красавец и умница, хранил верность девушке, не наделенной ни особенной красотой (по мнению леди Арабеллы), ни богатством, ни знатностью, ни светским воспитанием.

Вот так при полном согласии сквайра и было решено, что сын отправится в Лондон и предстанет перед законом вместо отца. Учитывая важность вопроса, в его возрасте несложно притвориться заинтересованным в сидении день за днем в кабинете господ Слоу и Бидвайла, выслушивая нудные рассуждения и изучая пыльные юридические бумаги. Сквайру уже не раз приходилось посещать средоточие адвокатской мудрости, так что повторить ценный опыт он решительно отказался, а вот Фрэнк пока не знал, что его ожидает, потому и легко угодил в ловушку.

Мистер Ориел также собирался в Лондон, и это обстоятельство послужило еще одной причиной для отправки Фрэнка. Пастору предстояло до свадьбы уладить несколько важных дел: нанести визит портному, купить обручальное кольцо и дорогой подарок для невесты. Но поскольку в вопросе о безумной помолвке мистер Ориел всецело поддерживал леди Арабеллу, а они с Фрэнком стали близкими друзьями, он надеялся принести пользу. «Если каждый из нас предупредит мальчика об опасности, вряд ли он устоит перед общим напором», – сказала себе в утешение ее светлость.

Задание поехать в Лондон Фрэнк получил в субботу вечером и дал согласие помочь семье. Конечно, поначалу о Мэри не прозвучало ни слова, но леди Арабелла была слишком озабочена проблемой, чтобы позволить сыну отправиться в столицу, не сообщив, что мисс Торн согласна взять свое слово обратно, если он ей позволит. Очень поздним вечером – часов в одиннадцать – Фрэнк сидел в своей комнате, размышляя о сложившейся ситуации: проблемах отца и собственном положении, когда в дверь деликатно постучали.

– Войдите, – ответил он громче, чем следовало, решив, что явилась одна из сестер, как обычно, с какой-нибудь ерундой. Сейчас молодой человек не был расположен к разговорам.

Дверь осторожно приоткрылась, и матушка робко спросила:

– Можно войти, Фрэнк?

– О, конечно, мама, непременно!

Не скрывая удивления, сын вскочил и поспешил придвинуть стул. Визит леди Арабеллы в его комнату выглядел весьма необычно: насколько он помнил, матушка не появлялась у него с тех пор, как он окончил школу. Впрочем, стыдиться ему было нечего, как нечего и скрывать, если не считать письма от мисс Данстейбл, которое Фрэнк держал в руке, но поспешно спрятал в карман.

– Хочу поговорить с тобой, прежде чем уедешь в Лондон по важному делу.

Сын знаком показал, что готов выслушать.

– Я так рада, что отец доверил тебе столь ответственное поручение. Ты значительно моложе его. К тому же, не знаю почему, он никогда не достигал успехов в бизнесе. У него все валится из рук.

– Ах, матушка! Не говорите об отце плохо.

– Хорошо, не буду. Возможно, просто обстоятельства так сложились. Увы, я не думала об этом, когда выходила замуж. Но жаловаться грех: у нас выросли прекрасные дети, и я благодарна за них Богу.

Фрэнк, опасаясь, что начавшийся в таком тоне разговор к добру не приведет, пообещал:

– Сделаю в городе все, что в моих силах. Правда, мистер Газеби вполне мог бы справиться самостоятельно, но…

– О, дорогой, нет, ни в коем случае. В таких делах хозяин должен появиться лично. К тому же ты обязан знать, каким образом улаживаются подобные проблемы. Кто заинтересован в успехе больше молодого сквайра? Бедняга! Я так переживаю за тебя, стоит подумать об утрате недвижимости.

– Прошу, мама, не перекладывайте всю ответственность на мои плечи. С какой стати вы говорите обо мне, когда отцу еще не исполнилось сорока пяти? Он так же полон сил, как я. А без поместья прекрасно обойдусь. Единственное, о чем прошу, это позволить чем-нибудь заняться, чтобы заработать на жизнь.

– Имеешь в виду профессию?

– Да, что-то в этом роде.

– Такие вопросы решаются очень медленно, милый Фрэнк. Ты хорошо знаешь французский, так что, полагаю, мой брат – граф Де Курси – сможет устроить тебя на службу в какое-нибудь посольство.

– Такая работа меня совсем не устраивает, – решительно возразил Фрэнк.

– Хорошо, обсудим это в другой раз. А сейчас я пришла по другому поводу и надеюсь, что наберешься терпения и выслушаешь то, что скажу.

Фрэнк понял, что матушка непременно скажет что-нибудь неприятное, и снова нахмурился.

– Вчера я беседовала с мисс Торн.

– Неужели?

– Не сердись, Фрэнк. Тебе известно, что судьба единственного сына тревожит материнское сердце.

Ах, до чего же изменился тон леди Арабеллы по сравнению с первым разговором о матримониальных планах! Как властно она отослала его прочь тогда, приказав немедленно броситься в золотые объятия мисс Данстейбл! И насколько робко, просительно вошла в комнату сейчас, чтобы едва не шепнуть на ухо несколько слов о материнских страхах! Над суровым распоряжением Фрэнк лишь посмеялся, а смирение тронуло и смягчило сердце.

Он придвинул свой стул поближе и взял матушку за руку, но она освободила ладонь, поцеловала сына в лоб, убрав волосы, и начала:

– Ах, Фрэнк, я всегда тобой гордилась и сейчас горжусь. Если увижу твое падение, то не вынесу разочарования. Твоей вины в создавшейся ситуации нет, но пострадали все мы. Если бы отец не…

– Не говорите плохо об отце.

– Хорошо, не буду, больше ни слова. А сейчас, Фрэнк…

Прежде чем продолжить, следует сказать еще пару слов о характере леди Арабеллы. Необходимо заметить, что дама хоть и была законченной лицемеркой, в данный момент говорила то, что думала. Ее светлость искренне любила сына, невероятно за него беспокоилась, гордилась им и едва ли не восхищалась тем самым упрямством, которое тревожило душу. Ни одно горе не расстроило бы ее больше, чем падение сына ниже принятого обществом достойного уровня. В желании женить Фрэнка на богатой даме леди Арабелла проявляла такую же глубокую и неподдельную материнскую заботу, как любая другая женщина. Едва Фрэнк упомянул о профессии, она тут же подумала о том, что мог бы сделать для племянника лорд Де Курси. Если не удастся выгодно жениться, мальчик сможет поступить на службу в посольство. Серьезная, сложная профессия вроде доктора или инженера, по понятиям леди Арабеллы, уронила бы достоинство сына, а вот деятельность, суть которой заключалась в ни к чему не обязывающей болтовне при иностранном дворе или в гостиных знатных господ и составлении полуофициальных докладов о полуофициальных событиях, вполне соответствовала представлениям ее светлости о высоком предназначении Грешема из Грешемсбери.

Мы можем не восхищаться направлением энергии леди Арабеллы в отношении единственного сына, но материнская энергия не несла в себе ни капли лицемерия.

– А сейчас, Фрэнк… – сказала она, задумчиво глядя в лицо сына, как будто умоляя снисходительно принять то, что вынуждена сообщить, но не договорила.

– Да, мама?

– Вчера я беседовала с мисс Торн.

– Да-да. Так что же? Твое отношение к ней мне известно.

– И тем не менее я повторю: тебе в жены она не годится.

– А я уверен в обратном.

– Подумай о своем положении и о том, на какие средства собираешься содержать семью. Подумай о том, кто ты: единственный сын своего отца, наследник поместья. Если Грешемсбери суждено вернуть себе былое величие, то осуществить это предстоит тебе. Но где ты возьмешь для этого средства, если женишься на такой девушке, как мисс Торн?

– Мама, я не продамся за то, что вы называете достойным положением.

– Но кто же тебя об этом просит? Я – нет. Вовсе не хочу, чтобы ты женился бог знает на ком. Однажды я нашла подходящий вариант… но не будем об этом. Тебе всего двадцать три года. Куда спешить? Ты и через десять лет по-прежнему будешь молодым, полным сил мужчиной. А если женишься сейчас, то есть женишься на такой особе, как Мэри Торн…

– На такой особе! Где же я найду другую, столь же достойную любви?

– Ты знаешь, что я имею в виду. Как собираешься жить? Куда пойдешь? А потом, ее родословная… О, Фрэнк, Фрэнк!

– О господи! Ненавижу эту тему и не хочу обсуждать! Мы дали друг другу слово, и ни при каких обстоятельствах я не намерен отступать.

– Ах вот в чем дело! И все-таки послушай меня. Умоляю, потерпи еще минуту, не больше.

Фрэнк кивнул, но весь его вид говорил о том, что все бесполезно: отступать он не намерен.

– Навестить Мэри был мой материнский долг, и за это ты не должен на меня сердиться.

– Кто сказал, что я сержусь?

– Так вот: после встречи с мисс Торн должна признать, что хоть она и не выразила расположения лично ко мне, но сказала много такого, что не оставляло сомнений в присутствии здравого смысла. Но главное заключается в следующем: поскольку она дала тебе обещание, то ничто, кроме твоего позволения, не способно его отменить.

– И вы полагаете…

– Подожди минуту, Фрэнк, выслушай. Мисс Торн признала, что ваша свадьба непременно поставит под удар всю твою семью, тебя лично, не заслужит одобрения общества. Да, правда, так и заявила: «Мне нечего сказать в пользу нашей помолвки, помимо того, что он ее желает». Еще она добавила, что твое желание не причина, а закон.

– Неужели, мама, вы намерены заставить меня бросить ее, такую разумную, преданную?

– Ну почему сразу бросить? Просто сделаешь то, что сама она одобряет. Мисс Торн чувствует неловкость ситуации, но не может отступить из-за данного тебе слова: считает, что не имеет права, хоть и желает.

– О, мама! Это не может быть правдой.

– Но так и есть, поскольку ей хватило ума понять, что твои родственники говорят правду. Ах, Фрэнк, готова упасть перед тобой на колени: пожалуйста, будь благоразумен.

– О, мама, мама, мама!

– Хорошо подумай, прежде чем отказать матери в единственной просьбе. Зачем я прошу? Зачем пришла к тебе? Ради самой себя? Ах, мой мальчик, мой дорогой мальчик! Неужели ты готов потерять все лишь потому, что внушил себе, будто влюблен в девушку, с которой играл в детстве?

– Сейчас мисс Торн далеко не ребенок, и я действительно ее люблю.

– Но какая из нее жена! Она сама знает, что не должна ею стать, а соглашается только потому, что ты принуждаешь ее к этому.

– То есть вы хотите сказать, что мисс Торн меня не любит?

Если бы леди Арабелла осмелилась, то, возможно, сказала бы и это, но вовремя почувствовала, что не стоит говорить то, что вступит в явное противоречие со словами самой Мэри.

– Нет, Фрэнк, я хочу сказать, что тебе не пристало отказаться от всего – не только от самого себя, но и от всей семьи – ради этой любви. И мисс Торн сама это признала. Все сходятся в одном. Спроси отца: незачем говорить, что, если бы смог, он во всем бы тебя поддержал. А Де Курси!

– О, везде и всюду встревают твои Де Курси!

– Да, граф и его семья – мои ближайшие родственники, знаю это. – При упоминании семейства брата леди Арабелла не смогла избежать горького тона. – Но спроси своих сестер, мистера Ориела, которого глубоко уважаешь. Спроси верного друга Гарри Бейкера.

Фрэнк сидел молча, пока мать едва ли не в отчаянии всматривалась в его угрюмое лицо, наконец отрезал:

– Не собираюсь никого ни о чем спрашивать!

– О, мой мальчик, мой мальчик!

– Никто, кроме меня самого, не знает моего сердца.

– И ради своей любви ты готов пожертвовать всем, даже той, которую так любишь? Какое счастье ты подаришь жене в поспешном, необдуманном браке? Ах, Фрэнк, неужели таков единственный ответ на материнскую мольбу?

– О, мама, мама!

– Нет, сын, я не позволю тебе разрушить, сломать себя. Пообещай, по крайней мере, подумать о моих словах.

– Подумать! Я и так только и делаю, что думаю!

– Да, но подумай всерьез. Скоро уедешь в Лондон, чтобы заняться делами поместья. Тебя ждут сложные проблемы. Подумай не как мальчик, а как мужчина.

– Перед отъездом непременно встречусь с Мэри.

– Нет, Фрэнк, нет. Уступи хотя бы в такой мелочи. Подумай обо всем без встречи с мисс Торн. Не представляй себя настолько слабым, как будто неспособен обдумать слова матери, не спросив позволения на стороне. Даже безумно влюбленный, не будь наивным. Все услышанные речи я передала точно, не исказив ни буквы. А если что-то не так, то скоро сам узнаешь. Подумай о том, что сказала я, что сказала она, а когда вернешься из Лондона, решишь окончательно.

После недолгого спора Фрэнк пообещал отправиться в Лондон в понедельник утром, не встретившись с Мэри Торн. А тем временем сама Мэри Торн страдала в ожидании ответа на то самое письмо, которое преспокойно лежало и должно было пролежать еще немало часов под надежной опекой начальницы почты в Силвербридже. Может показаться странным, но красноречие матери действовало на Фрэнка более эффективно, чем слова отца, который говорил если не вяло, то скромно, и все же он всегда сочувствовал и симпатизировал отцу. «Не собираюсь никого спрашивать», – заявил Фрэнк в стойкой сердечной уверенности, но не успели слова прозвучать, как явилась мысль поговорить с Гарри Бейкером. «Не то чтобы я сомневался, – подумал Фрэнк, – ничуть не сомневаюсь, но не хочу восставать против всего мира. Матушка желает, чтобы я посоветовался с Гарри Бейкером, – ради бога. Гарри – отличный парень, так спрошу же его».

С таким решением мистер Грешем-младший лег спать.

На следующий день, в воскресенье, после завтрака Фрэнк по традиции отправился со всей семьей в церковь и увидел возлюбленную на обычном месте, рядом с доктором Торном. Мэри взглянула на него вопросительно, не понимая, почему возлюбленный не ответил на письмо, которое до сих пор лежало в Силвербридже, а Фрэнк, в свою очередь, попытался прочитать в милом лице, действительно ли она, как заверила матушка, готова его оставить. Молитвы каждого запутались и сбились, как часто случается с теми, у кого душа не на месте.

Семья Грешем пользовалась отдельной дверью, выходившей непосредственно на территорию поместья, чтобы до и после службы благородное семейство не толкалось в толпе деревенских, в то время как парадный выход из церкви вел на дорогу, не связанную с аллеей парка. Оба мистера Грешема – старший и младший – нередко подходили к главному порталу, чтобы перекинуться парой слов с соседями и избежать обособленности. Этим утром сквайр так и поступил, но Фрэнк отправился домой вместе с матушкой и сестрами, так что Мэри больше его не увидела.

Я написал, что молодой человек пошел домой вместе с матушкой и сестрами, но на самом деле он шагал вслед за ними. Разговаривать ни с кем не желал и постоянно спрашивал себя: возможно ли, чтобы, сохраняя верность данному слову, поступал неправильно? Возможно ли, чтобы отцу, матери и тому, что они называли достойным положением, был обязан больше, чем Мэри?

После посещения церкви мистер Газеби попытался полностью завладеть вниманием Фрэнка, желая многое подчеркнуть и многое объяснить относительно того, что мистер Грешем должен говорить и особенно о чем должен молчать в присутствии ученых юристов.

– Особенно осторожно надо держаться с господами Слоу и Бидвайлом, – посоветовал мистер Газеби, но в этот момент Фрэнк его не услышал, поскольку как раз собрался отправиться верхом к Гарри Бейкеру, а поверенному выделил полчаса перед обедом или полчаса после чая.

Вчера он получил от мисс Данстейбл письмо, которое успел прочитать всего лишь раз. Леди Арабелла явилась как раз в тот момент, когда он вознамерился обратиться к посланию снова. Так что сейчас, пока седлали отцовскую лошадь – своего черного жеребца Фрэнк по-прежнему берег, – достал листок из кармана.

Мисс Данстейбл писала в прекрасном настроении: делилась собственными заботами и рассказывала, что страшно переживает из-за ливанской мази:

«Вот уже два года стараюсь найти покупателя, но адвокат не позволяет продать, потому что претенденты назначают цену на тысячу фунтов ниже той, которую он считает настоящей. Готова отдать десять тысяч, лишь бы избавиться от обузы, но так же плохо гожусь для решения деловых вопросов, как Санчо Панса. Ливанская мазь! Вы что-нибудь о ней слышали, когда были на Востоке? Хотела изменить название на «Лондонский изыск», но адвокат уверяет, что производители подадут на меня в суд.

Собиралась приехать в ваши края – во всяком случае, к вашему другу герцогу, – но не могу из-за своего бедного доктора, который настолько слаб, что придется везти его в Малверн. Ужасно скучно, но утешаюсь тем, что исполняю долг по отношению к ближнему!

Ваш кузен Джордж Де Курси наконец-то собрался жениться. Так я слышала. Влюбился он если не красиво, то мудро: выбрал вдову, обладающую положительной и устойчивой репутацией в свете. Она уже преодолела капризы молодости. Дорогая тетушка Де Курси будет в восторге. Я могла бы встретиться с ней в замке Гатерум. Очень жалею, что не получилось!

Мистер Моффат снова появился на горизонте, а я-то думала, что вы окончательно его ликвидировали. На днях оставил карточку. Пришлось приказать дворецкому всегда отвечать, что я дома и вы со мной. Собирается баллотироваться в парламент от какого-то округа на западе Ирландии. Видимо, уже привык к дубинкам.

Кстати, у меня есть cadeau[14] для вашей милой подруги. Не скажу, что это такое, чтобы не сообщили ей. Но как только напишете, что готовы отправить сувенир, смогу от всей души поздравить ее с обладанием столь преданным рабом, как вы, и немедленно вышлю.

Если сейчас у вас нет более интересных дел, приезжайте в Малверн, чтобы навестить моего больного доктора. Возможно, возникнет желание поторговаться за ливанскую мазь. Обещаю всеми силами помочь обмануть моих адвокатов».

Послание почти не содержало упоминаний о Мэри, но пара прочитанных строк снова заставила Фрэнка сказать себе, что ни отец, ни мать не заставят его отказаться от принятого решения. «Напишу, что если мисс Данстейбл хочет, то может прислать свой подарок. Или съезжу на денек в Малверн. Хорошо было бы с ней встретиться», – подумал Фрэнк. В боевом настроении он сел верхом и отправился в Милл-Хилл, по пути размышляя, каким образом лучше представить историю на суд Гарри Бейкера.

Гарри оказался дома, но нам не обязательно передавать разговор друзей целиком. Получив предварительное приглашение, Фрэнк непременно заявил бы, что не усомнится задать Гарри любой вопрос и сообщить любую новость, но сейчас внезапно обнаружил, что растерялся. Не хотелось спрашивать друга, мудро ли жениться на Мэри Торн. Мудро или нет, он уже принял решение, но возникло желание удостовериться, что матушка ошиблась в утверждении, будто бы весь свет осудит его за опрометчивый брак. Мисс Данстейбл, во всяком случае, ничуть не осудила, а даже поддержала.

Наконец, сидя на ступеньке за конюшней, в то время как Гарри Бейкер стоял рядом, засунув руки в карманы, Фрэнк поведал о надеждах и сомнениях. Гарри, конечно, не впервые услышал о Мэри Торн, а потому удивился значительно меньше, чем если бы только что узнал всю историю, и поделился с другом собственной мудростью:

– Видишь ли, Фрэнк, любую проблему нужно рассматривать как минимум с двух сторон. Наш брат часто ошибается, потому что увлекается одной стороной, не замечая другой. Несомненно, леди Арабелла очень умная, обладает жизненным опытом и прекрасно понимает, что к чему. Точно так же не подлежит сомнению тот факт, что тебе достались слабые карты.

– И все же я намерен открыто их выложить – такова моя игра, – возразил Фрэнк.

– Прекрасно, приятель. Честная игра – первый признак благородства. Но что значит открыто? Между нами говоря, боюсь, что недвижимость твоего отца пребывает в чертовски неопределенном состоянии.

– Не вижу связи.

– И все же связь существует. Если бы поместье осталось в полном порядке, если бы отец смог дать тебе тысячу фунтов годовых на жизнь и не заметить убытка, а твой старший сын родился очередным наследником процветающего Грешемсбери, то ничто не помешало бы жениться немедленно. К сожалению, обстоятельства складываются иначе, и все же Грешемсбери слишком ценная карта, чтобы выкидывать ее не задумываясь.

– Готов выкинуть карту хоть завтра, – парировал Фрэнк.

– Ах, это тебе так кажется, – усмехнулся мудрец Гарри. – Но если завтра услышишь, что сэр Луи Скатчерд завладел поместьем и послал всю вашу семью ко всем чертям, то почувствуешь себя очень неуютно.

Если бы Гарри знал, что сэр Луи при смерти, то не стал бы говорить о баронете в пренебрежительном тоне.

– Можно храбриться и задирать нос, но пользы такая позиция не принесет. Насколько мне известно, судьба поместья тебе далеко не безразлична, а еще важнее, чтобы твой отец оставался Грешемом из Грешемсбери.

– Мой отец здесь совсем ни при чем.

– Но он пострадает первым. Если ты женишься на мисс Торн, то надежда на спасение недвижимости сразу пропадет.

– Хочешь сказать, что по этой причине я должен обмануть ее? Но тогда, Гарри, уподоблюсь Моффату, только окажусь еще бо́льшим трусом, так как у Мэри нет брата, чтобы отомстить за унижение.

– Абсолютно не согласен с твоим умозаключением, но не собираюсь утверждать что-либо категорично. Только скажи, что твердо решил на ней жениться, и я стану поддерживать тебя везде и всюду. Однако если спрашиваешь совета, то я должен его дать. Твое положение в корне отличается от положения мистера Моффата. Он богат и имеет все, о чем можно мечтать. Ничто не мешало ему жениться, кроме собственного снобизма; к счастью, судьба избавила твою сестру от такого подлеца. Если бы я, как друг, должен был изложить положение твоих дел в беседе с мисс Торн, что бы, по-твоему, она сказала?

– Предложила бы то, что сочла лучшим для меня.

– Верно: потому что она умна. И я говорю о том же. Сомневаться не приходится, дружище: свадьба стала бы очень неразумным поступком для вас обоих. Очень. Никто не отрицает достоинств мисс Торн, но в течение ближайших десяти лет ты не можешь жениться, если не получишь состояние. Объясни ей все как есть, и если она действительно та, за кого мы ее принимаем, то не обвинит тебя в предательстве. Конечно, старина, некоторое время вам обоим будет тяжело, но ты не первый – многим приходилось переживать то же самое. Они справились, справитесь и вы.

Гарри Бейкер замолчал, некоторое время Фрэнк тоже, глядя в землю, не мог произнести ни звука, а потом поднял голову и сказал:

– Наверное, ты прав, но я почему-то не готов принять твой совет. А главное, после всего, что было, не могу сказать Мэри, что хочу с ней расстаться. Просто не могу. И если вдруг услышу, что она выходит замуж за другого, то вышибу мозги или сопернику, или себе.

– Что же, Фрэнк, можешь на меня рассчитывать, но насчет мозгов… не горячись.

Друзья пожали друг другу руки, и мистер Грешем-младший поехал обратно в Грешемсбери.

Глава 45

Дела в Лондоне

В понедельник, в шесть утра, мистер Ориел и Фрэнк отправились в путь. Несмотря на ранний час, Беатрис встала, чтобы подать джентльменам по чашке кофе (мистер Ориел ночевал в большом доме). Если бы не он, Фрэнк вряд ли мог бы рассчитывать на такую привилегию.

Леди Арабелла внушила мистеру Ориелу необходимость использовать совместное путешествие, чтобы убедить будущего зятя в поспешности и неразумности принятого решения, и тот пообещал добросовестно исполнить поручение. Однако мистер Ориел не был слишком настойчивым и уж точно не был ни въедливым, ни назойливым. Он честно неоднократно пытался завести разговор о Мэри Торн, но всякий раз переходил на более приятную тему. Пастор не обладал той четкой и далеко не сверхчувствительной силой ума, что позволила Гарри Бейкеру четко выразить собственное мнение, причем умудрившись не оскорбить друга.

Прежде чем поезд прибыл на лондонский вокзал, мистер Ориел предпринял четыре попытки убеждения, однако ни одна не увенчалась успехом. Поскольку темой служила женитьба, проще всего было начать с себя, вот только продвинуться дальше никак не удавалось.

– Ни один человек на свете не получил такого счастья, какое вскоре получу я, – заверил пастор с возвышенным, напыщенным самодовольством, которое могло бы показаться глупым, если бы не адресовалось брату невесты. Намерение, однако, оставалось благим, поскольку Калеб намеревался показать, что в его случае решение жениться волне разумно в отличие от намерения Фрэнка.

– Да, – подтвердил тот, – у меня чудесная сестра.

Хоть произнесенная в четвертый раз похвала и прозвучала не особенно энергично, мистер Ориел ее мгновенно подхватил:

– А главное, очень мне подходит: как раз такая, о которой я мечтал. Как чудесно она выглядела сегодня утром, несмотря на столь ранний час, а ведь многие леди только к вечеру приводят себя в порядок.

– Не стоит ожидать, что Беатрис будет выглядеть так в шесть часов утра каждый день, – со смехом возразил Фрэнк. – Молодые леди берут на себя такой труд только по особенным случаям. Уверен, что, если бы уезжал отец или я один, она бы не спустилась в столовую такой свежей и красивой, да и вообще бы не спустилась. Поверь, через пару лет даже ради тебя не постарается.

– О, но Беатрис всегда мила: я видел ее дома почти столько же, сколько и ты, к тому же глубоко религиозна.

– Да-да, конечно. Уверен, что так и есть, – согласился Фрэнк с подобающим случаю видом.

– Она создана, чтобы стать женой священника.

– Похоже на то, – отозвался Фрэнк.

– Не сомневаюсь, что семейная жизнь – счастливейший в мире удел, если, конечно, люди обладают возможностью жениться, – изрек мистер Ориел, постепенно приближаясь к главной теме беседы.

– Да, верно. Но знаешь, Ориел, еще никогда в жизни мне не хотелось спать так, как сейчас. Газеби до часу ночи читал нудную лекцию, а после я долго не мог уснуть. Если не сочтешь невежливым, вздремну немного.

Положив ноги на сиденье напротив, Фрэнк закрыл глаза, тем самым ловко предотвратив последнюю попытку мистера Ориела исполнить поручение леди Арабеллы.

В полдень мистер Грешем-младший уже сидел в конторе господ Слоу и Бидвайла. Сам мистер Бидвайл был занят, зато секретарь оказался весьма разговорчивым джентльменом. Судя по обстановке, напрашивался вывод, что работа здесь текла крайне размеренно.

– Сэр Луи Скатчерд необыкновенно надежный, лучше не бывает, – заметил секретарь. – И все же намерен запретить право выкупа закладной, хотя сам властью не обладает. Вопрос в том, сможет ли отказать попечитель. В наши дни попечители настолько ограничены в возможных действиях, что боятся что-нибудь предпринять. В последнее время так много всего сказано, мистер Грешем, что человек не понимает, где находится и что делает. Никто никому не доверяет. Случаются такие ужасные истории, что уже ничему не удивляешься. Вспомните хотя бы дело Хиллов! Разве после этого можно доверять юристу? Но вот звонит мистер Бидвайл. Довольно неожиданно. Полагаю, мистер Грешем, сейчас он вас примет.

Действительно, после нескольких минут ожидания Фрэнка проводили в кабинет мистера Бидвайла. Клиент выучил свой урок наизусть и был готов ринуться в гущу событий, но поспешность не соответствовала практике почтенного юриста. Мистер Бидвайл встал с большого деревянного виндзорского кресла и с мягкой улыбкой, в которой, однако, ощущалась проницательность опытного адвоката, подал молодому посетителю руку, но подал не так, чтобы обменяться рукопожатиями, а так, словно его ладонь была спелым фруктом, готовым упасть, чтобы тот мог поднять, если сочтет нужным. Фрэнк принял руку, но не ощутил воли к взаимодействию и снова выпустил, даже не попытавшись сорвать фрукт.

– Я приехал в город, мистер Бидвайл, по поводу закладной.

– Закладная… Вы присаживайтесь, мистер Грешем, присаживайтесь. Надеюсь, ваш батюшка пребывает в добром здравии?

– Вполне здоров, благодарю.

– Глубоко уважаю мистера Грешема, как уважал и вашего деда. Почтенный был джентльмен. Должно быть, вы его не помните?

– Когда дедушка умер, мне едва исполнился год.

– Да-да, конечно, вы не можете его помнить. Но я-то помню отлично. Он очень ценил портвейн, которым я угощал. Кажется, это был «Элевен»; если не ошибаюсь, пара бутылок сохранилась и по сей день. Но сейчас не время пить. Портвейн, как известно, меняется. Это было очень хорошее вино. Даже не помню, сколько стоила дюжина, но в наши дни такого уже не купить. А что касается мадеры, то она закончилась. Что скажете о мадере, мистер Грешем? Пьете мадеру?

– Нет, – ответил Фрэнк, – во всяком случае, не очень часто.

– Жаль, потому что это прекрасное вино. Правда, его не осталось. Говорят, сейчас на месте виноградников выращивают тыквы. Хотелось бы знать, что там, в Швейцарии, собираются делать со всеми этими тыквами! Бывали в Швейцарии, мистер Грешем?

Фрэнк кивнул, а мистер Бидвайл продолжил:

– Чудесная страна. В прошлом году мои девочки заставили туда поехать. Сказали, что путешествие пойдет на пользу, но на самом деле им просто хотелось самим посмотреть Альпы и прочее. Ха-ха-ха! И все же собираюсь этой осенью опять туда отправиться: в Экс или в другое подобное место, – недели на три, больше времени нет. Вам нравится обед «table d’hote?[15]»

– Да, бывает довольно неплохо.

– Устаешь от этого, да, хотя в Цюрихе кормили отменно. Правда, их суп мне не понравился. Но потом подали рыбу, семь видов мяса и птицы да еще три-четыре пудинга и всякого другого в том же роде. Честное слово, нам понравилось: мои девочки были в восторге. Сейчас леди вообще много путешествуют.

– Да, – согласился Фрэнк. – Очень много.

– И знаете, правильно делают, если, конечно, находят время. Вот у меня свободного времени совсем нет. Каждый день сижу здесь до пяти, мистер Грешем, потом иду обедать на Флит-стрит, возвращаюсь и работаю до девяти.

– Боже мой! Это же крайне тяжело!

– Да, труд нелегкий. Молодым коллегам не нравится, но я как-то справляюсь. По субботам уезжаю за город, в свое небольшое поместье. Буду счастлив, если в следующую субботу вы меня там навестите.

Подумав, что неприлично с его стороны отнимать много времени у невероятно занятого человека, Фрэнк снова заговорил о закладных и был вынужден упомянуть имя мистера Йейтса Амблби.

– Ах, бедняга Амблби! – воскликнул мистер Бидвайл. – Чем он занимается сейчас? Уверен, что ваш отец поступил правильно, иначе не сделал бы того, что сделал, но лично я всегда считал Амблби вполне порядочным человеком. Конечно, не таким солидным, как ваши Газеби и Гампшены, а, мистер Грешем? Поговаривают, младший Газеби метит в парламент. Кажется, Амблби женат. На ком он женился? Так ваш отец его и получил. Нет, не отец, а дед. Когда-то я все об этом знал. Жалею Амблби. По-моему, в нем все-таки что-то есть, не так ли?

Фрэнк ответил, что мистер Амблби обладал качествами, способными прогнать волка от двери.

– Итак, теперь у вас там всем заправляет младший Газеби? Гампшен, Газеби и Газеби – отменные специалисты, вот только, возможно, не всегда справедливо относятся к вашему отцу.

– Но относительно сэра Луи, мистер Бидвайл.

– Да, относительно сэра Луи. Отвратительный тип, не так ли? Пьет как сапожник, а? Я немного знал его отца. Тоже был редким алмазом. Однажды мне довелось выехать в Нортгемптоншир по какому-то железнодорожному вопросу. Даже не помню, защищал его или обвинял, но знаю, что за час работы он получал шестьдесят тысяч фунтов. Шестьдесят тысяч в час, подумать только! А потом совсем сошел с ума от пьянства, и мы все подумали…

В таком духе мистер Бидвайл разглагольствовал еще два часа, не давая Фрэнку возможности вставить хоть слово относительно того дела, ради которого приехал в Лондон. Стоило ли удивляться, что столь разговорчивому джентльмену приходилось сидеть в кабинете до девяти часов вечера?

В течение двух часов приема секретарь заходил раза три-четыре и что-то шептал юристу на ухо. Наконец мистер Бидвайл повернулся к клиенту и заявил:

– Пожалуй, на сегодня достаточно. Если сможете зайти завтра – скажем, около трех, – то успею изучить документы. Впрочем, не исключено, что вам больше подойдет среда или четверг.

Фрэнк заверил, что завтрашний день вполне его устраивает, и удалился, размышляя о том, в какой манере господа Слоу и Бидвайл вели бизнес.

Явившись на следующий день, мистер Грешем обнаружил в конторе всеобщее волнение. Его немедленно проводили в кабинет.

– Слышали новость? – спросил мистер Бидвайл и протянул телеграмму, сообщавшую о смерти сэра Луи Филиппа Скатчерда.

Фрэнк сразу понял, что событие чрезвычайно важно для отца, однако даже не заподозрил, насколько серьезно кончина баронета способна повлиять на его собственные жизненно важные интересы.

– Доктор Торн приедет в Лондон в четверг, сразу после похорон, – пояснил словоохотливый секретарь.

– И, разумеется, до приезда попечителя ничего предпринимать нельзя, – добавил мистер Бидвайл.

Фрэнку ничего не осталось, кроме как опять уйти, погрузившись в раздумья о непредсказуемой изменчивости человеческого существования.

Теперь предстояло в полном бездействии дожидаться прибытия доктора Торна. Поразмыслив, он решил с пользой провести свободное время и отправился в Малверн, чтобы лично обсудить с мисс Данстейбл неоспоримые достоинства ливанской мази. Фрэнк уехал в среду, а потому не получил отправленное матушкой и пришедшее в четверг утром письмо Мэри. В Лондон вернулся в пятницу и только тогда увидел корреспонденцию. Возможно, для счастья Мэри встреча с мисс Данстейбл оказалась благотворной.

– Мне безразлично, что говорит леди Арабелла, – энергично заявила мисс Данстейбл. – Безразлично, что говорит Бейкер, будь то молодой Гарри или старый Гарри. Вы дали обещание и обязаны его исполнить, если не сегодня, то завтра или послезавтра. Еще чего! Из-за того, что не можете отказаться сами, словчить и заставить отказаться невесту! Даже хитроумная тетушка Де Курси не одобрила бы такого коварства.

Подкрепленный убедительной речью, в пятницу утром Фрэнк вернулся в Лондон и наконец-то получил письмо Мэри Торн. Вместе с письмом пришла записка самого доктора Торна, где тот сообщил, что временно обосновался в номерах возле судебных палат, чтобы оставаться поближе к юристам.

В наши дни время от времени звучит предложение, чтобы современные английские писатели содержали собственного адвоката, способного исправлять слишком часто возникающие в повествовании ошибки в вопросах законодательства и юридической практики. Идея заслуживает внимательного рассмотрения. Со своей стороны готов заявить, что, если достойный специалист существует в природе, буду счастлив внести свою лепту, пусть и скромную, в оплату услуг.

Однако пока предложение не вступило в силу, пока не нашелся ученый джентльмен, способный меня исправить, я могу лишь умолять о снисхождении, если ошибусь, сказав, что все огромное богатство сэра Роджера Скатчерда перешло в бессрочное владение мисс Мэри Торн. В оправдание подчеркну также, что ход моего повествования неопровержимо требует полного и абсолютного признания мисс Торн в качестве наследницы сэра Роджера.

После вызванного глубоким изучением материалов умеренного промедления адвокаты доктора Торна высказали именно данную точку зрения, оказавшуюся вполне справедливой и всецело соответствующей закону. Оставлю положение вещей в данном состоянии в надежде, что само отсутствие защиты избавит меня от сурового нападения критиков. Если бы после оглашения завещания сэра Роджера Скатчерда Мэри Торн не была признана законной наследницей, то решение следовало бы счесть неправильным и требующим немедленного изменения.

Сам же доктор Торн далеко не сразу принял постановление юристов как несомненное и при первой встрече с Фрэнком в Лондоне не осмелился сообщить заинтересованному другу столь важное известие. В это время карман молодого человека прожигало письмо Мэри, а сам Фрэнк, хотя кончина сэра Луи имела решающее значение для его отца, куда больше думал о собственных сердечных проблемах. «Покажу письмо доктору Торну, – подумал честный юноша, – и спрошу, что он думает».

Явившись в гостиницу, мистер Грешем-младший обнаружил доктора Торна крепко спящим на неудобном диване в видавшей виды гостиной. Похороны, дорога в Лондон и долгая утомительная консультация с юристами окончательно лишили попечителя энергии, так что сейчас бедняга лежал на спине и храпел, а мерзкие лондонские мухи садились на лицо и волосы, лишая сон половины очарования.

– Прошу прощения, – смущенно пробормотал доктор, поспешно вскочив, словно застигнутый в постыдном деянии. – Честное слово, Фрэнк, прости великодушно. Но скажи скорее, в Грешемсбери все хорошо?

Встряхнувшись, он попытался поймать донимавшую его вот уже десять минут особенно нахальную муху. Стоит ли говорить, что враг увернулся от расправы?

– Навестил бы вас раньше, доктор, но отлучился в Малверн.

– В Малверн? Ах да, Ориел говорил. Смерть бедного сэра Луи Скатчерда случилась внезапно, не так ли?

– Абсолютно неожиданно.

– Несчастный! В течение некоторого времени судьба его была предрешена. Это просто безумие, Фрэнк, худшее из безумий! Только подумай: отец и сын ушли из жизни практически один за другим! При такой карьере, какую построил отец и мог бы продолжить сын!

– Крайне поспешный уход, – заметил Фрэнк.

– Да простит ему Господь все грехи! Порой не могу не верить в особое Провидение. Бедный парень не смог и никогда бы не смог должным образом использовать те возможности и средства, которые послала судьба. Надеюсь, теперь безумные деньги попадут в более надежные руки. Бессмысленно отрицать, что кончина баронета станет серьезным облегчением как для меня, так и для твоего отца. Отчаянно надоевшие юридические дрязги, разумеется, немедленно прекратятся. Что же касается меня, то надеюсь, что больше никогда не стану попечителем.

Фрэнк несколько раз запускал руку в нагрудный карман, пытаясь достать, но не решаясь, письмо Мэри, прежде чем наконец собрался с духом, чтобы попросить доктора его прочитать. Случилось это в тот момент, когда возникла пауза в чисто юридическом обсуждении, вызванная советом доктора без промедления вернуться в Грешемсбери.

– Да, поеду завтра утром, – с готовностью согласился Фрэнк.

– Что, так скоро? А я-то рассчитывал, что мы проведем день вместе здесь, в Лондоне.

– Нет, завтра. Не могу ни с кем общаться. Да и вообще ни на что не гожусь. Прочитайте письмо, доктор. Бессмысленно откладывать разговор: необходимо, чтобы мы с вами серьезно обсудили обстоятельства. Просто прочитайте и скажите, что думаете. Письмо написано еще неделю назад, когда я был в Грешемсбери, но почему-то получил его только сегодня.

Передав листок доктору, Фрэнк отошел к окну и принялся рассматривать улицу и заполнившие проезжую часть омнибусы, а Торн погрузился в чтение. Мэри укоряла себя в холодности, однако послание не показалось холодным ни возлюбленному, ни дяде. Когда Фрэнк отвернулся от окна, то застал доктора с платком в руках. Чтобы скрыть слезы, ему пришлось сделать вид, что самозабвенно сморкается.

– Хорошо, – произнес доктор, закончив читать и отдавая письмо.

Хорошо! Что это означало? Что все в порядке? Или что будет хорошо, если Фрэнк согласится с предложением Мэри?

– Невозможно, чтобы так продолжалось и дальше, – заключил мистер Грешем. – Подумайте только, что она пережила, прежде чем написать такие строки. Не сомневаюсь, что Мэри любит меня.

– Полагаю, что так, – согласился доктор.

– Не может быть и речи о том, чтобы принести ее в жертву, да и своим счастьем пожертвовать я не готов. Меня не пугает, что придется зарабатывать на жизнь, и в собственных силах я не сомневаюсь. Не собираюсь подчиняться… Доктор, какой ответ, по-вашему, я должен дать на это письмо? На свете нет человека, более заинтересованного в счастье Мэри, чем вы. Конечно, если не считать меня.

С этими словами Фрэнк снова вложил в руку собеседника письмо, доктор повертел листок в пальцах и развернул.

– Что мне ответить? – требовательно повторил Фрэнк.

– Видишь ли, я ни разу не вмешивался в ваши отношения, кроме как для того, чтобы открыть тебе всю правду о рождении Мэри.

– Но сейчас обязаны вмешаться и честно сказать, что думаете.

– Учитывая обстоятельства – на данный момент, – вряд ли ты можешь жениться немедленно.

– Но почему бы отцу не позволить мне завести ферму? Думаю, даже несмотря на финансовые неурядицы, он смог бы выделить пару тысяч фунтов на обустройство. Это не чрезмерная просьба. А если не даст он, попытаюсь найти деньги где-нибудь в другом месте.

Конечно, Фрэнк подумал о многочисленных предложениях финансовой поддержки со стороны мисс Данстейбл.

– О да. Пожалуй, это можно устроить.

– Тогда почему бы не жениться побыстрее – скажем, месяцев через шесть или около того? Я не безумец, хотя, видит бог, жду уже достаточно долго. Что же касается Мэри, то, должно быть, бедняжка отчаянно страдает. Вы знаете ее лучше всех, поэтому обращаюсь к вам за советом, хотя сам уже принял решение; я давно не ребенок и никому не позволю распоряжаться своей судьбой.

Рассуждая вслух, мистер Грешем быстро расхаживал по комнате и с небольшими паузами выдвигал идею за идеей, ожидая ответов собеседника. Доктор все это время сидел на софе с письмом в руке и обдумывал абсурдность намерения взять взаймы две тысячи фунтов на обустройство, тогда как спустя несколько месяцев в распоряжении Фрэнка окажется практически любая сумма, которую способен представить нормальный человек. И все же он пока молчал о завещании сэра Роджера. Вдруг обнаружится ошибка?

– Хотите, чтобы я оставил Мэри? – наконец не выдержал молодой человек.

– Нет. Как я могу этого хотеть? Разве можно желать для девочки лучшей партии? К тому же, Фрэнк, ни одного человека на свете я не люблю больше, чем тебя.

– Значит, готовы мне помочь?

– То есть выступить против твоего отца?

– Против? Нет, не против. Готовы ли сказать Мэри, что согласны на брак?

– Полагаю, она и так знает.

– Но ведь вы никогда не говорили с ней на эту тему.

– Послушай, Фрэнк, ты просил совета, и я его дам: поезжай домой, хотя, честно говоря, предпочел бы, чтобы ты поехал еще куда-нибудь.

– Нет, мне нужно завтра же вернуться домой и встретиться с Мэри.

– Хорошо. Если не можешь ждать, отправляйся в Грешемсбери. А вот что касается встречи с Мэри, то лучше отложи на пару недель.

– Абсолютно невозможно.

– Таков мой совет. Во всяком случае, в течение ближайших недель не принимай серьезных решений. Подожди немного, и тогда я скажу точно и ясно – вам обоим, вместе, – что следует делать. Да, через две недели приходи ко мне и передай сквайру, что сочту великой милостью с его стороны, если составит тебе компанию. Девочка глубоко, глубоко страдает, и необходимо что-то предпринять. И все же две недели можно потерпеть.

– А письмо?

– Вот оно.

– Но что мне ответить? Конечно, напишу сегодня же вечером.

– Попроси подождать пару недель. И не забудь уговорить отца прийти вместе с тобой.

Фрэнку так и не удалось выудить из старшего друга ничего, кроме настойчивой просьбы подождать две недели – всего лишь две недели.

– Обязательно к вам приду и, если удастся, приведу с собой отца, но Мэри напишу сегодня же.

В результате в субботу утром измученная молчанием возлюбленного мисс Торн наконец-то получила краткое послание:

«Моя дорогая Мэри!

Завтра вернусь домой. Ни в коем случае не освобожу тебя от данного обещания. Конечно, понимаешь, что твое письмо нашло меня только сегодня.

Горячо любящий тебя Фрэнк.

P. S. Тебе придется сотни и тысячи раз назвать меня дражайшим».

Несмотря на лаконичность, письмо вполне успокоило девушку. Одно дело – выдвигать благоразумные, разбивающие сердце предложения, и совсем другое – знать, что предложения решительно отвергнуты. В тот же день Мэри назвала Фрэнка дражайшим почти столько раз, сколько он пожелал.

Глава 46

У нашей лисички появляется хвостик

Фрэнк вернулся в Грешемсбери, как собирался, и сразу встретился с отцом и с мистером Газеби, который по-прежнему оставался в поместье.

– Но кто же все-таки унаследовал огромное состояние? – осведомился мистер Газеби, едва молодой человек объяснил, что кончина сэра Луи Скатчерда отменила необходимость любых юридических действий в отношении поместья.

– Честное слово, понятия не имею, – равнодушно пожал плечами Фрэнк.

– Ты виделся с доктором Торном, – вмешался сквайр, – а он должен знать.

– Мне не пришло в голову задать ему этот вопрос, – наивно признался Фрэнк.

– Вопрос очень важен, потому что все на свете зависит именно от того, в какие руки попадет состояние. Позвольте: кажется, у сэра Роджера была замужняя сестра. Не так ли, мистер Грешем?

Именно в этот момент сквайр и его сын впервые осознали, что Мэри Торн и есть старший ребенок этой сестры, но ни одному из них даже в голову не пришло, что Мэри может оказаться наследницей баронета.

За пару дней до окончания назначенного двухнедельного срока доктор Торн вернулся в Грешемсбери, чтобы навестить пациентов, и снова умчался в Лондон, но во время краткого пребывания дома он ни словом не обмолвился о наследстве. Посетил поместье, чтобы осмотреть леди Арабеллу, и сквайр даже успел задать ему прямой вопрос о наследстве, однако доктор упрямо не пожелал сказать больше того, что определенность возникнет лишь спустя несколько дней.

Едва вернувшись домой, Фрэнк первым делом отправился к Мэри и рассказал обо всем, что случилось, на что та заметила:

– Не понимаю, что произошло с дядей. Он терпеть не может всякие тайны, а сейчас все скрывает. Только представь, Фрэнк: сказал мне – после того, как я написала это несчастное письмо…

– Вот уж действительно несчастное! Что же ты обо мне думала, когда писала?

– Если бы ты слышал, что говорила твоя матушка, то не удивился бы. Но после этого дядя заявил… Точно не помню, но смысл в том, что он надеялся на благополучный исход. И после этого я пожалела о написанном.

– Это ж надо такое придумать! Заявила, что больше никогда не назовешь меня по имени!

Помолчав, Фрэнк добавил:

– Я пообещал твоему дяде подождать две недели, а потом возьму дело в свои руки.

Нетрудно предположить, что леди Арабелла вовсе не обрадовалась, узнав, что Фрэнк и Мэри Торн встретились. В пылу гнева ее светлость позволила себе произнести ядовитую тираду о неприличном поведении мисс Торн, причем в присутствии Августы, которая только что вернулась из замка Курси, но Фрэнку не сказала ни слова.

Точно так же воздержались от лишних рассуждений Фрэнк и Беатрис. Если к концу назначенных двух недель тайна доктора могла разрешиться, то еще оставалось время устроить так, чтобы Мэри все-таки приняла участие в свадьбе в качестве подружки невесты. «Как только все уладится, – думал Фрэнк, – матушка не осмелится закрыть дверь дома перед моей невестой». Уже начался август, и до венчания Беатрис с мистером Ориелом остался месяц.

Хоть Фрэнк ни слова и не сказал матери и сестре, от отца ничего не утаил. Во-первых, показал письмо Мэри.

– Если ваше сердце еще не окончательно окаменело, то от этого обязательно растает, – заявил сын.

Сердце мистера Грешема оставалось живым и теплым: он признал, что письмо действительно очень трогательное. Как известно, вода камень точит, и Фрэнку почти удалось получить от отца обещание впредь не препятствовать браку, но не пылкостью обращения, а методичной настойчивостью. Как мы уже говорили, сын обладал более сильным характером, чем отец, а потому две недели еще не успели подойти к концу, как сквайр уступил и пообещал отправиться к доктору Торну, как только тот позовет.

– А что касается фермы – тебе лучше взять Холсхерст, – со вздохом заключил Грешем-старший. – Угодья примыкают к парку и ближайшим полям; землю я тоже отдам. Видит бог, сельское хозяйство меня больше не интересует, как и все остальное.

– Не говорите так, отец.

– Что уж тут… Но, Фрэнк, где ты собираешься жить? В старом доме достаточно места для всех, вот только как уживется Мэри с твоей матушкой?

К концу второй недели, верный данному слову, доктор Торн вернулся в деревню. Время от времени он присылал племяннице короткие записки, но ни разу не упомянул о деле. Домой приехал поздним вечером, и Грешемы решили отправиться к нему следующим утром. Разумеется, леди Арабеллу в известность не поставили.

Мэри дожидалась дядю, сгорая от нетерпения. Едва пролетка остановилась у калитки, услышала родной голос – энергичный, радостный, явно довольный. Доктор успел сказать что-то ласковое Дженет, назвать Томаса старым хитрецом, чем вызвал смех Бриджет, и предупредил:

– Когда-нибудь непременно получит по носу, честное слово.

Мэри попала в объятия прежде, чем доктор Торн вошел в дом.

– Дорогая, – проворковал он, нежно целуя племянницу. – Еще на некоторое время останешься моей дорогой?

– Конечно, – подтвердила Мэри. – Разве не навсегда?

– Ну-ну, не спеши. Позволь хотя бы выпить чаю, умираю от жажды. На станции они называют свое пойло чаем, но, если вдруг Китай провалится в морскую пучину, даже не заметят.

Возвращаясь домой с железной дороги, доктор Торн неизменно страдал от жажды и всякий раз жаловался на качество станционного чая. Мэри принялась за привычную работу живее обычного, и вскоре они уже устроились в гостиной.

Очень скоро племянница заметила, что дядя особенно добр и светится довольством, но он ничего не сказал о Фрэнке и ни словом не упомянул о бизнесе, ради которого съездил в Лондон – судя по настроению, весьма удачно.

– Ты сделал все, что планировал? – поинтересовалась Мэри.

– Да-да. Полагаю, все.

– Успешно?

– Да, кажется, успешно. Но очень устал. Да и ты, милая, утомилась от долгого ожидания.

– О, ничуть, – возразила Мэри, в очередной раз наполняя большую чашку. – Так рада, что ты вернулся. В последнее время очень часто уезжал и подолгу отсутствовал.

– Ах да. Надеюсь, больше уезжать не придется. Теперь это будет делать кто-нибудь другой.

– Дядя, у меня сложилось впечатление, что ты собираешься сочинять мистические романы в духе миссис Радклиф.

– Верно. А начну уже завтра, определенно с… но, Мэри, сегодня больше не произнесу ни слова. Поцелуй меня, милая, и пожелай спокойной ночи. Пойду отдыхать.

Мэри поцеловала дядю, и тот поднялся к себе, но пока раскладывала по местам книги и мотки пряжи, а потом посидела, задумавшись над тем, что же принесет грядущий день, в гостиную опять вошел доктор, уже в халате и домашних туфлях:

– Что, еще не ушла?

– Нет, только собираюсь.

– Мы с тобой, девочка, всегда проявляли безразличие к деньгам и прочим подобным вещам, – почему-то сказал доктор.

– Не могу согласиться: внешне – возможно, – возразила Мэри.

– Да, но ведь часто высказывались в подобном духе, разве не так?

– По-моему, дядя, ты считаешь, что мы похожи на лису из басни, потерявшую хвост или по ошибке природы вообще родившуюся без хвоста.

– Пытаюсь представить, как бы мы себя почувствовали, внезапно оказавшись богатыми. Наверное, событие стало бы огромным, мучительным искушением. Боюсь, Мэри, что, когда бедняки презрительно отзываются о деньгах, зачастую они похожи на твою лису, родившуюся без хвоста. Если природа внезапно подарит такому зверю хвост, разве не станет он гордиться достоинством больше, чем все остальные лисы?

– Полагаю, так и произойдет. В этом заключается мораль басни. Но какое глубокомыслие внезапно посетило тебя в полночь! Наверное, вместо миссис Радклиф воплотишься в мистера Эзопа.

Доктор взял газету, за которой пришел, и, поцеловав племянницу в лоб, молча удалился. «К чему этот разговор о деньгах? – спросила себя Мэри. – Неужели в результате кончины сэра Луи Скатчерда дядя получил какую-то часть наследства?» И Мэри вдруг задумалась, хотела ли увидеть дядю богатым. Получив большое состояние, он смог бы помочь Фрэнку, и тогда…

Вряд ли любая бесхвостая лиса не обрадовалась бы приобретению хвоста. Никогда, даже если искренне наставляла более удачливых сестер! Все мы – хорошие и плохие – ищем хвосты: кто только один, а кто и больше, причем часто делаем это негодными средствами. Но скорее всего, нет на свете искателя более непорядочного и мелкого, чем тот, кто пытается украсить голый зад пышным хвостом путем выгодной женитьбы.

Следующим утром доктор Торн проснулся очень рано – задолго до того, как Мэри зазвенела чашками и блюдцами, – тотчас встал и направился в рабочий кабинет за аптекой, где принялся наводить порядок: собирать разбросанные бумажки, аккуратно расставлять привезенные из Лондона жестяные банки с препаратами и раскладывать по местам документы. Нет, больше никогда в жизни он не согласится быть попечителем. Он сел за стол и придвинул несколько толстых тяжелых папок. Невозможно понять, чего стоят эти акции, и вряд ли кто-нибудь объяснит. Пусть с этим разбираются юристы. Так, посмотрим: здесь Боксал-Хилл, а здесь Грешемсбери. Надо прикрыть Грешемсбери газетой, не то сквайр сразу узнает!

Только закончив наводить порядок в кабинете, он позволил себе отправиться к завтраку.

Сознаю, мой уважаемый критик, что заблуждаюсь относительно названий и предназначения документов, подтверждающих правовой титул, как и прочих важных бумаг, но когда мы – авторы – наконец обретем желанного адвоката, тогда, если ошибусь, вините меня… или его.

Доктор быстро расправился с завтраком и сказал племяннице всего несколько слов, но эти новости заставили ее замереть в радостном предвкушении. Мэри не смогла проанализировать собственные чувства или объяснить странную уверенность, но почему-то уже не сомневалась, что после завтрака произойдет нечто такое, что сделает ее счастливее.

– Дженет, – распорядился доктор Торн, – если придут мистер Грешем-старший и мистер Грешем-младший, сразу проводи их в мой кабинет. – Потом спросил у племянницы: – Что собираешься делать, дорогая?

– Не знаю, дядя. Ведешь себя так странно, что я совсем растерялась и понятия не имею, что надо делать. Зачем к нам придет мистер Грешем… то есть сквайр?

– У меня к нему есть дело относительно наследства сэра Скатчерда. Тебе, должно быть, известно, что сквайр задолжал сэру Луи крупную сумму. Но не уходи из дому, Мэри. Хочу, чтобы при необходимости тебя можно было позвать. Согласишься немного посидеть в гостиной, правда?

– Конечно, дядя. Или здесь, в столовой.

– Нет, милая, лучше в гостиной.

Мэри послушалась и следующие три часа провела в гостиной, теряясь в догадках, хотя точно знала, что и мистер Грешем-старший, и мистер Грешем-младший беседуют с дядей внизу, в кабинете.

Посетители явились ровно в одиннадцать. Надо заметить, что доктор Торн ожидал их несколько раньше и уже начал волноваться. Предстояло завершить такое серьезное и важное дело, что он не мог усидеть на месте. Наконец на гравийной дорожке послышались долгожданные шаги, а спустя пару мгновений Дженет проводила отца и сына в кабинет.

Сквайр выглядел усталым, грустным и очень бледным. Кончина безжалостного кредитора могла бы принести некоторое облегчение, но необходимость уступить настойчивому желанию Фрэнка жениться как можно скорее тяготила. Когда изо дня в день приходится думать о том, что стал еще беднее, чем вчера, неизбежно начинаешь выглядеть усталым, бледным и грустным.

Сам Фрэнк чувствовал себя прекрасно и, подобно Мэри, ожидал, что день принесет новости, способные положить конец неприятностям, а также радовался возможности сообщить доктору Торну, что отец дал согласие на брак.

Обменявшись крепкими рукопожатиями, джентльмены устроились в креслах. Посетители держались довольно скованно, так что поначалу ничего, кроме кратких приветственных реплик, не прозвучало. Наконец сквайр поведал, что сын побеседовал с ним относительно мисс Торн.

– О Мэри? – уточнил доктор.

– Да, о Мэри, – подтвердил сквайр.

Теперь, когда он согласился на свадьбу, не имело смысла употреблять официальное имя.

– Хорошо! – одобрил доктор Торн.

– Полагаю, этому суждено случиться, доктор. Сын так решил, и, видит бог, мне нечего возразить против невесты – против нее лично, – да и никто другой не сможет сказать худого слова. Милая, хорошая девочка, прекрасно воспитанная. Я всегда ее любил.

Фрэнк придвинулся ближе к отцу и, выражая сыновнюю благодарность за доброту и понимание, крепко пожал руку.

– Спасибо, сквайр, спасибо, – отозвался доктор. – Очень приятно слышать от вас такие слова. Моя Мэри действительно прекрасна, и если Фрэнк решил соединить с ней судьбу, то, на мой взгляд, это замечательно.

– Решил! – подтвердил Фрэнк с энтузиазмом молодого влюбленного.

Кажется, манера, с которой доктор принял признание, вызвала раздражение сквайра, и он продолжил:

– Однако, как вам известно, доктор, молодожены не могут надеяться на богатую жизнь…

– Ах, да-да, – перебил доктор.

– Я предупредил об этом Фрэнка и думаю, что вы должны предупредить Мэри. Фрэнк собирается взять часть земли и заняться ее обработкой. Попытаюсь выделять ему три, а если получится, то и четыре сотни фунтов в год. Но ведь вам известно…

– Подождите, сквайр. Подождите минуту. Скоро об этом поговорим. Кончина бедного сэра Луи внесла некоторые изменения в финансовые обстоятельства.

– Увы, не постоянные, – безнадежно вставил сквайр.

– А теперь, Фрэнк, – не обратив внимания на замечание Грешема-старшего, обратился к молодому человеку доктор Торн, – что скажешь ты?

– Что скажу? То же самое, что сказал в Лондоне две недели назад. Верю, что Мэри меня любит. Точнее, не верю, а уверен. А я люблю ее, причем, должен добавить, люблю давным-давно. Отец знает, что это не каприз и не фантазия. Что же касается его слов относительно нашей бедности, то…

Но доктор, не пожелав выслушивать рассуждения на тему бедности, перебил молодого человека:

– Мистер Грешем, конечно, я сознаю, насколько слабо происхождение Мэри соответствует браку с вашим единственным сыном.

– Уже поздно об этом говорить, – отозвался сквайр.

– Но мне не поздно обосновать свою позицию, – возразил доктор Торн. – Мы с вами давно знакомы, мистер Грешем, и когда-то в этой самой комнате вы заявили, что наши мнения по данному вопросу совпадают. Рождение и голубая кровь представляют собой чрезвычайно ценные дары.

– Продолжаю так считать, – подтвердил сквайр. – Однако невозможно иметь все.

– Верно, невозможно.

– Если я испытываю удовлетворение в этом вопросе… – начал Фрэнк.

– Подожди, приятель, – остановил его доктор. – Как утверждает твой отец, человек не может обладать всем сразу. Послушайте, дружище, – протянул он сквайру руку, – не сердитесь за то, что я упомянул поместье. Просто глубоко переживаю, наблюдая, как тают семейные акры, на протяжении веков составлявшие гордость Грешемов.

– Сейчас незачем об этом говорить, доктор Торн, – почти сердито перебил Фрэнк.

– Но я должен оправдаться. Не простил бы себя, если бы, не надеясь на благополучное стечение обстоятельств, позволил Мэри думать, что она сможет стать твоей женой.

– Да, исход будет благим, – вставил Фрэнк, не совсем понимая, к чему клонит доктор Торн.

– Надеюсь. Пережил множество сомнений и тяжелую растерянность, однако теперь надеюсь на лучшее. Фрэнк… мистер Грешем… – Доктор торжественно поднялся, но некоторое время молчал, не в силах продолжить монолог.

– Будем верить, что все к лучшему, – заметил сквайр.

– Лично я не сомневаюсь, – поддержал Фрэнк.

– Да, надеюсь, что так, точнее – уверен. Видишь ли, Фрэнк, Мэри не придет к тебе с пустыми руками. Ради вашего общего блага хотел бы, чтобы родословная невесты соответствовала материальной обеспеченности, так как в действительности ее достоинства превосходят и то и другое. Мистер Грешем, этот брак по крайней мере положит конец вашим финансовым затруднениям – конечно, если Фрэнк не окажется жестким кредитором. Дело в том, что моя племянница – законная наследница сэра Роджера Скатчерда.

Закончив судьбоносное заявление, доктор Торн повернулся к столу и принялся усердно перебирать бумаги, но в смятении чувств лишь нарушил недавно наведенный порядок.

– А теперь, – продолжил он наконец, – следует по возможности объяснить, что включает в себя наследство. Кажется, нашел… нет, не это…

– Но, доктор Торн, – бледный как полотно, задыхающийся, пробормотал сквайр, – о чем вы?

– Не существует даже тени сомнений, – заверил доктор. – Я проконсультировался с самыми почтенными юристами: сэром Абрахамом Хафазардом, сэром Рикети Гигсом, стариком Неверсеем Дэем и мистером Снилэмом. Все они единодушны во мнении, так что вопросов и разночтений не возникнет. Конечно, девочке предстоит принять управление капиталом, за что, боюсь, придется заплатить очень высокий налог, так как наследовать в качестве племянницы она не может. Мистер Снилэм особо подчеркнул это обстоятельство. Но после всех расходов останется… я записал на каком-то клочке, но не могу найти, где именно. Так запутался, сквайр, со всеми бумагами и адвокатами, что сам не понимаю, стою или сижу, но точно знаю, что необходимые средства для уплаты всех налогов и долгов готовы.

– Но ведь не хотите же вы сказать, что отныне Мэри Торн обладает всем богатством сэра Роджера Скатчерда? – дрожащим голосом уточнил сквайр, с трудом произнося слова.

– Именно это я имею в виду, – ответил доктор, подняв голову от документов; в глазах его блестели слезы, а на губах играла торжествующая улыбка. – Больше того, сквайр, в настоящий момент вы должны мисс Торн конкретно… тоже где-то записал сумму, но тоже не нахожу. Итак, когда же собираетесь заплатить? Мисс Торн очень спешит, как все молодые леди перед свадьбой.

Доктор пытался шутить, чтобы немного ослабить вес обрушившихся на отца и сына новостей, но сквайр не оценил шутку и с трудом воспринял серьезную часть сообщения:

– Подразумеваете, что отныне Боксал-Хиллом владеет Мэри?

– Совершенно верно, – подтвердил доктор и собрался добавить: «И Грешемсбери тоже», но, к счастью, вовремя сдержался.

– Что, всем поместьем?

– И это только малая доля ее владений, – подтвердил доктор. – Если бы этим все ограничилось – тогда было бы проще. Вот, посмотрите: документы на обладание Боксал-Хиллом. Это едва ли не простейшая часть всего наследства, так что Фрэнк может хоть завтра там поселиться.

– Подождите мгновение, доктор Торн! – подал голос впервые с тех пор, как услышал поразительное известие, Фрэнк.

– А вот здесь, сквайр, документы на Грешемсбери. – Доктор особенно церемонно убрал прикрывавшие стопку газеты. – Посмотрите, они снова едины. Когда я предложил мистеру Снилэму передать их в библиотеку поместья, он едва не упал в обморок. Поскольку не могу вернуть важные бумаги вам, придется ждать, пока Фрэнк их передаст.

– Но, доктор Торн… – вновь заговорил Фрэнк.

– Да, мой мальчик?

– Мэри обо всем этом уже знает?

– Понятия не имеет. Полагаю, ты должен сам обо всем сообщить.

– Может быть, в изменившихся обстоятельствах…

– Да?

– Перемены настолько внезапны и значительны, влекут столь важные последствия, что Мэри может пожелать…

– Пожелать? Чего пожелать? Вообще ничего об этом не слышать?

– Не стану принуждать ее держать данное мне слово… то есть ей необходимо время на раздумье.

– О, понимаю, – усмехнулся доктор. – Значит, время на размышление. Сколько времени мы ей предоставим, сквайр? Трех минут будет достаточно? Иди к невесте, Фрэнк, она скучает в гостиной.

Молодой человек подошел к двери, но остановился, а потом вернулся.

– Нет, не могу. Сам еще не все понимаю. До такой степени растерян, что не сумею объяснить. – Он сел за стол и от избытка чувств разрыдался.

– Неужели Мэри действительно ничего не знает? – уточнил сквайр.

– Совсем ничего. Мне хотелось предоставить право первенства Фрэнку.

– Нельзя держать девочку в неизвестности, – покачал головой сквайр.

– Ну же, Фрэнк, иди скорее, – поторопил доктор робкого жениха. – Ты не стеснялся в визитах, зная, что должен держаться в стороне.

– Не могу, – повторил Фрэнк после долгого молчания. – К тому же это будет неправильно: похоже, что я намерен извлечь выгоду.

– Идите вы, доктор: только вы сможете найти единственно верные слова, – посоветовал сквайр.

Поразмыслив, доктор Торн поднялся и направился в гостиную, хотя тоже опасался предстоящего разговора, но ведь кто-то должен сообщить Мэри важную новость.

Когда дядюшка вошел, Мэри стояла посреди комнаты, как будто только что мерила пространство шагами. Бледное лицо выражало тревогу, а глаза – откровенный страх. Волнение, надежда, неизвестность этого утра оказались чрезмерными. Она слышала доносившиеся снизу голоса и знала, что один из этих голосов принадлежит возлюбленному. Что означала эмоциональная беседа: добро или зло, Мэри не представляла, но чувствовала, что напряжение становится невыносимым. Если бы только знать, чего ждать! Она готовилась услышать самую горькую правду.

Дядюшка подошел. Лицо его было серьезным, но вовсе не печальным, что позволяло возродить надежду в момент тревожного сомнения.

– В чем дело, дядя? – не выдержала Мэри, двумя руками сжимая теплую ладонь. – Что случилось? Скажи, не томи!

Ее глаза смотрели так безумно, что доктор поспешил успокоить:

– Мэри, ты, конечно, не раз слышала о немыслимых богатствах сэра Роджера Скатчерда.

– Да-да-да!

– А теперь, после кончины бедного сэра Луи…

– Дальше, дядя, дальше!

– Оно досталось…

– Фрэнку! Сквайру, мистеру Грешему! – воскликнула Мэри, в агонии смятения чувствуя, что внезапно свалившееся невероятное наследство способно углубить пропасть между ней и любимым.

– Нет, Мэри, не Фрэнку и не сквайру, а тебе.

– Мне? – воскликнула Мэри и обеими ладонями сжала лоб, словно опасаясь, что голова не выдержит и расколется. – Мне?!

– Да, Мэри, тебе и никому другому. Теперь все состояние перешло в твои руки. Можешь распоряжаться им по собственному усмотрению. Пусть Господь в своей милости даст тебе силы нести груз и избавит от лишних искушений!

Мэри добралась до ближайшего стула и села, не сводя с дядюшки совершенно сумасшедшего взгляда, потом с трудом пробормотала:

– Дядя, что все это значит?

Доктор Торн подошел, сел рядом и подробно пересказал историю ее рождения, объяснив, каким образом она связана со Скатчердами.

– Но где же Фрэнк, дядя? – спросила Мэри. – Почему он не идет ко мне?

– Я просил его подняться, но он отказался. Должно быть, чересчур разволновался. Они оба – отец и сын – в моем кабинете. Может, привести сюда?

– Привести? Кого, сквайра? Нет, ни в коем случае. Не можем ли мы сами пойти к ним?

– Конечно, милая.

– Но, дядюшка…

– Да?

– Ты уверен, что это правда? Ради блага Фрэнка и мистера Грешема, не ради меня. Ты же знаешь, что сквайр… О нет, не могу идти!

– Пусть они поднимутся к тебе.

– Нет-нет. Я приходила к мистеру Грешему сотни раз и не могу допустить, чтобы его прислали ко мне. Но, дядя, ты точно знаешь, что не произошло ошибки?

Спускаясь по лестнице, доктор Торн бормотал что-то насчет сэра Абрахама Хафазарда и сэра Рикети Гигса, однако великие имена ничего не значили для бедняжки Мэри. В кабинет доктор вошел первым, а наследница переступила порог робко, с опущенным взором. Поначалу побоялась пройти дальше, но, осмотревшись и увидев в одиночестве стоявшего у окна Фрэнка, бросилась в объятия возлюбленного.

– О, Фрэнк! Мой дорогой, единственный Фрэнк! Теперь никто и никогда не сможет нас разлучить!

Глава 47

Как приняли невесту и кого пригласили на свадьбу

Вот так в конце концов неожиданно для себя Фрэнк исполнил главный долг пред семьей: женился на богатой наследнице, точнее, поскольку свадьба еще не состоялась и даже едва наметилась, обручился, чтобы жениться. Приданое у его невесты было огромное. Состояние Скатчердов значительно превышало состояние мисс Данстейбл, так что наш герой исполнил долг наилучшим образом, достойным высшего одобрения со стороны всех членов благородного семейства Де Курси.

Фрэнку пели дифирамбы, но это обстоятельство ровным счетом ничего не значило. Как Де Курси, так и Грешемы чествовали молодого сквайра за верную, образцовую службу благоденствию семьи, хлопали по спине и поздравляли. Теперь, когда ненавистное материнской душе преступление само собой растворилось в воздухе, восторги следовало считать естественной реакцией, о которой не стоило говорить и даже думать. Но ведь существовала еще одна героиня, еще одна заслужившая пылкие восхваления персона. Присутствовало еще одно благословленное Господом земное создание, готовое наилучшим образом исполнить долг по отношению к Грешемам, а потому достойное горячих ласк леди Арабеллы.

Дорогая Мэри! Стоило ли удивляться ее готовности проявить благородство, учитывая, что в детстве и отрочестве девочка воспользовалась преимуществом воспитания и образования в детской и классной большого дома. Но по этой причине личные добродетели невесты Фрэнка требовали не меньшего признания, прославления и едва ли не поклонения.

Когда и как собравшееся в доме доктора Торна тесное общество рассталось, точно сказать не могу. Насколько мне известно, Фрэнк принял приглашение к обеду и задержался, не торопясь вернуться домой, в то время как бедная матушка не ложилась спать до тех пор, пока не дождалась сына, чтобы поцеловать, благословить и поблагодарить за верность семье, а потому просидела в гардеробной до чрезвычайно позднего часа.

Необыкновенную новость принес в дом сквайр.

– Арабелла, – проговорил Грешем-старший негромким, но оттого особенно торжественным голосом, – думаю, мои слова приятно тебя удивят. Мэри Торн – наследница всего состояния Скатчердов.

– О господи! Я не ослышалась?

– Да, в самом деле, так и есть. Новость очень, очень, очень…

Он не договорил, потому что слушать было некому: леди Арабелла лишилась чувств. Она вообще-то не была изнеженной дамочкой, но невероятная весть, которую принес муж, оказалась выше самообладания. Когда же сознание дамы прояснилось, с ее губ сорвалось:

– Дорогая Мэри!

И все же прежде, чем в полной мере осознать смысл события, обитателям Грешемсбери предстояло переночевать с новостью. Сквайр по натуре вовсе не был корыстным человеком, и если мне удалось правдиво представить читателю характер мистера Грешема-старшего, то он не должен выглядеть ценителем денег ради самих денег. Однако мир повернулся к нему своей самой жестокой стороной, жизнь обошлась так сурово, несправедливо, мстительно, недостаток средств превратился в такой неизбывный кошмар, что не стоит удивляться: этой ночью ему снился золотой рай. Богатство шло не к нему самому, это правда, но ведь главная печаль заключалась в судьбе сына, и вот теперь сын становился не просто главным, а единственным кредитором. Дышать стало намного легче, как будто с груди сняли мраморную плиту.

А вот мечты леди Арабеллы сразу улетели на седьмое небо. Полные алчности, они не были абсолютно эгоистичными. В ее воображении Фрэнк, несомненно, становился первым аристократом Барсетшира. Конечно, молодому успешному сквайру предстояло заседать в парламенте от имени графства, следовало приобрести импозантный дом в Лондоне. И пусть это будет не ее дом, великолепие жизни сына радовало душу. Одному богу известно, какие суммы мальчик станет тратить ежегодно. А ведь необыкновенное процветание пришло вместе с Мэри Торн! Какое счастье, что когда-то она позволила девочке проводить время в детской Грешемсбери! Дорогая, милая Мэри!

– Конечно, теперь она непременно станет одной из нас, – уверенно заявила Беатрис сестре Августе. Накануне свадьбы выражение «одна из нас» в ее устах означало, что Мэри встанет рядом с ней возле алтаря. – Ах, до чего замечательно! Понятия не имею, что сказать ей завтра, но кое-что знаю точно.

– Что же? – поторопила Августа.

– Теперь Мэри станет мягкой и нежной, словно голубка. А вот если бы они с доктором внезапно потеряли все до последнего шиллинга, то держалась бы гордо, подобно горному орлу.

Следует признать, что, несмотря на простоту ума, Беатрис верно уловила основные черты характера Мэри. А вот Августу грядущая перемена не особенно обрадовала. Не то чтобы мисс Грешем позавидовала удаче брата или счастью Мэри. Просто ее понимание правильного и неправильного поведения – точнее говоря, понимание леди Амелии Де Курси – вступило в резкое противоречие с действительностью.

– В конце концов, Беатрис, богатство не изменит происхождения Мэри. Впрочем, знаю, что говорить об этом с Фрэнком бесполезно.

– Но ведь не собираешься же ты разбить им обоим сердца?

– Разумеется, не собираюсь, но среди нас есть и те, кто способен пожертвовать самыми нежными чувствами ради главной цели: не преступить границу приличия.

Бедная Августа! Она превратилась в непреклонную сторонницу философии голубой крови: в последнюю представительницу семьи, с непререкаемым мужеством проповедовавшую жестокие заветы сословного тщеславия, последнюю за исключением леди Амелии, которая в эту пору еще не нарушила собственные драгоценные принципы.

А как спал ночью Фрэнк? Надеюсь – нет, утверждаю вполне уверенно, – что его счастливые мысли порхали не вокруг внезапно свалившегося богатства. И все же было бы приятно вернуть в состав Грешемсбери Боксал-Хилл, приятно отдать отцу потертые документы, утратив которые сквайр не знал ни единого счастливого дня, приятно снова встретиться с друзьями веселым молодым сельским господином, а не усталым фермером, зарабатывающим свой хлеб тяжелым грязным трудом. Не станем представлять Фрэнка Грешема лучше, чем он был, созданным не из того материала, что обычно использует природа для лепки людей. Да, сердце его с радостью встретило богатство Мэри Торн, но с еще большей радостью оно полетело навстречу иному, чистому счастью.

Что же сказать о мечтах и снах самой Мэри? Для нее вопрос заключался исключительно в том, что она сможет дать, а не что получить. Фрэнк так преданно ее любил, когда она была совсем бедной и отверженной! Фрэнк, наследник Грешемсбери! Фрэнк, своей красотой, энергией, талантами способный заслужить улыбки самых богатых, красивых, благородных особ! Разве какая-нибудь леди отказалась бы полюбить ее Фрэнка? Но он остался верен ей, Мэри Торн. Ах, как часто она думала о той минуте, когда, внезапно появившись в комнате, он пылко обнял ее, притом что сама она мучительно пыталась решить, как достойно встретить смертельный холод предполагаемого отчуждения! Мэри постоянно вспоминала счастливый миг, подпитывала свою любовь сознанием взаимности. И вот теперь можно щедро отплатить возлюбленному за доброту и благородство. Отплатить! Нет, плохое слово и плохая мысль. Даст бог, справедливый расчет будет продолжаться многие годы, но все огромное состояние обязано принадлежать ему и только ему. Гордость Мэри утешалась мыслью, что она не обидит супруга своей любовью, не принесет боль в старинный дом.

– Милый, любимый Фрэнк, – прошептала Мэри в тот сладкий миг, когда мечты уступили место сновидениям.

Однако думала она и мечтала не только о Фрэнке. Чего только не сделал ради нее дядюшка, любивший глубже и нежнее любого отца! Как же отплатить ему? Вот уж действительно: отплатить! За любовь можно рассчитаться лишь той же монетой: иной законной благодарности любовь не ведает. Что же, если придется жить в большом доме, то, во всяком случае, это совсем близко.

О чем думал и мечтал доктор Торн, не знал ни он сам, ни кто-либо другой.

– Дядюшка, по-моему, ты спишь, – с улыбкой произнесла Мэри, когда доктор неловко повернулся на диване. Спал он уже три четверти часа, но Фрэнк, его гость, нисколько не обижался и не возражал.

– Нет, не сплю, – сонно возразил доктор Торн. – Просто очень устал. Ни за что больше не соглашусь повторить опыт попечителя даже ради вдвое большей суммы. Нальешь еще чаю, Мэри?

Следующим утром Беатрис, конечно, навестила подругу. При встрече не возникло ни тени неловкости. Беатрис любила Мэри в бедности, и хотя в последнее время молодые леди расходились во мнениях по одному очень важному вопросу, Мэри была слишком доброй, чтобы вменить разногласие Беатрис в вину.

– Теперь, Мэри, обязательно станешь одной из нас. Непременно.

– Если только леди Арабелла позволит прийти.

– Позволит, можешь не сомневаться! Помнишь, как когда-то ты пообещала стоять у алтаря рядом со мной? Часто вспоминаю твои слова. А сейчас должна рассказать о Калебе.

И счастливая невеста удобно устроилась на диване, приготовившись к долгой беседе. Беатрис не ошиблась: Мэри держалась покорно и скромно, словно голубка.

А потом пришла Пейшенс Ориел и, от всей души обнимая подругу, воскликнула:

– Моя дорогая, чудесная, молодая, цветущая наследница! Услышав невероятную новость, я едва не задохнулась от радости. Какими мелкими все мы станем по сравнению с тобой! Готова постоянно подхалимничать, но все же ради старой дружбы постарайся держаться милостиво.

Мэри ответила нежным поцелуем:

– Непременно, Пейшенс. Постараюсь ради старой дружбы, когда ты взяла меня под крыло и заботливо увезла в Ричмонд.

Мисс Ориел тоже любила Мэри в дни невзгод, и эта любовь заслуживала вечной памяти и благодарности.

Серьезную трудность представляла первая встреча леди Арабеллы с наследницей.

– Пожалуй, отправлюсь к Мэри после завтрака, – сообщила ее светлость Беатрис, заканчивая утренний туалет и обсуждая с дочерью главную тему.

– Уверена, мама, что, если захочешь, Мэри придет сама.

– Но как официальная невеста Фрэнка, мисс Торн достойна всяческого почтения, – возразила леди Арабелла. – Ради сына ни за что не поступлюсь подчеркнутой любезностью.

– Не сомневаюсь, что Фрэнк обрадуется приходу возлюбленной, – заметила Беатрис. – Я разговаривала с Калебом, и он сказал…

Поскольку дело обладало огромной важностью, леди Арабелла отнеслась к визиту со всей серьезностью. Прием в семью наследницы, чье богатство призвано решить накопившиеся проблемы, развеять все тревоги, умастить бальзамом нанесенные несчастьями раны, требовал особой тщательности. А если вспомнить, как еще недавно обращались со спасительницей до того, как…

– В любом случае должна встретиться с ней до того, как поеду в Курси-кастл, – заключила леди Арабелла.

– Значит, собираешься в замок Курси, мама?

– Разумеется. А до того просто обязана повидаться с невесткой. Кажется, дорогая, ты не в полной мере сознаешь значение женитьбы брата. Фрэнк, несомненно, захочет устроить все поскорее, но винить его за нетерпение трудно. Полагаю, все они приедут сюда.

– Кто, мама? Все Де Курси?

– Да, конечно. Очень удивлюсь, если не явится даже сам граф. Надо посоветоваться с невесткой насчет приглашения герцога Омниума.

Бедная Мэри!

– Думаю, возможно, будет лучше, – продолжила леди Арабелла, – если твое торжество обустроим более пышно, чем собирались. Не сомневаюсь, что графиня примет участие. Может быть, отложим свадьбу дней на десять? Как думаешь, дорогая?

– Отложить на десять дней?

– Да, так было бы удобно.

– Не думаю, мама, что мистеру Ориелу этот вариант понравится. Ты же знаешь, что ему пришлось специально вносить изменения в воскресные службы…

– Вот еще! Неужели тема воскресных служб сельского пастора способна повлиять на такое событие, как свадьба Фрэнка? Они будут иметь… сколько? Тысяч двенадцать-пятнадцать фунтов годовых!

За ночь леди Арабелла успела подсчитать чужие деньги не меньше дюжины раз, неизменно получая результат немногим меньше верхней суммы. А тут вдруг возникли воскресные службы мистера Ориела!

После долгих рассуждений ее светлость все-таки согласилась с предложением дочери принять мисс Торн в Грешемсбери, вместо того чтобы самой посетить будущую сноху в доме доктора.

– Если считаешь, что Мэри не откажется явиться первой, то, конечно, здесь мне будет проще выразить чувства. Пожалуй, Беатрис, сегодня удобнее расположиться в большой гостиной. Не забудешь передать миссис Ричардс?

– О, конечно! – ответила Мэри, когда Беатрис слегка дрожащим от волнения голосом предложила вместе отправиться в большой дом. – Обязательно пойду с тобой, если леди Арабелла меня примет. Только вот что, Триши…

– В чем дело, дорогая?

– Фрэнк подумает, что я явилась ради него.

– Пусть думает что угодно. Честно говоря, Мэри, я сама частенько навещаю Пейшенс в надежде встретить Калеба. Не бойся, все в порядке.

Мэри очень спокойно надела соломенную шляпку и сказала, что готова выйти из дома. Беатрис слегка разволновалась и не смогла скрыть душевного трепета. Сама же Мэри, скорее всего, разволновалась значительно больше, однако виду не подала. Обдумывая первую встречу с леди Арабеллой, победное возвращение в большой дом, она решила, что надо держаться так, как будто никаких сложностей не существовало. И уж, конечно, нельзя ни в коем случае показать, что вместе с ней в Грешемсбери войдет достаток в сопровождении душевного спокойствия, свободы и нового изобилия.

Когда подруги вышли из дома, обитатели поместья уже успели услышать поразительную новость. Привратница из сторожки присела в тяжеловесном реверансе, косивший лужайку садовник почтительно поклонился, а открывший парадную дверь дворецкий – должно быть, наблюдавший за приближением гостьи – предстал в безупречно чистом шейном платке.

– Да благословит вас Господь, мисс Торн! – многозначительно приветствовал девушку старик.

Мэри слегка смутило это откровенное выражение радости. Впрочем, почему бы и не обрадоваться встрече с фактической владелицей Грешемсбери?

И вот наконец ливрейный лакей распахнул дверь в большую гостиную. Девушки встревожились. Мэри почувствовала, что не в силах войти в комнату так же непринужденно, как два года назад, но заставила себя преодолеть смущение и страх.

– Мама, вот Мэри, – объявила Беатрис.

Несмотря на то что старательно готовилась к встрече, в эту минуту леди Арабелла тоже не вполне владела собой.

– Ах, Мэри, дорогая Мэри, что же я могу тебе сказать? – Прижав к глазам платок, ее светлость быстро подошла к девушке и спрятала лицо на ее плече. – Простишь ли мне тревогу за сына?

– Здравствуйте, леди Арабелла, – ровным голосом произнесла Мэри.

– Моя дочка! Мое дитя! Невеста моего дорогого Фрэнка! Ах, Мэри, ах, девочка, если я держалась сурово, то только из любви к мальчику!

– Теперь уже все в прошлом, – спокойно сказала Мэри. – Вчера мистер Грешем заверил меня, что я должна быть принята в доме как будущая супруга Фрэнка, и потому, как видите, я пришла.

Она высвободилась из душных объятий леди Арабеллы и скромно присела на стул, а уже спустя пять минут вместе с Беатрис скрылась в классной комнате, чтобы расцеловать младших девочек и ознакомиться с приданым подруги. Но вскоре увлекательное занятие оказалось прерванным и, возможно, начались бы новые поцелуи – помимо детских, – если бы Беатрис по-хозяйски не распорядилась:

– Тебе здесь нечего делать, Фрэнк. Правда, Мэри?

– Абсолютно нечего.

– Посмотри, что он сотворил с моим поплином. Надеюсь, к твоим вещам отнесется более бережно и не допустит столь грубого обращения.

– Ориел хорошо умеет упаковывать фарфор? А, Беатрис? – поинтересовался Фрэнк.

– Во всяком случае, он достаточно аккуратен, чтобы ничего не испортить.

Так Мэри вновь почувствовала, что в Грешемсбери она дома.

Леди Арабелле не удалось осуществить свой небольшой план по перенесению свадьбы Беатрис на несколько недель позже. Идея заключалась в придании событию большего великолепия, чтобы представить первое торжество преддверием второго, особенно пышного и грандиозного. И все же с помощью графини Де Курси заботливой матушке удалось реализовать замысел, не покушаясь на воскресенья бедного мистера Ориела. На торжество Беатрис обещали прибыть сама графиня, леди Александрина и леди Маргаретта, а вот на второе событие ожидался приезд всего многочисленного семейства Де Курси: графа с графиней, лордов и леди, достопочтенных Джорджа и Джона. Никакие почести не казались чрезмерными по отношению к невесте, которая принесла в семью четырнадцать тысяч фунтов годовых, а также к кузену, который приобретением столь ценной супруги исполнил главный жизненный долг.

– Если герцог Омниум окажется в стране, то наверняка любезно почтит нас своим присутствием, – горделиво заявила графиня. – И, конечно, первым делом заговорит с Фрэнком о политике. Полагаю, сквайр не захочет, чтобы Фрэнк придерживался старой школы.

– Разумеется, Розина, Фрэнк все сделает по-своему. В его-то положении!

С такой завидной легкостью в замке Курси решились все проблемы.

Наконец подошло время свадьбы, Беатрис вышла замуж и отправилась в свадебное путешествие в Озерный край. Верная обещанию, Мэри стояла возле алтаря рядом с подругой, однако не в том платье из гринсбона, о котором когда-то говорила: по столь торжественному поводу она надела… Но, пожалуй, не стоит описывать, в каком одеянии мисс Торн появилась в качестве подружки невесты, так как необходимо посвятить время и место ее собственному свадебному платью: ведь осталось совсем немного страниц, чтобы завершить наш рассказ, представив список гостей, организацию торжества, наряд невесты и все прочее.

Мэри напрасно пыталась обуздать стремление леди Арабеллы к грандиозному празднеству: в конце концов, она выходила замуж из дома доктора Торна, а не из Грешемсбери, поэтому гостей должен был пригласить к себе доктор, но в данном случае он не оказал сопротивления размаху творческой фантазии, и ее светлость все устроила на свой манер.

– Что я могу поделать? – пожаловался доктор племяннице. – Вот уже два года подряд противоречу ей буквально во всем. Меньшее, что мы можем сделать, – это предоставить свободу в такой мелочи, как прием гостей.

Все, что касалось конкретного дня проведения свадьбы, Мэри взяла в свои руки, не позволив никому принять решение. Не следует полагать, что если Беатрис вышла замуж во вторник, то Мэри могла последовать ее примеру в следующий вторник. Молодые леди с доходом в четырнадцать тысяч фунтов годовых не склонны спешить к алтарю, а женихи, исполняющие семейный долг женитьбы на деньгах, вынуждены подчиняться и ждать, так что Фрэнк стал абсолютно счастливым человеком только ранней весной.

Необходимо сказать и несколько слов о брачном контракте. Из-за сложности процесса составления необходимого документа доктор Торн боялся сойти с ума. В качестве адвокатов семейства Грешем господа Слоу и Бидвайл (следует понимать, что мистер Газеби занимался иными вопросами и его работа в Грешемсбери естественным образом закончилась) заявили, что не намерены в одиночестве улаживать столь запутанный и ответственный вопрос. Наследница, коей являлась Мэри, должна представить собственных юристов, причем, по мнению господ Слоу и Бидвайла, числом не менее полудюжины, поэтому доктору пришлось обратиться к другим специалистам и вновь проконсультироваться с мистером Абрахамом и мистером Снилэмом относительно выбора достойных кандидатур.

Если Фрэнк станет собственником заповедного имущества, принадлежащего жене, но используемого отцом, сможет ли он предоставлять аренду более длительную, чем на двадцать один год? А если так, то кому будет принадлежать право присвоения чужой недвижимости? Что касается сброшенных с кораблей грузов, то, мистер Критик, лишь весьма малая часть принадлежащей поместью земли находилась на морском берегу, и этот вопрос пришлось оставить нерешенным, поскольку он требовал долгого рассмотрения и подробного обсуждения. Утомительные формальные процедуры выводили доктора из себя, да и сам Фрэнк начал жаловаться, что его хотят окончательно отлучить от невесты.

Но, как мы уже отметили, по одному пункту Мэри твердо стояла на своем. Адвокаты могли присудить ей все доставшиеся от покойного сэра Роджера деньги, акции и закладные, но за одним исключением: все, что прежде принадлежало Грешемсбери, должно вернуться в Грешемсбери, и не когда-нибудь в будущем, не в качестве наследства их с Фрэнком детей и внуков, но сейчас же, немедленно. Фрэнк должен стать полновластным хозяином Боксал-Хилла, а что касается других частей поместья, то ими ему предстояло управлять по собственному усмотрению вместе с отцом. Сама же Мэри должна была наблюдать за тем, чтобы супруг имел возможность осуществить собственные замыслы.

– Но, доктор Торн, – возразил почтенный пожилой поверенный, – это ведь целых две трети всей недвижимости. Две трети, уважаемый доктор! Чрезмерно! Абсурдно! Я бы сказал, нереально!

Редкие волосы на голове умудренного опытом юриста встопорщились при мысли о невероятной жертве со стороны наследницы.

– В конечном счете все образуется наилучшим образом, – заметил доктор, пытаясь успокоить взволнованного блюстителя справедливости. – Разумеется, перед невестой и женихом стоит общая цель: вернуть поместью Грешемсбери былое величие.

– Но, мой дорогой сэр…

Двадцать минут подряд юрист продолжал доказывать ошибочность решения, но Мэри Торн настояла на своем.

Зимой леди Де Курси настойчиво приглашала наследницу посетить Курси, а леди Арабелла, со своей стороны, так горячо поддерживала приглашение, что даже доктор Торн посоветовал племяннице съездить в гости дня на два-три, но и в этом вопросе Мэри проявила твердость характера и возразила:

– Не понимаю, зачем нужно туда ехать. Если тебе, дядя, или Фрэнку, или мистеру Грешему визит необходим, то, конечно, поеду, но сама абсолютно не вижу ни причины, ни смысла.

Доктор даже не пытался настаивать на важности поездки, а по поводу Фрэнка и сквайра Мэри и вовсе не переживала. Если бы она поехала, Фрэнку пришлось бы ее сопровождать, а он ненавидел замок Курси сейчас едва ли не сильнее, чем прежде. Надо отметить, что тетушка держалась с племянником в высшей степени вежливо и не переставала хвалить за то, что исполнил долг перед семьей.

Вскоре после Рождества в гости к Мэри на две недели приехала удивительная особа, которую ни она, ни доктор не ждали и о которой едва слышали: знаменитая мисс Данстейбл.

– Рыбак рыбака видит издалека, – услышав о визите, изрекла миссис Рантуэй – бывшая мисс Гашинг. – Племянница железнодорожного подрядчика – если можно ее назвать племянницей – прекрасно поладит с дочкой шарлатана.

– Во всяком случае, они смогут помериться денежными мешками, – с плохо скрытой завистью добавила миссис Амблби.

Надо признать, что Мэри Торн действительно прекрасно поладила с мисс Данстейбл. Гостья замечательно провела время, хотя некоторые жители деревни, включая миссис Рантуэй, умудрились запустить в обиход сплетню: якобы доктор Торн позавидовал деньгам племянницы и собрался жениться на владелице ливанской мази.

– Обязательно приеду, чтобы увидеть тебя в новом качестве: замужней дамой, – пообещала мисс Данстейбл, прощаясь с новообретенной подругой. Следует признать, что она излишне увлекалась сленгом, хотя, с другой стороны, леди ее состояния и возраста имеет полное право увлекаться всем, чем захочет.

Вот так зима постепенно изживала себя: очень медленно для Фрэнка, как он часто жаловался, и, возможно, медленно для Мэри, хотя она ни разу не посетовала на долгое ожидание. Наконец зима сменилась холодной, промозглой, ветреной ранней весной. Юмористические альманахи обычно рисуют нам ужасные картины января и февраля, но на самом деле самые мрачные месяцы в Англии – это март и апрель. По крайней мере, до седьмого мая ни один из нас не может похвастаться, что преодолел зимнюю меланхолию.

В Грешемсбери великое событие предстояло в начале апреля, но только не первого. Следует заметить, что, несмотря на практический, здравомыслящий дух времени, мало кто желает сочетаться браком именно в этот день. Для свадебной церемонии был выбран один из дней первой недели месяца, поэтому с конца февраля и весь март леди Арабелла трудилась с достойным глубокого восхищения вдохновением.

Было решено устроить торжественный завтрак в парадной столовой Грешемсбери. Для ее светлости серьезная трудность заключалась в том, что, предложив данный вариант, она несколько пренебрегла родным домом невесты. К счастью, узнав о планах будущей свекрови, Мэри приняла их поразительно легко:

– Вы правы, все комнаты нашего дома не вместят и половины гостей, если те пожелают прийти.

Леди Арабелла выглядела настолько неуверенной и даже жалкой, что других слов Мэри для нее не нашла. Несомненно, явиться должны были все: клан Де Курси вплоть до пятого колена, сам герцог Омниум и прочие многочисленные обитатели округи.

– Не рассердится ли твой дядюшка, если завтрак состоится здесь? Доктор Торн так добр к Фрэнку, что мне совсем не хочется его обидеть.

– Если вы, леди Арабелла, ничего ему не скажете, то дядя решит, что церемониальный протокол соблюден в точности, даже не заподозрит, что завтрак должен устраивать он, а не вы.

– Правда, дорогая?

Всем своим видом леди Арабелла выразила восхищение оригинальным решением проблемы. Вопрос уладился сам собой, и только год спустя или около того Мэри со смехом поведала дядюшке, что тот не выполнил существенную часть семейного долга.

Итак, кого же пригласили на свадьбу? Во-первых, как мы уже сказали, присутствовал сам герцог Омниум. Данное обстоятельство сделало свадьбу Фрэнка Грешема и Мэри Торн самым грандиозным из всех торжеств, когда-либо происходивших в округе. Герцог Омниум никогда нигде не появлялся – и вдруг приехал на свадьбу племянницы сельского доктора! Больше того, как только церемония закончилась, от души расцеловал молодую супругу и пожелал счастья.

– Дражайшая Мэри! – в восторженном экстазе воскликнула леди Арабелла при виде оказанной снохе великой чести.

– Надеюсь скоро увидеть вас обоих у себя в Гатерум-кастле, – обратился герцог к Фрэнку. – Кажется, не видел тебя с тех пор, как ты любезно посетил мое сборище. Ха-ха-ха! Было довольно весело, не правда ли?

В ответ Фрэнк мрачно что-то проворчал. Дело в том, что мистер Грешем-младший не успел привыкнуть к своему стремительно изменившемуся положению. Когда его приняли в Гатерум-кастле как одного из «сборища», он еще не был женат.

Сложно перечислить всех приехавших на торжество членов семейства Де Курси, однако все же постараюсь никого не забыть. Во-первых, сам граф, настроенный настолько милостиво, чтобы снизойти до обсуждения со сквайром положения дел в графстве; затем лорд Порлок – очень недовольный всем вокруг и не желавший ни с кем ничего обсуждать; графиня, которая всю последнюю неделю только и занималась тем, что везде, где могла поймать Фрэнка, одобрительно хлопала его по спине; леди Александрина, Маргаретта и Селина – эти особы просто любезно улыбались всем и каждому; достопочтенный Джордж шепотом рассказал Фрэнку о вдове, на которой собрался жениться: «Конечно, не такая находка, как твоя, но тоже очень и очень ничего. К тому же, старина, все делает по-моему, иначе я бы не отважился связать себя священными узами брака»; достопочтенный Джон, всегда готовый подшутить над Фрэнком по поводу его охотничьих лошадей, и, наконец, леди Амелия собственной персоной, по-прежнему недовольная демократичными браками. «В конце концов, она абсолютно ничего собой не представляет. Абсолютно, абсолютно», – качая головой, критически заметила леди, обращаясь к Августе Грешем. Однако вплоть до отъезда кузины из Грешемсбери Августа так и не смогла понять, в чем заключалась необходимость частых продолжительных бесед благородной леди Амелии с мистером Мортимером Газеби.

Помимо представленных лиц прибыли и другие члены многочисленного семейства Де Курси, называть которых по именам было бы слишком долго и утомительно.

На свадьбе присутствовал епископ епархии вместе с миссис Прауди. Прошел слух, что по желанию хозяев его сиятельство готов снизойти до проведения церемонии, однако эту миссию уже воспринял очень давний друг Грешемов. Важнейшую часть торжества предстояло исполнить архидьякону Грантли – пастору епископата Пламстед – при помощи и поддержке мистера Ориела. Вместе с ним приехали миссис Грантли и ее сестра – жена нового дьякона. Сам же новый дьякон, к сожалению, в это время был занят в Оксфорде.

Разумеется, на свадьбе собрались все Бейкеры и Джексоны. В последний раз они встретились в доме сквайра по случаю совершеннолетия Фрэнка. Следует отметить, что нынешнее празднество проходило в ином, значительно более оптимистичном настроении. Если совершеннолетие выглядело бедным и бледным, то свадьба соответствовала лучшим дням Грешемсбери.

Счастливое событие послужило поводом к устранению последних черт неприязни, давно отделявших доктора Торна от его собственных родственников. Торны из Уллаторна уже не раз пытались наладить отношения, однако доктор упорно отвергал попытки. «Они не примут Мэри в качестве родственницы, – заявлял он категорично, – а без нее я никуда не поеду». И вот сейчас все изменилось. Молодую миссис Грешем с радостью ждали в любом доме графства, а мистер Торн из Уллаторна – благодушный, общительный старый холостяк – приехал на свадьбу вместе с незамужней сестрой, мисс Моникой Торн, чье доброе сердце согревало весь Барсетшир.

– Моя дорогая, – обратилась она к Мэри, целуя ее и преподнося символический подарок, – очень рада с вами познакомиться. Очень.

«Ее вины здесь нет, – добавила Моника про себя, – и теперь, когда бедняжка станет миссис Грешем, о несчастном происхождении можно будет забыть». Тем не менее если бы мисс Торн из Уллаторна смогла высказать сокровенные мысли вслух, то непременно заявила бы, что Фрэнк поступил бы лучше, отказавшись жениться на богатстве без безупречной родословной и с достоинством нес бы свою бедность. И все же непоколебимых борцов за чистоту крови, подобных благодетельной особе из Уллаторна, можно пересчитать по пальцам, а в графстве Барсетшир их, наверное, совсем не осталось. Разумеется, за исключением леди Амелии.

Мисс Данстейбл талантливо исполнила роль подружки невесты.

– Ах нет! – отказалась она поначалу. – Тебе нужны молодые и хорошенькие помощницы.

Потом, поверив, что Мэри вовсе не льстила ей, убеждая, что она молода и хороша собой, мисс Данстейбл призналась:

– Честно говоря, всегда была немного влюблена в твоего Фрэнка, так что соглашаюсь ради него.

Всего подружек невесты было четыре: помимо Марты возле алтаря стояли Беатрис и близнецы Грешем. Леди Арабелла приложила немало усилий, чтобы убедить Мэри пригласить на почетную роль какую-нибудь незамужнюю леди Де Курси, но невеста осталась при своем мнении.

– Высокое положение имеет свои недостатки, и с ними приходится мириться, – с легкой улыбкой на губах сказала она Беатрис.

Я только что вспомнил, что не уделил ни единой страницы – даже полстраницы – свадебному платью. Но ничего страшного. Разве подробное описание не появилось в соответствующей колонке газеты «Морнинг пост»?

Итак, Фрэнсис Ньюболд Грешем-младший женился на деньгах и стал великим человеком. Будем надеяться и верить, что станет и счастливым. Поскольку действие романа происходит незадолго до нынешних дней, автору не пристало рассуждать о его будущей карьере. Когда я в последний раз получил известия из Барсетшира, сложилось вполне определенное впечатление, что на следующих парламентских выборах наш добрый знакомый займет почетное место и серьезной оппозиции не предвидится. Довелось также услышать, что Фрэнк организовал среди уважаемых джентльменов графства многочисленные обсуждения правил охоты. В результате общим мнением было решено, что собаки должны содержаться в Боксал-Хилле.

Вернувшись из проведенного на континенте свадебного путешествия, молодые супруги устроились в Боксал-Хилле, и это обстоятельство напоминает о необходимости упомянуть о судьбе леди Скатчерд.

– Вы навсегда останетесь с нами, – обратилась к ней Мэри, взяв в ладони натруженную руку и заглянув в доброе лицо.

Но леди Скатчерд не приняла предложения.

– Буду иногда навещать вас, но жить хочу самостоятельно. Да, буду приходить к вам, миссис Грешем, и к своему дорогому мальчику.

В итоге, чтобы оставаться поближе к доктору Торну, леди Скатчерд поселилась в бывшем доме вышедшей замуж миссис Опай Грин.

О ком еще необходимо упомянуть? Пейшенс Ориел, конечно, тоже вышла замуж – или собирается выйти. Милая Пейшенс! Было бы ужасно жалко, если бы такая прекрасная молодая леди не встретила своего суженого. Насчет матримониального положения мисс Данстейбл, Августы Грешем, мистера Моффата и членов племени Де Курси – помимо леди Амелии – сказать ничего не могу. У всех впереди долгое будущее. Зато знаю, что Бриджет вышла замуж за Томаса и Дженет тяжело пережила их отъезд.

Леди Арабелла до сих пор не утратила восхищения снохой, а Мэри и правда держится восхитительно. В скором времени ожидается еще одно знаменательное событие, по поводу которого ее светлость тревожится ничуть не меньше, чем по поводу свадьбы.

– Ты же понимаешь, насколько важно для графства появление наследника! – шепнула она леди Де Курси.

Общение сквайра с сыном складывается наилучшим образом. Не стоит вдаваться в подробности хозяйственных планов, однако демон финансового неблагополучия покинул поместье Грешемсбери, освободив небо от тени страшных черных крыльев.

Напоследок осталось сказать несколько слов о докторе Торне.

– Если не будете приходить ко мне на обед, – обратился к нему сквайр, когда обоих покинули дети, – сам буду приходить на обед к вам.

Такому принципу друзья неизменно и следуют. Доктор Торн продолжает расширять практику, чем вызывает раздражение доктора Филгрейва. А когда Мэри предложила дядюшке уйти на покой, тот всерьез обиделся на племянницу. Впрочем, дорогу в Боксал-Хилл он знает не хуже, чем прежде, и готов признать, что Мэри готовит там чай почти так же хорошо, как когда-то в Грешемсбери.

Примечания

1

Бернс Р. Пер. С. Маршака.

2

Около 50 кг.

3

Если бы молодость знала… (фр.)

4

Гус Ян (1371–1415) – национальный герой чешского народа, идеолог чешской Реформации, вдохновитель народного движения в Чехии против немецкого засилья и католической церкви.

5

Уиклиф Джон (ок. 1330–1384) – английский реформатор, идеолог бюргерской ереси, предшественник Реформации.

6

Лютер Мартин (1483–1546) – деятель Реформации в Германии, отвергавший основные догматы католицизма, основатель лютерианства.

7

В целом (лат.).

8

Благопристойный (фр.).

9

Выскочка (фр.).

10

Мезальянс, неравный брак (фр.).

11

Приказание уйти (фр.).

12

Покаяние (фр.).

13

Неприсутственный день (лат.).

14

Подарок (фр.).

15

За общим столом (фр.).

Content

Энтони Троллоп
Доктор Торн

Глава 1 Грешемы из Грешемсбери

Глава 2 Давным-давно

Глава 3 Доктор Торн

Глава 4 Уроки замка Курси

Глава 5 Первая речь Фрэнка Грешема

Глава 6 Пора любви, пора надежд

Глава 7 Сад доктора Торна

Глава 8 Брачные перспективы

Глава 9 Сэр Роджер Скатчерд

Глава 10 Завещание сэра Роджера

Глава 11 Шесть чашек чая

Глава 12 Два медведя в одной берлоге

Глава 13 Дядюшки

Глава 14 Изгнание

Глава 15 Замок Курси

Глава 16 Мисс Данстейбл

Глава 17 Выборы

Глава 18 Соперники

Глава 19 Герцог Омниум

Глава 20 Предложение

Глава 21 Мистер Моффат в затруднительном положении

Глава 22 Сэр Роджер смещен

Глава 23 Взгляд в прошлое

Глава 24 Луи Скатчерд

Глава 25 Смерть сэра Роджера

Глава 26 Война

Глава 27 Мисс Торн отправляется в гости

Глава 28 Маленькая победа доктора

Глава 29 Прогулка на ослике

Глава 30 После обеда

Глава 31 Опасное предзнаменование

Глава 32 Мистер Ориел

Глава 33 Утренний визит

Глава 34 С шиком в ландо, запряженном четверкой

Глава 35 Сэр Луи отправляется на обед

Глава 36 Что, если он не придет снова?..

Глава 37 Сэр Луи покидает Грешемсбери

Глава 38 Теория и практика семейства Де Курси

Глава 39 Мнение общества о родословной

Глава 40 Два доктора обмениваются пациентами

Глава 41 Доктор Торн не желает вмешиваться

Глава 42 Что ты можешь дать взамен?

Глава 43 Род Скатчердов прерывается

Глава 44 Субботний вечер и воскресное утро

Глава 45 Дела в Лондоне

Глава 46 У нашей лисички появляется хвостик

Глава 47 Как приняли невесту и кого пригласили на свадьбу

Примечания