Юрий Иваниченко

Прощание с «Императрицей»

© Иваниченко Ю.Я

© Демченко В.И., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Первая мировая война.

«Война моторов».

«Война миллионов».

Война «внутреннего сгорания».

Война, в которой сгорели четыре империи…

Воинская присяга русской Императорской армии

«Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, перед Святым Его Евангелием в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству Самодержцу Всероссийскому и Его Императорского Величества Всероссийского Престола Наследнику верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к Высокому Его Императорского Величества Самодержавству силе и власти принадлежащие права и преимущества, узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности исполнять.

Его Императорского Величества государства и земель Его врагов телом и кровью, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление и во всём стараться споспешествовать, что к Его Императорского Величества службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может.

Об ущербе же Его Императорского Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать потщуся и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предпоставленным надо мною начальником во всём, что к пользе и службе государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание и всё по совести своей исправлять и для своей корысти, свойства и дружбы и вражды против службы и присяги не поступать, от команды и знамени, где принадлежу, хотя в поле, обозе или гарнизоне, никогда не отлучаться, но за оным, пока жив, следовать буду и во всём так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному офицеру (солдату) надлежит. В чем да поможет мне Господь Бог Всемогущий.

В заключение сей клятвы целую слова и крест Спасителя моего.

Аминь».

Великая война Ивановых

(Восстановлено по приходским книгам)

Иванов Иван Иванович, 60 лет, антрополог, экстраординарный профессор Санкт-Петербургского, то есть теперь Петроградского университета. И, по случаю, – этнограф. По учёному званию – надворный советник. Никакого отношения к военному делу не имеет.

Всё чаще, кутаясь в плед, он подолгу задерживается не в кабинете, а в гостиной, в кресле-качалке против коридора к входной двери, ожидая вестей о беспокойном своём потомстве. Жена его Елизавета, в девичестве Коваль (1860–1897 гг.), умерла при родах младшего сына.

Сыновья и дочери:

Вадим Иванович Иванов, 36 лет, лейтенант флота, старший артиллеристский офицер эскадренного миноносца «Лейтенант Пущин», после – командир 152-мм палубной батареи броненосца «Евстафий». Был тяжело контужен в бою «Евстафия» с германским крейсером «Гебен», оперирован самим Н.Н. Бурденко, для чего был вывезен на Северо-Западный фронт[1]. Теперь, после госпиталя в Курляндии, с которым едва не угодил в плен, снова в строю. В Севастополе его ждёт законная жена Арина – та самая внучка командора Севастопольского яхт-клуба.

Кирилл Иванович Иванов, 30 лет, уже старший лейтенант Императорского военно-воздушного флота и начальник авиационной службы связи Черноморского флота. Прославившись едва ли не случайным потоплением германской подводной лодки, был представлен Его Императорскому Величеству и награждён. Несколько зимних месяцев он тогда провёл в Царскосельской авиашколе в качестве инструктора.

По пути в Севастополь не преминул ввязаться в «Курляндскую» историю, получившую продолжение, вполне достойное шпионского романа[2]. И хоть довольно-таки геройски – посредством «петли Нестерова» – расправился с главным его злодеем, но за это уже награждён не был, по крайней мере явно, – величайшей секретности было дело.

В деле этом поучаствовал и младший из братьев Ивановых – Василий – юноша 18 лет, вчерашний курсант «Отдельных гардемаринских классов», но сегодня уже мичман. Притом что свой подлинно боевой путь умудрился начать он в полевой артиллерии, проявив вполне мальчишескую строптивость, – сбежал после несостоявшегося «практического плавания» в действующую армию. Откуда был возвращён едва не за ухо старшими братьями, даром что уже с солдатским Георгием на френче вольноопределяющегося подпрапорщика.

Теперь же, получив наконец-таки мичманские погоны из рук самого генерал-квартирмейстера Кронштадта, готовится отбыть переводом в Севастополь. И, пожалуй, впервые в жизни со стыдом сознаёт, что «не рвётся». Вернее, разрывается между мечтами «о подвигах, о доблести, о славе» и сводящей с ума улыбкой девицы Нелидовой…

Дочь профессора Ивана Ивановича Варвара, выпускница Петербургских Фребелевских курсов, уже 24 лет, – и уже вряд ли когда детская воспитательница. После севастопольских «каникул», едва не стоивших ей жизни во время бомбардировки города немецким линейным крейсером «Гебен», вернулась в Петроград, и тут оказались её «воспитанники» отнюдь не детьми, а куда старшими. Агитированная другими курсистками, Варвара теперь преподаёт начальную грамоту в рабочей школе на Литейном и тут же вместе со своими учениками, едва разучившими «яти», постигает азы политэкономии.

Экстраординарный профессор Петроградского университета И.И. Иванов на это неодобрительно качает головой, но молчит, так что вполне возможно, что лысеющую голову его приводит в действие кресло-качалка или вовсе нервы. А вот неизменная семейная прислуга Глаша – та в голос молит, чтобы в квартиру не явился полицмейстер с обыском.

Приёмная профессорская дочь Кира ведёт себя весьма предосудительно: наряжается бог весть как и пропадает на подозрительных квартирах, где читает стихотворения, за которые, впрочем, не в полицейский участок волочь следует, а пожалуй что в «жёлтый дом». Ей уже двадцать два.

Привезённая с Алтая как довольно неожиданная находка антропологической экспедиции батюшки, она в последнее время вдруг заинтересовалась своим происхождением – и это тревожит. Неровён час, выкинет какой-то фортель в порядке генеалогических изысканий, но непременно с жертвами и разрушениями, – что тогда? С барышни, сумевшей в буквальном смысле угнать паровоз и съездить на нём в тыл к немцу (Кира также поучаствовала в «Курляндской авантюре»), – станется.

Брат профессора, Алексей Иванович, статский советник, выходец из Инженерного замка[3], у него свой кабинет на Дворцовой площади в министерстве Сазонова. И, судя по всему, кабинет в широком, «британском» смысле – как «кабинет» дипломатической разведки. Вообще-то иностранной разведкой у нас занимается всяк кому не лень: от «Особого делопроизводства» у генерал-квартирмейстера Генерального штаба и вплоть до наблюдательного иеромонаха Святейшего синода – но все они, так или иначе, действуют через дипломатические представительства за рубежом. А тут и Алексея Ивановича всевидящее око…

Так что неудивительно, что и в недавней шпионской истории Алексей Иванович был едва ли не главным лицом, но, как «Бог из машины», – почти не покидая заоблачного своего кабинета.

Вот только всё никак не удаётся «всевидящему оку» статского советника узреть, где сын его Николай, 27-летний гвардии пехотный капитан, что пропал без вести ещё при окружении пехотного корпуса 10-й армии Северо-Западного фронта…

Николай Иванов

Августовские леса, февраль 1915-го

– Что у нас с боеприпасом?..

Перемахнув через поваленный ствол вековой сосны, изгрызенной пулями точно шашелем, капитан Иванов скатился в яму от вывороченных корней к бурым от грязи сапогам пулемётчика, засевшего на краю бурелома.

– С боеприпасом что? – раздражённо переспросил пулемётчик, не оборачиваясь. – Погоди-ка трошки, ваш благородие… Ось…

«Максим» со снятым броневым щитком затрясся, поводя чуть ли не вкруговую рифлёным кожухом ствола.

– Ось…

В ответ участились было хлопки немецких «маузеров», гортанно выкрикнул что-то грозное офицер поодаль в заснеженной чаще, но, перекрывая и его, и всю привычную какофонию боя, раздался чей-то почти бабий похоронный вой с причитанием, которое «максим» поспешил обрезать, резко довернув в ту сторону круглым рыльцем. Иванов закашлялся пороховым дымком. Посверкивая металлом, гильзы, как нищенские медяки, посыпались на фуражку капитана, на погоны без звёздочек с одной только красной дорожкой.

Отодвинувшись, Николай утёр лицо фуражкой, обмякшей без каркаса по вынужденной фронтовой моде. Лицо широкое, мягких черт, добродушное, с наивно вздёрнутыми бровями, – недаром острая на язычок кузина дразнилась: «Матрёшка с ушами». Уши-то, да – характерная для всех Ивановых примета. Потом, правда, когда уши отступили на задний план портрета под фуражкой и в военном мундире, Варя стала поправляться: «С усами». Теперь уж, в ссадинах от еловой щепы, выбитой пулями, в медном пороховом загаре и копоти, скорее: «Злая матрёшка»…

Пулемёт замолчал, словно допечатал на «ундервуде» приговор до последней победной буквы.

– Ось теперь усё, ваше благородие, – со странным каким-то злорадством доложил пулемётчик, рыжеусый вахмистр в синих штанах с лампасами. – Гэть нэма патронив.

Капитан безразлично кивнул, словно поддакнул собственным мыслям, словно и не было в словах солдата ничего особенно важного:

– Вот и хорошо.

– Это ж чего доброго-то? – насторожился вахмистр, скатившись в «берлогу», будто нарочно заготовленную миномётным снарядом к медвежьему зимовью.

Вот только медведя сейчас, в Августовских лесах, поди, и за сто вёрст не сыщешь – заснёшь тут, когда день и ночь, то тут, то там – эдакое светопреставление. И люди, люди кругом: в кудлатых шапках или кожаных шлемах с пиками. И то гонят, то догоняют друг друга, забыв о дичи, но неутомимо охотясь на таких же, как сами, двуногих зверей…

– А то хорошо, – отозвался наконец капитан Иванов и принялся заталкивать полы шинели под ремень с портупеей. – Что пойдём налегке.

– Та як це можна? – искренне возмутился вахмистр Григорий Борщ, даже рыжие усы перекосило. – Я зараз його зи станка зниму…

Кавалерийские лампасы казака снова мелькнули наверх. Капитан покосился через плечо на рачительного хохла, махнул рукой в неловкой рукавице в три пальца:

– Дело хозяйское. Только, боюсь, ближайшим временем ты тут никаких патронов, кроме как для «маузера» или для «манлихера», не сыщешь.

Николай Алексеевич и званием – капитан, и гвардейским своим происхождением в ином случае смотрелся бы сейчас, мягко говоря, «не на месте», – всего лишь в качестве командира сводной роты. Роты, которой не то что к полку приписать, – номера присвоить не успели. Да и когда было штабные формальности выправлять?..

Вадим Иванов

На крайний юг

Арина проводила Вадима Иванова до самого охранного поста перед спуском на Минную пристань. Могла бы проводить и до самого трапа «Жгучего», замершего у стенки на стылой неподвижной воде: вахтенный у ворот, старший кондуктор с эсминца «Жестокий», узнал командорскую внучку ещё издали. В мирное время, то есть совсем недавно, режим на Минной пристани был куда как мягче, а уж для командора яхт-клуба и кто там ещё с ним – так и вовсе свободный.

Узнал Арину и разулыбался, пренебрегая уставной строгостью. Но Вадим, практически уже не заикаясь, попросил:

– Дальше я сам.

Поцеловал руку жене (Арина едва успела сдёрнуть перчатку) и пошёл вниз, к своему эсминцу, чуть прихрамывая.

Представление, устройство в крошечной каюте старшего офицера, знакомство с командой и матчастью заняло весь остаток дня. А после ужина офицеры задержались в кают-компании. Штурман «Жгучего», только накануне вернувшийся из Батума на борту крейсера «Память Меркурия» (лейтенант был временно прикомандирован к штабу Батумского отряда флота, пока его эсминец находился в ремонте), рвался рассказывать – и все готовы были выслушать.

Общую обстановку – то, что наши войска, остановив наступление турок, теперь гонят и гонят басурман на юго-запад от реки Чорох, а Батумский отряд флота поддерживает казаков огнём с моря, – знал даже Вадим. За полдня, проведённые в Штабе флота, наслушался, в том числе и о перманентном конфликте кавторанга Шуберта, командующего Батумским флотским отрядом, и генерал-майора Ляхова, командующего всем Батумским участком фронта.

…Конфликт, как рассказывал один из адъютантов вице-адмирала, начался из-за случая с «Жарким», на то время – самой активной боевой единицей отряда.

Трехдюймовки эсминца не только сбивали турок с укреплённых позиций, но и топили всё, что оказывалось поблизости под флагом с полумесяцем. Понятно, что басурмане выпросили у «Сушон-паши» помощи.

Однажды днём, где-то в середине декабря, на пирсе появился верховой казак и передал командиру депешу, извещавшую, что с сухопутных позиций в море замечен какой-то корабль. «Жаркому» предписывалось немедленно выйти в море и разведать обстановку. Казак ещё не успел ускакать, как на пирсе появился самокатчик из штаба на резвой мотоциклетке с известием, что неизвестный корабль является двухтрубным миноносцем. «Жаркий» уже был готов к выходу, когда новый посыльный из штаба крепости доложил, что неизвестный корабль – нечто длинное и с четырьмя трубами, как бы не германский крейсер, который направляется к нашим позициям.

Подняв пары, эсминец дал ход и вышел в море. Вскоре показались дымы, а затем и сам четырёхтрубный крейсер «Бреслау», идущий курсом на юго-восток.

«Жаркий» тут же сбавил ход. Атаковать в такой ситуации было безумием. Немчура, с его мощным артиллерийским вооружением и не раз уже, с нашим сожалением, испытанным умением комендоров, в ясный день пустил бы «Жаркого» на дно раньше, чем эсминец вышел бы на дистанцию эффективной торпедной атаки. Можно было, наверное, рискнуть, обменяться парой выстрелов и пуститься наутёк, но не факт, что удалось бы уйти. «Бреслау» – быстроходнее всех наших «угольщиков». Ну, командир и не захотел подвергать бессмысленной опасности миноносец, приняв решение держаться на прежней дистанции – 70 кабельтовых – и наблюдать за противником.

«Бреслау», так и не открыв огонь с дальней дистанции, неожиданно повернул и направился к побережью. «Жаркий» и «Бреслау» какое-то время наблюдали друг за другом, затем командир эсминца дал команду «право на борт» и приказал возвращаться в Батум. А «Бреслау» начал обстрел сухопутных позиций. Правда, казус у них вышел. Наши части как раз кстати отошли – какая-то перегруппировка у них начиналась, – и оставленные позиции тут же заняли турки. Так что «Бреслау» в течение почти двух часов обстреливал собственных союзников.

А командира «Жаркого» вместе с командующим Батумским отрядом вызвали к коменданту крепости.

– Почему вы не атаковали крейсер? – с порога зашумел Генерального штаба генерал-майор Ляхов.

– Ваше превосходительство, – пытался объяснить командир. – Среди бела дня это было совершенно невозможно! Он бы утопил нас прежде, чем мы смогли к нему приблизиться…

– Мои казаки, – отрезал Владимир Платонович, – всегда атакуют противника, и днём, и ночью. А вы не можете?

Убедить генерала было невозможно, и с этого дня и «Жаркий», и весь отряд впали в немилость у коменданта.

…В кают-компании за вечерним чаепитием штурман рассказывал о Батумском флотском отряде, приказ о включении «Жгучего» в состав которого был подписан накануне.

– Командующий отряда, кавторанг Шуберт – опытный моряк и очень независимый человек – вымпел держит на транспорте «Березань», вооруженном 75-миллиметровыми орудиями. В отряде, кроме того, наш систершип – «Жаркий» и ещё три паровых каботажных суденышка, на которых установлены сухопутные пушки на колёсных лафетах. Во время стрельбы эти пушки перекатываются с одного борта на другой – цирк, да и только. Эти судёнышки сами моряки называют китайскими крейсерами. С одним из них, «Дыхтау», нам приходилось встречаться недавно, и мы веселились, вспоминая его прозвище…

Два последующих дня Вадим работал с личным составом, разбираясь, кто на что способен и от кого чего ожидать в бою. Заодно проверял механизмы; оказалось, что элеватор подачи снарядов кормового орудия заедал – но своими силами удалось его отрегулировать и заменить смазку.

Ненадолго Вадим выбрался в город – без особого желания: истому петербуржцу такая ориенталистика, чтобы не сказать азиатчина, не слишком нравилась. Но выбрался – и не узнал некогда шумный, радостный, многонациональный и колоритный Батум. Теперь город был почти пуст. Большинство торговых и учебных заведений были эвакуированы куда-то в тыл. Улицы казались безжизненными…

Вечером третьего дня «Жгучий» получил приказ выйти в море к турецкому побережью – штаб крепости получил сведения, что не только всякая мелочь, шхуны и фелуки, подвозят в свою армию продовольствие и боеприпасы, но у побережья временами появляются и военные корабли.

«Жгучий» поднял пары и вышел в море. Орудия и торпедные аппараты заряжены, все на боевых постах. Курс – на юго-запад!

Вадим, вглядываясь в темноту в надежде что-либо обнаружить, стоял у носового орудия, около группы тихо разговаривающих матросов. Никто из них, видимо, не думал о том, что недавно замеченный у побережья военный корабль противника мог оказаться минным заградителем, и «Жгучий» вполне мог подорваться на турецкой или скорее немецкой мине. Для небольшого миноносца такое – верная погибель, без шансов для большей части экипажа.

Рядом с Вадимом у носового орудия стоял старший унтер-офицер, который во время Русско-японской войны служил на порт-артурской эскадре. С ним-то Вадим и поделился мыслью о минной опасности, пришедшей мимоходом.

Но Савченко – так звали старшего унтер-офицера – это почему-то совсем не встревожило.

– А хоть бы и так! Умереть таким образом не так уж и плохо. Всего один миг, без всякой боли…

– Если умереть – то да, наверное, – согласился и Вадим Иванов. – Но лучше, если уж погибать, то не от того, что нарвался на случайную мину, а чтобы в разгар боя и когда уже почувствовал близость победы.

– Красиво живёте, ваше благородие, – в темноте было не разобрать выражение, с которым отозвался на слова старшего лейтенанта Савченко. А потом продолжил, уже без подчёркнутой субординации, делясь сокровенным, как с другом, хотя знал Вадима считаные дни: – Русский матрос – он отважный, если им правильно руководить и вдохновить. Да что матрос, всяк русский воин тогда становится непобедимым…

Старший унтер-офицер помолчал немного, будто ожидая ответа, но ничего, кроме размеренного рокота машины, плеска и свиста рассекаемой на двадцатиузловом ходе воды, не прозвучало.

– Не в обиду вам, Вадим Иванович, – вы-то правильный, как все почти боевые офицеры. А скажу, что вожди, способные вдохновить на подвиг, рождались в России очень редко, а ныне их совсем не осталось.

– Может быть, они и есть, – отозвался Вадим, впервые услышав такие суждения от нижних чинов. И почему-то будто холодом подуло, и неким смутным видением, едва только оформленным в слова, представилась громадная, чуть ли не стомиллионная масса, которая осуждает… Если не всех, то уж наверняка – всё. Привычное и ему, и иже с ним донельзя – и, право же, красивое всё…

– Может, и есть, – тем временем дошли до сознания слова старого служаки, сказанные в ответ на реплику Вадима. – Только их не разглядеть в толпе тупорылых.

– И вам за столько лет службы не встречался никто из достойных вождей? – только и спросил старший лейтенант Иванов.

– В порт-артурской эскадре не было ни одного адмирала, который бы мог вести за собой людей в бой. Когда прибыл из России адмирал Макаров, на какое-то время загорелся боевой дух. Но флагманский броненосец «Петропавловск», на радость японцам, подорвался на мине и пошёл на дно вместе с адмиралом…

– Это было большое счастье для японцев, – только и сказал Вадим.

И продолжил, уже мысленно: «Если бы Макаров продолжал командовать там русским флотом, японцам никогда бы не удалось блокировать Порт-Артур, не было б Цусимы, а Япония никогда бы не стала великой морской державой».

А ещё вспомнил Вадим Иванов, как десять с лишним лет назад, то есть в разгар Русско-японской войны, ещё гардемарином, спросил у отца, уже тогда профессора:

– Ну, вот не понимаю, да и никто из наших не понимает, зачем забираться так далеко к желтокожим, если за спиной лежат бескрайние просторы родной страны, наполненной огромными богатствами.

Профессор Иванов, как всегда чуть вздёргивая бровь, сказал, будто обращаясь к студентам на вводном курсе в университете:

– Да, Россия – это единственная страна в мире, способная жить за счёт собственных ресурсов. Все остальные страны нуждаются в колониях, без которых не могут существовать.

И продолжил уже совершенно другим тоном:

– А огромной России всегда хватало всего кроме толкового руководства… – И предостерегающе поднял ладошку, останавливая реплику младшего брата своего, Алексея, который тогда уже перебрался в МИД.

…Тем временем «Жгучий» прошёл десятка два миль вдоль побережья противника, но не встретил никого. Побережье и море казались безжизненными. Было уже далеко за полночь, и следовало ложиться на обратный курс, чтобы с рассветом вернуться в Батум. Но миноносец шёл всё ближе к турецкому берегу, надеясь что-нибудь высмотреть в темноте, – и оказался сам замеченным. Вдруг во тьме по левому борту замигал яростный огонёк – пулемёт! – и застучали и зачвакали, расплющиваясь о броню, пули.

Савченко нырнул за якорную лебёдку, а Вадим перемахнул через барбет носового орудия и чуть ли не на лету скомандовал:

– К бою!

Вторая пулемётная очередь с берега прошлась по палубе и мостику, каким-то чудом никого не задев.

Носовое орудие, наведённое по вспышкам выстрелов, рявкнуло дважды, а когда миноносец развернулся на 90 градусов в сторону открытого моря, по невидимому врагу выстрелило и кормовое орудие. Продолжения обстрела со стороны турок не последовало: то ли стрелять не из чего стало, то ли некому.

«Жгучий» лёг на обратный курс и без дальнейших приключений вернулся в Батум.

Вскоре поступила команда о выдвижении флотского отряда для обстрела турецких позиций – предполагалось начало нашего наступления. Целый день на корабли грузили боезапас, а на следующее утро, ещё до рассвета, оба эсминца вышли в море и, держась почти у самого берега, вышли к расположению наших войск.

Сигнал с берега – и началась боевая работа! Открыли огонь изо всех орудий, осколочными и шрапнельными снарядами.

В бинокль Вадим видел, как наши штурмовые колонны спускались в долину. Со стороны противника забили орудия, открыв свои позиции. Уже не сверяясь с картой, Вадим, перейдя к дальномеру, давал координаты – и раз за разом снаряды «Жгучего» накрывали цели. Очень метко стреляли и с «Жаркого», и под прикрытием корабельного огня наши части продвигались всё дальше вперед. Турки, ведя редкий и неточный ответный огонь, начали отход. Через три часа наши войска захватили несколько высот, а миноносцы, двигаясь дальше вдоль побережья, продолжали обстреливать шрапнелью отходящих турок, не давая им нигде закрепиться.

Так продолжалось до вечера.

…Последствия контузии всё ещё сказывались: никогда прежде так не болела и не кружилась голова. «Хотя, – подумал Вадим, – никогда прежде не приходилось проводить целый день рядом с грохочущими орудиями…»

Николай Иванов

Как сие начиналось

– Вот вам и арьергард, Николай Алексеевич, – сказал полковник Кривицкий, устало кивнув в сторону неустроенного, точно на пожарище, бивуака «беспризорников»: солдат и унтер-офицеров, оставшихся без начала и попечения и прибившихся к полку. Из них самым старшим по званию был подпрапорщик лет на вид восемнадцати. А самым способным к командованию (это капитан Иванов понял, заглянув в расширенные глаза подпрапорщика на детском лице, запятнанном высохшей чужой кровью) был бог весть откуда взявшийся тут казачий вахмистр лет сорока, с бритым черепом, закрученными усами с рыжинкой и фамилией соответствующей – Борщ.

С ним капитан уже успел познакомиться: распорядительный и уживчивый во всех смыслах малоросс, способный, кажется, найти себе выгодную вакансию и в Воинстве Небесном, и в «чёртовом племени».

– Дадите увести обоз – всем по Георгию, – без особого вдохновения, привычно почти добавил полковник Кривицкий с выражением острого приступа мигрени на желчном лице и, глянув за пазуху расхристанной шинели капитана, уточнил: – По очередному.

«Офицерский» четвёртой степени уже белел над клапаном полевой гимнастёрки слоновой костью.

– И приведите себя в порядок, как станете представляться.

Полковник коротко козырнул.

Капитан Иванов невольно замешкался, – и фуражки-то не было на голове, как его окликнул командир, так и не дав дойти до вожделенного котелка с «сугревом», заменившим и чай, и похлёбку, близ устроенной в амбаре лесного хуторка караулки.

«Привести себя в порядок…»

Для этого, наверное, первым делом надо было избавиться от уланского палаша без ножен, который он таскал за собой почти машинально, всё ещё не оправившись от стычки с германским разъездом.

…Не то чтобы особые храбрецы были те уланы в кожаных шлемах без укромной серой холстины, но с сияющими имперскими кокардами, в шинелях муравчатого сукна, – должно быть, не разобрались, когда, гарцуя, ворвались на попятный двор хутора (что и впрямь походил на почтовый ям забытого тракта). Скакнул один даже, как на манеже, через телегу с трупами, грязью из-под задних копыт бросил в лицо Николая, – тот как раз выискивал письма и документы в карманах убитых поутру товарищей.

И сам не понял капитан Иванов, как оказался на крупе сивого уланского скакуна. Вроде, только что стоял на четвереньках в мёрзлой тележной соломе, силясь непослушными пальцами развязать узелок бечевы со складнем на груди поручика Робсона. А тут как нелёгкая подхватила, – просто прыгнул куда-то вслед лихача, и уже оказался на закорках у немца. Только в нос ударил ядрёный смрад перегара и нелепый дух «розовой воды»: это улан извернулся и орал что-то благим матом в лицо капитана, вырываясь из-под его локтя, – уже с трезвым ужасом в белых глазах.

Со свёрнутой шеей улетел немец куда-то с глаз Николая под копыта своего же скакуна, а вот палаш его, притороченный ножнами к луке седла, остался. И хоть не было у пехотного капитана никакой иной практики в кавалерийской рубке, кроме как в битве с тыквами на огороде по малолетству, да так неистово махал он тем палашом, что германскому разъезду, по-своему, и повезло даже. Прянули от него уланы за ворота раньше, чем во дворе поднялся должный переполох. Только одного и выбили из седла чуть запоздавшие пули вахмистра Борща.

Тогда-то без слов, раз переглянувшись, познакомились и прониклись обоюдным доверием капитан Н.А. Иванов и вахмистр Григорий Борщ. И поскольку вся баталия развернулась на глазах слегка оторопевшего полковника Кривицкого, что вышел на крыльцо потемневшего бревенчатого «штаба» как раз, чтоб в очередной раз распорядиться об его эвакуации, то он сразу же и сообразил: «Вот, кто и эти ошмётки, с которыми возиться ни времени нет, ни желания, в чувство приведёт. С ними же и боевую задачу выполнит…» Узнал полковник, командир остатков дивизии, капитана Иванова – не раз представлял его командир 114-го полка как первейшего своего помощника: «Иной раз вместо полковой артиллерии посылаю».

А задачу исполнить следовало нехитрую, но мало вдохновляющую, – вернуться назад, в полымя, из коего только вырвались, и помереть почти что наверняка, дав штабу и остаткам дивизии уйти в отрыв, на манящий звук далёкой канонады. Вот только всё более и более глухой, удаляющейся от прочерченной в последний раз линии обороны Сибирского корпуса. Не иначе как соседи, отступившие десять дней назад, так безостановочно и катятся по Мазурским болотам вспять, в Россию…

Полковник Кривицкий очнулся, вновь увидев перед собой капитана Иванова. На этот раз уже застёгнутого на все крючки шинели, прожжённой по подолу, с фуражкой, надвинутой на глаза цвета серого сукна. Шинельного серого сукна.

– Патроны? – запоздало переспросил полковник.

– …И гранаты, и пулемётные цинки, ваше высокоблагородие, – присовокупил к уже сказанному, да не расслышанному полковником, капитан от гвардии Николай Иванов.

– Да где же их, мать их… – чуть не вырвалось у полковника с заскорузлой досадой. – Что начальник по обеспечению говорит?

– То же, что и вы, господин полковник, – безо всякого пиетета и даже равнодушно как-то заметил капитан. – Матушку поминает.

Кривицкий поморщился, пытаясь спрятать за понимающей полуулыбкой всё более затвердевающее чувство такого же, как и у капитана, смертельного безразличия: «Сил нет. Десять дней изматывающей беспрерывной обороны и бессмысленных контратак силами, которых даже счесть невозможно, которые собираются, вот так, мимоходом, чуть ли не случайно из остатков дивизии. И так же пропадают в вареве адского котла окружения…»

– Скажите Сергею Павловичу, я распорядился, чтобы дали от взвода охраны штаба всё, что только можно.

«Всё что можно было» оказалось двумя коробами со снаряжёнными пулемётными лентами для станкового «максима» и дюжиной гранат системы Рдутловского, да с пригоршней патронов на каждый винтовочный ствол. С этим сводная полурота капитана Николая Иванова и ушла перегородить грудью единственную тут просеку заброшенного, должно быть, с Екатерининских времён почтового тракта.

Последним, сомнамбулически удерживая трёхлинейку под локтем, увязался следом за полуротой подпрапорщик с детским лицом, запятнанным чужой кровью, – хоть его уже и не звал никто, ни на помощь боевую, ни на согласие не надеясь.

В кабинете С.Д. Сазонова

Алексей Иванов ждал аудиенции недолго. Мог и совсем не ждать – все переговоры (разве что за очень редким исключением встреч с представителями царской фамилии) не утаивались от руководителя внешней разведки. Но статский советник предпочитал разговаривать совсем без посторонних, сколь бы высокие посты они ни занимали в правительстве, Государственной думе или, тем более, при дворе, особенно в группировке вокруг Александры Федоровны и её «старца». Сам министр иностранных дел – человек, которому по-настоящему доверял Иванов, должен был решать, с кем следует и следует ли с кем делиться информацией, которую приносил ему Алексей Иванович Иванов. Поэтому статский советник подождал, пока Гучков с Милюковым покинут кабинет Сазонова.

Сергей Дмитриевич помимо хронической озабоченности выглядел как человек, достаточно успешно проведший некую сложную комбинацию. Какую именно, Алексей Иванович мог только предположить, но сейчас его занимало другое. Он хотел предпринять ещё одну попытку убедить министра и через него воздействовать на императора и, главное, командование, с целью превратить демонстрационную подготовку десанта из Одессы на Румелийский полуостров в реальную. Получить необходимые подкрепления, осуществить десант и решительно двинуться на Константинополь.

Сазонов терпеливо выслушал резоны Иванова – отнюдь не главного военного стратега, но человека, располагающего свежей информацией и обладающего изрядным аналитическим умом. О том, что фон Сандерс уже бросил последнюю резервную дивизию против десанта союзников и турки намертво завязли в боях с австралийско-новозеландским корпусом. Что остатки Второй и Третьей турецких армий никоим образом не успеют на защиту столицы Османской империи, даже если оставят позиции в Месопотамии и на Кавказе в день высадки российского десанта и двинутся форсированным маршем через весь Анатолийский полуостров. Что Константинопольская гвардия – защитница Чаталджинских укрепленных линий – далеко ещё не восстановилась после смертельной зимы у Сарыкамыша.

Выслушал и сказал только:

– Алексеев не даст снять с австрийских и немецких фронтов ни четыре, ни даже одной дивизии. Сам знаешь, что там сейчас за обстановка.

– Но Энвер сразу же запросит помощи у своих союзников, – попытался возразить статский советник. – И ему не откажут: и немцы, и австрийцы понимают, что значит овладение Проливами. А значит, им станет не до наступления на восточных фронтах.

– Гладко было на бумаге… Нет, ни Верховный, ни Алексеев не пойдут на такой риск. Тем более что ни болгары в очередной раз, ни греки теперь – нам не друзья. А одни черноморцы…

Алексей Иванов помрачнел и с явным неудовольствием подтвердил:

– Увы, всё так. Бросать в бой одних черноморцев – это авантюра. События 18 марта[4] все изменили. Турки, сволочи, подняли голову – как же, остановили – то есть вовсю трубят, что победили, – британский флот! А он считался самым мощным оружием нашего времени! И на Галлиполи, если судить по количеству раненых, доставляемых союзниками в госпиталя на Лемнос и Мальту, турки дерутся отчаянно…

С лица Сергея Дмитриевича сошли все следы удовольствия от успеха какой-то дипломатической – а скорее всего, внутриполитической комбинации. С едва ли ни более мрачным, чем обычно, видом он подтвердил:

– Естественно, Энвер и Талаат приписали себе все заслуги. Ещё бы, 18 марта для них – спасение. До этого времени они никогда не чувствовали себя в безопасности, правили изо дня в день, затаив дыхание, – всё ждали если не восстания, то пинка от нового султана, а то и от низложенного, да живучего Абдул Хамида. А тут взлетели на гребень патриотической гордости.

– Даже более того, – невесело согласился статский советник. – Теперь они как бы символизируют самого турка. Или даже собственно ислам.

– А в турецком варианте, – подхватил Сазонов, – ещё и с жаждой мести паразитам-иноверцам и высокомерным иностранцам, которые доселе их поучали и помыкали ими…

– Пока что иностранцев особенно не трогают, даже англичан и французов. – Алексей Иванович был детально осведомлён обо всём, что происходит в Константинополе. – Чувствуют каким-то местом, что союзники могут победить в войне. Ограничились тем, что Талаат приказал снять все указатели и вывески на французском и реквизировал пару-тройку автомобилей в посольствах. А вот армян громят со всей восточной дикостью…

Сергей Дмитриевич печально покивал:

– Это совершенно не ново для Востока… и других диктатур. Будем справедливы: почувствовали силу – и сразу приступили к охоте на политических оппонентов и на расово чуждых людей. На иноверцев, прежде всего. Лучший способ выразить свою силу – громить тех, к кому набралась неприязнь в массе. Кто умнее, кто способен всегда перехитрить ленивых, непрактичных турок, кто себя считают выше и образованней мусульман, ближе к европейской цивилизации. Что, в первый раз? Как только, ещё в прошлые века, турки проигрывали войны, так сразу же устраивалась резня. Помните, Алексей Иванович, как в 1894 Абдул Хамид натравил на христиан этих фанатиков, софтов?

– Но почему всё-таки именно армяне? – спросил статский советник, не столько пребывая в неведении, сколько ожидая услышать от умника и опытного дипломата слова в подтверждение собственным мыслям.

– Армяне – христиане. Но ни одно, кроме нас, извечных врагов Порты, иностранное христианское правительство не радеет за них. И были у турок основания считать армян пятой колонной внутри страны, они же злорадствовали при каждой неудаче турок в Балканских войнах. Везде, в каждой деревне и каждом городе, турки им завидовали – и ненавидели их.

Начальник департамента поддержал министра:

– А ещё их вдобавок особенно озлобило, что в недавней кампании на Кавказе армяне переправляли нам информацию о движении и состоянии османских войск и что некоторые парни из Западной Армении переходили границу и вступали в российскую армию. И с подачи Талаата распространились слухи, что армяне прячут оружие с целью поднять восстание…

– Очень жаль, – Сазонов поднялся из кресла и прошёлся по кабинету, время от времени поглядывая то на руководителя разведслужбы МИДа, то на карту юга России, – что в Оттоманской империи пока не видно никого, кто смог бы реально противостоять этим младотуркам с их «революцией».

Мустафа Кемаль (Ататюрк)

Краткая историко-биографическая справка

Будущий маршал и первый президент Турции прославился во время обороны полуострова Галлиполи (Гелибоглу) от десанта англо-французских войск. Мустафа Кемаль командовал к её завершению 16-м армейским корпусом, занимавшим стратегически важный участок.

Союзники решили провести десантную операцию у входа в Дарданеллы со стороны Средиземного моря. В десантный корпус входили английские и французские пехотные дивизии, австралийские и новозеландские войска, три бригады английской морской пехоты и греческий добровольческий легион: всего около 81 тысячи человек при 178 орудиях. С моря его поддерживал союзный флот под командованием адмирала де Робека. В резерве на территории Египта находились английская и две индийские пехотные дивизии.

Турция для защиты пролива Дарданеллы создала сильную группировку войск из 20 дивизий под общим командованием германского генерала Лимана фон Сандерса. Одной из пехотных дивизий на Галлиполийском полуострове командовал полковник Мустафа Кемаль. Высадившийся под мощным артиллерийским прикрытием своих кораблей десант натолкнулся на жёсткую оборону. Несмотря на все усилия и артиллерийскую поддержку с моря, продвинуться от побережья по Галлиполийскому полуострову десантным войскам так и не удалось. За первые дни боев союзники потеряли 18 тысяч человек, продвинувшись вперед всего на километр-полтора.

Когда австралийцы, высадившиеся у мыса Каба-тепе, начали подниматься на господствующую высоту Чунук-байир, полковник Мустафа Кемаль лично повёл в рукопашную схватку пехотный батальон и своим примером увлёк за собой всю дивизию. Австралийцы, потеряв в бою 5 тысяч человек, были отброшены с высот к береговой полосе[5].

Вскоре Мустафа Кемаль стал первым помощником генерала Лиман фон Сандерса, проявив себя «агрессивным» боевым командиром. И в январе 1916 года жители Стамбула горячо приветствовали героя галлиполийской обороны как спасителя столицы Турции. За проявленную доблесть Мустафа Кемаль получил звание генерал-майора и титул паши и стал быстро продвигаться по служебной лестнице. С 1916 года он последовательно командовал 16-м армейским корпусом в Закавказье, затем 2-й армией на Кавказском фронте и 7-й армией на Палестинско-Сирийском фронте.

Николай Иванов

Ещё несколько шагов к краю пропасти

Они вышли к следующему полудню обратно, на пригорок, чуть возвышавшийся над дорогой. Не все, а за вычетом практически всей полуроты, сгинувшей в неумолчной перестрелке то с немцами, то с древесными призраками сумерек. Капитан Иванов, вахмистр Борщ, подпрапорщик Радецкий (как выяснилось) и ещё два десятка солдат, больше напоминавших полевой лазарет в изгнании, чем строй.

– Та-ак, – первым, естественным образом, пришёл в себя живучий хохол, глянув с пригорка вниз. – И какого, скажите на милость, чёрта мы душу рвали? – в минуту особо возвышенного состояния духа Григорий Борщ отчего-то выражался исключительно по-русски, будто прокламацию читал по слогам.

Капитан Иванов вдруг попятился под белый занавес еловых ветвей, грузнувших под снегом, кивнул вахмистру и потащил за собой оцепеневшего подпрапорщика, по-прежнему обнимавшего трёхлинейку, как единственное весло спасательной шлюпки.

Со двора «почтовой станции», правду сказать, порядком размётанной артиллерией, под дощатый навес ворот с потемневшей иконой Угодника, тянулась колонна…

Нет, уже не солдат, и даже не отступавших солдат, а, определённо, колонна военнопленных. Ни с чем иным этот «крестный ход» безропотного отчаяния не перепутаешь. Тем более что вчерашние уланы в рогатых «пикельхельм» с медными кокардами гарцевали вдоль колонны. Привычно, ленивыми окриками, поторапливали унылое шествие и немецкие пехотинцы в запоздало новомодных «штальхельм».

– Щось забагато наших, – вновь задушевно, на мамкином наречии, прошептал за спиной капитана Григорий. – Не було вчора в дивизии стилькох…

Подмороженная дорога, вьющаяся от ворот, размётанных прямой наводкой в щепу, уже превратилась в весеннее месиво льда и бурой жижи от несчётного количества сбитых сапог и драных ботинок (интендантская служба расстроилась напрочь ещё чёрт-те когда). А всё новые и новые толпы, приблизительно разобранные в шеренги по четыре, исходили из тёмно-угрюмой печали Николая-угодника.

– А это уже и не одна только дивизия, – узнал Николай Иванов приятеля, штабс-капитана Оленева из двухсотого полка с багровым бинтом на разорванном шрапнелью предплечье (а ведь отправлен был в тыл, на эвакуационный пункт). – Это они весь корпус тут прогоняют.

– Як же ж… – возмущённо дёрнул рыжим усом казак, недоумевая.

– Как так? – вдруг не то переспросил, не то выкрикнул с вызовом юный подпрапорщик.

Капитан Иванов даже оглянулся. Никита Радецкий до этого один раз, кажется, только и подал голос. За вычетом того момента, когда чуть ли не шёпотом представился новоназначенному командиру, неловко перехватив верную «мосинку» под левую руку.

– Чёрт! – вскрикнул он вчера в самый разгар боя и девичьи покраснел в ответ на немой вопрос капитана: «Ранили куда?»

Вместо ответа юный подпрапорщик показал на ладони пустую обойму винтовки.

С тех пор и не проронил ни слова – молча как-то разживался патронами у убитых, молча шёл в рукопашную; даже когда вахмистр, взявшийся опекать «хлопчину», всучил ему сухарь, натёртый луком, поблагодарил одним лишь кивком.

А тут…

– Как?! Как, спрашиваете?! – с истерическим надрывом кричал Никита, чуть не во весь голос. – Да они сдались, сдались просто! Вы что, не видите?!

Хрупкие, музыкальной длины, пальцы его дрожали, тыча в голубой просвет между снежными лапами елей.

Капитан перевёл взгляд с перекошенного лица юноши туда, куда тот указывал.

На печную трубу, возвышавшуюся над красным коньком из бельгийской черепицы. К ней была привязана жердь с безвольно обвисшим флагом. Флагом такой белизны, какой могла похвастаться только простынь согнанных войной хозяев дома.

– Сдались, значит, на то приказ был, – жёстко произнёс капитан, враз прекратив едва не случившуюся истерику.

Впрочем, что-то такое Николай и ждал от Никиты Радецкого – уж больно долго тот напоминал заевший граммофон с закрученной донельзя пружиной. Такой ткни только или топни рядом – взвизгнет, замечется грампластинка с истошным ором. А сейчас никак не до того.

Потому что на самом деле так оно и было: третьего дня командир 20-го корпуса генерал П.И. Булгаков вынужден был отдать приказ о прекращении сопротивления…

Кирилл Иванов

Назначение и предназначение

…Чёртов, то есть германский, шпион был отменно подготовлен к наземным операциям. Даже под землю, к секретным кабелям спецсвязи, его команда в своё время сумела добраться. Сумел он перехватить и «Флейту» – задающий валик уникальной системы синхронизации и управления артиллерийским огнём линейного корабля. Сумел и скрытно забраться с этим небольшим, но поистине бесценным грузом и с портфелем искалеченного им же фельдъегеря в пассажирскую нишу графского аэроплана – и приставил револьвер к голове Кирилла, когда они уже были в доброй версте от матушки-земли.

Да вот только не обратил шпион внимания, что в этом аэроплане пассажирская ниша толком не оборудована и ремней безопасности там не имелось. И уж совсем не мог предположить, что пилот, вроде как поняв безвыходность своего положения под прицелом, спокойно наберёт высоту, а затем резко пойдёт на снижение, набирая скорость, затем поведёт аппарат по крутой дуге вверх, так что грозного пассажира сначала прижмёт к спинке сиденья и наконец, когда земля и небо поменяются местами, отправит его в свободный, хоть и недолгий полёт.

Но «Мёртвая петля», она же «Петля Нестерова», заложенная в небе за пять вёрст от Новоглинска, оказалась для потрёпанного графского «таубе» испытанием чрезмерным. Даже избавленный от четырёх с чем-то пудов весу непрошеного пассажира, моноплан уже тянул еле-еле и то и дело норовил клюнуть носом. Мерседесовский мотор чихал и кашлял, а то и вовсе замолкал, но пока что сам и запускался. Кирилл уже поглядывал время от времени на недальнюю землю, выбирая место для посадки, а потом бросал взгляд на карту, прикидывая, сколько ещё осталось до ближайшего аэроклуба.

Но дотянуть до лётного поля всё-таки удалось, вот только мотор уже окончательно заглох в десятке саженей от земли, а планировал «таубе» плохо, так что посадка оказалась непривычно жёсткой для хорошего авиатора, и совсем драматичной – для его самолёта. Проделав парой часов ранее кульбит, неслыханный для своей аэродинамики и чрезмерный для конструкции, моноплан при посадке попросту развалился. Дважды чиненная стойка шасси сломалась. Ослабленное правое крыло, беззастенчиво отваливаясь, ковырнуло укатанную землю, хрустнуло и завернулось. Аэроплан круто развернуло на уцелевшем колесе, и сила инерции опрокинула его на левый бок. Второе крыло, естественно, тоже не выдержало, треснуло, а лётчика не выбросило из кабины только благодаря прочному ремню.

К давнему шраму над бровью добавилось ещё с полдюжины синяков и ссадин, помяло ребра, но кости, слава богу, остались целы. Сопроводительные документы, орден и вырезка из газеты уцелели в лучшем виде. У Кирилла пострадали руки, ноги, рёбра справа и голова (пока фюзеляж крутило и волокло по лётному полю), но не накладной нагрудный карман с клапаном.

Уцелел и даже не раскрылся (только сургучная печать слегка надкололась) и футляр с «флейтой»; а во второй, «пассажирской» нише фюзеляжа обнаружился простреленный и примятый покорёженным сиденьем, но закрытый на замки жёлтый фельдъегерский портфель. Раскрывать его лейтенант К.И. Иванов не стал сам и никому из аэроклубовских не позволил: «Государственная военная тайна, ни-ни!»

Благодаря грозным начальственным предписаниям инцидент завершился не наилучшим, но вполне приемлемым образом. Нового аэроплана лейтенанту Иванову не дали, да и что давать – в аэроклубе после армейских реквизиций оставались только три машины, соревнуясь в антикварной ценности, но не в пригодности к полётам. И только четвёртая машина, «Ньюпор-Анатра», была на крыле, но обслуживала экстренную почту.

На этой-то «анатре», вполне сносном детище военного времени и Симферопольского авиационного завода, принадлежащего обрусевшему греку-фабриканту и названного его же именем, его, Кирилла то есть, и доставили в Харьков.

Там базировался учебный авиаотряд – и без проблем, всего-то за три часа, «лейтенант с секретным грузом» оказался в Екатеринославе.

А там ожидала счастливая оказия: в итоге переговоров и телеграмм, прошедших за время от первого звонка в Петроград (дяде), лейтенанту Императорского воздушного флота К.И. Иванову был выделен вполне пригодный к полётам «сопвич» из службы связи Южного округа. И выдано предписание: сдать «две единицы груза» в жандармском управлении Николаева в ответ на условный вопрос: «Как здоровье дядюшки?» И далее следовать в Севастополь, с дозаправкой в Армянском базаре.

Верфи Николаевских судостроительных заводов с их многочисленными кранами, доки и не такие уж большие – если смотреть с отдаления и сверху, – корпуса строящихся кораблей, один из которых и есть «Императрица Мария», Вадим увидел, выворачивая «сопвич» к лётному полю. Увидел, закладывая плавный вираж, этот линкор-дредноут, для которого было придумано и сотворено умельцем-одиночкой (не первым и, слава богу, не последним на Руси), новое устройство для централизованной синхронизации и управления огнём. Уникальное устройство, из-за которого разгорелись смертельные для многих шпионские страсти.

Там же, на верфях «Руссуда» и «Наваля», наверняка было ещё немало интересного, но время для экскурсий было никак не подходящим, да и служба не могла ждать. Так что всего-то на третий день лейтенант Императорского военно-воздушного флота Кирилл Иванов посадил «сопвич» на грунтовом аэродроме у Херсонеса и отправился на присланном авто-кабриолете к своим, в авиаотряд в Круглой бухте.

Прямо у ворот его встретили капитан (уже капитан!) Стахов и прапорщик (уже прапорщик) Лука.

Поздоровались, обнялись – и тут-то капитан Стахов и сообщил, что заготовлен приказ о назначении лейтенанта К.И. Иванова, с присвоением последнему очередного звания, начальником авиационной службы связи Черноморского флота.

– А летать? – только и спросил Кирилл, мгновенно припомнив, сколько раз за время их знакомства сам Стахов поднимал аэроплан в небо.

Пока капитан медлил с ответом, очевидно пытаясь вспомнить, три или всё-таки два раза брался за ручку управления, а не ёрзал на пассажирском сиденье, Кирилл повернулся к прапорщику:

– А что, Лука, переставим «сопвич» на поплавки? Машинка ничего, получше нашей старушки фаворитки будет, – имея в виду свой прежний многострадальный «F.A.V».

Хроника военных действий

Северо-западный фронт

…Фронт 10-й армии был прорван силами, подошедшими из Франции. И хотя взять её в клещи, как планировал фельдмаршал фон Гинденбург, не удалось, положение русских войск оказалось аховое. Да, упорное сопротивление наших левофланговых корпусов, особенно 3-го Сибирского генерала Радкевича, на участке Лык – Райгород задержало продвижение 8-й германской армии. Но поскольку правофланговый 2-й Сибирский корпус оказался менее стойким, его командующий генерал Епанчин вынужден был приказывать отступать под натиском превосходящих сил, обнажая тем самым фланг соседнего 20-го корпуса генерала Булгакова. В результате этот корпус (40 тысяч человек), замешкавшийся с отходом, попал под сосредоточенный удар двух немецких армий в районе Августова и был окружён.

В течение десяти дней 20-й корпус, беспрерывно контратакуя и пытаясь вырваться из окружения к Гродненской крепости, отбивал в заснеженных Августовских лесах атаки германских войск, втрое превосходивших его численностью и невесть на сколько – вооружением, мешая им развивать дальнейшее наступление. Но после ожесточённых боёв, подчистую израсходовав боеприпасы, корпус генерала Булгакова вынужден был всё-таки сдаться. Впрочем, несколько частей всё же смогли вырваться из окружения и пробиться к своим.

«Честь ХХ корпуса русских была спасена, и цена этого спасения – 7000 убитых, которые пали в атаке в один только день битвы на пространстве всего 2-х километров, найдя здесь геройскую смерть! Попытка прорваться была полнейшее безумие, но святое безумие – геройство, которое показало русского воина в лучшем его свете, которого мы знаем со времён Скобелева, времён штурма Плевны, битв на Кавказе и штурма Варшавы! Русский солдат умеет сражаться очень хорошо, он переносит всякие лишения и способен быть стойким, даже если неминуема при этом и верная смерть!» – так писал об этом военный корреспондент немецкой еженедельной газеты Рольф Брандт.

Николай Иванов

Без выбора

– То що робыты будемо?.. – поддержав за локоть подпрапорщика и убедившись, что припадка у Никиты уже не случится, спросил вахмистр, доставая из-за пазухи куцего тулупчика кисет.

Честно говоря, ответа на этот вопрос, что впору назвать сакраментальным (ибо вопрос, как ни крути, вопрос выбора), у капитана Иванова не было.

Собственно, приказа о сдаче в плен им никто не отдавал. И уставом пехотным ни бегство с поля боя, ни сдача в плен не предусмотрены, если только не прочитать в таком смысле «воинскую смекалку», которую положено в бою проявлять. Последний же полученный прямо приказ они выполнили как должно. Израсходовав все возможности – до последнего патрона и до последних сил идти врукопашную, противника на просеке они задержали. Вот только и они, русские, и немцы, что расшибали лбы, чтобы пройти по их трупам на заброшенном тракте, оказывается, упирались напрасно. Где-то стороной, другими тропами и другими дорогами, прошли решающие силы и события. Где-то в другом месте приняты были судьбоносные решения. А они и их враги почём зря остались коченеть в заснеженном лесу, тотчас же обретшем первозданное умиротворение. Хоть и дымилась до сих пор рыжая прошлогодняя хвоя в прогалинах, мокрых от гранатных разрывов.

«И не будет ни вечной памяти на поминках, ни даже упоминания в статистике. И сын твой не станет играть в геройскую смерть отца, упорно отказываясь от волшебного врачевания игрушечным шприцем», – как-то само собой подытожило в голове Николая нередкое в последнее время «прозрение будущего».

Будто вживую увидел, как он сейчас даст команду:

– Кто хочет с остальными… – Капитан Иванов, не глядя, кивнул в сторону серой колонны, змеящейся снежным тоннелем еловых лап, и продолжил: – Разделить, так сказать, участь, – препятствовать не буду. Попрошу только взять на себя заботу о раненых, они сдаются безоговорочно, поскольку нам их не унести. И ещё попрошу чуть повременить со сдачей, чтобы дать подальше уйти тем, кто захочет попытать счастья.

– Щастя? – конспиративно разогнав ладонью клубок табачного дыма, вахмистр Борщ с сомнением покосился назад, в лесную глушь, совсем недавно бывшую вполне себе достойным предбанником пекла.

– Пробраться к действующей армии, – уточнил капитан, уже сосредоточившись на подсчёте патронов в барабане нагана. – Не все же части сдались. Вон, слышно.

Он хотел было обратить внимание товарищей на гул далёкой канонады, чуть слышный уже, но ещё вполне отчетливый. Но близкий треск валежника, гортанная перекличка и особо звонкий в лесу лязг затворов заставили всех обернуться, а кое-кого невольно попятиться от леса к краю пригорка.

– Хальт!

Физиономия под серой холстиной, намотанной на рогатую каску, была не так уж и решительна, но её уверенности всё же хватало, чтобы требовательно махать плоским, как нож, штыком:

– Хэнде хох!

Григорий Борщ, как назло смотревший хоть и в лес, но в другую сторону, даже не обернулся. Только смачно сплюнул размокшую «козью ножку», свёрнутую как раз из листовки, прельщающей на ломаном русском: «Горячий еда и 50 gm водки».

Подпрапорщик поднял руки, так и не выпустив верной трёхлинейки.

Немцы, а их уже через мгновение была чёртова дюжина, загалдели наперебой и явно что вразнобой.

– Кулемёта сами попрэтэ? – терпеливо переждав крикливую пантомиму, поинтересовался у немцев вахмистр Борщ.

Его жест в сторону «максима», уныло понурившегося стволом в снег, вызвал у немцев новый прилив глухонемого красноречия, так что вахмистр только устало закатил выпуклые чёрные глаза.

Капитан же Иванов молча отбросил револьвер, но так, что кургузый «командирский» наган провалился бог весть куда под валежник, заметённый снегом…

Кира Иванова

Знание и признание

– Папá, – с ударением на второй слог спросила Кира у профессора-антрополога. – Вы действительно мой пáпа? – С ударением на первый слог.

Профессор поднял глаза, близоруко прищурился и какое-то время всматривался в лицо приёмной дочери, будто во что-то новое и незнакомое.

Впрочем, Кира обладала поразительной способностью менять и комбинировать наряды, причёски и макияж, причём с такою частотой и таким радикализмом, что её утреннюю не сразу можно было опознать в полдень, – если не всматриваться в лицо, конечно.

– Дитя моё, – в конце концов отозвался профессор Иванов, – что за странные мысли посещают твою прелестную, да ещё и причёсанную на японский манер головку?

– Да вот, посмотрелась внимательно в зеркало, – невинно изрекла Кира. – Когда сие азиатское сооружение на голове выстраивала посредством маменькиного парика. Теперь ведь японцы наши союзники, не правда ли?

– Да, присоединилась Страна восходящего солнца к Антанте, – кивнул профессор и снова обратился к манускрипту, полагая разговор завершённым.

Но Кира оказалась преисполнена решимости учинить ему форменный допрос.

– Дядя сказал, что моя мама (с ударением на втором слоге) – натуральная азиатка. Чуть ли не из Чингизидов.

– Странно. – Профессор даже манускрипт отодвинул. – Откуда это у Алексея такие фантазии? Приличный же человек…

– Ну, о Чингизидах – это я сама предположила, – созналась Кира. – Но Алексей Иванович сказал, что вы меня привезли из экспедиции, откуда-то из Центральной Азии. И Варя подтверждает…

– Разве это секрет? – поморщился, как от кислятины, профессор. – Да, привёз – не бросать же сиротой в глуши и дичи. Что, только сейчас решила разобраться в генеалогии? Кстати, твоя природная мама – отнюдь не монгольских корней. Хотя и сам Темучин, по ряду свидетельств, то ли не совсем монгол был, то ли совсем не монгол.

– А она, то есть мама, жива?..

– Увы. Эпидемии там всё ещё не редкость.

– Так у вас был с нею р-роман?

Иван Иванович бросил на неё взгляд – из тех, которыми он усмирял мздоимство даже в мыслях чиновников, призванных обеспечить прохождение экспедиций, и более того: напрочь усмирял буйных студиозусов, вздумавших затеять на его лекции вредную политическую дискуссию.

– Не надо оскорблять память Елизаветы Константиновны. Я ей даже в помыслах не смел…

Карий взгляд Киры как-то странно остекленел.

В кабинете С.Д. Сазонова

– Что известно об эвакуации союзных войск с того злосчастного полуострова? – спросил Сергей Дмитриевич, едва статский советник Иванов притворил за собою двустворчатые двери министерского кабинета.

Алексей Иванович ответил с некоторым удивлением:

– Я же вчера подавал вам сводку донесений с Лемноса и Мальты. За истекшие сутки ничего существенного не поступало. Разве что сообщение нашего конфидента, капитана греческого пассажирского парохода, нанятого британцами для скорейшей эвакуации, что не было никакого противодействия со стороны турок. Никакого.

– Вот именно. Вот именно! – Сазонов будто бы даже слегка обрадовался подтверждению каких-то своих мыслей. – А ведь знают, что выведенные отряды союзников сразу же направляются в Месопотамию, то есть против них, и на Балканы – теснить австрийцев… Их союзников.

– Полагаю, турок больше воодушевляет, что можно перебросить свои хорошо подготовленные и обстрелянные дивизии на Кавказский фронт. Но сам факт провала Галлиполийской операции вас не слишком удивляет?

– Не слишком. Ещё когда их доблестное командование их доблестным флотом отказалось сделать последнее усилие и, хоть ценой потерь, прорвать турецкие укрепления в узости пролива, у Нэрроуза, выйти в Мраморное море и к Константинополю, и выиграть тем самым войну, я сказал Бьюкенену, что теперь будет много крови, а победа придёт не скоро.

– Эту вашу фразу британский посол процитировал. В несколько измененном виде её упомянула и «Таймс». Но позже, когда потери английских войск на полуострове достигли удручающих сотен тысяч…

– Мне сразу стало понятно, что союзники, начиная подступ к Константинополю с узкого Дарданелльского полуострова, не добьются никаких результатов. – Было заметно, что в очередной раз подтвердившаяся способность к предвидению совсем не радует министра Сазонова. – Укрепления проливов, Галлиполийского полуострова и самой столицы, находившиеся давно в ведении немцев, за время войны приведены в состояние полной исправности и значительно усилены. Но как у человека невоенного, у меня на этот предмет не могло быть авторитетного мнения. Одни впечатления…

Алексей Иванович счёл возможным вставить реплику:

– Не впечатления, а весьма разумные опасения. И как на это отреагировали послы?

– Впечатления или опасения, как угодно… Не на что было реагировать: я не сказал ни Бьюкенену, ни Палеологу ни слова, да и вообще никому своих опасений не навязывал. И что бы это изменило? И кстати, хотя Галлипольская экспедиция не разрешила своей главной задачи, она тем не менее оттянула немалую часть турецких сил от нашей границы и этим способствовала беспрерывным военным успехам, подчинившим нам всю северо-восточную часть Малой Азии.

Статский советник Иванов чрезвычайно редко позволял себе выказывать своё отношение к словам министра иностранных дел, если вопросы не касались непосредственно разведывательной работы. Но здесь он не выдержал:

– Турки не смогли бы вовремя перебросить большие силы из европейской части – с их-то транспортными возможностями. Так что прямая польза для нас от провала флотской и десантной операций союзников сомнительна. Хоть и ожидаема: большой десант при отсутствии базы, которая позволила бы союзникам развернуть свои силы, – почти безнадежная затея.

– Увы, всё так, – согласился Сергей Дмитриевич. – Для России неудача Галлипольской экспедиции стала в целом большим бедствием. Последствий этой неудачи мы, полагаю, не в состоянии исправить собственными силами.

– Вы о транспортном обеспечении?

– И о нём тоже. Помимо этого Главная квартира требует отправлять на наш Западный фронт все военные части, кроме настоятельно необходимых для удержания наших завоеваний в Малой Азии и для дальнейшего продвижения в пределах Азиатской Турции.

Василий Иванов

«Кинжал и роза»

Гоголем в гулких коридорах Дерябинских казарм Ваське-Варягу (тут чаще, чем где-нибудь, звучала его кличка) походить как-то не довелось. Класс его выпустили досрочно, хоть и на малое время, но как раз, чтобы кольнула иголкой «Георгиевской звезды» сердце Василия какая-то бессмысленная обида: «Эх, как бы ироничен был мой взгляд на блестящие кортики однокашников, мичманов свежей выпечки. С моей-то боевой наградой, самой что ни на есть солдатской, какое сравнение? Тут же суровая окопная правда…»

Он до такой степени измучил старшую сестрицу Варвару, что как-то, клюя носом в пустую («кажется, десятую уже?») чайную чашку за очередным полуночным рассказом героя об этой самой («чтоб её прах побрал!») окопной правде, вдруг подумала Варя: «Надо ему невесту найти, пусть её мучает. Прямо хоть ему легендарную Нелидову из Севастополя выписывай…»

И тут на вручение мичманского кортика прибыла…

Вручение, увы, прошло без особой помпы, но зато не на плацу училища, а в собственном кабинете генерал-квартирмейстера Кронштадта. Наслышан был «чёрный» генерал – знамо от кого! – о геройстве этакого «морского пехотинца» и, как морской чиновник первого класса, право имел.

Нет, прибыла Нелидова не собственно на вручение, что было бы невозможно в морской крепости первого класса и генеральском кабинете, а прямо на Дворцовую набережную, куда, бороздя серую невскую рябь, прибежал паровой катерок с Андреевским флагом. Пришла сама, хоть и не в одиночку, а с Варварой Ивановой. И теперь нервно как-то поглаживала белой кружевной перчаткой красный гранит парапета.

Сама Нина Нелидова! Та самая соседка по даче, к которой, когда та была ещё гимназисткой младших классов, они – Васька и Мишка – поклялись не приближаться и не отзываться, даже если позовёт (протокол героико-спасательных исключений прилагался), дабы не разрушать суровой мужской дружбы и товарищества.

Каким чудом Васька не свалился за борт катерка – он сам не понял, но вполне взял себя в руки, пока сошёл на берег, и сказал, чётко бросив двуперстие к козырьку:

– А меня в ногу ранили…

– Боже! – уставилась на его ногу Нелидова из-под чёрной вуалетки.

Впрочем, не на ту.

– И в руку, – тотчас подсказала находчивая Варя.

– И в руку, – как-то не сразу подтвердил мичман Василий Иванов (младший), утирая двуперстием обильный пот под козырьком…

И даже простил Нелидовой вечером, когда уже они вместе пошли в «Крео» на фильму «Кинжал и роза», то, что «кинжал» (суть, морской кортик) Нелидова находила куда более романтичным, чем его невзрачную «розу». А «роза» – то – петличный знак георгиевского кавалера!

Времени, чтобы прояснить девушке сиё простодушное заблуждение, у мичмана было немного. Согласно предписанию его ждали Севастополь и Черноморский флот, служба в Минном отряде. Как бы не под началом старшего брата.

Перевод был как раз в компетенции генерала, Кронштадтского знакомца дядюшки Алексея Ивановича, но Васька об этой «странности» счастливо не знал.

А вот с переездом всё оказалось не так просто и не так скоро…

Как-то раз, и весьма некстати, пожаловал мичман Василий Иванович Иванов на Сенатскую, в кабинет дядюшки, Алексея Ивановича, статского советника.

А там проходило небольшое совещание несколько не по профилю дипломатической разведки, но, впрочем, кто может точно сказать, что нужно, а что нет разведчику, озабоченному судьбами отечества?

И услыхал вдруг Василий Иванов, новорождённый мичман, нечто для его оттопыренных ушей не предназначенное, хотя в принципе и не должен был услышать, и напротив, должен был «глухой тетерей» прикинуться. Тем более что и дядя Алексей Иванович, статский советник и, как Ваське мечталось (и небезосновательно), «серый кардинал» русской дипломатической разведки, выставил, как положено, племянника за дверь с приходом фельдъегеря из «Морского технического комитета».

Трудно сказать, не был ли завербован здешний кот британской разведкой, что было бы даже понятно, исходя из самого его имени Уинстон. Точными сведениями никто в министерстве не располагал, хоть и видели неоднократно, как предательски он трётся о ноги посла Его Величества мистера Бьюкенена, нередкого гостя в МИДе. Но за фотосъёмкой секретных документов никто его (раскормленного чёрного кота) никогда не заставал. Лежит себе, бывало, на самых что ни есть «top secret» и ухом не ведёт, только жмурится хитро зелёным глазом.

Так что наверняка без всяких таких иудиных побуждений отворил министерский котище тяжёлую дубовую дверь дворцовой высоты – а что ему, откормленному на довоенных деликатесах, та дверь?

Открыл и прошествовал в кабинет, задрав хвост паровозной трубой, что твой литерный, невзирая на все предубеждения военной поры и всякую там конфиденциальность.

А Васька подле образовавшейся щели воленс-ноленс услышал:

– Постановка мин подводным заградителем не станет уже, конечно, сюрпризом для немцев, как прежде, – философски заметил дядюшка, шурша картами.

– Да они и тогда не сильно-то удивились, – ворчливо возразил кто-то, Ваське незнакомый, из Морского ведомства. – И мины повсплывали после шторма, обозначив постановку.

– …И знали уже, что есть у нас такое чудо-юдо, что может тишком мины метать не в воду, а из воды, – нехотя поддакнул статский советник и даже добавил справедливости ради: – Знали-то ещё с момента закладки на «Навале». Быстро всё из Николаева до Берлина дотекает. Но я сейчас не об этом…

Алексей Иванович задумчиво убрал огромную чёрную кляксу кота с чертежа:

– Ну, не вышло большого фурора из подводного минного заградителя…

– Единственного в мире на сей момент, – ревниво вставил представитель Морского ведомства.

– Единственного, да, – рассеянно повторил статский советник. – И это важно. Потому что некоторые достоинства «Краба» по-прежнему остаются уникальными…

– «“Краба”! – зажглось в мозгу мичмана Иванова вспышкой тревожной сигнализации. – Ну да. Подводный минный заградитель “Краб”, коим так восторгался в классе “судовой механики” лейтенант Шлёгель…»

Тут и накрыла Ваську волна романтическая, окунула под воду с кипенью белых пузырей. И ведь нельзя сказать, чтобы не видал он до сего момента подводных лодок. Да сколько угодно. И с Малахова кургана в Севастополе видел, как греются на солнышке серебристые железные рыбины в доках «Ремонтного завода». И в Кронштадте на верфи видел. И вроде не было уже детского самообмана, что бродят эти дивные «аппараты» по подводным кладбищам кораблей в поисках сундуков, что плывут в зелёном небе древних, затонувших при Потопе ещё городов, что сражаются среди коралловых рифов с химерами бездны. Знал уже, что плавание в подводной лодке сродни сидению под арестом, причём в машинном отделении. Но вот сейчас услышал он в словах Алексея Ивановича, словно нотку охотничьего манка, шёпот большой шпионской загадки:

– Габариты этого судна – словно нарочно для тайного проникновения, – задумчиво произнёс «серый кардинал» политической разведки, в очередной раз убирая наглого котяру с чертежа. – Шило такое, понимаешь, для любого мешка. Компактные размеры.

…И будто ведомый этим манком как на заклание, сунул новоиспечённый мичман Иванов лохматую головёшку самым несолидным образом в дверь и доложил:

– Я тоже. Весьма. Компактен.

И покраснел до удушья.

Оттого, что выходка вышла донельзя детская, или оттого, что, и впрямь: что правда – то правда. Даже Нина на матушкиных «японских котурнах» по моде 905-го года, вынуждена была сдвинуть Васькину фуражку ему на затылок, чтоб одарить на именины обещанным поцелуем, а то козырёк ей как раз в нос приходился…

– Ну-ка, господин мичман, – строго посмотрел на племянника статский советник, ещё раз сняв с чертежа огромную чёрную кляксу кота. – Потрудитесь-ка засунуть образину вспять.

Секретари Алексея Ивановича, Василий и Базиль, помогли тёзке вернуться восвояси, то есть в приёмную. А он хоть и не упорствовал особо, но почитал своим долгом принести извинения. «Из сугубого патриотизма», мол, – и в результате вышла некоторая толкотня и суматоха.

В ответ на немое изумление собеседника, статский советник пожал плечами:

– Да нет. Ни во что «эдакое» этот малец у меня не посвящён. Но есть у него талант ли особый или такое особое проклятье, – вздохнул Алексей Иванович, уже с некоторым раздражением снимая с чертежа малопонятным образом вновь материализовавшегося там кота. – Иной раз мне боязно его за дверь одного выпустить, непременно вляпается в какую-нибудь историю. Может, как раз потому, что не посвящён…

– И что, ты, правда, готов ради «Краба» застрять ещё без малого на полгода в Питере? – недоверчиво переспросил статский советник племянника несколько позже, и как будто ни с того ни с сего. В театральной ложе Мариинки на «Пиковой даме». Понятное дело, что прибыл туда мичман по просьбе Нины Нелидовой. А дядюшка с удовольствием увязался за молодёжью.

– А что, можно?! – наконец-то оживился и Василий, загорелась шальная искорка в серых глазах. Впрочем, тут же и потухла: – Да как теперь? Уже и предписание есть к Вадиму на миноносец. Да и что мне, «палубному», под водой делать? Это я сгоряча…

– Ну что под водой делать, тому тебя в Водолазной школе обучат, – снисходительно хмыкнул статский советник и упреждающе поднял пухлую ладошку: – Можно, можно устроить. Как раз дополнительный набор идёт с экипажей. Курсы, должен сказать, не ускоренные. Большая нужда в подготовленных специалистах. Так что застрянешь в Питере до весны.

Теперь уже не только глаза, но и примечательные «ивановские» уши Васькины вспыхнули, зарделись: «До весны!» Тут же примерещились румяные Ниночкины щёчки в белом меху боа. Рождественские гуляния на Марсовом поле! Пролётка на полозьях. Снежки. Жарко приоткрытые губы и мелкие зубки-жемчужинки…

И конечно, не был бы дядя Лёша истинным Ивановым, чтобы не уточнить со свойственным всем Ивановым фамильным прямодушием, граничащим с беспардонностью:

– А не зазноба ли твоя Таврическая такому твоему энтузиазму виной?.. – и чуть заметно кивнул он на классический профиль девицы Нелидовой, конспиративно почёсывая седеющую бровь.

Васька вздрогнул.

– Слышал я, она теперь питерская стала, – откровенно залюбовался Алексей Иванович восторгом, выписанным на лице девушки с такой детальностью, что не только приспущенные ресницы на бледных скулах, но даже морковный кончик языка, забытый с детской непосредственностью снаружи, были такими очаровательными – хоть сейчас в портретную рамку. – Так, может, потому и не рвёшься в Севастополь уже? Без неё на берегу там не то будет. Тоскливо.

Васька покраснел до одури, как застигнутый врасплох при разглядывании срамных «окопных Джоконд» в офицерском блиндаже.

– Нет, что вы, дядя Лёша! Мне, правда, интересно в подводную лодку. Секретную…

Варвара

Красные драпри

Варвару ждали – впрочем, только со слов самозваной гадалки Глаши, подозрительно долго хмурившейся на замусоленные карты, – пустые заботы и зряшные хлопоты, что, наверное, было как-то связано с неким поручиком самокатной роты.

Находившийся в тылу на излечении, он, поручик, почему-то часто попадался на глаза Варваре в рабочей школе на Литейном. Там, где она теперь «приносила пользу», сагитированная другими курсистками.

Странно, что papa этого не одобрял, хоть и молчаливо, явно же не препятствовал.

Да и поручик, глядя тёмно и как-то по-блоковски тягостно, всё больше помалкивал, но от этого только внутри всё само собой умолкало, будто готовясь услышать несказанное… или несказуемое? Будто самое время готовилось что-то сказать Варваре, прежде чем не то впустить, не то втолкнуть её в незнакомую комнату их старого дома, бог весть откуда взявшуюся.

В комнату с красными арабесками на стенах.

Красными арабесками вместо знакомого, привычного рисунка обоев.

И этот сон возвращался всё чаще…

Черноморская хроника

3 апреля 1915 года. В связи с появлением линейного крейсера «Гебен» и крейсера «Бреслау» в виду у Севастополя Черноморский флот вышел в море. Состав: линейные корабли «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон», «Три святителя», «Ростислав», крейсера «Память Меркурия» и «Кагул», четыре морских тральщика и один вспомогательный крейсер. 8 миноносцев были высланы ранее, чтобы следить за противником. «Бреслау» попытался отогнать их, завязалась энергичная перестрелка. Тем временем крейсер «Память Меркурия», опередив броненосную эскадру, приблизился к акватории первого боевого столкновения.

Увидев крейсер «Память Меркурия», «Гебен» повернул на него и с дистанции 130 кабельтовых открыл огонь из орудий главного калибра. Но снаряды первых залпов легли с большим недолётом. Дистанция между кораблями сокращалась, но тут наблюдатели «Гебена» обнаружили приближение новых кораблей и опознали русские линкоры. Немецко-турецкий линейный крейсер немедленно повернул и, держась вне дальности артиллерийского огня эскадры, начал уходить на юг. «Бреслау» ещё продолжал сближение с русскими кораблями, но, когда «Пантелеймон» сделал по нему несколько выстрелов, тоже развернулся и полным ходом пошел к югу.

Черноморский флот, отпустив тральщики в Севастополь, преследовал противника до темноты. Миноносцами был предпринят ночной поиск «Гебена» с целью его атаки, но линейный крейсер ушёл в Босфор.

Василий Иванов

Петроград. Май 1915-го

Нина опаздывала. Васька вновь с сожалением оглянулся на чёрную вывеску, где даже для Петроградской строгости в тоне рекламы как-то уж очень вызывающе и лихо плясали буковки «Квасная» и пузырилась глазурованная пена из кружки-бочонка. Даже повеяло, кажется, по-летнему ледяной медовухой…

А то уж сил нет в кителе, хоть и в белом береговом, как в панцире, да с парадными перчатками. И палит же как! Словно Невский – эту беспрестанно шуршащую афишу с новостями да объявлениями – кто-то поджигает огромной радужной лупой солнца…

А Нина опаздывала, что не было ново и уже не вызывало ни страшных сомнений: «Наскучил?», ни припадков необъяснимой ревности: «Скопин, подлец, грозил, что уведёт! А ему-то раз плюнуть, хлыщу…»

Мичман Иванов, не выдержав, скинул фуражку в белом чехле, обмахнулся ею как веером: «Словно мадам какая в партере…»

Собственно говоря, в последние годы – а применительно к прожитому мичманом Ивановым это будет год, много два – рыцарская преданность девице Нелидовой была больше ритуалом. Или даже продолжением детской игры, когда он и севастопольский его товарищ Мишка – двое влюблённых друзей – сидели на старинном тутовнике, наблюдая за розовым мотыльком, порхающим в соседском розарии, и понимающе переглядывались: «И создаёт же природа подобное великолепие?!» Сидели мёртво, как столбняком хваченные, – боялись обнаружить свой преступный дозор. Moveton: «Бог весть, что подумать можно»! А уж выдать на смех сестре клятвенный уговор: «Хранить преданность Прекрасной Даме, по-товарищески разделяя страдание, но не деля её ответных чувств, кому бы те ни достались», – этого невозможно представить! Лучше уж им с Мишкой с тутовника того головой вниз… Страшная тайна! Вот и сидели, точно в театральной ложе, горячо обсуждая игру актрисы. При случае посылая знаки внимания через отходящую доску забора: то яблоком самым спелым, то самой красивой бабочкой, пришпиленной к щепе, но за кулисы «личных отношений» – ни шагу! Суровая мужская дружба, знаете ли: ни-ни.

Однако, ёрзая на морщинистой коре, будто на шкуре дракона, что угрожающе нависал над соседской лужайкой, Васька частенько ловил себя на особенных мыслях, вроде таких: «Вот, ей-богу, трудно сознаться даже самому себе, чего больше хотелось бы, оживи вдруг этот “древесный дракон”? Стать великим героем, вроде “мистера Zero” из кинематографа, да и спасти от деревянного монстра красавицу – заслонить собой, укрыть, прижав к груди золотистый виток локона на виске? Или, напротив, оказаться хозяином чудища и выкрасть девицу без спросу в неразделимую собственность (чтобы опять-таки прижать к груди тот золотистый локон)»?

К счастью, приходило время Ниночке пить молоко перед полуденным сном, и розовое видение исчезало за дверями веранды, тихое и лёгкое, как дыхание Васькино, которое она уносила с собой.

– Айда на море, – почти одновременно вздыхали товарищи по несчастью.

«В любом случае, хорошо было бы, – думал Васька, падая с последней, у земли, ветки, – чтобы от дыхания дракона или, на худой конец, от керосиновой лампы дом со всеми Нелидовыми сгорел дотла…»

Дочь губернского секретаря казалась куда более доступной в качестве несчастной и бездомной сироты. Стыдно, конечно, даже понарошку желать смерти, в общем-то, вполне приличным людям. Но, чёрт возьми, сколько открывалось возможностей для скромного великодушия героя? Дескать: «Мне ничего не надо от вас, лишь бы…»

Далее, правда, следовал список «лишку», больше похожий на прейскурант кондитерской «Petit-Grande» – столько празднично-преждевременных сладостей, что Васька даже краснел.

Ещё года два назад краснел. Потом перестал в силу возраста. Теперь вот снова…

Проспект шумит, как оркестровая яма перед началом акта, а Ваське уж кажется, что он слышит сквозь какофонию автомобильных гудков, скрипа рессор экипажей, железного стыка-стука конки, воплей газетчика и брань лоточника, сквозь просто необъяснимый и невнятный гул улицы. Казалось, что слышит, как она чуть ахает, увидев, как кошка шарахается из-под колёс «Benz-a» под колёса извозчика! Да, её это приключение ничуть и не касается, она вообще на другой стороне. Но надо знать, сколь тонко устроена душа Нины Нелидовой. Это, пожалуй, посложнее будет «синхронизатора артиллерийской стрельбы линейного корабля»!

И снова кровожадное воображение Васькино начинало рисовать картины того, как горит дом губернского секретаря, даруя его пассии сиротскую волю – теперь, уже, правда, не севастопольский дом горит синим пламенем, а петроградский, на Второй Васильевской линии.

Вот ведь ирония судьбы. Не так давно ещё он радовался этому открытию: оказывается, буквально накануне войны, озаботившись переводом по ведомству в столицу, губернский секретарь Нелидов снял на Второй линии апартаменты – а теперь уж и это не то и не этак. Сегодня ведь, ровно к 17.30, Василию следовало вернуть барышню Нелидову в дом на Васильевском. Вернуть под присмотр не то всё ещё няньки, не то уже компаньонки Эльзы Карловны. Хорошо хоть компаньонка была вполне себе… э… «компанейской» (рабочий каламбур). И если упросить приятелей развлечься её обществом до конца вечернего сеанса в «Эрмитаже», то присмотр становился совсем уж приблизительным.

Одно только плохо – уже в третий раз упросить на такой подвиг мало кого получалось. Магическое, как комбинированная съёмка в том же синематографе, превращение чопорной «Карлы» в «малышку Элли» (а ею шестипудовая матрона становилась уже после третьей стопки спирта, тайком добавленного в сидр) – было не так уж и захватывающе. Репертуар «малышки Элли» не блистал разнообразием и скорее был смелой фантазией сдобной, но несъедобной дочери остзейского пекаря.

Впрочем, сегодняшний вечер был важен настолько, что скрепя сердце товарищи Василия «из холостых» безоговорочно согласились на любые жертвы – но только до начала дежурства «Деточки».

«Деточкой» или «Классной дамой» курсанты Петроградской водолазной школы называли отставного прапорщика береговой артиллерии Давыдова.

Дослужившийся до своего звания исключительно унтерской заботой о нижних чинах, старик Давыдов, как ни странно, ничуть не проникся известным «боцманским» зверством. Напротив, взлелеял в себе чувства вполне отцовские – оттого и называл равно и безусых кадетов, и матёрых волонтёров по призыву с корабельных экипажей «деточками». А если прибавить, что в окружении текущих и будущих «морских волков» он, пожалуй, единственный, кто к морю относился через визир крепостной артиллерии, – то и обречён был быть объектом для шуток. Но, что парадоксально, со временем слушаться прапорщика, ответственного за каптёрское довольствие и дисциплину личного состава школы, начинали все и равно безоговорочно – видимо, давало обращение «деточка» неожиданный педагогический эффект…

В ведении строгого «Деточки» было отмечать увольнительные листы на пороге Дерябинских казарм. Так что немного сегодня оставалось времени у Василия, чтобы самым решительным образом объявить Нелидовой:

– Духота, как в машинном!

Нина, вполне уже привыкшая к загадкам морской и корабельной терминологии, уловила только, что в данном случае это часть не лирическая, а климатическая сугубо, всё же «сделала губки». Спохватившись, мичман Иванов скинул с вихрастой макушки фуражку и отбросил её жестом более-менее поэтическим:

– Ну, ты сегодня!..

Нина посмотрела вопросительно и выжидающе.

«Как её, к чёрту…» – мучительно поморщился Васька, припоминая скульптуру из Летнего сада, вокруг которой Нина в своё время кружила этакой учительницей с указкой на Васькину художественную малограмотность.

– Наяда! – выпалил он, пуча глаза, как на экзамене (то бишь решимостью заменяя твёрдость знания).

И вздохнул с облегчением – Ниночка снисходительно улыбнулась, обнажив белые редкие зубки:

– Какая прелесть. – Нина милостиво просунула ладошку под локоть молодого мичмана. – Особенно если учесть, что в прошлый раз ты меня Тритоном попотчевал. Ах, Васенька, – тут же продолжила она без остановки, – как ты думаешь бороздить морские пучины, когда ничуть не ориентируешься в мифических обитателях моря? А ну как ты выйдешь глухой ночью на этот капитанский свой мост, а там…

«Какая, к чёрту, мифология на боевом подводном корабле? – невольно подумалось мичману сквозь щебетание девушки. – Там и капитанский мостик редко когда с видом на волны, всё больше через перископ. Да и пучина в иллюминатор – так себе зрелище».

Видел он её уже на учебных погружениях в «Маркизовой луже». Хоть бы хвост корюшки мелькнул в 125-м калибре оконца, – одна муть. В Чёрном море, коли под водой глаза вытаращишь, и то больше, чем на сажень, видно.

Впрочем, все эти саркастически бывалые замечания, мелькнув в голове Васьки, так и остались неопубликованными – хоть стоило этак, снисходительно, поведать…

Однако занимало его другое. Вот сегодня, и даже прямо сейчас, предстоит ему объявить, что закончились их с Нелидовой Петроградские каникулы посреди войны и не далее, как завтра, ну, в крайнем случае, послезавтра, отбывать мичману на службу. По личному прошению (рапорт прилагается)… Стоп, рапорт – это как-то не из этой оперы. По родительскому благословению, значит? Так, что ли?

А из всего этого следует, что им с барышней Нелидовой надо немедленно жениться. По меньшей мере обручиться. Ибо всё. Приказ по Водолазной школе и по Морскому генерал-квартирмейстерства штабу отдан. Пора. И так уж не то, что кому-то, но и самому себе трудно было объяснить, с чего это вдруг всё рвавшийся в морское сражение Васька (да ещё с детской кличкой «Варяг»!) выдумал ни с того ни с сего на полпути к своему первому боевому плаванию завернуть вспять, доучиваться-переучиваться.

Да, конечно, много тут сыграла гримаска отчаяния на лице Нины, которую она не успела спрятать, когда – весною – услышала, что вот уж и отправляться Васеньке в Севастополь. Из которого она, как назло, сама только что приехала, чтобы жить в Петрограде с папенькой, учиться. Разминулись.

И сказать кому – не поверят. И вообще сказать неудобно, особенно с оглядкой на самого себя, хотя бы вот тут, – в витрине, в промежутке между портретами томных девиц на манер «танцовщицы Клео», бравыми гусарами царского Депо и под золотыми буквами: «Первое электрофотографическое художественное ателье» на Привокзальной. Отражается тут мичман Иванов в белом парадном кителе морского офицера, но с трогательной медью солдатского Георгия на груди. И не смотрите, что по-мальчишески вихры лезут из-под лакированного козырька, и росточком он – не в Депо царской свиты. Вот ведь – орден, самый что ни есть окопный. Вот и матёрая папироса на детски-пухлой нижней губе.

С неё, с папироски этой, вчера всё и началось, с неё весь день не задался, чтобы разрешиться уже к полудню таким торжеством, что и сейчас мичман Иванов не совсем может понять: стоит ли он на загаженной мостовой Привокзальной площади или на капитанском мостике дредноута «Элизиум» – всё смешалось.

Вчера же, глянув из-под вуалетки на мужественную папиросу, пыхтящую в куриной гузке Ивановских губ, барышня Нелидова только и заметила:

– Смешно как. Всякий раз, как смотрю на тебя курящего, сразу припоминаю рекламу из «Ведомостей»: «Если ни уговоры, ни угрозы на вашего ребёнка не действуют, приучите его хотя бы курить механические папиросные гильзы Кане, к ним не прикасалась ничья рука и они совершенно гигиеничны…» Выбросьте эту гигиеничную гадость, господин мичман. Нам пора…

Кто, неровён час, не переживал в своей жизни ничего подобного, не оценит, насколько же трудно сказать Ей, Единственной, что совершенно неизбежно и не далее как послезавтра им придётся расстаться. Возможно, что и надолго… Если она прямо сейчас не согласится выйти за него замуж или хотя бы обручиться с тем, чтобы как можно быстрее приехать к его месту службы и там ожидать его очередного возвращения из славного боевого похода.

Васька-Варяг преодолел трудность.

Хотя стоило это ему таких усилий, что он безропотно согласился пока что на обручение и на подождать хотя бы годик до окончания её начального курса.

Особенно безропотно потому, что рот его был надолго закрыт нежнейшими губками Ниночки Нелидовой.

В кабинете С.Д. Сазонова

– Ну что же, – сказал, характерным жестом приглаживая волосы на висках, Сазонов. – Ожидаемая беда произошла.

– Вы о вступлении Болгарии в войну на стороне Австрии, Германии и Турции? – Алексей Иванович небезосновательно предполагал, что изо всех неблагоприятных событий последнего времени выражение «ожидаемая беда» в устах министра относится именно к указу болгарского царя Фердинанда Саксен-Кобург-Готского.

– Да, и как следствие – об усложнении положения несчастной Сербии…

– И Румынии, которая слишком пожадничала при разделе земель по итогам Второй Балканской войны.

– Да, конечно. Не удивлюсь, если Румыния в конце концов не выдержит наступления с трёх сторон, и мы лишимся последнего союзника на Чёрном море.

– Но можно попытаться воспрепятствовать, – осторожно сказал статский советник. – Вы же помните предложения черноморцев по десанту…

– Да, помню. И я получал от нашего посланника в Болгарии, Неклюдова, настоятельные просьбы о спешной отправке десантов в Варну и Бургас, занятие которых русской военной силой могло одно, по его мнению, предотвратить предательство короля Фердинанда. Но решать такое положено не мне, а нашим военным властям, у которых сия мысль не встретила сочувствия. Генерал Алексеев напомнил, что перевозочная способность всех судов, находившихся в Одессе и Севастополе, не дозволяла посадки более двадцати тысяч человек единовременно. Таким образом, по мнению генерала, первые десантные отряды подверглись бы серьёзной опасности до высадки всего экспедиционного корпуса. Вы же понимаете, что нет ничего тягостнее, как становиться на путь отречения и жертв, предвидя их бесполезность.

– Увы, генерал прав, настаивая, что серьёзные успехи десанта возможны только при быстрой высадке больших воинских соединений, – согласился статский советник. – А высадка войск в Варне или Бургасе выполнима только в том случае, если бы мы располагали Констанцей как операционной базой.

– Если бы располагали… А у меня, и не только у меня, кстати, – и Сергей Дмитриевич значительно посмотрел в ту сторону, где располагалось Морское министерство, – складывается странное впечатление, что флотское руководство стало больше заботиться о собственно флоте, чем об интересах страны вообще.

– Флот подчиняется приказам Ставки и Адмиралтейства, – передёрнул плечами Алексей Иванович. – А черноморцев трудно упрекнуть в отсутствии доблести и усердия.

– Да я и не о них… Командование – вот бы ему проявлять, как это у военных называется, стратегическую инициативу.

Сазонов встал и, что с ним, искушённым дипломатом, случалось нечасто, позволил себе откровенный жест: несколько раз постучал кулаком по карте юга Европы.

Статский советник тоже поднялся:

– Я коротко знаком с адмиралом Эбергардом. Андрей Августович – прекрасный человек и опытный командующий.

– В вашей характеристике ощущается «но», – чуть прищурился Сергей Дмитриевич. – Полагаю, это касается его возраста?

– И да и нет. Он в свои пятьдесят девять – не старик в обычном понимании, успешные командующие были и есть постарше. Но вот насчёт, как вы изволили выразиться, «стратегической инициативы», возраст, да не собственно возраст, а время всей службы и становления военной карьеры – сказываются. Наверное, укоренилось у него чёткое офицерское правило: проявлять инициативу в рамках приказа старшего командира.

Сазонов невесело усмехнулся:

– Возможно, что и так. Много таких… Слишком много. Начнём считать с Сухомлинова…

Цитата:

«В начале 1815 года я довольно подробно изложил Государю моё мнение о вредной бездеятельности генерала Сухомлинова. Я надеялся, что откровенно сказанное слово лицом, далеко стоявшим от военного ведомства и не имевшим с Сухомлиновым никаких личных счётов, побудит Его Величество относиться менее доверчиво к недобросовестному оптимизму, которым были пропитаны доклады министра, основанные нередко на ложных данных.

Хотя моя первая попытка и не имела успеха и произвела на Государя скорее неблагоприятное для меня впечатление, я возобновил её при первом удобном случае под впечатлением сведений, полученных от членов Государственной думы, передавших мне о растущем негодовании думских комиссий против Сухомлинова. На этот раз Государь, любивший в Сухомлинове его жизнерадостное настроение, ответил мне, что ему давно известно, что у генерала много врагов и в особенности в Главной квартире, но что на все их обвинения он будет смотреть как на голословные, пока не увидит “чёрным по белому” доказательства их справедливости».

С.Д. Сазонов. Из воспоминаний

– Конечно, я поддерживал идею вогнать клин между Турцией и Болгарией и центральными державами. – Сергей Дмитриевич опустился в кресло и жестом попросил Иванова последовать его примеру.

Алексей Иванович осторожно сказал:

– Полагаю, Государь сказал бы своё веское слово, если бы ему всё правильно подсказать.

Сазонов невесело усмехнулся:

– В другое ухо, увы, ему бы нашептали иначе. А чисто дипломатические усилия оказались недостаточными. Тем более что крайне печальной и мне, и ему, – Сазонов указал куда-то в сторону Зимнего дворца, хотя оба собеседника знали, что государь сейчас находится не там, – представлялась возможность захвата Проливов и Константинополя силами наших союзников, а не русскими войсками и Черноморским флотом.

– Но все гарантии для России были оговорены ещё до начала операции в Дарданеллах…

– Болгарский вопрос тогда не рассматривался. Греческий… вы же знаете отношение государя к Константину. – Сергей Дмитриевич явно хотел что-то добавить, возможно, нечто связанное с греческим царём, но вернулся к прежней теме: – И вообще я уверен, что разобщения между австро-германцами и Турцией можно было с меньшим риском достигнуть, направив союзные войска из Македонии на болгарскую границу. Это парализовало бы воинственные поползновения царя Фердинанда и пресекло бы возможность его измены. Когда Галлипольская экспедиция была окончательно решена нашими союзниками и когда Бьюкенен и Палеолог заявили мне об этом, мне стоило большого труда скрыть неприятное впечатление, которое произвело на меня это известие. Я ограничился тем, что сказал им: «Помните, что вы предпринимаете эту экспедицию не по моей просьбе».

– Да, наверное… – Алексей Иванович ещё раз посмотрел на большую карту. – Появления сильного союзного отряда в нужный момент в Салониках и в долине Вардара было бы, вероятно, достаточно, чтобы удержать Болгарию от вмешательства в войну и спасти десятки тысяч жизней.

Сергей Дмитриевич ещё раз внимательно посмотрел на Иванова и спросил:

– Не без оснований ли у меня складывается впечатление, что вы чем-то дополнительно обеспокоены? Спасение жизней – не конкретное ли?

– Да, проблемы личного характера. Но я не полагал, что это так заметно, – ответил Алексей Иванович.

– Ваши «проблемы личного характера» не связаны ли с отсутствием «сильного союзного отряда в нужный момент»?

– Нет. Не конкретно союзнического, о котором мы говорили. Любой другой сильной части в нужном месте.

– Ваш сын, штабс-капитан, помнится, во Второй армии? – Сазонов чуть не употребил глагол прошедшего времени, «был», но вовремя осёкся. – Дурные известия?

– Никаких. – Алексей Иванович не удержался, потёр лоб. – Ни дурных, ни благоприятных.

– Как так? Он в окружение попал?

– Точнее – пропал в окружении. Вместе с известной частью полка.

– Но сведений о гибели, как я понял, нет. Может быть, он в плену?

Статский советник помрачнел и поджал губы. Но почти без паузы бросил:

– Полагаю, сдача в плен едва ли совместима с его понятиями о чести русского офицера.

Сазонов примирительно поднял ладонь.

– Попасть и сдаться – вещи разные. Могло быть ранение, контузия – мало ли что на войне бывает.

– Да, можно допустить… Но в германских списках пленных офицеров его нет.

– Вот уж позвольте с вами не согласиться, Алексей Иванович, – перебил его министр. – Ни за что не поверю, что там нет ни одного капитана Иванова. А уж имя-отчество могли, даже с немецкой педантичностью, транскрибировать по-своему. Мы вот тоже их Хайнриха Хайне Генрихом Гейне кличем.

Воцарилась долгая пауза. Затем Сазонов сказал:

– Не следует прекращать поиски. Кроме германских сводок есть и другие источники. Вам ли не знать? Нет ничего тягостнее, как становиться на путь отречения и жертв, предвидя их бесполезность. Но в вашем случае надежда не погибла.

«Р-революционерка» варя

Петроград. Литейный. Задворки патронного завода

Наверное, тому виной и Васькин пример: то ввалится с горячечным румянцем на щеках после свидания, закружит в пантомимическом вальсе, то, наоборот, отмахнётся как от мухи, страдальчески грызя ногти.

И капель апрельская в ту же прелюдию звонкими нотами, и хор анафемский за лепниной потолка с чердака…

«Ах, как чудно жить! Какая бы гадость не творилась в головах и на улицах…»

Кстати, об улицах. Варвара брезгливо сморщила носик с веснушками, побледневшими за зиму, оглянулась кругом в поисках и подскакала на одной ноге к коновязному чугунному столбу у ворот проходного двора, оттерла о ребристый столб опойковый носик ботинка, избавляясь от склизкого комка рыбьей требухи.

– Совсем дворники распустились, за ворота уже ни ногой, – проворчала Варенька в унисон прочим горожанам, потерявшим из виду казённых уборщиков (только во дворах и остались вековые династии Михалычей и Федулок).

Впрочем, ничем нельзя было сейчас «перелопать» стаю мыльных радужных пузырей, порхающих в душе её. Даже вот такой «гадостью» из разряда тех, что налипают нынче на мозг едва ли не чаще, чем уличная грязь на обувь: «Последняя выходка Распутина… И гнал вперёд себя голую царицу как публичную девку…»

И картинка-то?!

– Фу, – скривила Варвара Иванова фамильно-пухлые губки, наткнувшись взглядом на афишку, налепленную над столбом посреди прочих бумажных струпьев, уродующих и без того непритязательную стену грязных задворок Литейного.

Картинка такая, что и вообразить себе трудно, чтобы кто-то печатал такое, глядя в набор без омерзения, чтобы над медным клише старательно работал гравёр, высунув язык, а до того что-то правил в рисунке и комкал эскизы настоящий живой художник… Нет. Это всё должен был делать только какой-то мёртвый, грязный, замасленный механизм без малейшего участия человеческих глаз и совести.

«Впрочем, это и правда, не печатный станок делал, – смешно наклонила Варвара головку с узлом русых волос набок, точно дворняжка, изучающая витрину мясной лавки. – Видно же по слегка расплывшимся краскам. И вот тут угол блеклый, непропечатанный, точно как в “мастерской для образованных женщин”. Как же всё-таки эта машинка для ручной литографии называется, слово такое забавное?»

Варя, воровато оглянувшись и лизнув язычком большой палец, попробовала потереть бледно-розовый подол пеньюара якобы Императрицы, узнаваемой только по каракулям карикатурной подписи. Не вышло.

«Фу, ещё увидит кто-нибудь», – отдёрнула она палец и рассмеялась, вообразив, как выглядит со стороны. Взрослая барышня, «народная учительница», а всякую глупость напечатанную изучает, как её же ученики: «Ра-бы-не-мы… Ры-бы… тоже помалкивают». И то – была бы ещё афиша кинематографа, а то и не поймёшь, то ли политика, то ли просто похабщина. Хотя поди отличи сейчас одно от другого.

Нет, всё-таки не зря папа никогда не поощрял в их доме «этой республиканской болтовни» – так он называет тему, совершенно обязательную теперь во всяком Петроградском застолье от «Англетера» до кухмистерской какой-нибудь. Не зря папа говорит, что точно такие же выдумки и нелепицы безо всяких газет и афишек в своё время распространялись и об императоре Павле I накануне дворцового переворота, и значит, «беспокоиться о Республике» нет никаких надежд.

Именно так и говорит. Причём говорит как антрополог, знающий физиологию русского человека: «Никаких надежд». А это, в свою очередь, значит, что в глубине души надежды экстраординарный профессор Иванов всё-таки питает. Просто это юмор у него такой британский, демонстративно-скептический.

На что, собственно, надеется Иван Иванович? Помалкивает пока. Может, верит, что дело не обойдётся одним только «дворцовым переворотом», о котором все кругом говорят. Или, наоборот, надеется, что из всего переполоха, как в 1905-м, выйдет только Конституция, но такая, от которой царю уже никак не отвертеться. И, значит, всё не так уж плохо, есть смысл, не дожидаясь какого-то исторического разрешения (завтра ли оно случится, послезавтра) – жить.

Снова заулыбалась Варя. Поймала себя на мысли, что о политике задумалась машинально, в силу привычки. Слишком много её стало в жизни, прямо везде её медные провода, горячие от напряжения, искрящие, бьющие током то тут, то там. Даже где не ждёшь. Как, например, в «рабочей школе», куда она шла вовсе не за политикой, а за…

Ой, ну чего лукавить? Чего бы она ещё бегала на эти задворки гремучего угрюмого чудовища с жёлтыми глазищами в бельмах масла и пыли – «Санкт-Петербургского патронного завода» – так и гнусавит по-прежнему, со снобистским апломбом, гипсовая надпись на фронтоне. Да, что ни говори, но пример других курсисток, подвизавшихся «делу народного просвещения» с тем, чтобы услышать в описании самой себя третьими лицами – революционерка, и на неё, как ни странно, много подействовал. Хотя уж кому-кому, а Вареньке не грозило, чтобы это был единственный лестный эпитет к её характеристике в кругу собеседников, тонущих в табачном дыму. Ей там законно полагались ещё и «загадочная, неприступная, таинственная»… Так безбожно врала себе Варвара и даже знала, что врёт. Знала, что все эти романтические «арабески» вянут под приговором «благовоспитанной», – званием, по нынешним временам, пошлым и унизительным. Как тут если не прославиться, то хоть за глаза прослыть «революционеркой»? Не «миленькой, соблазнительной, кокоткой» (что в глубине души она, может, даже и приветствовала бы), а вот чуть ли не с прокламациями за пазухой и с револьвером в ридикюле – «р-революционеркой»!

Варвара сама себе состроила виновато-игривую рожицу, весьма заинтересовавшую какого-то тощего юношу в куцей студенческой шинели. Юношу, вышедшего как раз из одной из несчётных трактирных нор Литейного и, должно быть, принявшего её гримаску на свой счёт. На это Варвара тотчас состроила другую – ту самую «фребеличку» или «классную даму», что так портила ей «современную» репутацию, делая совершенно «несовременной».

Студент-переросток прямо-таки шарахнулся, и Варвара, не выдержав, прыснула в нитяную перчатку.

«А ведь сработало же!» – это не насчёт «классной дамы и фребелички», это насчёт революционерки, радостно подумалось ей, когда она нырнула в подворотню, ведущую за угол эклектичного дома «Самолёта», дома пароходной компании.

Да у неё со времён старших классов гимназии не было столько «воздыхателей», как теперь, в новой роли. Да и те что были? Именно, что «воздыхатели» – необъявленные, не изъявившие ещё своих чувств. «Оглашенных» так и вовсе никогда не было за все 24 года её долгой и пронзительно одинокой жизни, – подыгрывая лирическому герою внутри себя, Варвара посуровела, опустила глаза. Ни дать ни взять, вериги одиночества понесла под любимым английским костюмом цвета «Аделаида».

Впрочем, тут же Варя стряхнула невидимые цепи, расправила плечи так, чтобы и грудь чётче обрисовалась. Неинтересно уже нести вериги одиночества. Теперь – есть Он. И именно к Нему она сейчас и идёт в рабочую школу. К «оглашенному» – объявленному по всем правилам Домостроя. Хоть это, по теперешним временам, даже предосудительно как-то, но из песни, то есть из семейной хроники, теперь не выкинешь: с представлением папа, прошением руки и сердца, с помолвкой в кругу родни и друзей – со всей, как говорила сестрёнка, «епитимьей».

Как же потешалась со всей этой «мерехлюндии» Кира! Вот уж революционерка по существу, так сказать, а не по форме. А ведь никакой даже не прогрессист, не то, чтобы социалистка. Вообще, чёрт его знает, что такое. Декадентка, что ли? Просто «эмансипэ»? А то уже и мистик. За ней и не уследишь…

«Emancipatio» Кира

Петроград. Март. Литейный мост

– Петроград чумной какой-то стал. Весь дышит оккультизмом. Куда ни зайдёшь – если не на спиритическом сеансе очутишься, то на американской лекции по Блаватской…

Её спутник смеётся, а Кира недовольно хмурится, не зная, то ли улыбнуться сейчас сочувственно, поддакнуть, то ли воззриться на собеседника с сумрачным недоумением, мол, «а вы бывали в хрустальных эфирах Тибета, что вам так смешно?..»

Надо бы «воззриться». Благо электрический свет фонаря, резкий как вспышка фотографического магния, даёт такие странные голубые с лиловым разводы. Такие, что (наверняка знает Кира) будет её взгляд исподлобья сейчас для него не хуже кляпа. И уж точно смутит провожатого, если не заставит задохнуться от переполненности воображения. Глаза в ночи чернее чёрного (знает Кира) – антрацит с искрой, в тенях, как у Веры Холодной, губы, будто сажей нарисованы. Что там ещё он писал в своём стихотворении такого, что стоит и отмолчаться и далее, – пусть теряется в догадках насчёт впечатления, которое производит. Пусть гадает, есть ли оно у неё вообще – впечатление от его стихов. Она и на собрании раз только дала понять, что прекрасно себе понимает, кто эта:

…Чей цикорный взгляд

Так терпок, что на языке

Горчат слова,

Не сказанные вслух…

Глянула тогда в «Раковине» на чтеца вскользь, потом ещё раз – через плечо, будто закрепила негатив фиксажным раствором.

Не впервой ей быть блоковской «Незнакомкой» в чьих-то произведениях, но всё одно трогает. Хоть иногда кажется: трогать-то трогает, но холодными пальцами как-то и за горло. А иногда, сидя в первом ряду, так и вовсе нестерпимо хочется сдвинуть колени.

– Странно, правда?..

Варвара лишь полуоборотом головы дала знать, что поддерживает их странную беседу.

– Странно, что мистика, – расхрабрившись, будто после молчаливого поощрения, снова принялся вещать «автор монолога»: – Вошла в нашу жизнь, хоть и крадучись, но сразу вслед ворвавшимся в неё же моторам, мотоциклетам и… этим…

– Дирижаблям, – не удержалась-таки, чтобы не подсказать, Кира.

– Да, аэропланам.

Спутник заметно смутился. Поправил лацкан пальто, сунул руку за пазуху, но не нашёл ей там применения. Сунул обе руки в карманы. Совсем как гимназистка с запиской, треплющая кружевные оборки платья, не зная, как её передать адресату «с та-акими усами!»

Кире стало жалко мученика – чувствует её, дышит мечтою о ней, пьяный от страсти, – даже завидно до злости. Живой. Но не до него, ей богу. Были б силы сейчас, – она бы ему объяснила, что такое и каков он на самом деле, воспеваемый ими потусторонний мир, в котором она уже, как говорится, одной ногой. Нет, скорей одной только головой, как когда-то в детстве, в Артиллерийской бухте, застигнутой врасплох мёртвым штилем.

…Помнится, если встать на четвереньки и опустить голову в воду – можно увидеть странный изнаночный мир, с его таинственными неземными обитателями и древними лесами, вечно колышущимися в далёких горах, тот золотистый с зелёноватой оторопью свет…

Так и теперь. Только теперь свет этот голубой, с синей оторопью теней, не спешащих следовать за своими хозяевами. Он вспыхивает, где не ждёшь: в чердачных оконцах ночного города под самыми крышами, в дверях, вдруг распахивающихся в глухой стене, под чёрными чугунными мостами в реке – бледным бирюзовым пятном с фосфорной зеленью рыб подо льдом. И нельзя сказать, чтобы свет этот был непредсказуем, напротив, он обязателен, как предвестник кошмара, как следствие, как результат переправы на тот неведомый берег в ладье Харона, сшитой из костей. Переправы на тот свет, в тот свет с замедленными тенями…

– Да, тот свет – это самое точное определение, – кажется, она даже прошептала это вслух, потому что её спутник вдруг отстал, словно ошеломлённый услышанным.

Она обернулась, почувствовав щекой прикосновение газового шарфа. Увидела провожатого своего неожиданно далеко, чуть ли не в начале моста, который они, кажется, уже и прошли весь. Но он почему-то стоял теперь в туннельной перспективе, отмеченной гирляндой ван-гоговских звёзд, с протуберанцами фиолетово-серебристых жирных мазков. Стоял один. Хоть только что на Литейном мосту было обыкновенное оживление, как на вечернем проспекте, когда всё движется и сверкает в предчувствии ночных безумств и приключений. А теперь он там один и, судя по предсмертной агонии его трёхкратной – серой, синей и фиолетовой – тени, вот-вот исчезнет…

«Господи, кажется, опять, – спохватилась Кира и сказала себе: – Надо успеть прежде, чем это случится. Прежде, чем реальный спутник исчезнет окончательно в электрических огнях фонарей, а на смену ему отовсюду полезут гости из того света, – узнаваемые уже, но от того не менее кошмарные, горячечно переменчивые. Вот и озноб уже начался, который вскорости обязательно сменится жаром…»

Кира, борясь с дрожью в руках, распустила узел полотняной сумочки, расшитой бисером по английской моде, и полезла за лекарством. По устоявшейся уже привычке, прикрывая это своё занятие громким шмыганьем носа, мол, «мочи нет, – сейчас чихну…» Но батистовый платок не спешила вытаскивать, будто пытаясь нащупать сквозь него что-то ещё в красном матерчатом зеве сумочки среди обычных девических, как сама говорила, – финтифлюшек…

Чихнула наконец.

– Так что же вас, Георгий, не устраивает в проповеди мадам Блаватской? Что там ни говори, оно весьма наукообразно. Терминология, какой, вон, папенька мой практикует своих студентов. А он у меня, заметим, экстраординарный профессор, учёный этнограф. Я уже не говорю, что этими своими словесами, вернее, учением об их эзотерическом воздействии, Елена Петровна едва ли не породила нынешних футуристов. Представьте только – Бурлюк и Маяковский как порождения «Разоблачённой Изиды»!..

Кира зашлась то ли смехом, то ли безудержным болезненным кашлем. Скорее всё-таки смехом, потому что тут же и простонала почти сквозь всхлипы:

– «Порождения ехиднины»!

Спутник, видимо, озадаченный внезапностью перемены в девушке, промолчал.

А девушка замахала свободной рукой, борясь с приступом, и продолжила, энергично выстукивая каблучками бот по мостовой:

– Это ж вам не чревовещания «живого трупа» Гузика, закаченные глазки баронессы Прасковьи или ахинея Малахова. Нет, я готова согласиться, что каждое второе «духовные общество» нынче – помесь «жёлтого дома» и ярмарочного балагана. Всё с мошеннической машинерией под сценой. Но кто рискнёт опровергнуть реальность Шамбалы? Вы вот рискнёте? Это же всё одно, что утверждать, что и никакого Тибета нет вовсе, коли ты лично его не видел, а может, и видел, но видел зря, ежели не пощупал для прочности оснований. Ибо, «пока не вложу персты свои в раны…» Нет, я серьёзно, вы как? Насчёт: «персты вложить»?

Кира наконец обернулась.

Гирлянды круглых фонарей Литейного моста уходили на Выборгскую сторону и сходились там в застывшем фейерверке над тёмной водой. Да, люди по-прежнему сновали по мосту – и мимо неё, и навстречу, и едва не наталкиваясь. Люди по-прежнему заполняли мир своими мимолётными взглядами, обрывками слов, смеха, кашля, бегом, потерянными силуэтами вдали и картинными позами на переднем плане, раздражённой жестикуляцией, шорохом дамских подолов и цоканьем подбитых сапог кавалеров. Их было так много, даже без учёта тех, кого не видно было в конных экипажах и салонах автомобилей, и тех, кого хоть и было видно, но их и так уже учёл и пересчитал кондуктор трамвая. Людей было много. Но вот «с ней» не было никого.

Она подождала, топчась на месте, в тени афишной тумбы, и насторожившись, не появится ли её спутник, вынырнув из толпы с запоздалыми извинениями, или, что куда хуже, не объявится ли кто иной, нездорово заинтересовавшийся барышней, говорящей сама с собой?..

Никто не объявился, чему она почти уже не удивилась. Может, он, тот поэт из Собрания, отстал и ушёл давно, напуганный и разочарованный? Может, даже и скорей всего, они прилично попрощались, и она удачливо отвязалась от всех своих обычных провожатых. А может, никого и не было?

Через минуту в тёмную реку сквозь петли русалочьих хвостов в ажурном литье ограды канул скомканный платок с коричневым бочонком пустого аптекарского флакона…

Николай Иванов

Августовские леса. Февраль 1915-го

Размеренная ходьба на морозе не согревает нисколько.

Тут поневоле размечтаешься… нет, не о голландке с обжигающими изразцами в петроградской квартире, не о раскрасневшемся поддувале русской печи в какой-нибудь смрадной избе, вросшей в землю ещё при Радищеве, и даже не о костерке, размётанном на степном привале всеми ветрами. А о солдатском караульном тулупе и валенках размечтаешься. И рад бы, если уж не убежать никуда от этой беды – холодных ног, – то пробежаться, хоть рысцой растоптать в сапогах эту мёрзлую и мерзкую слякоть портянок. Да где там. На малейшее шевеление в колонне немец откликается настороженным: «Halt!» – пусть усталым и безразличным, но веришь и ему, и поведённому в твою сторону стволу «маузера» безоговорочно. Веришь, что Фридриху проще, не снимая цивильной варежки, нажать на спусковой крючок, чем слезать с саней, где у него уже угретое гнёздышко в соломе, да с русской шинелькой на холодных сапогах. А бегать к пленным, орать да пинать их прикладами – это пусть поляки побегают да погреются. Они энтузиасты. Один из них уж было наскочил с винтовкой, перехваченной за цевьё, на подпрапорщика Радецкого, что походил на заиндевелую колоду, которая только «щучьим велением» движется в нужном направлении. Движется, но то и дело сбивается с него, уходя из колонны замысловатым зигзагом. Замахнулся поляк загнать бедолагу в подобие строя. Но, наткнувшись на сумрачный взгляд Николая из-под закуржавленых бровей, ограничился только окриком: «Хутче, пся крев!»

Капитан Иванов не то вновь вернулся к своим размышлениям, не то вновь окунулся в холодный рассудочный бред, помогающий медленно, шаг за шагом, если и не вовсе уйти от действительности, то хотя бы, двигаться ей параллельно.

Насколько всё скверно?

Окончательный вывод уже вскорости помог сделать встретившийся им по пути примечательный «Panhard-Levassor», «под снег» крашенный известью. Кабриолет модели 1908 года. Несколько устаревший, но отличавшийся редкой для «мобилизованных» проходимостью (французы до войны ещё из таких «пулемётный автомобиль» делали для службы в Марокко).

«Panhard» выволокли из ворот пленённым, на буксировочном тросе, как на аркане. Грузовой «Daimler», что тащил беднягу, казался самодовольным янычаром. Сыто урча и отфыркиваясь сизым смрадом, тупорылый «немец» добрался наконец, ёрзая по грязи, как по «чёрному вазелину»[6], до изгиба дороги, где лес чуть ли не над самой колеей нависал карнизами еловых лап, – под такими не так давно скрывались остатки «Ивановского арьергарда». Тут грузовик остановился, пыхтя и будто нарочно, чтобы подразнить своим богатым трофеем. Из тесной кабины, как из скворечника, выбрался шофёр в нестроевой бескозырке. Следом высунулся, но только на подножку, грузный офицер в цивильной шубе поверх шинели и с фуражкой с наушниками, – очевидно, что интендант. Особенно очевидно из-за плаксиво-жалобного тона скупщика, которым краснощёкий толстяк не то умолял, не то стращал флегматичного гефрайтера-водителя:

– Шнелль! Данке, шён. Шайсе! Шнелль!

– Знакомый тарантас, – буркнул, покосившись на «аварийную сцепку», вахмистр.

Николай Иванов молча обошёл выбеленное крыло «Panhard-а», пятнистое от влаги. Машину командира 20-го корпуса он тоже узнал. Помнилось, не так давно, опираясь на это самое крыло чёрной перчаткой, генерал Булгаков с подножки автомобиля призывал их «не посрамить…» и «показать тевтонам…», а заодно призывал и «кару Божью» на головы тех, кто посрамит и не покажет. Впрочем, ни злобы особой, ни досады на командование капитан Иванов не ощущал – уж кому-кому, а ему, поднаторевшему в истории стратегического планирования по воле батюшки, видевшего в нём полководца, было ясно: без налаженного подвоза боеприпасов – никак. Все эти залихватские кличи вроде: «Пуля-дура, штык-молодец!» – мало чего стоят. Не та теперь война, чтобы на «уру!» переть по заветам Суворовским. Пулемёт – он железяка, он «уры» не слышит и не боится. Они и так уже сколько дней немецких пулемётчиков на испуг брали – но всему есть предел. И раз командир корпуса принял решение сложить оружие – то это ещё не значит, что «измена»… Это значит, что и на карте он не нашёл, куда им с голыми руками вырваться можно. Худо всё на карте. На ней видней…

Точно в подтверждение его мыслям, размеренно ложащимся в логическую цепочку, как следы впереди идущего пленника на заснеженную колею, кто-то будто бы сам себя спросил вслух, глухо и мрачно:

– Что ж помощь не подоспела?..

Никто ему не ответил, но и молчание было красноречиво.

– Не то что подкрепления – попа с иконой не прислали, чтоб причаститься, – то ли назло молчанию, то ли, наоборот, вдохновлённый им, продолжил солдат. – Или они там, в штабе, изначально думали в плен идти? Виданное ли дело, не в одиночку, обделавшись, – это со всяким бывает, – а цельными полками сдаваться?

– Виданное, как видишь, – наконец отозвался кто-то из колонны поблизости не без ехидцы. – Топай вот теперь и любуйся.

– Да какими полками, к лешему? – с болезненной хриплостью возразили откуда-то справа. – У нас от полку и полуроты не осталось. Знамя целовальное и то, как пошёл убой, спрятали, чтобы в плен не сдавать.

– А что плен?.. Что такого, что плен, братцы? – раздался голос и позади Николая, как-то сразу не понравившийся ему тоном заискивающим… и нарочито придурковатым, что ли? – У меня вот дядька в Японскую воевал. Под Мукденом сдался. И по сей день там, в Японии, живёт припеваючи. Так он говорит: «Драться надо до крови, но не до смерти».

– И как это он тебе сказал? – возразил тот же голос с ехидцей. – Он же у тебя, сам говоришь, аж в Японии?..

Закончилась въедливая реплика громче: видимо, говорящий обернулся.

Обернулся и капитан Иванов. Не нашёл взглядом «агитатора», но почему-то его внимание больше привлёк немецкий офицер, невесть откуда взявшийся в оцеплении.

До сего момента Николай и не видел никого старше фельдфебеля, отличного офицерской саблей на ремне, – точно, как городовой. А этот, судя по плетённому в косичку погону с двумя звёздочками, – гауптман. С востреньким носиком под чёрным козырьком и щеками, втянутыми то ли от брезгливости, то ли от вдумчивого напряжения. Видно же, что не по нутру ему скакать по грязевым буеракам подле запаршивевшей и завшивевшей толпы оборванцев, но… «Что делать?.. – написано на недовольной физиономии. – Дело!»

Что же это за дело такое? На пленных не кричит, конвоиров не понукает? Никак не отделаться от ощущения, что немец прислушивается к разговорам военнопленных.

Было к чему прислушаться, если б ты был, например, из контрразведки. Тут уж не отравленные «мыслишки вслух», от которых за версту, как говорится, несёт падалью, а целая афиша рекламная вырисовывается, как на витрине.

– А ты вот сам посуди, – проповедовал уже не кому-то конкретно, а на публику всё тот же «племянник японского городового». – Ежели даже с такими антихристами, как японцы, ужиться можно? Вон дядька мой пишет, что, к примеру, водка ихняя – саки саками! Всяко нашей и хужее, и слабше, а всё одно водка. И купается он там не в корыте, а в кадке… Не помню, как называется, да и не суть. Суть, что понимаешь, по ихним законам, чтобы в кадке этой мыться, непременно тебе баба положена! По закону! Банщица. Их там всех Глашками зовут. Так они тебе ещё и чай потом обязаны…

– Это после чего «потом»? После помывки?

– И только чай?

– Это, значится, в кадушку с самоваром?

Слушатели оживились. Толпа машинально стала сбиваться поближе к «зазывале» и тут воленс-ноленс наталкивалась на капитанские звёздочки Николая на мятых погонах шинели. Кто-то тотчас сдавал назад, кто-то хмурился, но делал вид, что «это ничаво». Кто-то искоса глядел, а кто и вопросительно.

Надо было как-то реагировать. Сообразно званию и положению.

Но вот сообразно душе, понял вдруг Николай, учесть надо, что разговор и сам собой из разряда провокации перешёл в окопный трёп с шутками-прибаутками с непременным куплетом «о бабах». Поэтому, запомнив про себя «японского племянника», Николай наконец подал голос. Чего от него ожидали, судя по тотчас же установившейся напряжённой тишине.

– Дядя твой, поди, как услышал, сколько помывка с той «Глашкой» стоит, так и вовсе мыться зарёкся. И не банщицы это и тем более не буфетчицы, а тамошние «белобилетчицы» наивысшего разряда. Гейшами зовутся, – громко, но сухо, без каких-либо красок в голосе произнёс Николай, будто довёл инструкцию по гранате новой системы. – Кадка эта у них – такая же ванная, как у тебя корыто. Называется фуракэ и банщица к ней полагается, как тебе пирожное после карцера. А сакэ – водка рисовая это.

Народ, сбившийся было в бурлацкую артель, как на картине Репина, рассеялся сам собой, традиционно покорённый сокровенной тайной образования, но разговоры более не стихали, оживляя унылое шествие.

В любом случае обсуждались ли это вариации будущего в плену или строились непримиримые планы побега, – всяко это оживление было к лучшему, как даже горячка у пациента, казалось бы, начавшего уже коченеть. Эта перемена была к лучшему, к жизни.

И, кстати, заставила она порядком заметаться немецкого офицера, – это отметил капитан Иванов, наблюдая то тут, то там в просветах между суконными горбами скаток, поднятых воротников шинелей, среди серых курчавых шапок высокую тулью с имперским орлом и на околыше трёхцветной кокардой какого-то из бесчисленных германских королевств.

«Надо будет припомнить-таки какого, – подумалось Николаю, – раз уж подняты из сундуков детства этнографические деликатесы, которыми в своё время потчевал меня дядя Иван Иванович. – Пригодится. Неспроста этот “коллега” по званию тут, среди пленных, крутится, что твой уж…»

Мичман Василий

Июнь – июль 1915-го

Пожалуй, что впервые мичман Василий Иванов осознал, что негвардейский его росточек и субтильное сложение – не беда, а благо. «Краб» – заветная цель его устремлений – в реальности оказался ещё теснее, чем представлялось. Учебные лодки, на которых проходило на курсах натаскивание и первые плавания, вовсе не отличались простором внутренних помещений, так что неслучайно несколько курсантов после практических занятий и первых погружений подали рапорты и ушли – кто в надводный флот, а кто и вовсе в пехоту. Но по сравнению с «Крабом» там было – ну, хоть разгуляйся.

Талантливый конструктор Михаил Петрович Налётов, который опередил (хоть и ненадолго) со своими идеями подводного минного заградителя всех судостроителей Европы, вложив в постройку «Краба» на Николаевском заводе «Наваль» не только все свои средства, но и моральные, и физические силы, добился очень многого. Дизеля обеспечивали вполне приличную – 12 узлов! – скорость в надводном положении, а не особо впечатляющую, но допустимую скорость хода в подводном положении обеспечивали электромоторы. Четыре торпедных аппарата и две пушки давали некоторый шанс выдержать столкновение с вражеской подлодкой или с надводным противником. А шесть десятков мин, распределённых поровну на специальных транспортёрах внутри корпуса по бортам, могли сослужить очень добрую для русского флота службу.

Но во всех отсеках, от командирского в рубке до кормовых, минного и машинного, было настолько тесно, что аналогия с «сельдями в бочке» напрашивалась сама собой.

Правда, все в экипаже – и командир, старший лейтенант Феншоу, и минный офицер лейтенант Монастырёв, и механик, инженер-лейтенант Ульянин, в подчинение к которому тут же определили мичмана Василия Иванова, – крупным телосложением не отличались. В надводном положении («Краб» уже несколько раз выходил из Южной бухты – места стоянок подплава – в открытое море, за внешнюю линию минных заграждений) работалось вполне сносно, главные двигатели нещадно дымили только при запуске, а в рабочем режиме даже грохотали умеренно. Недолгие погружения тоже проходили благополучно, правда, «отцы командиры» (каждому из них не было и тридцати, но так говорить повелось) ворчали, что «Краб» погружается слишком медленно, и поминали не слишком ласково «инженеров-путейцев»», избегая, правда, произносить фамилию Налётова, в самом деле инженера-железнодорожника.

Ещё до прибытия Васьки в Севастополь, весной, когда «Краб», тогда ещё безоружный, в надводном положении лихо пересёк в сопровождении эсминца Каламитский залив, на нём прибыл и сам Михаил Петрович Налётов. Автор четырежды переделанной в процессе строительства конструкции подводного минного заградителя. И за неделю в Севастополе, «сдавая» своё детище боевой флотской команде, немного рассказал о долгом пути создания «Краба». От первого, ещё в 1906 году поданного им прошения на имя председателя Морского технического комитета через «присутствие по рассмотрению проекта» в Морском техническом комитете 9 января 1907 года. В «присутствии» под председательством контр-адмирала А.А. Вирениуса, с участием кораблестроителей А.Н. Крылова, И.Г. Бубнова и виднейшего минера-подводника М.Н. Беклемишева, к «прожекту» отнеслось в целом благожелательно. Всего-то высказали полдюжины замечаний и пожеланий и после доработок выделило Морское министерство верфи в Николаеве деньги на постройку «Краба». Семь (вместо двух) лет выполнялся «Контракт с Обществом судостроительных, механических и литейных заводов в городе Николаеве на постройку одного подводного минного заградителя водоизмещением около 500 тонн системы г. Налётова», но после многочисленных переделок проекта и конфликтов конструктора с заводским начальством минзаг всё-таки достроили.

На вопрос мичмана Васьки, каким, мол, вам показался господин конструктор, инженер-лейтенант Ульянин (кстати, самый старший по возрасту в команде, целых 29 лет!) только и сказал о Налётове: «Пребывал в нервическом состоянии». А позже добавил: «Он сделал больше, чем мог»[7].

Конспирологическая заметка

В 1933 году в Николаеве была разоблачена группа немецких шпионов, которая с 1907 года работала на Германию. Возглавлял её инженер В. Верман. В группу входили инженеры верфи Шеффер, Липке, Феоктистов и электротехник Сгибнев. Очевидно, что сведения о предназначении и конструктивных особенностях подводного минного заградителя, строящегося в Николаеве, были шпионами переданы в Германию.

Там их оценили и правильно использовали. Если в Российском императорском флоте подводный минный заградитель «Краб» так и не был растиражирован и до конца Первой мировой войны остался в России уникальным кораблем, то Германия за это время построила 212 подводных заградителей, успешно действовавших в том числе и на Чёрном море.

Мичман Василий Иванов не делал больше, чем мог, но вполне освоился с отведённой ему работой. Вскоре уже ничего не путал в показаниях приборов, тем более что их было столько же, сколько на учебной лодке, и были они тех же типов, и безошибочно выполнял команды как на тренировках у пирса, так и во время недальних выходов в море и погружений.

И вот наконец пришло время первого настоящего боевого похода.

Произошло это в июне, когда в Николаеве завершились постройка и заводские испытания линейного корабля «Императрица Мария», первого в «императорской серии», но уже сразу, уже даже в одиночку, не дожидаясь ввода в строй остальных «императоров» и «императриц», заведомо способного изменить соотношение сил на Черноморском театре военных действий.

Новый красавец линкор дредноутного типа должен был перейти в Севастополь, на главную базу флота, для довооружения и комплектования команды. Но переход открытым морем в условиях войны, когда противник наверняка понимает, что значит появление в море даже первого из серии первоклассных русских дредноутов и, следовательно, постарается воспользоваться его временной уязвимостью, – требовал от русских моряков особых мер по обеспечению полной безопасности.

В штабе флота такие меры разработали. В них входило и прикрытие северо-восточной части моря 1-й эскадрой линкоров, и выделение тройки эсминцев типа «Новик» для непосредственного сопровождения дредноута, и вывод подводных лодок на боевые позиции, и скрытное минирование выхода из Босфора.

Вот так «Краб» получил приказ принять полный боевой груз мин и выставить их у Босфора.

Приготовления заняли два дня. Но помимо принятия недостающих по штатному расписанию дюжины мин и двух торпед, к молчаливому, но дружному сожалению всей команды, на борт взошли командир флотилии подводных лодок каперанг Клочковский и два офицера его штаба, усугубив до крайности тесноту в отсеках «Краба».

Но решение командира флотилии не оспаривали ни старший лейтенант, ни лейтенанты, ни тем более мичман и нижние чины, и ранним утром 8 июня 1915 года «Краб» вышел в море. Операцию дополнительно обеспечивали отозванные с позиций неподалёку от Босфора подводные лодки «Морж» и «Тюлень», которые, встретив и ненадолго сопроводив «Краба», должны были вернуться в дозор, на свои позиции мористее предполагаемого района постановки мин.

Сильный шум при запуске дизелей и густой чёрный дым, заволокший стоянку, вызвали смех и крики вроде «коптилка», «погремушка» и «вонючка» на тральщике, который на малом ходу проходил мимо стоянки подлодок. Но когда через пару минут моторы вышли на режим, грохот и дым прекратились и «Краб», ещё и не набрав полную скорость, легко обошёл тральщик, Васька (он принимал кормовой швартовый) не удержался и помахал перед носом тральщика концом троса: мол, «пожалте на буксир». Тяжкое морское унижение на тральщике встретили не молча, но пересказывать эти реплики не следует.

На корме минзага был поднят государственный триколор вместо военно-морского Андреевского. Формальные основания на то были: «Краб» ещё не включили в состав действующего флота. Но главная причина этого – желание создать у неведомого, но наверняка присутствующего наблюдателя (то есть шпиона) впечатление, что минзаг выходит из Севастополя для продолжения сдаточных испытаний, а не в боевой поход.

Андреевский флаг был поднят на кормовом флагштоке, только когда крымский берег растаял за горизонтом. Мичман Василий Иванов, вытягиваясь вместе со всеми членами экипажа в струнку, ощутил, как от волнения сжало в груди. Впервые он выходил в боевой поход под Андреевским флагом…

На море стоял зеркальный штиль.

Для подводников – хуже и не придумаешь. В полный, «зеркальный» штиль в чистейшей черноморской воде лодку можно было засечь не только на поверхности, но и на максимальной для неё глубине погружения. А видимость к тому же была, что называется, идеальной – и нужно было считаться с возможностью воздушной атаки, поскольку у немцев уже появились гидросамолеты.

Комендоры заняли пост у 37-мм орудия; во вторую вахту мичман Василий Иванов встал у пулемётной турели. Но всё прошло спокойно: море и небо оставались пустынными.

На следующее утро «Краб» вышел в точку рандеву с подводными лодками сопровождения. Вскоре к минзагу приблизился «Морж». Затем с правого борта появился «Тюлень».

Как и накануне, стояла жара, а море оставалось зеркально-тихим. До Босфора было ещё далеко, и командир разрешил всем искупаться. Со всех трёх подлодок матросы и офицеры, свободные от вахт, попрыгали за борт. Удовольствие было недолгим – всего полчаса, а затем подлодки, пройдя десяток миль параллельно, в кабельтове одна от одной, разошлись, каждая своим курсом.

Через несколько часов полного хода на горизонте появилось гористое Анатолийское побережье. Всё ещё держался штиль, самая неблагоприятная для подводников погода: перископ, рассекающий гладкую воду, в морской бинокль можно заметить за несколько миль. Но совершенно неожиданно и кстати поднялся ветер, по воде сначала пошла рябь, а через несколько минут началось настоящее волнение. Да такое, что волны с пенистыми «барашками» стали перекатываться через палубу глубоко сидящего «Краба». А на горизонте уже стали различимы береговые огни и маяки Босфора.

Вскоре рокот дизелей умолк. «Краб», почти невидимый в надвигающихся сумерках, раскачивался на волне перед северным входом в пролив, между ним и внешними линиями минного заграждения противника, которое он благополучно миновал по разведанному фарватеру. Весь экипаж вышел наверх – подышать свежим воздухом перед погружением.

Василий смотрел на лица боевых товарищей, с которыми едва успел как следует познакомиться за три недели службы. Все уже знали, что им предстоит попытаться скрыто проникнуть в Босфор, миновав одно, как минимум, минное поле, и выставить мины на пути немецких и турецких кораблей. Знали наверняка, что шансов на успех немного… Но все держались замечательно. Ни напряжения, ни какой-то особой тревоги.

По команде «Задраить люки! Приготовиться к погружению!» мичман Иванов последним нырнул в люк, задраил его и побежал на свой боевой пост.

Там, на корме, он мог только приблизительно догадываться по переменам в пении электромоторов, крену и дифференту, шуму насосов и воды при наполнении и разгрузке балластных цистерн об эволюциях по мере приближения к проливу.

Ни капельки не завидовал Васька командиру, штурману и рулевым – знал из лоций и рассказов бывалых моряков, что течение в проливе мало того что сильное, так ещё и меняется в зависимости от глубины, а направление надо выдерживать со всей возможной точностью. Но вот тем, кто находился в носовой части минзага, мичман завидовал, и чем сильнее донимали духота и испарения бензина, масла, солярки и электролита, тем завидовал больше. Стали слезиться глаза, накатывало головокружение. С разрешения Ульянина Васька трижды выбегал в носовой отсек, – отдышаться и сунуть голову в бочку с водой. А до выхода в район постановки мин оставался почти час… Но всплыть, запустить вентиляторы и проветрить отсеки совершенно нереально: до наблюдательных постов и батарей на европейском и азиатском берегах совсем близко. Немедленно обнаружат и потопят. Надо терпеть…

Внезапно раздался скрежет, будто кто-то царапал борт металлическим скребком. Все в отсеке молча переглянулись: скрежет на двадцатиметровой глубине мог означать только одно: «Краб» задел минреп турецкой мины.

Две или три минуты, пока скрежет проходил вдоль борта, от носа на корму, мичман Василий Иванов не ощущал ни тяжкого угара, ни собственно страха своего. Только частые и гулкие удары сердца. Но когда скрежет затих, внезапно выкрикнул:

– Всё! На винт не намотался! Теперь конец не нам, а туркам!

…Наконец прозвучала команда «Приготовиться к постановке мин! Открыть минные люки!». Загудели электромоторы, открывающие крышки люков. С характерным шорохом в специальных тоннелях вдоль бортов заработали минные транспортёры.

Василий, естественно, знал, что и как происходит, – учебные постановки мин производились не раз, он видел это с поста главного минёра и даже с палубы, когда отрабатывали действия на поверхности. А сейчас постановку каждой мины ощущал по лёгкому колебанию пайол. И считал, не отдавая себе отчёта зачем. Знал: надо выставить 66 мин.

Досчитал до шестидесяти четырёх – и вдруг чуть не упал от неожиданного сильного толчка, сотрясшего весь корпус минзага. Включилось аварийное освещение, и тут же последовал второй толчок, потом – третий.

«Краб» натолкнулся на какую-то скалу, не обозначенную на карте.

Но вода в лодку не поступает – значит, пробоины нет.

Лев Константинович Феншоу, обменявшись взглядами с кавторангом Клочковским, приказал продуть главный балласт, подняться на перископную глубину и осмотреться.

Уже стало совсем темно: никого обнаружить не удалось. Только очень близко угадывалось побережье. В таком месте, считай, что в самом проливе всплывать – просто безумие. Нужно выходить из него, а на это требуется ещё по меньшей мере полчаса…

Эти три десятка минут показались Василию просто бесконечными. На краешке сознания он ещё отмечал, как теряют сознание и падают рядом матросы, как их оттаскивают куда-то в носовые отсеки, как слёзы льются из глаз инженер-лейтенанта Ульянина, и сам уже плохо видел из-за слёз, но продолжал следить за приборами и выполнять команды. Но вот наконец прозвучал приказ на всплытие, вскоре «Краб» начало покачивать, раздались первые удары волн в стальной борт, и вот через открытый люк в лодку ворвался поток свежего, прохладного, всё оживляющего воздуха. Мичман Василий Иванов ещё включил по команде вентиляторы – и очнулся уже на палубе, когда его окатили забортной водой.

«Краб» полным ходом в надводном положении пошёл на северо-восток, дав условную радиограмму об успешной постановке мин в проливе. На следующее утро стали видны горы, затем побережье Крыма. А вскоре показались дымы и приблизилась большая эскадра Черноморского флота с дредноутом «Императрица Мария» во главе, идущая контркурсом с минзагом. На мачте флагманского корабля взлетели сигнальные флаги: «Адмирал благодарит за успешное выполнение задания».

Когда «Краб» подошёл к своему месту стоянки в Южной бухте, на пирсе его ожидала целая делегация офицеров, жаждавших узнать подробности операции. «Морж» и «Тюлень» ещё не вернулись, с «Императрицы Марии» и тех кораблей сопровождения, которые вошли за нею следом в Северную бухту, ещё никто не сходил на берег – и, естественно, на базе никто не знал, как всё закончилось в Босфоре.

Закономерное любопытство собравшихся на пирсе удовлетворяли все, кто сходил на сушу. Старался и мичман Васька, который успел за время перехода расспросить едва ли не всех в экипаже, разве что кроме «штабных», командира и старших офицеров, которым было не до россказней. А потом не раз повторял свой рассказ, добавляя детали из рассказов товарищей, в доме у Арины, в квартирке, снятой супругами Ивановыми на Центральной горке.

Оперативное донесение:

Секретно

Крейсер «Бреслау» при выходе из Босфора подорвался на мине, получил повреждение и возвращён в док для ремонта.

Выдвинуты два тральщика и специально оснащенные миноносцы «Ташос» и «Самсун» для расчистки фарватера.

СП-2, Константинополь.

Через два дня «Крымская газета» написала: «Как стало известно, турецкий крейсер “Бреслау” прямо в проливе подорвался на мине. Подробности пока неизвестны».

Приказ

Верховного Главнокомандующего Вооруженными силами России великого князя Николая Николаевича

«Севастополь

№ 253

За успешное выполнение боевого задания в сложнейших условиях подводной лодкой особой конструкции выражаю Своё благоволение капитану 1-го ранга Клочковскому и командиру заградителя старшему лейтенанту Феншоу, показавшим мужество и мастерство».

Николай, пропавший без вести

Царство Польское. Граница Восточной Пруссии. Март 1915 г.

На сегодня им повезло – аршинной толщины стены, частые дощатые загородки, которые Николай про себя сразу же окрестил «номерами» (точно как в «промышленном» борделе Выборгской стороны), гробовые ящики кормушек, а главное – чердачный сеновал, в котором осталось ещё по колено соломы: ночлег им предстоял прямо-таки роскошный, в коровнике. Если сравнивать с предыдущим – «Англетер».

Вчера эти апартаменты были заняты по чину – скотом, так что им оставалось только завидовать клубам пара, вырывавшимся от случая к случаю из ворот или пустых окон-амбразур, как из бани. Завидовать, сидя под искристой от снега стеной, снаружи. И благодарить подходящего бога (кто у них там, Яхве, Иегова?) за поручика Шульмана, въедливого канцеляриста из штаба 1-го Сибирского корпуса, которого немцы отличили «по знакомству» и поставили над колонной пленных кем-то вроде распорядителя. Тот и распорядился – жечь снятые после ремонта путей шпалы. За это пожилого еврея чуть было не расстреляли так же, «по знакомству», да тот, видать, отоврался скрупулёзностью исполнения поручения. Чего-чего, а еврею изобразить невменяемый бюрократический педантизм – раз плюнуть… на нужную печать.

Ветхие, но пропитанные креозотом шпалы горели жарко, вот только немецкие пионеры[8], должно быть срывая досаду, сами топтались в удушливой копоти, подпуская пленных к кострам лишь изредка и строго по часам: «орднунг»[9] у них, понимаешь ли. Так что вопрос, что лучше, – полчаса пекла на три часа мороза или чуть тёплая людская свалка в коровнике, но зато беспрерывно оставался открытым.

«Знали бы, что самим придётся обживать квартиры, которые вчера убирали, думая, что для следующих рогатых квартирантов (предыдущие, надо понимать, «съехали» через Германию и сразу в говяжьи консервы Рейхсхеера[10]), так, наверное, подошли бы к делу с большим рвением…» – поморщился капитан, снова пытаясь отвернуться от мёрзлой слякоти с кислым душком.

Отвернуться если не в тощий клок соломы, то хотя бы в поднятый воротник шинели. Но напрасная оказалась попытка. Транзитный отстойник для скота так пропитался навозным смрадом, что ни морозом, ни даже амбре двух сотен запаршивевших человеческих тел, не перебить.

Заснуть никак не удавалось, несмотря на то что даже замороженное, казалось до бесчувственности, мясо (о котором трудно было говорить как о теле) болезненно ныло и жаждало отдыха. Вырубать лопатами оледенелый навоз с мёрзлого земляного пола – ещё не самая каторга, что выпала на сегодня в удел. Ещё были шпалы, много шпал, целых и обломками, намертво пришпиленными костылями к рельсам, загнутым в бараний рог. Уходя, наши сапёры расстарались вовсю, выведя из строя по три версты в обе стороны от узловой станции. Было, конечно, желание упереться и не работать «на нужды рейхсхеера» – пошли бы они, куда со своим хе… Но, видимо, знакомый уже с таким случаем, тот самый обер-лейтенант, что принюхивался к колонне по пути в тыл, точно крыса к кровяной колбасе, заблаговременно прочёл им «разъяснительную лекцию». Что-де принуждение военнопленных к работам по восстановлению гражданских объектов отнюдь не является нарушением Гаагских конвенций «о законах и обычаях войны», особенно упирал он на то, что в противном случае германское военное командование не будет считать себя обязанным соблюдать нормы питания, определённые для работающих…

Как будто хоть какой-то нормой питания можно считать в сутки полфунта хлеба с соломой и ячневую похлёбку без навара, и то, что они называют кофе – жижу дёгтевого колеру, одна горечь…

Но ввиду остаться и без этого, с позволения сказать, пропитания, мысли о бунте пришлось отставить. Больше того: не дожидаясь понукания со стороны конвоиров, капитан сам взялся за конец шпалы, полагая, что неправильно будет не взяться, пользуясь преимуществом звания. Раз уж не подал команды – в отказ, то и будь здоров…

Впрочем, напрасны были педагогические соображения. Выдумал тоже Ушинского из себя… С другой стороны за бурую, в инее, шпалу ухватился подпрапорщик Радецкий, также, видимо, сообразивший, какого рода примера требуют от него обстоятельства. А вот товарищ их, вахмистр Григорий Борщ, поупрямился, дождавшись для приличия поощрительного тычка в спину.

На других обер-офицеров из числа пленных Николай даже смотреть не стал. С тех пор как некоторые из них долго и безнадежно, тыча себя пальцем в погоны, пытались разъяснить начальнику колоны – фельдфебелю, судя по сабле фузилёра на боку, – что их следует поместить в отличные от нижних чинов, более комфортные условия согласно всё тем же пресловутым «конвенциям». Как-то даже встречаться взглядами не хотелось с тех пор. А теперь так и вовсе. Глядя, как всё тот же ушлый востроносый обер-крысёныш на достойном русском языке, хоть и с остзейским акцентом, растолковывает, что не работать господа офицеры, конечно, могут, но в таком случае ради сохранения офицерской чести им придётся также отказаться и от усиленного питания. Ибо, «кто не работает, как говаривал наш знаменитый соотечественник, у вас, кстати, тоже весьма популярный экономист Карл Маркс, тот…»

– Kein, – развел узкие сухонькие ладошки обер-крысёныш. – Не кушать!

Даже ветхозаветного утописта Маркса приплёл, как будто недостаточно было для любого мало-мальски смыслящего по-немецки офицера услышать, с какими словами на них замахнулся в первую секунду фельдфебель. Даже саблю не вынул из ножен – как на скотину безмозглую палкой:

– Du bist kein Offiezier![11]

Николай, выпускник «Инженерного замка», конечно же понял всё и дословно…

– …Du bist darin gleiche russische Schweine![12]

И потому до сих пор как-то внутренне стыдился невольного злорадства, с которым читал на лицах «претерпевших унижение» бешенство разочарования, когда «усиленным» пайком оказался мятый алюминиевый бак, явно помойный. Так и есть: «Brut und Schinken» – аккуратным готическим шрифтом было написано на бадье с картофельными очистками.

Впрочем, одного из офицеров, метнувшего в спину немцам осклизлую горсть коричневой кожуры, Николай отметил. Хоть и нарочно тот не добросил, хоть и окостенел, когда слишком уж сочно и звучно шлёпнулась кожура на мокрые доски, и всё тот же фельдфебель обернулся, с немым «Вас ист дас?» в голубом глазу.

Но трясло его – понял Николай, – перед этим не столько от обиды за обман, сколько от ярости за собственную слабость. Кажется, кто-то из адъютантских при штабе, поручик. Ему небось полупудовую банку тушенки долотом вскрывать было вчера в экзотику после бефстроганов у «Оливье», – а тут сочная, хрустящая, крахмальная кожура…

Чёрт, даже эдакое воспоминания о еде – такая адская мука, и ничуть не кажется удивительным, что помойный бак с очистками как-то сам собой опустел уже через час-другой. Сначала, видимо сговорившись, трое разделили позор на троих, отобрав кожуру потолще, потом ещё одна артель собралось, потом паломничество пошло поодиночке. И никто ведь не издал ни звука, ни высмеял, ни отшутился. И верно: голод не тётка…

А тут ещё и этот, который в колонне рассказывал о прелестях японского плена… «Самурай» хренов. И так брюхо харакири само себе делает без ножа изнутри. Что он там опять несёт, ублюдок?

Как выяснилось – ругательное прозвище оказалось бы заслуженным и буквально по Далю: человек приближённый, который «у блюда», блюдолиз…

– Станешь эту их какаву пить, язык проглотишь, страсть до чего сладко…

– Так уж сладко? – недоверчиво переспрашивает кто-то в малоподвижном кругу озябших слушателей.

«Самурай» расплылся в улыбке блаженства, не то дурашливой – на публику, не то, и впрямь, от природы блаженный. Зажмурился:

– Слаще бабы… – И шумно затянул воображаемую «какаву» в прореху зубов.

Но народ откликается вяло, даже зло:

– Ты б водицы теперь попил, а то ж… слипнется.

– Зачем водицы?.. – тут же находится «блаженный» и с новым вдохновением, точно как на паперти о Царствии Небесном: – Какой водицы? Они и чаю-то нашего не пьют. Только кофий да какаву. А во флягах солдатских у них не вода, как у тебя, тухлая, а такое вино, что у нас и в ресторантах не подадут. Как глотнёшь – в голову вроде и ничего, а по жилам огонь. А ты говоришь, слипнется, – будто даже в обиде за «образцового германца» кипятится оратор. – У них, чтоб ты знал, чтоб желудок солдату не скрепляло, на кажный день суп особый положен. Такой, значится, супец – ты его в кружку кидаешь, кружку на примус. А примус немец с собой всегда носит, вот как ты котелок, – хошь в окопе суп вари, хошь в чистом поле, керосину залил, удобно…

– Что за особый суп? – с голодным энтузиазмом торопит рассказчика кто-то. – Что за невидаль, суп? Что мы, супов не едали? Как наш кондёр, что ли?

– На мослах, поди. Жирные мослы-то? – вздыхает другой.

– Гляди, на мослах! Скажи ещё: тюря на сухарях, – со знанием дела перебивает его третий гурман, видимо, из бывших «половых», владеющий терминологией. – Известно: красный бульон на лопатке.

– Ну, ври дальше, – гастрономический спор прекращается привычным унтерским баском. – Что там за особые германские щи?

– А такие, – с видом откровения поднимает указательный палец «блаженный». – Что вроде как жмых, токмо из сушёного лука, петрушки, моркови и курицы. В бумажку, прошу заметить, завёрнутый, как вроде конфета! Разворачиваешь его – и в кипяток, и только ложкой остаётся побултыхать. Готово! – И вновь сладострастно жмурится, зияет прорехой в зубах.

– То исть и варить не надо? – озадачен кто-то. – Как заварка куриная, что ли?

– Дело. А то овсянки по три часу варки. Пока дождёшься, и едоки перебиты…

– Что за притча – сушёная курица? – вопрошает ещё один.

– Мало, сушёная! – подтверждает проповедник. – Потом же толчёная в порошок! И крахмалом клееная, чтобы, значится, вышли как сухарики, – начинает он уже откровенно сочинять на свой лад производство «бульонных кубиков» (вроде тех, что пробовал одно время торговать на Руси «Юлиус Магги», да не пошла затея).

– А что, если так погрызть? – звучит практичное уточнение, как если бы волшебные «пилюли от голода» уже были розданы ангелами у врат.

– Грызи, чего не грызть, – милостиво дозволяет «блаженный» знаток. – Токмо учти: солёные же, как скотский прикорм. Даже если обратно в порошок растолочь…

– А… Ну так это не диво, – наконец-то свергает «пророка» с амвона чьё-то лениво-авторитетное мнение. – Порошок. Такой порошок на флоте дают: хошь из молока, хошь из яйца или, хошь тебе из говядины, даже из дерьма можно…

– Тю, а зачем из дерьма? – вроде хохотнул кто-то, но настороженно.

После прогремевшей на всю страну истории с тухлым «потёмкинским мясом» и не в такое верили.

– А шоб разбухло в чьей-то брехливой глотке кляпом. – Похоже, это сдали нервы у вахмистра, пробиравшегося от бака с замерзшей водой. Молчал, молчал, пока цедил из забитого крана или заталкивал во флягу крошки льда. Теперь же, по дороге обратно через людскую свалку, так зыркнул на «провокатора», что тот поутих, по меньшей мере сбавил тон до как бы рассуждения вслух:

– Не, что ни говори, а нам с германцем не сдюжить, – охая, завозился в буреломе мерзлых шинелей и кондовых обмоток «блаженный», кряхтя. – Немец культурный и сытый, спит в белой постели, потому как за постой платит. Он тут, понимаешь, как на заработках. Вот и мысли у него под каской хорошие: про дом, про наживу, как он подарков дитям навезёт, бабе трофеев. Не то, что мы тут – всех только забот, как бы руки-ноги с чужбины целыми унести.

– Это ж с какой такой вдруг чужбины? – не оборачиваясь, возвысил-таки голос вахмистр Борщ, уже почти добравшись до их с Николаем закутка. – Ты, морда, сейчас на земле Российской империи за Российского государя воюешь. Воевал, – нехотя уточнил Григорий, сообразив и спохватившись, что не гарцует сейчас перед строем своих казаков с пикой в стремени.

И в самом деле, тотчас же звучит с нагловатой ленцой:

– Вот то-то же, что воевал… отвоевался, буде.

– За русского царя, оно-то, конечно, так. Токмо, где тут земля Русская? – пробурчал кто-то. – Русского духу тут дальше наших портянок и не слыхать.

– Чай, не Тамбов боронить, – согласился другой.

– До Тамбова, чать, немец и не дойдёт, сам по себе изойдёт. – Хрестоматийный русский «авось» звучит теперь даже патриотическим.

– И у чёрта на куличках воевать ладно, ежели там свои – сербы те же или, скажем, булгаре, – прозвучала вроде толика здравого рассуждения.

Но доверчивого сразу же поправили:

– Очнись, простота, болгарский царь и сам немец, и нынче германскому кайзеру лижет.

– Вот даже они. А уж что про тутошних насельников говорить: волком глядят.

И пытливый угрюмый взгляд вахмистра из-под кустистой брови (что, мол, тут за агитации) не особо помог, – не смолкает «патриот»:

– Вот когда оне к нам – дело понятное, милости просим. Как Бонапарта. Хошь до Москвы. И дорогу подсветим, и щи дубовые для угощения сыщутся. А самим в эти их Европы нечего было и соваться. Не по чину сермяга.

– Немец – он и дерётся по науке, – поддержал «блаженного» рослый рябой солдат. – Бывал я у них в окопах. Бетон, а не сруб, как у нас. Печка железная переносная. Чисто как в горнице…

– У германца патронов, снарядов – хоть до конца света пали, не спалишь, – тут же подхватил неуемный проповедник.

– Запомни этого щербатого, – негромко посоветовал Николай, когда вахмистр Григорий Борщ наконец уселся под дощатую загородку, одарив на прощание «агитатора» злопамятным урядничим взглядом.

– Чтоб прибить при случае?

– А вот, погоди, послушай…

– Да, наслушался уже, как отступать начали, – буркнул вахмистр, но капитан только шикнул, дескать, «погоди».

А «блаженный» и впрямь уже вновь завладел всеобщим вниманием, стоило кому-то ненароком поинтересоваться:

– Что там, может, слыхал? Что они с нами-то делать думают?

– Ежели и слыхал, то не понял. Откуда мне по-германски знать? Ихнее, кайзера благородие, вроде как говорил, что в Германию нас повезут. А там, говорит, и поселят в гостиницы, и довольствие будет, как положено, с кофеем, за работу платить станут…

– Так, стало быть, ты к германскому кайзеру в услужение поедешь? – громко так, что вахмистр от неожиданности вздрогнул, спросил Николай, но не высовываясь, анонимно. – Бульоны жрать да какаву со сливками?

– Как же можно? – обидчиво встрепенулся «блаженный». – Чать, я семейный. Баба у меня в деревне, ребятишки, надел на три души имею. Какой это порядок, ежели каждый мужик будет самовольно переходить из одного государства в другое. Они, немцы, – сюды, а мы – туды. Всё перепутается, на сто лет вперёд не разберёшь. Нет уж, нет, премного благодарны. Я, как будет случай, в обратную. К своим.

Пока под невысокими и далеко не храмовыми сводами скотного ангара отзвучал хорал одобрительных голосов, окончательно расцветивший нимб над папахой юродивого, капитан успел шёпотом внушить вахмистру:

– Понял ты, на кой его с другими, такими же слабонервными, от нас отделили?

– Когда нас на шпалы и навоз, а их – полы в штабе скоблить и какаву хлестать?

– Именно? – вопросительно посмотрел Николай в угольные глаза вахмистра.

– Аж нiяк, – простодушно признался Григорий. – Не понял.

– Чтобы они с такими вот мыслями обратно к своим сбежали.

– Це, наче… вроде как агитаторами?

– Именно агитаторами, – в этот раз утвердительно повторил капитан. – Наслушаются от такого россказней, что у германца в плену, как у Христа за пазухой, упираться до смерти не станут. Мол, зачем помирать, к чему маяться, ежели и в плену можно жить припеваючи.

– От же ж погань… – Даже сквозь синюшную бледность у вахмистра выступил злой румянец.

Он уже отставил было мятую алюминиевую кружку со льдом, – аккуратно, чтобы не пролить драгоценных капель, когда начнётся. Но капитан Иванов остановил его, потянув за рукав шинели.

– Не спеши. Ты пока ещё подумай. – И на немой вопрос в угольно-карих глазах уточнил: – Ты подумай, а как он со своими германскими байками теперь обратно к нашим попадёт?

– До наших? – задумчиво пощипал рыжий ус вахмистр.

– А зачем его было соблазнять да учить? – поторопил Николай увязшую мысль вахмистра. – Не нам же с тобой небылицы врать, что бурачные очистки в ведре – это манна.

– Они его отпустят, – перебил наконец Григорий капитана. – Це зрозумiло. Адже не… Не о том я сейчас думаю.

– Вот как? – заинтригованно хмыкнул Иванов, приметивший уже, что переход на «рiдну мову» у вахмистра – признак крайней степени умственного напряжения.

И в самом деле:

– Як нам до лошадок… Как и нам к кавалерийскому обозу прибиться? – спросил вахмистр.

Николай посмотрел на «тугодума» уважительно, но без понимания:

– Где ты тут видал кавалерию?

– Видать пока не видал, – уклончиво замялся казак, однако нравоучительно поднял при этом указующий перст с роговой мозолью от поводьев. – Но видал вчера, как в составе, что без разгрузки прямиком на восток шёл, комендант из-под пломбы отпустил фуражу этак… – прикинул мысленно вахмистр, – этак дня на три эскадрону. А потом, значится, пломбу ту обратно, на место слюнявил, что твой почтмейстер, укравши рупь.

– Ну, отщипнули для своих нужд, – пожал плечами Николай. – Что за невидаль?

– Во, – подтвердил тем же пальцем в воздухе Борщ. – Это у нас «что за невидаль». А немец на такой непорядок не пойдёт. Он разрешения сверху испросит. А раз ему такое разрешение дадено, значит…

– Значит? – увлёкся и капитан Иванов неторопким ходом вахмистровой мысли. – Где-то тут в округе…

– Бродит ещё сколько-то наших, которых по мызам да хуторам только конными разъездами и выискать, – скручивал клубок мысленной пряжи вахмистр Борщ. – Их-то и будет ублажать наш щербатый агитатор на сдачу. Только… А нам-то что с того? – вдруг обнаружил обрыв логической нити Григорий и с досадой почесал рыжий ус. – Нам бы к фронту?

– Нам бы из-под стражи, – вздохнул, сберегая тепло, экономно, – под шинель, Николай. – Хоть с «щербатым», хоть с самим чёртом на пару – лишь бы на волю. А фронт… Фронт – он к нам и сам подойдёт.

Кабинет министра иностранных дел С.Д. Сазонова

За прошедшие дни в аккуратной бородке Сергея Дмитриевича заметно прибавилось седины, да и вообще вид министра иностранных дел как-то не слишком соответствовал статусу победителя в дипломатической игре, коим его считали не только в правительстве, но и при дворе.

Алексей Иванович, получив только на третий день возможность аудиенции (правда, вопросов особой срочности не было, а разведсводки министру подавались регулярно, трижды в день, через Василия или Базиля), не удержался, чтобы не высказаться насчёт непобедительного вида.

В ответ Сазонов только рукой махнул.

– Скорее удалось не провалить дело окончательно. И представьте, дольше всех упирался Морис Палеолог. Как будто его лично, а не столько Париж, так задело пренебрежение к Константину.

– Я бы не назвал это пренебрежением, – осторожно сказал статский советник. – Скорее отношение государя к прогерманской позиции греческого царя Константина. Хронической.

– Разве она могла быть иной? Отец его, Георг I, упокой Господи его душу, – всё же невинно убиенный и православный, – по рождению был принц Кристиан Вильгельм Адольф Георг Шлезвиг-Гольштейн-Зонденбург-Глюксбург. Константин, хоть и крещён во младенчестве по православному чину, учился в Берлинской военной академии, женат на Софии Прусской, родной сестре императора Вильгельма II Гогенцоллерна…

– И тем самым одновременно двоюродной сестре государыни императрицы Александры Федоровны, – счёл нужным вставить Алексей Иванович.

– А что делать? «Война кузенов». А ещё наш государь навряд ли не держит на сердце, что Константин существенно приблизил начало большой войны, когда в 1912 двинул на турок соединённую армию балканцев. И всё закипело… Нам ещё хотя бы десять лет передышки, всего бы мы добились безо всякой войны. Ладно, прошлого не вернёшь…

– Наше решение продолжать демонстративную подготовку десанта не отменяется? – перешёл Алексей Иванович к главной теме встречи.

– Не отменяется, – коротко ответил Сазонов.

Статский советник промолчал, как бы ожидая продолжения. И оно последовало.

– На самом деле, ничего другого мы предложить не можем. Сейчас только на Кавказском фронте, благодарение Богу и Николаю Николаевичу, обстановка складывается успешно, а на западе… Да что я вам рассказываю, вы же у нас и так самый осведомлённый.

Статский советник Иванов с сожалением развёл руками.

– Увы, преувеличение. Особенно в части осведомлённости от военных сводок с Западного фронта. Запаздывают, да и читать не всегда успеваем.

Сазонов невесело усмехнулся.

– Были б они точны! А так не всегда поймёшь, где просто неразбериха, где – попытки свалить с больной головы на здоровую, а где паника. Кстати, вчера получил ответ из представительства Красного Креста, но поздно ночью бумага пришла, так что я не стал вас беспокоить.

– Есть причины для беспокойства? – быстро спросил Алексей Иванович.

– Напротив. Капитан Иванов, имя-отчество совпадают, служил в 10-м корпусе, ныне находится в патронируемом Красным Крестом лазарете для пленных русских офицеров.

– Как попал в плен – не сообщают? – спросил статский советник, забыв даже поблагодарить Сазонова за хлопоты, значительно превышающие всё, чего можно ожидать от первого по значимости министра огромной воюющей страны, да ещё в разгар сложнейших переговоров с союзниками.

Сергей Дмитриевич покачал головой:

– Это не по их ведомству. Добавили только, что личность идентифицировали со слов, поскольку документов при нём не оказалось.

– С его слов?

Вопрос предполагал разрешить две проблемы: точность сообщения и состояние капитана от гвардии Николая Алексеевича Иванова.

– Не уточнили господа нейтралы. Но вот их сообщение. – Сазонов протянул четвертушку желтоватой бумаги, бланк представительства Красного Креста. – Свяжитесь от имени МИДа, выясните. Нас пока что уважают.

Алексей Иванович мог бы сказать, что в большей мере уважают не столько МИД как правительственный институт, сколько самого Сазонова…

Новый этап Праснышевской операции

Если в двух словах, то в очередной раз наступил на Восточном фронте, более маневренном, чем в Западной Европе, этап встречных контрударов. Это когда ни та сторона, ни другая не довольны получившимся накануне результатом, когда и на карте трудно прояснить для себя, кто, собственно, отступил, а кто наступал. Кто выиграл? И выиграл ли? И что?

Командование вновь поставило перед своими войсками задачу овладеть Восточной Пруссией, – в ответ на особо усиленные, против обычных, мольбы союзников.

Основной удар намечалось нанести с фронта Пултуск – Остроленка в направлении Сольдау – Ортельсбург, то есть во фланг 10-й германской армии. Для этого была спешно сформирована новая армия генерала Плеве (12-я).

Спишем на младенчество контрразведок всех без исключения участников Великой войны тот факт, что крайне редко замыслы противников не становились достоянием радиоэфира и даже бульварных газет. Как бы там ни было, германское командование было прекрасно осведомлено о планах русской Ставки одновременного наступления в Восточной Пруссии и в Венгрии. Пользуясь преимуществом европейской системы коммуникаций (а речь, напомним, идёт об этапе «заграничного похода» Русской императорской армии), Гинденбург решил захватить инициативу в свои руки. Было намечено нанесение опережающего контрудара с целью глубокого охвата русского фронта с обоих флангов – с севера и со стороны Карпат. Собственно «Праснышская операция» стала северным участком этих германских «клещей».

В феврале 1915 года немцы начали наступательную операцию против 10-й русской армии (о которой уже говорилось выше и в прошедшем времени). Этот демарш не только сорвал удар в Восточную Пруссию, готовившийся русским командованием, но и вовсе оттеснил 10-ю армию из этого района. При этом, как мы уже видели ранее и на патриотических открытках 1914 года, в Августовских лесах был окружен 20-й русский корпус, пленённые остатки которого арифметически поражали тогда воображение современников: невероятные 15 000! Миллионные армии в окружении тогда показались бы фантастикой даже Уэллсу с его, всё ещё модной «Войной миров».

1-я и 12-я русские армии, измотанные тяжелейшими боями, наконец пополнились резервами. В частности, подоспели 1-й и 2-й Сибирские корпуса, и 25 февраля две армии перешли в наступление. Под давлением 1-го Сибирского корпуса 36-я резервная дивизия немцев начала отходить. Внезапной ночной атакой (чего германец и в ту пору не понимал и не любил) под Праснышем было захвачено более 2 тысяч пленных и 20 орудий. И уже в 10 часов 4-я Сибирская дивизия (2-го Сибирского корпуса) атакой с севера, востока и юга ворвалась в Прасныш и также захватила пленных и трофеи (1500 человек пленными и 6 пулемётов). Вскоре части 1-й Сибирской дивизии (того же 1-го Сибирского корпуса) ворвались и на восточную окраину Прасныша. К 19 часам 27 февраля город Прасныш был очищен от противника.

Тем временем перешла в наступление и 10-я армия, очистившая от немцев Августовские леса. А 2 марта три русские армии правого крыла Северо-Западного фронта (1-я, 10-я и 12-я) севернее Сувалок перешли в общее наступление, нанесли группе Гальвица новое поражение и к 30 марта отбросили её на территорию Восточной Пруссии.

Забегая вперёд, надо сказать, что Праснышская операция, начавшись непривычным для русского уха крупным поражением, закончилась тем, что германец, заняв Прасныш, вынужден был через два дня отдать его обратно, потеряв при этом свыше 6000 пленными и оставив около 60 орудий. И в целом планы германского командования потерпели крах, – им не удалось нанести решительного поражения русским армиям, сосредоточенным на Млавском направлении (1-й и 12-й), и даже, напротив, пришлось отвести свои войска на укреплённые позиции к государственной границе Германии. Проще сказать: отступить в результате масштабного наступления.

Впрочем, ещё одно тогдашнее достижение русской армии заслуживает отдельного цитирования. «…В действиях западной группы русских войск можно отметить один весьма примечательный факт – это всё большее и большее вкоренение в привычку частных начальников отвечать на удар контрударом. Праснышская операция является в этом отношении положительным образцом», – сказал генерал А.М. Зайончковский.

Как это напоминает более позднюю, но из того же ряда поговорку, неизменно характеризующую ход всякой «русской кампании»: «Первыми на войне учатся воевать лейтенанты – последними генералы»…

«Частные военачальники» в Русской императорской армии – офицеры от прапорщика и хорунжего до капитана и ротмистра, сами, без оглядки на бог весть где затерявшийся штаб, не дожидаясь вестового, телефонограммы, иконы и вдохновляющей речи, помолясь, вели свои части в контрнаступление.

Черноморская хроника

Поход Черноморского флота, предпринятый в связи с появлением у неприятеля подводных лодок с целью практической проверки организации охранения флота от подводных лодок на походе, а также и для крейсерства в водах Угольного района.

С подходом флота в район Зунгулдака крейсер «Кагул» обстрелял стоявший в гавани пароход, для окончательного уничтожения которого в гавань был послан миноносец «Живой». Несмотря на огонь двух батарей, миноносец стал приближаться к гавани, ведя с ними бой, и лишь сильный огонь, начатый третьей батареей, заставил его отойти под прикрытие крейсера «Кагул», который вместе с крейсером «Память Меркурия», сосредоточив огонь по батареям, заставил их замолчать.

Миноносец «Пронзительный» вблизи Козлу уничтожил пароход «Эдинджик», шедший в Зунгулдак за углем. На судне были обнаружены документы о прибытии в Константинополь германских подводных лодок.

Николай Иванов

Самая реальная угроза

Русских пленных снарядили в конный обоз артиллерии. Помыкали ими все кому не лень, вплоть до горниста, который и сам не знал, кому подчиняется, будучи добровольцем, с погоном, обвитым разноцветным шнуром своего собственного короля.

Всё решилось, когда каким-то образом всё тот же востроносый оберст-лейтенант таки отвоевал русских в своё полное и частное, прямо-таки юнкерское, распоряжение.

«Обер-крысёныш», – так и прилипло с лёгкой руки Николая Иванова звание к оберст-лейтнанту Герману Троммлеру, который, как выяснилось, и есть… ну, и крысёныш тоже, но юнкер в первую голову. Вспомнил наконец-таки Николай, что значат цвета – чёрный и белый – на «земельной кокарде» крысёныша: на околыше фуражки, сразу под имперской кокардой на тулье. «Это же личные Вильгельма короля колера», – думал капитан, наблюдая, как кипит неправдоподобно-праведным гневом Герман перед артиллерийским гауптманом, который всем своим видом даёт понять, что его этим не проймёшь.

– Die shafiege Notigkeit… Это суровая необходимость, людей не хватает…

– Вообразите, что кто-нибудь из ваших офицеров напишет об этом домой? – видно, отчаявшись взывать к Гаагским приличиям, взывает к осторожности артиллериста Герман – и напрасно.

– Lose mich die Schanzen den Bewohnigen umgeben? Прикажете мне раздать лопаты местным жителям? Мы же не оккупанты, чтобы бесплатно их эксплуатировать, – парирует тот.

– Но что бы сказала ваша жена, если б её кухаркой оказалась жена унтера, которому вы сейчас отдадите такой приказ? – вновь рисует драматические сцены герр Троммлер.

У артиллериста с воображением тоже неплохо, он только что не смеётся:

– Glauben mir bitte! Ради бога! Уверяю вас, наши жёны вполне согласились бы, что крайне расточительно кормить этих бездельников, когда в рейхе даже в ресторанах вместо масла мажут на хлеб маргарин.

И, наконец, с совершенно отрешённым видом, от которого у капитана Иванова как-то неприятно потянуло судорогой в паху, гауптман в кожаном шлеме с золочёной пикой и пышной кокардой герцогства Саксонского медленно пережёвывает чёрную сигару из угла в угол тонкогубого рта, и цедит вместе с дымом, совсем уж невежливо:

– Teufel in Ihrer Tasche, gerr… Чёрт с вами, лейтенант. Найдите сами способ наказать этих дармоедов, но так, чтобы никому из них не пришло в голову, что их взяла.

Капитана Иванова первого отпускает нервная дрожь.

Чуть позже, когда, козырнув подобострастно, но пряча глаза, их востроносый «попечитель» со щелчком каблуков отворачивается, и в его водянистых глазах искрит торжество, тогда и Никита Радецкий, кажется, обретает способность стоять на ногах уверенно. А то как будто после нокдауна в ринге – «плывёт», задевая плечами то одного соседа по партии, то другого. И вахмистр с несвойственной ему деликатностью незаметно опекает субтильного подпрапорщика, то и дело подставляя своё плечо с расползшимся швом шинели.

Партия их невелика, как и должно для примера: каждый десятый из «арестантской роты» пленных.

Но им троим, плюс тот самый офицер, что швырнул-таки в спины немцам «дополнительный паёк» помоев, ни много ни мало – подполковник, но по выходе в отставку из какой-то невнятной штабной канцелярии. Итого – четверым повезло особо. Их сочли зачинщиками.

Хотя, собственно, и бунта-то никакого не было. В том смысле, что с лопатой или киркой никто на охрану не бросался, напротив – никто не поднял ни кирки, ни лопаты, ни лома, когда их с телеги побросали под ноги пленных с красноречивыми жестами:

– Копать!

Дескать, этак вот, за это деревянное берёшься, а железным концом в землю «ein!», потом ногой сверху «zwei!» и через плечо «drei!» И даже как-то не удосужился поначалу никто проследить, вполне ли понята этими варварами инструкция. Разбрелись кучками по направлению фельдфебельского перста указующего: «Дранг нах тудой и сюдой!..» – и вроде как дальнейших распоряжений ждут.

Тем временем старшины, надо понимать, расчётов, принялись скучно покрикивать на своих подчинённых в артиллерийских бескозырках и мешковатых литовках. Те споро взялись за освобождение от пут огромных зелёных туш гаубиц «Morser», расчленённых на могучие коробчатые лафеты и кургузый ствол в фашине гидравлических тормозов. Тут и там забегали с бечёвками разметки солдатики. Офицеры сгрудились вокруг гауптмана у кареты гражданского «Дюркоппа», разложив на замызганном бочкообразном капоте карты. Собирались, видимо, потрясать стокилограммовыми снарядами какой-то польский замок, занятый русскими передовыми частями, – он виднелся синеватым утёсом над бурым лесным покровом километрах в десяти. Увлечённо разглядывали его в бинокли, совещались. И поэтому как-то не сразу и разглядели русскую оборону уже тут, у себя под носом.

– Donnerwetter! – выпал монокль из выпученного глаза адъютанта полковника, что первым разглядел. – Sabotagen! Саботаж!

Русские бездельники, оказывается, не просто покидали у разметочных колышков шанцевый инструмент, разобранный поначалу, но даже с видом цивилизованных людей вступили в дискуссию с их немецким фюрером. Доказывают ему – с ошеломлённым видом прислушался господин гауптман, – что согласно Гаагским конвенциям 1889 и 1907 годов их никак нельзя привлекать к работам военного назначения, а уж в оборудовании полевых позиций – и подавно. И ведь толково рассказывают, дотошно аргументируют и на хорошем немецком.

Особенно вот эта троица: студент-неврастеник, явный доброволец, не совсем понимающий, на что вызвался; обер-офицер – сразу видно армейскую выделку, даром, что физиономия добряка. Такая на ней фаталистическая мина, что не знаешь, чего ждать. В отличие от штабного гипертоника-бюрократа, чувство справедливости которого попрано несоблюдением параграфа – вон как полыхает. И возле них четвёртый, «die татарин», или как они там называют своих аборигенов: казак, что ли? Только он и «nicht verstehen»[13], судя по всему: башкой туда-сюда крутит. А так-то даже студент выдает себя гримасами понимания.

Этих после короткого лающего распоряжения командира мортирного дивизиона оторвали от их нелепого диспутанта. Не слишком пугая штыками, оттеснили в сторону.

– Кто ещё не может работать против соотечественников? – с иезуитской вежливостью попросил перевести оставшимся гауптман.

И когда желающих в строю не осталось, а этот малопонятный советник из штаба армии, обер-лейтенант Троммлер, пошёл красными пятнами дурного предчувствия, командир отметил кожаной перчаткой первый номер фатального реестра.

– Отсчитать каждого десятого. – И пожал плечами. – И расстрелять.

И даже сделал сочувственную гримасу, дескать, что я могу поделать?

Вспыхнувшего тут же и кинувшегося к нему «крепостника» Германа поспешил остановить успокоительным жестом. Нехотя, но приобняв отечески за витой серебристый погон, сообщил тому на ухо суть сюрприза:

– Я скажу взводному охранения, чтобы стреляли только в зачинщиков. С остальных хватит и мокрых кальсон.

И вот всего-то третий месяц 27-го года жизни пехотного капитана Русской императорской армии. Март вычернил белую эмаль заснеженных полей чужбины, подкрасил её талой синевой по краю парующей ржавчины земли. Пейзаж не ахти, но вполне себе «Саврасов». Даже грачи имеются, или что там чернеет на снегу. А выключи эхо рабочего лязга железа и чуждые голоса – будет вполне себе среднерусская пастораль. А ему, капитану Иванову Николаю Алексеевичу, сейчас умирать. И не то чтобы жалко умирать таким молодым. Обидно как-то, что даже без особенных воспоминаний. Уйти вот так, будто случайно дверь перепутал – из этой мартовской прелюдии, из начала и сразу в конец, в черноту абсолютного небытия…

Видимо, только животный рефлекс, упорствующий в несовместимости жизни и смерти, дал ему сил и возможность понимать происходящее. Поэтому, когда наконец из-под крысиных усиков «их» обер-лейтенанта вырвалось с чуть приметным паром:

– За мной. Los, los! Быстро. Пока герр гауптман не передумать! – Николай первым, раньше, чем приклады расстрельной команды опустились «к ноге», разрушил оцепенение, изморозью охватившее молчаливый строй приговорённых. Растолкал плечами, словно вышиб тормозные колодки из-под соседей, двинулся за «обер-крысёнышем», морщась от чьих-то запоздалых, судорожных рыданий, – дошло до кого-то из временно помилованных. Да и сам Николай внутренне готов помолиться за герр Томмлера подобающей его вере или неверию Марии.

Но, впрочем, уже к вечеру, когда их не в тыл отвели от греха подальше, а пригнали на мельницу, ещё ближе к замку, будто бы плотину чинить, закралось у капитана Иванова сомнение. Не потому даже, что никакой осадной выгоды не давала мельничная запруда, хоть перекрой, хоть спусти воду в реку, – что есть, что нету. Замок, хоть и на косогоре высится, но глинистый обрыв его высоко над излучиной. Знать, вода под замком, в колодцах, имеется.

«Чтоб за столько веков да не выкопали? – определил по “курсу фортификации” Николай приблизительную давность замка. – Хрестоматия Средневековья. Хоть причуды времён барокко налицо: змеятся вдоль узких бойниц химерами, но даже их амбразуры “навыворот” только для лучников, с аркебузой и той не просунешься».

Нет. Делать им тут по-хорошему нечего, если только…

Если только весь этот мрачный розыгрыш с построением на краю могильной лощины не был инсценировкой. Не был оговорен заранее, чтобы и придать решимости к бегству, тем паче, в виду прямой видимости своих, и отобрать нужные кандидатуры. Вот ведь и «блаженный» подопечный Германа, но в команду «покойников» угодил. Сопит по колено в ледяной воде с гвоздями в щербатом рту – плотину латает.

Таков или нет был расчёт востроносого Германа, но карта его, как и в одноимённой драме, оказалась бита. Сбылось случайное, в общем, пророчество Николая. Фронт к ним пришёл сам. Хоть и не буквально.

Собственно, фронт хорошо просматривался на том берегу, в пойме, разделявшей островом оба берега какого-то из притоков Вислы, здесь отчего-то раздававшегося чуть не в озёрную ширь. Там с глухим кузнечным боем фыркали дымом «Minenwerfer», тяжёлые бомбомёты, но совсем тщедушные в сравнении с железными монстрами гаубиц «Morser», оставленных позади, на дальних позициях. Суетились у полевых пушек артиллеристы в бескозырках и землянисто-серых тиковых курточках. В открытую сгружали с возов снарядные ящики. И ведь не то что траншей не нарыли в пойменной навозно-густой землице – бруствера даже не накидали перед позициями, мешками не обложились. Видать, совсем не боялись артиллерийского ответа из замка.

Что ж, не ново. В передовых частях не то что армейской артиллерийской поддержки не дождёшься, но и снарядов для своих полковых трёхдюймовок.

Впрочем, на островке пехоты и не видать было. Некого прятать в окопах. Должно быть, уже на том берегу, как водится, обходы ищут, чтобы в лоб на обрыв не лезть, там-то их и впрямь, с кромки косогора, как мурашей с краю сахарницы сдуть можно, рассуждал Николай, разглядывая в мощный «Цейс» обер-лейтенанта весьма кривобокую кладку нетёсаных камней замкового донжона.

Бинокль он, ничтоже сумняшеся, попросил у герр Троммлера, очутившись подле с одноколёсной тачкой бута. Тот, видимо, изучал подходы к замку в камышовых плавнях с той стороны и в ответ на очевидную наглость русского хоть и призадумался, хмуря тонкую бровь, но так же сделал вид, что нет в этом ничего особенного (почему бы не поинтересоваться пленному насчёт возможности бегства?), и выдернул из-под воротника шинели ремешок.

Дал со словами:

– Надеюсь, вы понимать, что надеяться на скорый приход ваших товарищей вам не приходится? – заглянул он в безмятежное лицо Николая испытывающе и продолжил, тыча во внушительную декорацию замка средним пальцем: – Их мало. У них нет орудий. И они слишком оторвались от своих. Сидеть в замке их не спасёт во время мощного наступления имперской армии.

– Там – тоже, – пожал плечами капитан Иванов, возвращая бинокль.

– Тоже… что? – непонимающе сморщил мертвецки-вострый нос «обер-крысёныш».

– Тоже имперская армия, – взялся Николай за ручки рассевшейся скрипучей тачки и, подорвав её с натугой, чтобы толкать, договорил вдруг вполголоса, но отчётливо и раздельно: – Русская. Так что, герр лейтенант, бегите. Бегите, ну! – уже яростно рыкнул он через плечо, резко выворачивая гружёную тачку в сторону. С дамбы в чёрный омут запруды, чтобы не загораживала и без того узкий проход по деревянному настилу.

Настил, оживший вдруг, застонавший и заходивший ходуном…

Так, наверное, и должны будут явиться к человекам вестовые Воинства Небесного, чтобы протрубить о победе под Мегиддо. Из утреннего сизого тумана, в потном блеске своих железных коней, в кудрявом пару загнанного дыхания, ритмичным скрипом колёс и весёлым треском цепей на звёздочках…

– Однако совсем вас немец не боится, не уважает, коли на целую штрафную роту инвалидов пленных не больше половины взвода охраны было выделено. С первого выстрела разбежались, – спешился с велосипеда чубатый поручик.

Приткнул к каменному парапету свой «аппарат» – складной «Peugeot» системы Жерара, мгновенно определил Николай, и сам любивший погонять на зависть севастопольским мальчишкам и к восхищению гимназисток свой заграничный «дукс», что папа из Парижа выписал…

Николай помотал головой, чтобы прогнать мгновенно накатившее опьянение.

Опьянение свободой. После без малого месяца плена.

Этот чубатый – свой, от чуба своего смолистого под фуражкой «блин на ремешке», до обмоток поверх разношенных ботинок, протёртых педалями. В стёганой, на вате, тужурке, щегольски распахнутой на груди, где ремни портупеи скрипят, и Георгий блестит с лентой в петлице, а не просто так. Свой, от которого так веет родным, пусть блиндажным, случайным, как деревенская ночёвка на марше, но домом, что даже ожили воспоминания о детстве.

Правда, этот вот нагловат. Не иначе в самокатчики попал из пластунов. Разведка.

Николай прислушался, выйдя из умилённого забытья, что там безумолчно тарахтит балагур-поручик:

– …Взялись бы гуртом, сколько их там? Ну и что, что с винтовками, а у вас лопата, чем хуже? Этак сподтишка копнуть под седалище, чтобы до самых клубней. У нас вон двое было, так от цельной роты охраны утекли…

– Не теряйте времени на болтовню, поручик, – остановил самозваного инструктора капитан Иванов. – Вы в разведке?

– Так точно, – не сразу и неохотно согласился «чубатый».

– И вас тут не больше взвода, как я погляжу? – заглянул Николай за его широкие плечи: и того не будет. Меньше дюжины самокатчиков в тужурках, в галифе с кожаной кавалерийской мотнею, с сапёрными тесаками на портупеях «маузеров», с гренадёрскими сумками, да при штатных куцых карабинах. А кое-кто так даже из пехоты пересаженный – полы шинелей завёрнуты под ремень и к обычной трёхлинейке только «наган» в кобуре брезентовой.

«Пожалуй, что нет, – отметил про себя капитан. – Не разведка боем. Такой себе конный разъезд на конях педальных».

– В таком случае я посоветовал бы вам немедля отправляться обратно в замок и предупредить своё начальство, что километром за нами и километром выше по течению разворачивается дивизион тяжёлых гаубиц. Это шесть 210-миллиметровых орудий, – внушительно произнёс капитан, заглядывая в самую глубь угольных глаз «чубатого». – Им потребуется час-полтора, не больше, чтобы не оставить от замка камня на камне.

Вроде бы разудалые бесовские искорки в глазах самокатчика поугасли. Проникся.

– Не рискну советовать и вашим командирам, – продолжил наседать Николай. – Но думаю, они и сами догадаются, что полезней было бы сейчас оставить замок хотя бы на время. Пусть берут. Осадную артиллерию они потом всё равно уведут где нужнее будет – немцы всегда так делают. Да и нет никакого толка от осадных орудий в обороне, когда враг прямо под стеной сидит. А вышибить их ещё раз, в штыковую, ей-богу, будет легче, чем усидеть под обстрелом 114-килограммовых фугасов.

Последнее Николай договаривал, уже отчётливо понимая, что зря. Зря словами «пусть берут» и «оставить замок» он как клейстером склеил в голове поручика шаткую конструкцию догадки, словно воздушного змея фантазий склеил в ней и запустил.

– Вы уж простите, ваше высокородие, – глухо, но отчётливо процедил командир разведчиков, глядя под ноги, в доски настила, но при этом решительно подбоченясь. – Но я и вас-то не имею чести знать наверное. А уж что там есть за рекой у германца и чем он так страшен, – метнул он исподлобья въедливо-недоверчивый взгляд, – это мне полагается самолично выяснить. Ладно, если и у меня от страха глаза выпучатся, буду только рад, что не ошибся. А ежели вы меня, простите, в заблуждение вводите? – поднял голову чубатый так, чтобы смотреть теперь сверху вниз. – Я, пожалуй, ради этого случая даже оставлю с вами своих человек пять. Присмотреть…

Николай остановил его взглядом. Понимающим. Остановил так же и дёрнувшегося вперёд Григория (вахмистр уже вынырнул из-за спины, как чёрт из табакерки, причём злой чёрт и уже с «трофейным» карабином немецкого сапёра):

– Шось я не зрозумiв? Нам, сдаётся, тут кто-то не верит?

– Послушайте, вы вправе не доверять, – завёлся было, но тут же махнул рукой и подпрапорщик Радецкий. Вполне очевидно было, что права «не доверять» с избытком.

Впрочем, и поручик, глянув на праведный гнев вахмистра, сдал на попятную:

– Ну отчего же не верим? Да только от меня не пересказов ждут. Вот проверим ваши сведения, и… А вы обождите. Как вернёмся, проведу вас к нашим обходным путём, где германца нет.

– Пока нет, – проворчал уже в стёганую спину поручика Николай.

– То що будэмо робыты? – переспросил его, не расслышав фаталистической нотки, вахмистр.

– Подождём, – не то ответил за Николая подпрапорщик Радецкий, не то сверил с ним своё мнение.

Капитан Иванов кивнул.

Возвращения поручика они и в самом деле дождались. Нескоро. Уже к вечеру.

Пьяно выписывая по деревянному настилу дамбы рискованные зигзаги, поручик катил на своём «пежо», привалившись к рогатине руля, будто на финише изнурительной гонки. Один. Без своего разведывательного взвода и, судя по всему, даже без патронов. Он только махнул назад, за спину, длинным дулом кавалерийского «маузера», пистолета, и прохрипел что-то едва различимое.

Но и так было ясно – про них. Про всадников, что ритмически колыхались за ним рысью, с мистически развевающимися гривами на кожаных шлемах, в муравчато-зелёных мундирах и с пиками в стременах. Как на парад. Должно быть, забавлялись загоном подраненной дичи, уже не страшной и не опасной, – прямо вам «сцена охоты» из замковой жизни.

Потому-то, наверное, так, без тени удивления на лице, и свалился головной загонщик прямо в омут запруды, – только вздыбился вдруг конский волос на шлеме улана, будто от удара в лоб, и как и не было его. Лишь каска с кокардой королевства Гессенского заколыхалась в чёрном завороте воды.

Их к тому времени осталось меньше дюжины. Ни уговаривать, ни приказывать дожидаться разведчиков капитан Иванов никого и никому не стал. Заметил, что из двух десятков пленных сразу отсеялась и рассеялась в поле половина: до своих – рукой подать, а чем тут всё закончится – ещё, как говорится, «бабка надвое сказала».

Капитан промолчал, сам не отдавая себе отчёта, сознательное это действие с его стороны или, наоборот, чутьё подсказало, что уступить сейчас место «русскому авось» будет куда правильней буквы Устава. И так, наверное, и вышло.

Ожидаемо, оставил поручик с ними всего пару солдат, не кадровых самокатчиков, а зачисленных в «восполнение убыли» по случаю. Писаря, научившегося езде на велосипеде в реальном училище, и сельского кузнеца, которого обучил урядник для понимания предмета ремонта. И, кроме их самих, вполне уже мушкетёрской троицы (Иванов, Радецкий и Борщ), оборону держали «канцелярский подполковник», наконец представившийся Вениамином, и щербатый «блаженный». Он – как прочие пленные из децимационной партии, – запомнился, но оставался до сих пор безымянным. И ещё шестеро солдат – теперь именно солдат, а не пленных, – рассредоточенных по закоулкам старой мельницы.

– Так тебя как звать-то, блаженный? – спросил Николай, не отрываясь от довольно мешкотного своего занятия – приведения в боевую готовность гранаты системы Новицкого. В сей ручной гранате мало того, что ударник надо за кольцо выдернуть. Его ещё на шептало надо поставить, не выпуская спусковой скобы.

– Митяем, – отозвался «щербатый», одарив капитана одной из несчетной коллекции своих безмятежных улыбок, на этот раз в духе: «Да хоть горшком назови!» Однако, увидев в ответ перекошенную от усердия гримасу офицера, жалобно охнул и не сполз по стене, а прямо-таки свалился вниз.

Громоздкая болванка на деревянной рукоятке с манжетой и оттопыренной скобой прокувыркалась над лохматой головешкой Митяя и, махнув на прощание хвостиком оборванной чеки, канула в амбразуре окна.

Именно что амбразуре, хотя ещё вернее было бы назвать тесное оконце бойницей. Уж больно походила на ту же замковую башню и старинная мельница времён, поди, тевтонского завоевания пруссов. Жернова от старости – что каравай, мышами сточенный.

– Ух! Мало не обмочился, – снова придурковато заулыбался, зачернел прорехой в парадных зубах Митяй, когда в оконце с грохотом сыпануло радужной снежной пылью и потянуло тротиловой кислинкой. И взлетел чей-то на удивление тонкий, обиженный скулёж, будто даже не человеческий.

– Раньше треба було, – проворчал в приклад трёхлинейки Григорий. – Як надумав кайзера запродати. У Вильгельма, бач, руки якi довжелезнi…

– Кого это запродать? – растерянно переспросил Митяй и подскочил даже, забыв об оконце за головой, которое и с птичьей перекличкой пуль, и с нечеловечьим воем из копотной тучи, то есть со смертью за краем. – Как это запродать? Я и не обещался никакому ихнему кайзеру…

– Таки не обещався? – фыркнул вахмистр Борщ, передёргивая затвор. – Клятву на супе не приносил? Век какавы не пить не божився?

– Да Господь с вами, господин вахмистр… – взмолился «щербатый».

– Тут, рядовой Митяй, такое дело выходит, – с прокурорской суровостью перебил его капитан Иванов, издали, из глубины мельницы, выглядывая через плечо солдата в оконце-бойницу.

Похоже, граната, вырвавшая дюжину булыжников на мощёной дамбе, не только сбросила в ледяную воду пару пехотинцев ландвера (стрелки местного «ополчения» сразу же сменили немецких улан, как только те поняли, что с пикой бросаться на каменную башню резона никакого, да и не по ранжиру как-то), но и отбила охоту у прочих к продолжению атаки. Впрочем, и до того довольно вялой. Как из-под палки. Вернее, из-под офицерского стека.

– Если вы, Митяй, за столом у Вильгельма две ложки сахару в какаву клали, – продолжил капитан Иванов с иезуитской дотошностью, но искря смешливым огоньком в глазах, – это одно. Это выходит, что вы выдали строжайшую военную тайну, сколько русский солдат сахару потребляет. За сколько, значит, ложек лишку его можно склонить к предательству. А ежели вы, Митяй, наложили себе все три ложки…

– Никак нет! – растерянно захлопал выгоревшими ресницами солдат. Даже уронил с грохотом на пол винтовку, германский «маузер», не зная, к бедру его приткнуть или на караул взять.

Ясно же, что сплоховал. Не ясно только – когда именно? Когда приврал из дурного хвастовства, что пять ложек сахару съел? Или когда не сознался, что какава эта ихняя – дрянь, всё одно что тюря на жжёных сухарях. Её без сахару вообще пить нельзя…

– Не было за столом никакого Вильгельма! – нашёл-таки привычный выход Митяй, прикинувшись, по обыкновению, дуриком. (Чёрт с ним, что воевать пошёл, только чтоб до III гильдии медалькой добрать, а то б не токмо тёткиных детей откупил от мобилизации, но и сам бы от этой беды отвертелся. Кто ж знал!)

Кто-то из-за деревянной конструкции мельничного постава глухо хохотнул, кто-то другой подхватил в пыльно-мучном сумраке:

– И Петрушки с таким не надо.

Повеселел народ, дескать: «Раз уж командир помирать не собирается…»

– Да отойдите же от окна, рядовой, – с досадой, точно от зубной маеты, произнёс из своего угла подпрапорщик Радецкий. – Сейчас пулю схлопочете.

– А? – бестолково дёрнулся щербатый Митяй, перестав соображать что-либо вовсе.

– Лечь! Товсь! – помог ему, скомандовав, капитан Иванов.

Солдат рухнул, подняв мучную золотистую пыль и выставив вперёд винтовку для стрельбы с локтя – в стену.

Николай похлопал его по мятому номерному погону.

– Вы, Митя, солдат правильный и без сомнения в термине – патриот. Будете живы, выхлопочу вам Егория[14], так и знайте.

Странно, что в этот раз Митяй не ответил обычной своей глуповатой улыбкой. А даже, напротив, посерьёзнел как-то, будто что-то высчитывая в уме.

Впрочем, капитан этого не заметил, он подошёл к окну, склеивая чуть ли не щёточкой запущенных усов самокрутку из бумажной этикетки – целая россыпь нашлась под столом – и мыча без слов:

И когда придёт бразильский крейсер,

Лейтенант расскажет вам про гейзер…

Похоже, что отчаянное их положение вернуло капитану былое расположение духа из принципа: «Перед смертью не надышишься».

А к тому всё и шло…

Варя

Петроград. Литейный. Задворки патронного завода

Как повелось издавна, в пику ещё Александру Третьему, апартаменты для «рабочей школы», библиотеки «общества распространения полезных книг», «приюта для заводских сирот и пансионеров» и прочих благотворительных и образовательных начинаний завода, оплачивались из кармана самого хозяина и по собственной его инициативе. Просто чтобы с улыбкой смирения выказать кукиш правительству, полагающему такого рода начинания вредными и вполне себе якобинскими.

Профсоюз, образовавшийся в духе 1905 года, свою долю затребовал и заполучил, уже прикрываясь Думской фракцией «прогрессистов», и, как водится, ограничился разграблением кассы взаимопомощи. Заводчик, если не вовсе на всё это боголепие плюнул, то отложил до Свободы и Республики – вот, мол, тогда нормальная полиция появится, вместо пьяненького пристава-побирушки, – и всем по шеям. На то и Свобода!

Так что, уговаривая батюшку, что занятия её ни в коей мере не будут ни вообще политикой, ни революцией, в частности, Варя нисколько не кривила душой. Ей поначалу и самой казалось, что вот же, самые сокровенные её догадки, которых она и сама с собой не разгадывала, оправдываются налицо.

Ну, ясно же, что не работяги с целинной человеческой натурой сюда привлекли её подруг, вчерашних курсисток. Насмотрелась она на эти «натуры целинные» – хорошо, когда это и впрямь если не любознательные, то хотя бы любопытные господа, одолевшие букварную каторгу, и теперь, увидев перед собой бездну печатного мира, читавшие всё подряд. От жития Оптинских старцев до самоучителя игры на арфе. У этих – иногда мерещилось Варваре, – не головы, а чемоданы какие-то, собранные при пожаре. Накидано всё в бессмысленном ужасе и так же и сыпется наружу, в беспорядке, как на бегу. Но это ещё лучше, чем когда с видом философского превосходства развалится на стуле иной такой… в картузе набекрень и в кумаче пасхальном, «Шипром» аж за 3 рубля шибанёт крепче сапожной смазки, и всё щурится, щурится из-под лакового козырька, дескать: «Всё-то я знаю и в подлинной простоте, и в самой что ни есть политической тонкости. Вот устал от сивушного веселья под граммофон, и стану теперь изобличать тебя в барской глупости и близорукости. Ты меня своим “ятем” не обманешь…»

Впрочем, такие всем досаждающие зрители, любящие устроить свой собственный бенефис в партере, скоро повывелись благодаря…

А вот это и есть та подспудная привлекательность её «большого дела». Настолько большого и серьёзного, что без мужского плеча не обойдёшься, как ни хорохорься. Будь ты вся такая эмансипе, а хоть стопку книг, но приятно, чтобы из рук вырвали; опять-таки из револьвера стрелять, хоть и незачем, а научиться для видимой «готовности», – у кого научишься? Только у того, кто дышит на ухо бриолином и мускусной тревогой: «Локоток чуть согнуть, спинка прямая, грудь вперёд…», – поддерживая кулачок с рукояткой «нагана».

Так что мужчины были. Были настоящие не по одним только половым признакам, как те – в смазных сапогах и с косноязычным бардаком в головах. И даже странно, что их, приемлемо-настоящих, было так много и именно здесь. В пролетарской среде, в бывшем доходном доме на Литейной стороне, который сколько ни переименовывали, то в «Дом трудолюбия», то в «Дом для рабочих», то в «Дом профсоюза», а всё равно коротко и пугающе назывался он в народе «Работным». В лицемерном духе британской, по Диккенсу, благотворительности.

Хотя вот и один из портретной галереи здешних джентльменов любил повторять, как речь заходила обо всех благотворительных потугах, которые, с лёгкой руки думских заседателей, стало модным теперь звать «социальными обязательствами»: «Всё, что ни затеют для вспомоществования сирым да убогим, всё превращается в один и тот же острог…»

Явная русская цитата. Но говорил её, как ни удивительно, самый настоящий англичанин – из инспекции по условиям труда от Промышленного комитета, которому, как говорится, сам Бог велел.

Но то ли божьи повеления были неправильно поняты, то ли нарочно перевраны, – чаще казалось, что не для решения вопросов и умиротворения конфликтов ездили на заводы инспекторы навязанного царю комитета, а чуть ли не возглавляли стачкомы по поводу и без оного.

Взять вот хотя бы этого же англичанина, Эдгара Прайса. Вроде бы приехал консультировать наш комитет по вопросам условий труда на химическом производстве. И хоть и числился всего лишь советником инспектора, но чуть ли не помыкал шефом своим, мистером Робинсоном – тюфяком, ездившим на завод с неизменной страдальческой миной невыспавшегося человека; переводил тому с русского на русский, что следует спрашивать у рабочих и как толковать услышанное.

Да и тут, в «Рабочей школе», всем и всё объясняет Эдгар Прайс без устали, как будто приехал не из Англии, изнурённой капитализмом, а из «города Солнца». И всё, глядишь, вещает с лучезарной улыбкой параноика, уверенного, что вот-вот построит «Harmony Hall»[15], как только разъяснит туповатым аборигенам, каким концом молотка следует бить по гвоздю…

Николай, пропавший без вести

Царство Польское. Граница Восточной Пруссии

– Ну що ж ты, друже, – утешительно трепал по мятому красному погону Григорий незадачливого Митяя. – Ты ж так до дому рвався, що навіть з германского полону тикать збирався, как бы они тебя какавой не сахарили. А тут…

А тут и впрямь не слишком понятно было, зачем понадобилось «блаженному» их Митяю рвать себя гранатой в тесной каморке. Не с перепугу ли? Нет вроде бы.

– Так понимаешь, одно дело из плена вернуться, – хрипел Митяй, облизывая кровь с опухших губ. – Это ничего. Руки-ноги сберёг – и молодец. Оно понятно же. А вот, чтоб целёхоньким, но с кровью товарищей своих на руках – оно совсем худо, это же… никуда? – смотрит Митяй на вахмистра с надеждой, отчаянной надеждой услышать оправдание для своей дурости. Ведь никак не по чину ему, деревенскому куркулю, имевшему лучшую прасольскую смётку на волость, что вот-вот должна была его в третью гильдию вывести – и вдруг вот так помереть сглупа? Ему бы кидаться из той каморки опрометью, как только дошло, что за скрип там за спиной, что за крысиная возня из-под полу слышится. Да и вообще – крестьянского же сословия! – и ранее мог догадаться, что мельничное колесо сейчас – сухое, стоит при закрытом-то шлюзе. И что там для починки непременно лаз к поставу имеется, и сейчас он как раз без воды. Ан нет. Ничего другого в голову не пришло, как увидал развёрстую щель преисподней – люк в полу, как за гранату схватиться. И откуда ж такая военная мудрость в голову зашла? Он же ту гранату германскую носил в подсумке и до того боялся да стерёгся её, что адовой пакости. Зачем вообще подобрал – понятно, из той же куркульской сметливости: сгодится, мол. Но всех гренадёрских знаний у Митяя – только, что за кольцо надобно дёрнуть, что сбоку запала торчит из «ананаса» того чугунного (в уездном ресторане фрукту эту видал, как племяша-полового проведывал, и признал теперь сходство). Дёрнул – а как зашипит чёртово яблоко копотью, а как рванёт из него струя белого пламени чуть не в аршин длиной! Его и так-то в руке не особо удержишь – два вершка поперёк себя[16]. А тут ещё и горит, гудит и плюётся пламенем!

Так под ноги себе Митяй и выронил чёртово яблоко. Прыти хватило только носком ботинка пнуть от себя и скакнуть куда глаза глядят, света белого не видя – да всё равно достало, и крепко…

Там, на краю этого света и уже того, его и подхватил на руки вахмистр Борщ. Два раза пальнул из трофейного же солдатского «люгера» в дымный и мучной вихрь на месте провалившегося люка и оттащил бедолагу наверх со всеми кровавыми потрохами, что – казалось Митяю – вот-вот выплеснутся из порванного брюха в штаны.

– Как он там? – насторожился Николай, не услышав ставших уже привычными слёзных сетований Митяя в очередной паузе резкого пулемётного стрекота.

– Кончился, – подобравшись поближе чуть не на четвереньках, коротко сообщил Григорий Борщ, потянув с головы папаху с синим смушковым верхом. Уже навылет пробитом. От того безо всякого смущения передвигался казак, как сам говорил: «рачки».

Капитан Иванов поморщился:

– Жаль мужика. Правильный оказался солдат.

Подпрапорщик Никита Радецкий, всё это время, казалось, пребывавший в лёгкой эйфории, – ничем не объяснимой, кроме ставшей навязчивой страсти «не промахнуться», – тот и вовсе только отметил вслух:

– Пять на четверых.

Подсчитывал он, судя по всему, пропорцию лично им подстреленных немцев и уже убитых защитников мельницы.

Теперь действительно их, русских – случайный гарнизон замкового форштадта, – оставалось всего трое. Точно как и в начале всех их «приключений в плену». Из тех, кто остался дожидаться разведчиков-самокатчиков, не сбежав с молчаливого согласия Николая в сторону своих, в живых уже не было никого.

Но пугало отчего-то не это, а патологическая «арифметика» подпрапорщика, грозившая, как подсказывал опыт, для Никиты нервным припадком.

Николай вопросительно глянул на своего более уравновешенного товарища, но Григорий, подтверждая репутацию «невозмутимого хохла», только кивнул, не особо отвлекаясь от выслеживания через пролом двери задержавшихся где-то «гостей». Их серые, далеко не парадные мундиры старого образца уже походили на интендантскую свалку у призывного пункта – валялись, помеченные красными чернилами, кучей на том конце дамбы. Шлюзовой отвод от которой, как теперь выяснилось, можно было как-то и перекрыть, чтобы подкрасться тишком из подполья. Причём перекрыть не из мельницы.

«Конструкция у мельницы какая-то допотопная. Колесо течением движется, оттого и с затопленной частью».

– Кто ж знал, что там вода отводится? – хмуро заворчал капитан, будто даже оправдываясь перед кем-то.

– Не отводится она, – внезапно и с тем же «арифметическим» хладнокровием заявил Никита Радецкий. – Никуда она из камеры не отводится. И ничуть это не примитивная конструкция или допотопная.

В какой-то миг показалось, что даже немцы на той стороне речного рукава ошалело замерли. Уже и минута прошла, а ни разу не щёлкнул «маузер», не принялся снова «рвать сухие газеты» станковый «максим MG-8».

Наконец, загнав на всякий случай патрон в патронник запасного карабина, чтоб не терять время на перезарядку магазинов, Николай обернулся в сторону подпрапорщика:

– А какая же?

Никита нервно барабанил тонкими пальцами по цевью винтовки, точно вспоминая на ощупь партию для фортепиано. Поднял на капитана взгляд, полный решимости, но решимости какой-то отчаянной:

– Мельничный постав нарочно сделан с очень большим веретеном, чтобы камеру подводной части постава никогда не затапливать полностью.

И вроде бы сообщал Никита прописные для себя истины, но не совсем уверенно, будто припоминая семейное предание, что слышано в детстве много раз, да всё как-то без особой веры, как сказка, не отвлекаясь от вкусной пенки в тазу с вареньем, от поломанной салазки лошадки-качалки…

– Зачем так? – попытался разгадать замысел средневековой инженерии нынешний инженер Иванов. – Ещё Архимеду было понятно, что рабочее дерево прочнее, когда в воде полностью, чем когда наполовину. Скручивание влажных и сухих волокон скорее даст разрывы, попросту говоря, рассохнется, – проворчал он словно бы сам себе.

Но, заметив, как, утершись верхом фуражки, раздражённо замотал подпрапорщик Радецкий давно не стриженными светлыми лохмами: «Чепуха, мол, ничуть не важно», – замолчал. И повторил чуть погодя, уже и сам раздражаясь:

– Так зачем подводная часть мельницы – не совсем как бы подводная?

– Чтобы не затопить подземный ход в замок. Он как раз из камеры и начинается, ведёт под реку и в винный погреб замка.

– До винного погребу, – машинально повторил за ним вахмистр Борщ и только теперь, кажется, нашёл их разговор интереснее выслеживания цели в рощице на отметке «200» прицельной планки. – То якого ж біса… – отвернулся он от пролома двери.

– Погоди, – перебил его капитан. – Ты-то откуда знаешь? – спросил он подпрапорщика Радецкого.

Вместо ответа Никита безбоязненно направился к капитану через всю мельницу, – пули с той стороны отвода незамедлительно выбили щепу в морёных балках, в коробе отбора, высекли искру из каменных жерновов, но это ничуть не смутило подпрапорщика. Сквозь облачка мучной пыли он подошёл к капитану, запнувшись только на мгновение, чтобы подхватить с дощатого пола одну из россыпей этикеток с отечественным орлом, но с надписями готическим шрифтом: «…fon Radetski…die Mehl».

Один из этих ярлычков для мешков с мукой, надо понимать, то есть с готовой продукцией, Николай как раз только что приспособил в качестве самокрутки из отвратного немецкого табачка, скорее «вагонной пыли». Поэтому, задумчиво осмотрев кончик дотлевающей скверной самокрутки, Николай потушил её, растерев пальцами:

– Понятно. Значит, ты и есть «фон Радецкий».

«Фон Радецкий» молча пожал плечами, готовый, кажется, уже ко всему. Кроме того, что услышал из уст вахмистра Григория Борща, проворчавшего почти благодушно:

– Ну, звісно, тому й мовчав, – вздохнул казак. – Потому и помалкивал, что «фон». Тут и Радецким-то не сильно рады бывают. А уж фонам…

– Будь ты хоть фон Иванофф, – подмигнул Григорию капитан Иванов, поднимаясь с опаской, пригнувшись. – Вон, фон Белов, к примеру.

И обратился к подпрапорщику:

– Кажется, нам надо опробовать этот ваш фамильный лаз, пока немцы его не нашли. Спасибо Митяю – не дал им там осмотреться…

– Похоже, о грядущей опасности и предупреждать некого, – наконец в полный голос произнёс капитан Иванов, убедившись, что и этот, по определению – самый дальний уголок фамильного замка Радецких, – пуст. Эхо его слов отдалось в стрельчатых сводах часовни только шорохом вспугнутых летучих мышей.

– Родычі? – поинтересовался вахмистр Борщ, кивнув на чёрный мрамор одного из саркофагов, на который опёрся локтями, чтобы прочитать: «Baron Iowan f. Radetsky… 1775–1814».

– Наполеоновский генерал, – равнодушно отозвался Никита.

Он всё ещё, видимо, не мог понять, – то ли ему облегчённо перевести дух, оттого, что русский гарнизон ушёл из замка (и, следовательно, на бывшего его владельца никто не станет коситься с привычным подозрением), или, напротив, ужаснуться предстоящей сдаче вотчины, как ни крути, а врагам нелюбезного Отечества. Кажется, он вообще плохо понимал, как ему следует себя вести в этой ситуации, кем теперь быть? Немецкий барон польского происхождения и российского подданства, – не самый удивительный винегрет на русской службе. Но ведь не всем и «везёт» вот так, – оказаться вдруг раздираемым на все три ипостаси одновременно. Да ещё на перепутье, как в историческом смысле, так и в буквальном…

Подпрапорщик Радецкий уставился в стрельчатое окно единственного нефа склепа-часовни. Там, за витражными стеклами, в нереальном жёлто-багровом, будто огненном мире, узкая, в тележную колею, дорога вела к излучине реки за мельницей, где любили в камышовой заводи плескаться деревенские наяды, – помнилось с запретным ужасом детства. Мощённая пиленой плиткой дорога вела в другую сторону, к мосту, а там, погодя, и в Пруссию. Третья же дорога, вычерненная на облезлом мартовском снеге тысячами следов ушедшей колонны, вела к почтовому тракту Российской империи…

– Ось цікаво мэні, чому це вони пішли без бою? – будто подслушав его мысли, произнёс из-за спины вахмистр, задумчиво теребя рыжий ус.

– Или наш знакомый разведчик послал-таки гонца на лихом велосипеде сообщить о целом дивизионе германских тяжёлых гаубиц, и нашим также пришла в голову счастливая мысль выбраться из могилы раньше, чем её зароют, – рассудил вслух капитан. – Или же отступление идёт по всему фронту, наши ушли из вероятного окружения – и мы снова в глубокой… В немецком тылу.

– Не дай боже! – с досады едва не выдернул ус Григорий. – Набрыдло.

– На этот случай, – внезапно оживился подпрапорщик барон Никита Радецкий, будто последние слова Николая выдернули его из прострации, – у меня есть идея…

Ничего не объясняя, только призывно махнув рукой, Никита ринулся к выходу из часовни и далее – видно было в просвете отворённых дверей – к ступеням кухонного, «чёрного», входа в замок, устроенного в угловой его башенке.

Переглянувшись и поочередно пожав плечами, пехотный капитан и казачий вахмистр двинули следом.

– Вот! – с видом удачливого кладоискателя Никита показал им толстенную папку, найденную только что в ворохе канцелярского хлама, который он вывернул из недр старинного орехового бюро.

То ли по случаю срочного отъезда-эвакуации, то ли впрок, если вдруг замок будет занят чужаками под какие-либо нужды военной поры, – всё, что было из мебели ценного, что не было прибито, привинчено или вмонтировано в стену, – всё оказалось на этажах «кухонной» угловой башни. «Машинного отделения» – как это называлось в современной архитектуре. Здесь кругом змеились ржавые и керамические трубы, жгуты кабелей и проводов в нитяной обмотке, бог весть чем командовали разного калибра вентиля и задвижки. Эдакое царство пара и электричества, что питали древний замок новой жизнью нового времени. И тут же – венские стулья, антикварные сундуки в брандмауэрах старинной ковки, барочные канделябры. С «фламандских досок» строго поглядывали предки Никиты, ещё и не бароны, видимо, а польские шляхтичи. Такие же нервные капризные лица, которые с полным правом художника можно было бы назвать и порочными, не будь тут наяву Никиты – явного опровержения родового проклятия.

Что-то в нём было от подростка, ещё не уверенного в своих поступках, но уже полного решимости жить по своим законам. Вот и сейчас он раскладывает свои бумаги, будто козыри, но в глазах читается робость – а не сочтут ли его расклад блефом?

– Вот это мой кузен Борис, – с ударением на первом слоге, внушительно, объявил «фон Радецкий», раскрывая перед лицом капитана Иванова чёрную книжицу с облезшим серебристым тиснением: «Ausweise».

– Что, тоже «фон»? – с сомнением заглянул в неё Николай.

– Нет, – усмехнулся тонкими бескровными губами Никита. – Баронское звание было пожаловано моему деду царём Александром в порядке личного дворянства. Это уж после он и потомственное для детей выслужил.

– Вот как?.. – удивлённо повёл бровью капитан Иванов. – Всегда думал, что Пётр был первым и последним царём, раздававшим европейские титулы.

– Было и при Александре. В порядке восстановления курляндского дворянства. Не вполне доказанного, в общем-то, но… – попытался объясниться Никита, но Николай уже отмахнулся:

– Тем лучше, что не барон, меньше внимания привлекать буду. Иное дело, – он ищуще поводил пальцем по каллиграфическим строкам и гербовым цветастым разводам, – как доказать, что это я? Морды-то нет?

Действительно, несмотря на пышное полиграфическое исполнение, даже места для фотокарточки в удостоверении предусмотрено не было – всё занимали сиреневые и синие оттиски разнообразных печатей с понурыми прусскими орлами.

– Надо знать религиозную преданность немцев канцелярии, – снова усмехнулся «фон Радецкий». – Им и в голову не придёт, чтобы печать учреждения оказалась не там, где ей положено быть. Так что фотографии они, может, ещё и не поверят, – мало ли что померещится? А вот чтобы справка с печатью оказалась не в тех руках? Исключено. Так что, пока тут не появится новой печати, опровергающей предыдущую, вы…

– Борис Венцеслав Радецкий, – ворчливо констатировал капитан Иванов.

– Ударение на предпоследний слог, – наставительно подчеркнул Никита пальцем в нужной строке. – Если будете время от времени и в немецких словах педалировать этак, то за польский акцент сойдёт.

– А сам-то кузен где? Борька? – деловито, но уже между прочим уточнил Николай, мысленно примеряя роль этакого европейского космополита.

– Сгинул где-то в Сибири, – бесстрастно сообщил Никита, выискивая в бумагах что-то ещё, но, заметив немой вопрос во взгляде пытливых серых глаз, добавил с некоторым даже вызовом, но, как всегда, не таким уж и твёрдым: – Как участник антирусского подполья.

Впрочем, Николай только хмыкнул:

– Что ж тебя-то «братскими» чувствами? Не пробрало, что ли? За вольную Польшу?

– Отчего же не пробрало… – заметно расслабился Никита, даже улыбка скривила край тонкогубого рта. – Помнится, даже как-то пьяному городовому в фуражку дерьмо собачье подбросил.

– Собачого… – вставил наконец реплику и вахмистр Борщ. – От вжэ ляхи! А для мене там є щось? У цій вашій скрині?.. – сунулся и он в шкатулку с фамильными бумагами «фон Радецких».

– Сейчас поищем, – неопределённо пожал плечами барон-подпрапорщик.

– Слушай, я что подумал, – насторожился вдруг Николай, изучая тощую книжицу «аусвайса», состоящую в основном из пограничных отметок. – А там, куда этот пропуск… Там знают, что братец твой нынче в Сибири?

– Знают, звонили, – кивнул Никита. – Так что искать не будут.

– Лишь бы их никто не обрадовал, – проворчал Николай. – Что нашёлся их Борис Венцеслав Радецкий, – заучивая, повторил сам для себя капитан Иванов. – Это по-нашему выходит Борис Венцеславович? Инженер фирмы «Stock & Co. Berlin-Marienfeld». Waffen Manufakturen. Подданный короля Прусского, но… не императора Германского. Ишь. Как будто это какой-то другой Вильгельм. Хитро. Для короля свой, для кайзера – иностранец. Ну да хрен с вами, герр. Только в печь не сажайте. И что я там за инженер? – пролистнул Николай странички со штампами пропуска: – Die Waffen Verk. Инженер-оружейник, значит. Ну, хоть с этим повезло. Отоврусь, если что, терминологией. Послушай, Никита, а…

Николай вдруг оборвал себя на полуслове.

Через секунду и вахмистр Борщ подскочил на ноги как ошпаренный.

Лишь Никита впал в оцепенение, хотя зрачки его расширились мгновенно, как у кошки, застигнутой на ночной кухне свечкой в руке хозяина.

– Гаубицы! – крикнул в его побелевшее лицо Николай. – Не знают они, что ушли!

Кто не знает и о чьём уходе не знает – разъяснять уже было некогда, да и незачем.

Низкий нарастающий гул стремительно переливался в звенящий шелест, и стёкла в бойничном узком окошке уже вторили ему хрустальным дребезжанием.

– В подвал! – рявкнул Николай, срываясь с места так, что взвихрил за собой ворох бумаг.

На тёмной и тесной винтовой лесенке башни он оказался первым. Рискуя скатиться кубарем, сбивая локти о стены и перила, гулко прогрохотал несколько оборотов чуть не вокруг самого себя, и слыша за спиной панический топот товарищей, который оборвался внезапно вместе со всеми звуками, что только что переполняли тесную каменную башню.

Глухая подводная какая-то тишина, которую вдруг прожёг яркий ослепительный свет, будто он, пехотный капитан Иванов, оказался за бортом судна, их белой севастопольской яхты, в море.

…В море его детства, во фланелевой матроске под поясок, которую он отчаянно ненавидел как раз-таки за её шаблонную детскость. Но это уже всё равно. Потому что видения детства – это конец. Это смерть… И то, что его нащупал под водой мощный корабельный прожектор, пробил мутную прозелень до самого дна, высветил его с микроскопической детальностью – до щепки, до трещины в дереве, до выщерблины в каменной кладке – это не спасение. Это ему просто указали путь. Светлый путь во мрак небытия…

Кажется, вспух мгновенным наростом и затрещал изнутри чешуйчатый ствол того самого «мирового дерева», на которое молились их древние германские предки; вскипел пузырями огненной смолы. Камнепады и рыжие дымные шлейфы скрыли из вида круглые стены башни, а вскоре и весь замок словно затянуло серыми тучами, противоестественно выраставшими из самих замковых стен.

– Alles Kaputt. Всё, – констатировал обер-лейтнант Троммлер, опустив на грудь, перетянутую ремнями, полевой бинокль. И резюмировал, кажется, без особого победного восторга: – Уверен, герр гауптман, теперь вам останется только послать егеря убедиться в бессмысленном расходовании снарядов. Чрезвычайно дорогих, насколько я понимаю.

– Возможно, – с деланым равнодушием пожал командир артдивизиона покатыми плечами, но, скроив гримасу искренней заинтересованности, будто бы подумал вслух: – Но вы, господин инспектор, в таком случае? Получите ли вы подтверждение своей правоты? Как вы докажете, что ваша теория о дезинформации противника через беглецов, без их официальной вербовки в агенты – работает? Лично я не вижу никакого подтверждения тому, что русские ушли, напуганные россказнями ваших пленных о мощи рейхсхеера. Как, равно, не вижу и толп русских дикарей, страждущих сдаться культурному немцу за рюмку шнапса.

Довольный злым смущением Троммлера, артиллерист заложил за спину руки в серых нестроевых перчатках и, помахивая стеком, отправился восвояси. Довольно помахивая стеком – точно беспородный, но массивный пёс хвостом, весьма удовлетворённый тем, что загнал на дерево благородного тощего дога.

– Кто-нибудь да подтвердит, – процедил советник или, вернее, консультант штаба Макензена. – Рано или поздно найдётся…

Черноморская хроника

Транспорт № 46 («Патагония») при следовании совместно с транспортами № 30 («Императрица Мария») и № 61 («Святогор») из Одессы в Николаев, на траверзе дер. Дофиновки (в 5,75 мили от Одессы) был взорван торпедой с германской подводной лодки «UB-7». Весь личный состав удалось спасти.

Варвара

Петроград. Литейный. Задворки патронного завода

…Другого рода, но тоже «учитель», был тут журналист «Русской молвы», но сам ни в коей степени ни прогрессист, ни октябрист, ни кадет, ни то ни сё, чёрт знает что такое, но жизни учил с настойчивостью мухи, запертой в пустой коньячной бутылке. В бутылке, где, видимо, на два пальца таки оставалось на дне, – оттого никогда не трезвый вполне. Мнение его, как то же жужжание мухи, невнятно, но оно всегда есть. Власов его собирает на немытые волосатые лапки, где-то жужжа по редакциям бессчётных петербургских газет. Собирает, потирая ручки-лапки на круглом брюшке, упрятанном в засаленном жилете. Тем только и интересен, что как справочник – знает, что, где, когда и, главное, – с кем и против кого.

Но чтобы выслушать его проповедь, терпение надо иметь адское. И бог весть отчего это бесформенное и нечистоплотное (во всех смыслах) существо воображает себя удачливым ловеласом. Даже так и зовёт себя, будто иронизируя по поводу собственной фамилии Власов. Влас Ловеласов. И потому он тем более противен Варваре, что она скоро вычислила: эта грязная муха считает лёгкой для себя добычей дам и девиц из приличных, но обнищавших семей, деликатно называемых «образованными».

Вот ещё приманка для мужчин их «клуба», кроме них, вчерашних курсисток, – работницы из заведения барона Буксгевдена «Муравей».

Сие заведение задумано, наверное, по примеру французского, но в русской практике мало что там от него осталось. Не в том смысле, что хуже стало, а, напротив, – разрослось в такой себе «IV сон Веры Павловны». У них теперь «образованные» с утра и мало не до ночи стрекотали «ундервудами», чертили богатым студентам, скрипели валиком гектографа времён «Народной воли», копируя «Жития» для епархии.

Среди «мурашей» были и миленькие, как смешная поповна Леночка с оттопыренными ушками и неизменной потухшей папиросой в бантике губ. (Варвара подозревала, что она и достаёт из портсигара папиросу уже потухшей и причём всё одну и ту же.) Были и фигуры вполне канонические, вроде княгини Лидии, драматически смотревшейся с закатанными для труда рукавами старенькой блузы с жабо. Как сожмёт музыкальными, но крепкими пальцами половую тряпку, – так прямо некая с портрета работы Серова.

Впрочем, как ни странно, всё мужское внимание доставалось большей частью тихой как мышь Насте – девице с вечно потупленным взором чуть косоватых глаз. Не иначе, генеральская сирота виделась подспудным воплощением домостроевской мечты: без тёщи в приложении, чуть убога, безропотна, – но ежели принарядить да подкрасить, то и хорошенькая.

Благодетельствовал женщинам мелкий заводчик Глеб Пархомин – ссужал на расходные материалы и никогда не требовал возврата, как впрочем, никогда от него и не отказывался (из новых – не крохобор уже, а капиталист). Оттого же, верно, он запросто дружил и с еженедельно разорённым биржевиком-прожектёром; и со старым «народовольцем» – профессором богословия, спившимся до марксизма; и с таинственным «вицмундиром» по почтовому ведомству. И вовсе невероятной, на первый взгляд, казалась его дружба с сыном известного фабриканта Зайцева. Молодой бонвиван что ни день похвалялся, как удалось досадить батюшке-буржую:

– Вот стекла побили в цеху тятином, как ехали с цыганами из кабака. Напился кровушки народной, кровосос, – отрыгни хоть стёклами!

– Да не Зайцев ты, ты Пеликанов! – смеялся Глеб Сергеевич Пархомин.

– Это как?

– Сам отрыжкой родительской кормишься, а притом ещё поучаешь отца, как рыбу ловить! – веселил весь лотошный столик Глеб Сергеевич, роясь в мешочке с бочонками, но глаза его при этом (всегда казалось Варваре) были злы, хотя по ним особенно и не разберёшь – узкие как у монгола. И с треском выставлял лоточный «бочонок»: – «Сорок девять»!

Зайцев не понимал, а может, и понимал сравнение, но на всякий случай смеялся со всеми.

Не смеялся при этом только поручик Борис Лемешев, но он всегда был сумрачен как тот «чёрный предвестник», о котором судачат «мураши», занося из Петроградских очередей заразный гул сплетен: «Говорят, там-то и там видели, – стоял, молчал, а через минуту то ли мотор сбил городового, то ли зарезали царскую фрейлину с болонкой, то ль сгорел венерический кабинет».

Впрочем, вот и Глеб Сергеевич, с присущим ему беспардонным сарказмом, зовёт Бориса не иначе, как «мой Тамбовский товарищ», да и самой Варе задумчивая мрачность поручика долго казалась модным по нынешним временам «сплином», пока она не услыхала истинной причины этой болезни. Этого ускользающего взгляда омутно-карих глаз, пугливо расширенных, если его таки перехватить; этих внезапных нервных порывов, когда вдруг с грохотом стула поручик выбегал из-за стола на улицу, будто бы покурить; и напротив – вдруг гадючьего оцепенения. И этой немногословности, которая может показаться робостью, если не знать, что в резерве 2-го Петроградского дивизиона самокатчиков поручик Лемешев только из-за контузии, полученной на фронте, в Польше.

Не в том смысле, что из-за контузии молчун, а оттого, что «при вас мне воздуха не хватает, не то, что слов», – сам пояснил Борис, глядя, по обыкновению, куда-то вбок и убежав раньше, чем Варя покраснеть успела. Оказывается, вся эта болезненность, казавшаяся поначалу игрой, – ради неё, то есть из-за неё, – поправился он чуть позже, на другой день, когда просил руки.

Зато теперь он весь, – в этой своей хрусткой чёрной коже под ремнями портупеи, так прибавлявшей его образу смертельной опасности и мрака, в чёрных галифе с кожаной прокладкой, с автомобильной крагой, всегда зажатой в кулаке и с лётчицкой пилоткой на английский манер, задвинутой на высокий лоб – её, единолично. И стал в её глазах даже слегка другим, хотя, может, так и есть – коль «всё разрешилось».

«Вот и разговорчивей стал гораздо», – улыбнулась Варя, мотыльком вспархивая по скрипучим ступеням чёрного хода.

Тоже ведь мода с недавних пор: во всех больших домах, где нет лакея или дворника, чтобы следил за калошами и коврами, – парадный подъезд на замке, а вход сумраком, оправданным самим названием «чёрный ход».

Впрочем, сейчас и вовсе мрак. Кто-то неутомимый опять рачительно снял тусклую лампочку со шнура. Но ничего, голоса уже рядом…

Черноморская хроника

30 сентября – 2 октября. Поход Черноморского флота в составе линейных кораблей «Евстафий», «Иоанн Златоуст» и «Пантелеймон», крейсеров «Память Меркурия» и «Алмаз» и семи миноносцев для обстрела Угольного района. Обстрел района Килимли – Зунгулдак производился 1 октября с 10 час. 20 мин. до 12 час. 30 мин. Было выпущено свыше 1200 снарядов. Были разрушены восстановленные портовые сооружения по промывке и погрузке угля.

Прикрывали операцию линейный корабль «Императрица Мария» и крейсер «Кагул».

11 декабря. Германская подводная лодка «UC-13», вышедшая 12 ноября к кавказским берегам, попала в одиннадцатибалльный шторм и 29 ноября была выброшена на берег у устья реки Мелен. Посланные к ней для разгрузки две турецкие канонерские лодки «Таш-Койпрю» и «Иесгар» 11 декабря у острова Кефкен были уничтожены артиллерийским огнем миноносцев «Пронзительный», «Дерзкий» и «Счастливый».

Об аварии «UC-13» русское командование узнало из показаний пленных с угольных пароходов. С целью маскировки она была с моря закрыта брезентом, выкрашенным под цвет песка и придававшим ей вид небольшого холма. 31 декабря миноносцы, блокирующие Угольный район, нашли лодку в указанном месте и артиллерийским огнем уничтожили её.

В «Черноморской хронике» не сообщается, когда к «Императрице Марии» присоединился второй линкор-дредноут – «Императрица Екатерина II». А на самом деле к Новому году на новом линейном корабле были успешно завершены все виды испытаний, и он не только официально вошёл в состав Черноморского флота, но и приступил к боевой работе…

8 января 1916 года

Всё ещё везёт разбойнику…

Первый боевой поход линкора «Императрица Екатерина II» мог оказаться последним для «Гебена», он же «Явуз султан Селим» – главного противника Российского флота на Чёрном море.

Для этого складывались объективные предпосылки. Двенадцать 305 мм орудий главного калибра «Императрицы Екатерина II» при угле возвышения в 25 градусов могли посылать снаряды на 139 кабельтовых, а 280 мм орудия «Гебена», до его модернизации в конце войны, – всего на 110 кабельтовых. Несколько попаданий тяжёлых снарядов могло лишить немецко-турецкий линейный крейсер главного его преимущества – скорости хода, превышавшей (реально, по состоянию на январь 1916 года) на 3–4 узла скорость линкора «Императрица Екатерина II», – и тогда гибель «Гебена» становилась только вопросом умения российских комендоров, надёжности орудий Обуховского завода, и времени. Не слишком большого, чтобы подранок не успел укрыться за минными полями и под завесой береговых батарей Босфора.

И поначалу всё складывалось, по военно-морским канонам, вполне успешно. Три эсминца – «Пронзительный», «Пылкий» и «Лейтенант Шестаков», – выдвинутые для блокады Угольного района, подкарауливали выход из Зунгулдака большого транспорта с углем. Но выход его задерживался – скорее всего, турки ожидали скорого и неизбежного в начале января ухудшения погоды, чтобы проскользнуть мимо блокадных эсминцев.

Тем временем из Босфора в Зунгулдак уже шёл за углем, которого в Константинополе катастрофически не хватало, крупный, по тем временам, турецкий транспорт «Кармен». Пройти незамеченным ясной и почти штилевой ночью турку не удалось: «Пронзительный» перехватил транспорт и всадил в чёрный борт две, для верности, торпеды.

Оставшуюся в живых часть команды «Кармен», спасающуюся на шлюпках, моряки с эсминца взяли в плен. Ни шкипер, ни старший помощник с «Кармен» запираться не стали и с некоторой даже гордостью сообщили, что вслед за ними из Босфора идёт прикрытие – ни больше ни меньше как сам «Явуз султан», и гяурам придётся очень даже несладко от его страшных больших пушек.

«Гяуры» совещались и договаривались по радио недолго, и к позднему рассвету 8 января, в 8 часов 10 минут, «Пронзительный» и «Пылкий» на полпути к Босфору заметили «Гебен» и дали врагу заметить себя. Заметить и начать сближение, а затем, когда эсминцы повернули «все вдруг» к востоку, – и погоню.

Скорость «Пронзительный» и «Пылкий» развили почти максимальную для себя, но так, чтобы дистанция, предельная для досягаемости вспомогательной 88 мм артиллерии «Гебена», сохранялась. Командиры эсминцев понимали, на какой риск идут, но небезосновательно надеялись, что немцы в рассветной полумгле не будут тратить по малозаметным и скоростным целям драгоценные 110-килограммовые снаряды главного калибра. А когда станет достаточно светло, «Гебену» будет уже не до эсминцев, – его ждёт встреча с грозной «Императрицей Екатериной II».

На встречу с линкором, главным кораблём прикрытия оперативных флотских соединений в эти ночи и дни, и «выводили» немецкого турка эсминцы.

Но слишком ясным оказалось утро: слишком чистым и прозрачным – воздух, и слишком хорошей – цейссовская оптика. Почти за два десятка километров, за 106 кабельтовых, увидели грозного противника на «Гебене», опознали (хотя приняли за однотипную «Императрицу Марию») и дали первый залп. И второй. И третий – и все с недолётом, хотя корабли быстро сближались.

Четвёртый и пятый залпы с «Гебена» прогремели, когда линейный крейсер уже выписывал пологую дугу, разворачиваясь к Босфору, под защиту минных полей и береговых батарей.

Но какое-то и, возможно, самое необходимое время потратили и на «Императрице Екатерине II», не переходя сразу на очевидный курс погони, а продолжая идти контркурсом с тем, чтобы могли стрелять три из четырёх башен 305 мм орудий.

В 9.45 первые снаряды главного калибра «Императрицы Екатерины II» взметнули высоченные водяные столбы совсем рядом с правым бортом линейного крейсера, и тяжёлые горячие осколки хлестанули по броне орудийных башен и палубных надстроек.

Кептен Аккерман потребовал выжать из машин всё возможное – и это дало находящемуся не в самой лучшей свей кондиции линейному крейсеру скорость всего на два узла больше, чем у новейшего русского линкора. Дистанция увеличивалась, но слишком медленно. Ещё целых двадцать минут «Гебен» оставался в пределах досягаемости двенадцатидюймовок «Императрицы Екатерины II», ещё почти полторы сотни раз взлетали водяные столбы то у бортов, то у кормы, а то и у форштевня линейного крейсера. А затем не просто близко ударил снаряд, а попал…

Третий «блокадный» эсминец, «Лейтенант Шестаков», мчался в отдалении в шесть миль параллельно «Гебену», почти вровень с ним, по радио корректируя огонь линкора; дальномерщик с эсминца и заметил, что один из снарядов прошил носовую часть линейного крейсера.

Ещё на третьей минуте боя, сразу же после разворота, кептен Аккерман потребовал выслать навстречу бомбардировщики: если не потопить (куда там), то замедлить «это чудовище». Вовремя взлететь смог только один гидроплан FF-19 – и сел после отказа мотора на воду у самого края внешнего минного поля. Там его и подобрал катер с «Гебена» – к тому времени линкор «Императрица Екатерина II» прекратил преследование.

На германском линейном крейсере, как только русский линкор перестал стрелять и заметно отстал, сразу же сбросили ход: угля почти не осталось, а кочегары настолько выбились из сил, что их пришлось заменять моряками с боевых постов. Ещё вдобавок валы и винты дали слабину от работы на предельных оборотах и сотрясений от близких разрывов.

Ремонт, пополнение топлива и боезапаса, подготовка безопасного фарватера для выхода из Босфора заняли больше четырёх месяцев. Следующий боевой выход линейного крейсера «Гебен» в Чёрное море состоялся только летом.

Кирилл и Вадим

Апрель 1916-го. Батум. Авиационная станция Южного воздушного района

– Ну, вот что ты пристал ко мне, как пьяный к афише Морфесси[17]: «Спой, да спой!», – ворчал Кирилл, оттирая локтем своего «Санчо Панса», которого звал так, хоть и не за глаза, но и не прилюдно. – Знаю только, что написано, а это ты и сам почитать можешь. – Он бросил на крышку дощатого ящика серую брошюрку со штампом «Для служебного пользования» и титулом «Аэродинамическая лаборатория ГВТУ».

На что Лука, и без того не особый любитель чтения технических инструкций, написанных, с его точки зрения, языком нечеловеческим, только поморщился, упрямясь:

– Прежние стрелки, «Слесаревские», вон даже союзники у нас закупают, англичане так даже сразу с зарядными ящиками, как будто у них своих осин нет.

Штабс-капитан Императорского военно-воздушного флота Кирилл Иванов (Иванов-второй, если следовать старинной традиции русской армии, хоть братья и были разбросаны по родам войск) вздохнул, демонстрируя прапорщику снаряд куда толще обычной «стрелки». Увесистей, да и с куда более солидным стабилизатором, чем жестяное оперение Слесаревской «аэропланной пули».

Справка:

«Аэропланные пули» или в обиходе «стрелки» – заострённые металлические стержни с небольшим крестообразным стабилизатором, весом 15–30 граммов. Впервые они появились во французской армии в самом начале войны и показали высокую эффективность. По словам очевидцев, «стрелки» длиной 10–15 см пробивали «насквозь» всадника с лошадью. Достоверно же известно, что, при сбрасывании с высоты 1 километр, 500 стрелок рассеивались по площади до 2000 квадратных метров, и однажды «треть батальона, расположенного на отдых, была выведена из строя сравнительно небольшим количеством стрел, сброшенных с одного аэроплана».

По заказу Главного военно-технического управления разработкой «русских стрелок» в конце лета 1914 года занялся В.А. Слесарев. Подойдя к созданию «летучей пули» с научных позиций, он после серии экспериментов «в трубе», значительно улучшил устойчивость при сбрасывании с малых высот и увеличил максимальную скорость падения (со 105 до 130 м/с). «Снаряд» Слесарева с высоты 20 метров пробивал оболочку дирижабля или бензобак самолета, а французские при сбрасывании с таких высот были неустойчивы и подходили к земле под углом до 30°.

О нравах той эпохи лучше всего свидетельствует «особо ценное», по мнению автора изобретения, свойство стрелки: «Мои пули не ржавеют, т. к. сплав не окисляется, т. е. попавшая пуля не заражает кровь, в то время как во французских стрелках предохранительные меры от окисления железа не производятся и попавшие стрелки причиняют почти всегда заражение крови».

Справедливости ради надо сказать, что большее распространение и более длительное применение (поставлялись союзникам и пережили Гражданскую войну) получили стрелы Электромеханической мастерской «С.О.Ш.» (Сыромятников, Овчинников, Шатский и Ко), а также фирмы «Дека» (Дюфлон, Константинович и Ко). Первые имели корпус обтекаемой формы в виде «аэростата» и трёхлопастной стабилизатор из жести, начинавшийся от максимального сечения корпуса. Их отливали из твёрдого свинцового сплава со стальным наконечником в носу, исключавшим рикошетирование.

Вторые, «с примкнутым четырёхлопастным оперением», массой около 29 граммов, пройдя исследования в аэродинамической трубе и лётные испытания на Ходынке, показали полное преимущество над иностранными образцами.

– Вот ты, хоть и наблюдатель по штату, а дальше носа не видишь, – наставительно произнёс Кирилл, помахивая перед «картофельным» носом прапорщика снарядом, взяв его за стабилизатор, как за хвост фантастическую железную рыбину. – Это тебе не булавка какая, чтоб немца шпилить. Это опытные образцы зажигательного снаряда! Разработка некоего Стечкина, кто бы он там ни был. Дядя помог раздобыть. Аж с самого Петрограда прислал. Из аэродинамической лаборатории самого Николая Егорыча Жуковского!..[18] Выбраковку забрал, – добавил штабс-капитан, несколько снизив пафосный тон.

– Добрые дядья племянникам оренбургскую сгущёнку шлют, а не эти вот «адские машинки», – не сдавался Лука, впрочем, пятясь от греха подальше: «С виду этакий судак, и впрямь, не фунт весу. Не ровён час – выскользнет. А ну, как на самом деле – брякнется о землю да полыхнёт?»

– Не бойсь, – снисходительно фыркнул Иванов, всё-таки перехватывая «зажигательный снаряд» понадёжнее. – Бомба вполне себе безопасна, пока на запальнике предохранитель стоит. Профессор её собственноручно с крыши института сбрасывал. Тю-у… – И Кирилл иллюстративно свистнул, рискованно опуская снаряд к земле.

Лука нервно сглотнул.

– И никакой не «ба-бах!», а просто «бум», – закончил воображаемый полёт бомбы лётчик будничным тоном.

– Слава богу/ – И прапорщик полез в карман галифе с красным лампасом за носовым платком.

– А «бабах!» и «горим-горим!» начнутся когда, – пролистнул Кирилл свободной рукой брошюру и, щуря пепельно-серые глаза, прочёл: – Когда смесь керосина, бензина и скипидара в бычьем пузыре вспыхнет, оттого что в пробирке с ваткой, пропитанной марганцовокислым калием, э-э, лопнет стеклянная ампулка с серной кислотой… В общем, когда надо, тогда и вспыхнет, – оставил Кирилл тщетную попытку вообразить себе всю последовательность химических реакций. – Только стакан предохранителя снять.

– Я с этой «геенной» не полечу! – сделал свой вывод прапорщик Тютюнник и решительно накрыл крышкой хвостовики опасных и загадочных снарядов.

– Но тут есть подарочки, которые придутся и тебе по душе, мой бесстрашный, но осторожный друг, – добродушно усмехнулся Кирилл.

– Спасибо, обойдусь, – буркнул Лука в ответ на сомнительный комплимент.

– Не обижайся, – похлопал его по выгоревшей гимнастёрке командир. – Вот, например, столь горячо любимые тобой «стрелки», – повернулся он к следующему, на этот раз фанерному, ящику. – Просто з-замечательные стрелки! – кряхтя, продолжил Кирилл, подрывая крышку всё с той же смоляной печатью «ГВТУ» под геральдическим двуглавым гербом.

– Просто великолепные стрелки, – повторил он. – Вот только не принятые к массовому производству ввиду сложности и соответственной дороговизны.

– На тебе, Боже, – не преминул вставить Лука.

– Я ему деликатесы подсовываю, можно сказать, лангуста в бургундском соусе, а он морду воротит – сала давай, – буркнул Кирилл уже изнутри ящика, в который сунулся с головой: – Вот, извольте-с…

Он извлёк снаряд, не слишком похожий на привычную «аэропланную пулю». Корпус походил на залитый свинцом прямой сапожный нож, а вместо хвостовика – просто винтообразный поворот «рукояти».

– А это, по сути, и есть нож! – развеял сомнения приятеля штабс-капитан. – Проект некоего Ф. Стычинского. Такой себе, понимаешь, стальной тесак, залитый в свинцовый корпус.

– На кой? – машинально поинтересовался Лука, несмотря на весь свой скептицизм.

– Сброшенный с высоты, утяжелённый снаряд с огромной дурью бьёт, скажем, в германский бронеавтомобиль. Свинец?.. – посмотрел на Луку Кирилл, вопросительно задрав рваную бровь.

– Свинец? – эхом повторил «второй пилот и наблюдатель».

– Правильно! – хлопнул его по плечу «первый пилот». – Свинец при этом прилипает к броне, а стальной сердечник, продолжая двигаться по инерции, её пробивает. Немцы из природной любознательности вылезают наружу глянуть, что это за хреновина проткнула их хвалёную крупповскую броню, а ты?.. – снова с учительской строгостью посмотрел на прапорщика штабс-капитан.

– А шо я?.. – с привычкой церковно-приходской школы моментально насупился Тютюнник.

– А ты, мой храбрый товарищ, в это время лупишь их с высоты птичьего полёта из штатного карабина. Они, значит, всё лезут и лезут, – принялся Кирилл расставлять «пули» по ячейкам зарядного ящика. – А ты всё лупишь и лупишь. Зоркий и беспощадный, как ястреб.

– Ох, не нравишься ты мне сегодня, Кирилл Иванович, – вздохнул прапорщик, нехотя берясь за работу. – Больно азартен.

– Азарт разведчику не помеха! – нравоучительно произнёс Кирилл Иванович, вздёрнув рваную бровь, как от профессорского монокля.

Лука пожал покатыми плечами:

– Вот то-то же, что разведка. А боеприпасом грузимся как на бомбёжку.

– Ну, во-первых, для эффективной аэрофотосъёмки и высота нужна небольшая, так что лишних сто кило нам не помеха, – парировал штабс-капитан. – А во-вторых, здесь тебе не морской театр боевых действий, а, как ни крути, сухопутный фронт. Наткнуться на неприятеля тут – дело плёвое. За угол залетел – а вот он, из пушки зенитной в тебя целит. Не то, что в Севастополе: день ты его по радио ищешь, второй – по картам вычерчиваешь, на третий в поход снаряжаешься, а на четвёртый плывёшь-летишь и хрен чего находишь… Это, брат, Кавказ!

Удивительные перемещения братьев Ивановых по фронтам и флотам Второй Отечественной объяснялись легко, но не совсем так, как казалось на первый взгляд. Да, конечно, оказаться в самом пекле войны им помогало влияние дяди Алексея – статского советника Иванова А.И. Но не эта тайная власть позволяла с ходу подписывать прошения и рапорта в соответственных канцеляриях, – правду сказать, даже внутренняя контрразведка была так обустроена в Императорской армии, что никак прямо не соотносилась с внешней. Секрет могущества советника Иванова, как всегда в аристократическом сообществе, объяснялся «происхождением». В частности, происхождением его и множества прочих влиятельных лиц русской армии и дипломатии из Инженерного замка – Николаевской инженерной академии. А это – тот же Оксфорд на русский манер, но с той существенной разницей, что кастовых и сословных предубеждений там не то чтобы не водилось вовсе, но считалось зазорным в Инженерном замке зваться среди товарищей «Сиятельствами» и «Превосходительствами»… Теперь вчерашние однокашники стали начальниками управлений, лабораторий, комитетов и, конечно, самых разных штабов. Но с охотою вспоминали они бывших своих соучеников и напарников по сладким юношеским безобразиям и уж, конечно, в пожеланиях, паче просьбах, не отказывали.

Поэтому штабс-капитана К.И. Иванова, донельзя заскучавшего на практически сухопутной должности начальника авиационной службы связи Черноморского флота, и послали вдруг в командировку в гидроавиационный отряд Кавказского фронта.

Не то чтобы не самая подходящая кандидатура для организации новой «станции» в Батуме (что есть, то есть – и личность легендарная, и лично царём обласканная), но и не самая лучшая. Однако жалко ведь смотреть, с каким деловитым равнодушием «инспектирует» боевой лётчик и как живо переживает события своего воздушного оперативного пространства. Того и гляди, вскочит в нелепый свой триплан «Сопвич» и улетит. А вот прилетит ли на этой британской нелепице обратно – ещё вопрос. Да и Кача дала уже достаточно подготовленных лётчиков, чтобы безболезненно заменить прирождённого тактика действительным стратегом.

Так Кирилл Иванович наконец-то, после хоть и непродолжительного, но досадного для своей натуры штабного командования вернулся «в поле». В голубое поле Южного воздушного района с оперативным пространством от Батума и далее по берегу, который разворачивался под крылом новенького «Григоровича» М-9, словно старинный, побуревший от ржавчины, пожелтелый от солнца пергамент с прямо-таки картографически-детальным рельефом гористой местности.

Оно и понятно: летели невысоко, как требовал приказ Авиационной канцелярии Ставки Верховного главнокомандующего о «Подробной аэрофотосъёмке театра боевых действий в связи с последними изменениями…»

Последние изменения – и весьма кардинальные, – внесла Трапезундская операция.

В 5.30 утра в район Атины подошли две кильватерные колонны десантного отряда. Миноносец «Жаркий» подвёл тральщик № 18 к назначенному месту высадки восточнее города; «Строгий» привёл тральщик № 65 западнее. Берег был из тех, что назывались лоцманами «подмаячным», в смысле морского десанта попросту гибельным: подводных камней – не подобраться. Чтобы всё-таки подобраться, плавучими маяками (вернее, бакенами) послужили моторная шлюпка с «Жаркого» и крепостной катер «Арго», с ночи выставленные у опасных мест с огнями, видными только с моря. Впрочем, «Арго» встал не совсем удачно, и огней его не сразу увидели.

В 5.45 тральщик № 18 в своей манере (а речь идёт о судах типа «Эльпидифор», по сути, о паровых хлебных шаландах, весьма распространённых в мелководном каботажном плавании, где при их низкобортности и пристань-то не всегда была нужна) буквально выбросился носом на берег и опустил сходни.

В течение получаса высадка проходила без единого выстрела. И это несмотря на близость укреплений противника. Турки, приученные за последнее время к ежедневным фронтовым атакам и обманутые обыкновенной уже артподготовкой, не сразу, как говорится, поверили глазам своим. А когда поверили, что фигурки, суетившиеся на берегу, не что иное, как русский десант, – уже выгружалась вторая бригада из тральщика № 65. И лишь тогда раздались первые пулемётные очереди со стороны турок.

Впрочем, на этом этапе десантной операции – они же и последние. Прикрывавший тральщик 65-й номер миноносец «Строгий», оправдывая название, отозвался строгим баском бакового орудия – и пулемёт тут же умолк.

Впрочем, неизвестно: была ли это заслуга грозного миноносца или же – мобилизованной «хлебной шаланды».

Заметим, что «Эльпидифоры» к тому времени заслужили репутацию не только десантного судна, превосходящего по всем параметрам «специальные» десантные баржи, но и зарекомендовали себя незаменимой плавучей артиллерийской платформой. Со своими 75-мм орудием и двумя – четырьмя пушками 37–47 мм калибра, «Эльпидифоры» закрадывались во всякую мелководную бухточку в тылу сухопутного фронта турок и, можно сказать, исподтишка лупили супостата.

Как бы там ни было, с рассветом под Атиной уже выгружался основной десантный транспорт со взводом конной горной артиллерии и двумя взводами пулемётной команды (взводы – звучит негромко, но на самом деле это 150 человек и сотня лошадей с вьючными пушками и пулемётами). Тут же уже стояли три миноносца («Стремительный», «Заветный» и «Завидный»), и чуть мористее громоздился, грозно поводя стволами орудий главного калибра, броненосец «Ростислав» с обычным сопровождением канонерки. Так что, неудивительно, что вскоре среди выгружаемого имущества десанта появился и «встречный груз» – две роты пленных турок. Видимо, из тех, кто не проявил достаточной сообразительности, а главное, прыти, ибо те, кто посмышлёнее и расторопнее, не стали дожидаться атаки и гарантированного окружения с суши и моря.

– В горы улепетнули, – опустил полевой бинокль генерал Ляхов.

Кривые улочки, кособокие домишки с курносыми черепичными крышами, – всё в городке казалось безжизненным и покинутым. Чему прямое подтверждение – невиданная для здешних краёв картина: порожняя базарная площадь – полудюжина лавчонок вокруг мраморного корыта фонтана с резьбой подорожных благословений арабской вязью. Видна даже длинная утренняя тень от кота, безбоязненно пересекающего глинистый майдан.

Генерал, стоявший только что на цыпочках на широкой подножке «паккарда», опустился на неё, не особо заботясь о чистоте кавалерийского галифе, благо с кожаной мотнёй, как если бы ему только что довелось скакать длинным галопом. Но прибыл он в захваченный город «шагом», прямиком через брошенные позиции турок по сухопутному фронту.

Как часто случалось с этой публикой, слухи о русском десанте в тылу разрослись в их богатом восточном воображении до видения о грозной армии дэвов, вырвавшихся из преисподней в клубах серного дыма…

Черноморская хроника

Черноморский флот в составе линейных кораблей «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон», крейсеров «Память Меркурия» и «Алмаз» и одиннадцати миноносцев осуществил обстрел Варны. Обстрелу кораблями предшествовала бомбардировка её гидросамолетами с авиатранспорта «Николай I». Германская подводная лодка «UB-7», находившаяся в этом районе, выпустила с дистанции 5 каб. одну торпеду по линейному кораблю «Пантелеймон», но безрезультатно.

В прикрытии этой операции находились линейный корабль «Императрица Мария» и крейсер «Кагул»…

– Я что думаю, Пётр Георгиевич, – с вопросом, в котором больше чувствовалось утверждение, обратился генерал к своему начальнику штаба, – может, и не надо давать османам прийти в себя? Вот пока им тут мерещится рать несметная, и того… – Генерал Ляхов рубанул ладонью в сторону гор. – Гнать, пока у них чувяки не загорятся?

– Гнать… – задумчиво повторил начштаба, с привычным скепсисом подёргав за тонкий седой ус. – Хорошо бы и погнать, конечно. Но ладно, обозы. А артиллерия, ваше превосходительство? За сутки не то, что нагнать, в дорогу не успеем собраться.

– Это да. По таким буеракам, – с сомнением оглядел Владимир Платонович Ляхов горы, окружавшие долину с городком, будто циклопические руины античного амфитеатра.

– Артиллерия, – снова напомнил начштаба. – Хоть на руках неси…

– Да есть у нас артиллерия, – отмахнулся Ляхов, впрочем, без раздражения. – Вон каков «глас Господень». – Генерал кивнул в сторону моря, где, словно бронированная гигантская саламандра, горбатая и тупоносая, грелся в утренней дымке «Ростислав». Впрочем, безбожно добавляя бурой машинной копоти в нежную розовость. – Как рыкнет на весь Лазистан, ежели что… – мало не умилённо закончил Владимир Платонович, любуясь чудовищем.

– Так, может, в таком случае, – раздумчиво подхватил начштаба, как для себя так даже и неожиданно, – может, повторить нам всё это дело далее по берегу, а, ваше превосходительство? Атака посуху и десант с моря, чтобы в клещи? Скажем, у Мепаври?

– А я тебе про что толкую? – снисходительно улыбнулся и подкрутил казацкий ус генерал, хоть в который раз и внутренне позавидовал прямо арифметической рассудочности своего начштаба, тотчас же определившего точку практического приложения его «воинственным порывам». Прямо, как карту перед собой уже видел.

Странно, что, целиком соглашаясь с этой своей ролью, – всегда придавать вид детальной тактической разработки стратегиям Ляхова, зачастую весьма импульсивным, – Пётр Георгиевич в этот раз как-то упустил момент согласования с Батумской станцией Южного воздушного района. Не наработалась привычка, что ли, смотреть на авиаторов, как на столь же обыденных участников всякой военной операции, словно артиллеристы или санитары. Вроде бы и не экзотика уже, как во времена Крымской войны с аэростатами, но вот такого непременного «взгляда сверху» на поле боя как-то ещё не выработалось. Разве что, только в смысле разведки и то, если привычные методы лазутчиков не работают: ни разъезда боем не послать, ни тайком по полю не проползти.

Может, поэтому трель телефонного звонка из штаба фронта раздалась, когда тень «Григоровича» уже пробежала, подскакивая на рыжеватой россыпи валунов, за ломаную линию близкого горного горизонта.

Проведя её взглядом из-под козырька обвислой по-фронтовому фуражки, начальник станции старший лейтенант Козырев, очевидно, довольный возможностью рапортовать тут же и о выполнении, ответил невидимому собеседнику:

– Так точно. Уже вылетели!

Однако…

– Простите, не совсем понял?.. – вытянулось его лицо через мгновение.

Собравшись на лбу, морщины приподняли даже глянцевый козырёк, желваки заходили под кожей на скулах, как поршни паровой машины.

Теперь Козырев смотрел вслед исчезнувшей тени напряжённо и с досадой:

– То есть фиксировать линию фронта на плёнку сейчас нет никакой нужды? – уточнил он и повторил вслед за абонентом: – Возможности… А во сколько там высадился десант? Ещё утром? Нет, нам ничего не сообщили, – нотка раздражения проскользнула в голосе лейтенанта. – Поэтому я с чистой душой и отправил на аэрофотосъёмку, чтобы изменения после вчерашнего десанта в Атину…

Бульканье далёкого начальственного голоса в мембране перебило его. Дослушав, лейтенант почти закричал:

– Нет! Конечно, нет никакой возможности. Даже пост дирижабля ещё не перемещался далее вчерашней рекогносцировки, да и не слишком-то они сообщаются с лётчиками. Как-то незачем. Разве привет с земли передать из азарта. Ну да, ручкой помахать.

На немой вопрос своего помощника – пожилого усача в «полевой» аэродромной пилотке с «уткой»[19], – лейтенант ответил нетерпеливым запретительным жестом: погоди, мол. И продолжил:

– То есть они у меня сейчас попадут на поле боя? Над полем? Да. Есть, конечно, разница, но в случае со штабс-капитаном Ивановым она нивелируется. Да, тем самым. Как? Да нет, я думал – только у нас его «Падучим» называют. Вот именно, что сам…

Трудно было сказать, горделивое самодовольство поддёрнуло сейчас уголки губ у лейтенанта улыбкой или гримаса отчаяния:

– Он и сейчас-то наверняка вылетел с бомбовым запасом. Уверен. Да, никто ему не приказывал. И не выдавал. У него всегда имеется, – теперь вздох начальника станции был неподкупно искренен. – Чёрт его знает откуда. Поговаривают даже, что из дома шлют. Вот именно. Нормальным людям оренбургскую сгущёнку «Nestle» шлют…

К началу февраля генерал Владимир Платонович Ляхов и думать забыл о своих претензиях к флотилии. Тем более что к эсминцам и канонеркам присоединился линкор «Ростислав», и первая же демонстрация работы десятидюймовок его главного калибра не могла не впечатлить: двухорудийный залп из носовой башни разметал в клочья турецкую батарею. Ту самую, из-за которой наступление замедлилось.

Но это накрытие – без пристрелки и с минимальным расходом снарядов, – следовало считать удачей, а не закономерностью. Так сказал лейтенант Вадим Иванов на совещании пехотных и морских командиров, предшествовавшем дальнейшему наступлению Приморского отряда в район реки Архаве.

Его поддержал командир Батумского отряда русского флота, он же начальник Батумского военного порта капитан 1-го ранга Сергей Петрович Римский-Корсаков. И он же спросил, обращаясь прежде всего к Вадиму Иванову:

– А что надо, чтобы не палить наудачу?

Вадим предложил только одно: посадить флотского корректировщика на одну из господствующих высот в ближнем тылу наших частей.

Дальше уже говорили наперебой сухопутные и морские офицеры.

Старший артиллерийский офицер «Ростислава», лейтенант Николай Коландс предложил для обеспечения связи берега с флотом, то есть для реального управления огневой поддержкой, направить в распоряжение командиров сухопутных частей корабельных сигнальщиков.

– А к вам, на «Ростислав» и на ваши канонерки, отправить наших артиллеристов, хорошо знакомых с расположением противника, – тут же вступил в обсуждение заместитель начальника штаба Приморского отряда Кавказской армии подполковник Родченко.

Решили также выдвинуть ближе к берегу один из эсминцев – выбор пал на «Стремительный», – чтобы сигнальщики с него репетовали на линкор и канонерки сигналы и целеуказания от наземных корректировщиков.

– Как-то громоздко это всё получается, – вслух пожаловался лейтенант Коландс. – Корректировщик – сигнальщику, тот – второму, этот – на «Стремительный», оттуда – нам. В пятые руки получается. И долго, и переврать чего-то могут…

– Так это ж тебе не в морском бою, когда секунды на счету, – усмехнулся многоопытный каперанг Николай Николаевич Савинский, недавно назначенный командир «Ростислава». – А батарея или какая крепость османов никуда не уплывут. Стрелять по координатам ты же умеешь?

– Уметь-то умею, – подтвердил Николай Митрофанович Коландс, один из лучших артиллеристов флота. – А всё же, если бы напрямую, по радио – было б и быстрее, и точнее.

– Ну, размечтался, – подал свой бас генерал Ляхов. – Мою радиостанцию на гору не вкатишь.

Полевая радиостанция, обслуживающая командование Приморского отряда Кавказской армии, в самом деле никак не предназначалась для альпинистских приключений. Полевая – это вам не горная, да и в диком поле грузовичок, в котором она размещалась, раскатывал не очень. Всё по дорогам и дорогам, да и то выбирал, где поровнее и посуше. И такого, чтобы остаться без постоянной собственной связи, ни командир Приморского отряда, ни его штаб ни за что бы не допустили.

– А на горки вроде тех, что у нас по дороге к Трапезунду (так впервые прозвучало название конечного пункта наступления), разве что хорошая вьючная лошадка заберётся, вслед за моими казаками, – продолжил Владимир Платонович.

– Вьючная? То есть со вьюком? – вдруг переспросил младший по званию из присутствующих на совещании мичман Савостин, старший радист «Ростислава».

– Да хоть с двумя, – отозвался кто-то из казачьих офицеров. – Кони у нас крепкие.

– Это к чему вопрос? – нахмурился каперанг Сергей Петрович Римский-Корсаков, недовольный тем, что мичман встрял в обсуждение, не испросив позволения у старших по званию, да и вообще не большой сторонник вольного словопрения, хоть и в военное время.

Савостин покраснел, но сказал чётко, адресуясь, правда, не к Римскому-Корсакову, а к собственному командиру:

– Если позволите, выдвину такое соображение, что можно собрать небольшую передающую радиостанцию для корректировщика. С вашего позволения, соберу – из наших запасных частей. Во вьюк поместится.

– Собирай, – кивнул каперанг Савинский. – А пока поработаем по старинке. Вы готовы, господин лейтенант?

Вопрос был адресован непосредственно Вадиму Иванову.

– Так точно, ваше превосходительство. Если мой командир не возражает.

Капитан-лейтенант Рогачёв не возражал, но спросил, не помешает ли только-только залеченная нога лейтенанту Иванову карабкаться по кручам.

Вадим как мог твёрдо уверил, что не помешает, но в дальнейшем с благодарностью принял помощь от казаков, которые выделили ему низкорослую лошадку, приученную к горной службе.

…И в тот же вечер началось оборудование наблюдательного пункта, откуда подступы к речке Архаве были видны как на ладони. Назавтра, 5 февраля, в первый день наступления у реки Архаве, по целеуказаниям от лейтенанта Вадима Иванова и казацкого есаула, очень толкового артиллериста с немного забавной фамилией Колечко, линкор «Ростислав» выпустил почти сотню снарядов главного калибра и три сотни среднего. Очень даже неслабого среднего калибра – 152-миллиметровые, шесть дюймов. Трехдюймовки полевых батарей были хороши в ближних столкновениях – когда у них достаточно снарядов.

Точно наведённые мощные орудия линкора и канонерок «Донец» и «Кубанец» сметали один за другим турецкие укрепления.

Как правило, огневого налёта было достаточно, чтобы все уцелевшие турки отступали, чтобы не сказать – бежали, и приморцы продвигались вперёд. Иногда – на версту, а иногда и больше – и почти всегда без потерь. Османы отступали всё дальше, уже за бурную, но неширокую Архаве, – но оружия не бросали и постарались закрепиться у реки Вице. Вот там пришлось задержаться на целый день: пехота перегруппировывалась, линейные части и батареи пополняли боеприпасами, а моряки обустраивали новый пункт координации огня корабельной артиллерии.

К тому времени мичман Савостин выполнил своё обещание и даже перевыполнил: в жестяном корпусе неизвестного происхождения, но вполне подходящих для вьюка габаритов, помещалась целая рация, то есть приёмник и передатчик. Лейтенант Вадим Иванов, естественно, знал морзянку и умел работать на ключе, но от услуг присланного с драгоценным подарком радиотелеграфиста с «Ростислава» не отказался.

Тем временем эсминцы продолжали боевые операции. «Стремительный» подошёл к Вице – следующей цели наступления Приморского отряда – и обстрелял позиции и батареи турок. Османам стало не до сооружения новых узлов обороны: восстановить бы старые, разрушенные точными попаданиями. Вскоре к «Стремительному» присоединился и «Строгий» (после того как отогнал в Батуми захваченную фелюгу с тремя десятками турок, собравшихся бежать подальше от наступающих гяуров).

Теперь надо было поменять расположение поста наблюдения и корректировки артогня. Вадим Иванов, альпинистский опыт которого доселе ограничивался холмами и тропинками между скал Гераклейского полуострова, с досадой обнаружил, что спускаться с горы куда как сложнее, чем подниматься на неё. Тем более, если нога всё ещё напоминает о драматических моментах боя у мыса Сарыч.

Несколько дней ушло на выбор места нового наблюдательного пункта и на обсуждение того, что удалось, а что хорошо бы исправить во взаимодействии флота и сухопутных войск.

Шла подготовка к наступлению и на берегу, и в море. Наконец, 15 февраля, начался штурм. Видимость была хорошей, взаимодействие и корректировка огня стали ещё лучше. Корабли не просто поддерживали прорыв турецких позиций, а добились такой плотности и точности огня, что сопротивление турок оказалось совсем недолгим. К обстрелам подключились и эсминцы, благо глубины начинались близко от берега, и в ход иногда пускали не только орудия, но даже пулемёты. К утру 17 февраля район реки Вице был очищен от турок, благодаря чему русские войска весь день продолжали наступление, почти не встречая сопротивления.

В какой-то момент второго дня, когда корабельные канониры на время прекратили огонь, есаул Колечко окликнул Вадима:

– Ваш благородь, в море кто-то дымит: не вражина ли какой на наши головы плывёт?

Вадим отвлёкся от упоительной картины разгромленных позиций и убегающих турок и посмотрел на северо-запад, в море.

В 24-кратный морской бинокль были ясно видны не просто дымы корабельных труб, а двухтрубный красавец линкор и три эсминца типа «Новик», неспешно крейсирующие вдоль побережья.

– Не вражина. Наши. Её величество «Императрица Мария».

Естественно, корректировщика во время боевой работы никто не известил о том, что с утра 16 февраля Батумский отряд кораблей с норд-веста прикрывался линейным кораблем «Императрица Мария» и миноносцами. Зато увидеть не просто дальние дымы, а линкор-дредноут со свитой мог только Вадим: его НП расположился на почти двухкилометровой высоте.

Увидел его Вадим и какое-то время, пока позволяла обстановка, любовался величавым ходом дредноута. И не предполагал ещё, что вскоре их судьбы, лейтенанта и линкора, окажутся связанными…

Черноморская хроника

С 7 час. 16 февраля Батумский отряд кораблей с норд-веста прикрывался линейным кораблем «Императрица Мария» и миноносцами «Лейтенант Шестаков», «Беспокойный» и «Поспешный», крейсировавшими между меридианами Ризе и Вице в расстоянии 20–30 миль от берега…

Приморцам удалось продвинуться почти до реки Биюк-Дере, но там передовые части натолкнулись на особенно мощные, сооруженные, по-видимому, без поспешности, заранее, укреплённые позиции турок. На стороне османов был и рельеф местности: ближние подступы к реке представляли собой плато, с которого все, кто приближался с севера, видны были как на ладони. А на востоке плато упиралось в подножье крутых гор юго-западного отрога хребта Понтийский Тавр.

От мысли штурмовать противника «в лоб» отказался не только штаб генерала Юденича, но и бравый генерал Ляхов. То, что наступательная операция пока что обходилась малой кровью, – это вам не оборона последних рубежей, когда уже и отступать-то некуда, – не могла не радовать командира Приморского отряда, и немного приучило его к мысли, что наступление должно быть именно таким. Сравнительно ведь небольшое соединение Приморский отряд: два полка с приданными небольшими частями, так что в нём, что называется – каждый штык на счету. И на пополнение рассчитывать не приходилось.

Уповать только на корабельную артиллерию тоже не следовало: турецкие укрепления по всему плато занимали большой, пятикилометровый участок по фронту и простирались почти на три километра в глубину, и были там – видели это в бинокли и с суши, и с моря – не только несколько рядов траншей, но и доты, оборудованные пулемётные гнёзда. А сразу за неширокой речкой – артиллерийские батареи.

Решением стала высадка небольшого (такие называли «тактическими») десанта – благо у самого берега и в устье Биюк-Дере глубины были небольшими и дно сравнительно ровным.

Не раз и не два помянув добрым словом купца Эльпидифора Парамонова, предоставившего с началом войны Черноморскому флоту несколько своих не слишком быстроходных, но мелкосидящих и ёмких каботажных судёнышек (их так и стали называть – «Эльпидифорками»), на них и на транспорт «Корнилов» погрузились моряки и казаки. С наступлением темноты десантники высадились в тылу у турок. Огонь корабельной артиллерии своевременно перенесли от места высадки десанта в глубь укреплённых позиций, так что высадка прошла практически без потерь.

Десантников было едва ли не вдесятеро меньше, чем неприятеля, всего два батальона, но эффективность оказалась чрезвычайной. Густой винтовочный и пулемётный огонь, слепящие корабельные прожектора, частые разрывы гранат в тылу, а чуть подальше – огненный вал разрывов тяжёлых снарядов, – совершенно расстроили турецкую оборону. К утру весь бывший свой укреплённый район турки оставили – и его тут же заняли войска Приморского отряда Кавказской армии.

На следующий день, 7 марта, тактический десант в том же составе был высажен в Мепавари неподалеку от города Ризе, и с не меньшим успехом: город был захвачен.

Там, в Ризе, отогнав турок ещё на десяток вёрст к западу, начали оборудовать временный военный порт. Через неделю он уже считался передовой базой Батумского отряда.

Потребности в корректировке огня и в собственно артиллерийской поддержке с моря пока что не было – обе стороны временно приостановили военные действия, – и лейтенант Вадим Иванов вернулся на свой эсминец. Пользуясь затишьем, три эсминца, в том числе и «Жгучий», на остатках угля в бункерах перебрались в Батум, и там уж пополнили всё – и уголь, и боезапас, и продовольствие под завязку.

Здесь же, в Батуме, получили и письма, и отправили ответы.

Вадима ожидало целых шесть писем от Арины. Таких, от которых бывает только радость и тепло на душе. И ещё, конечно, сообщала жена о делах внешних. О том, например, где и как удалось снять новую квартирку на Центральной горке. Небольшую, но с хорошим видом на Северную и Южную бухты. И о том, как идёт служба у мичмана Васьки Иванова. И о том, что пишут из Петрограда Варвара и, изредка, Кира (Вадим разрешал жене вскрывать и читать письма от своих родственников).

Черноморская хроника

Ночной бой миноносцев «Дерзкий» и «Гневный» с крейсером «Бреслау».

Встреча произошла около 2 час. в 30 милях к северо-востоку от Босфора на дистанции 10–12 кабельтовых. Когда миноносцы стали выходить в торпедную атаку, «Бреслау» осветил их прожектором и открыл огонь. Миноносцы также открыли огонь, причём «Гневный» успел сделать два торпедных выстрела, но крейсер от торпед уклонился.

Бой длился несколько минут; «Бреслау» получил три попадания, одним из которых был сбит прожектор, и имел 7 чел. убитыми и 15 ранеными. На «Гневном» было повреждение в машине и имелись две пробоины: одна – в борту, другая – на полубаке. «Дерзкий» довёл «Гневного» до Севастополя на буксире…

Кирилл, «штабс-капитан Падучий»

Лазистан, близ Мепаври

Ясно было: там, внизу, – не обычная ружейная перестрелка из тех, что вспыхивает между траншеями неприятелей. Вспыхивает ни с того ни с сего, как пожар в степи: к примеру, показал с трезвой скуки казак голый зад врагу, а в ответ – пулемётная очередь. Или, как со времён Азова и Очакова повелось, – «уши свиные» соорудил из углов шинели, да выставил из траншеи в ответ на призыв к намазу… Дело обыкновенное. Досуг позиционной войны.

Но какая, к черту, «позиционная война», какие оборудованные позиции, когда не далее как вчера турок вышибли с прежних? Собственно говоря, и летят-то они сейчас искать – где они, «воины Аллаха»? Окопались, встали лагерем или так и скачут козьими тропами со вчерашнего утра?

Оказалось, ни то, ни другое, ни третье.

Внизу разворачивалось сражение. Вернее сказать…

Кирилл сдвинул на кожаный лоб шлема авиаторские очки и высунулся за борт, щурясь от ветра. С резкостью, наведённой невольной слезой, увидел в курящейся дымке внизу толпы, различимые только оттенками хаки: наши – травянистые с рыжиной линьки, и турецкие – вариации табачного колеру (впрочем, и те и другие выгоревшие добела, так что и спутать недолго). Но вот по характеру перемещения не перепутаешь. Сразу видно, что движет те толпы, что рассеиваются на глазах, и что, напротив, собираются в колонну, устремляясь в слабину противника. А уж насчёт сбившихся в овечью отару – и так всё ясно, даже без белых обмоток в качестве флага капитуляции. Всё видать. Хоть с натуры рисуй на штабной карте стрелки ударов и контрударов. Исход сражения предрешён.

«И в первую очередь этим», – догадался Кирилл ещё на подлёте: эти свинцовые громоздкие тучи, валко встающие над полем боя, с характерным желтоватым шлейфом отсева и серой газовой дымкой, стелющейся в подбрюшье, он уже видел во время бомбардировок Зунгулдака. Этакий ад на земле могли устроить только корабельные снаряды, причём головного калибра. Значит, справа, где за изъеденными зубцами гор осталось море, поднимает на воде сейчас крупную рябь, содрогаясь от залпов, старина «Ростислав». Эскадренный броненосец. И это весьма содействует…

Понял, кто на этом балу «заказал музыку» и наблюдатель его, Лука, – похлопал по плечу кожаной тужурки. Показал (когда Кирилл обернулся) большим пальцем в сторону моря, потом указательным постучал в круглую стекляшку высотомера.

Понятное дело, с их теперешней высотой пересечься со стокилограммовым снарядом, летящим по крутой траектории с линии горизонта, – везение небывалое, но не невозможное и однозначно гибельное, однако теперь уже опасность эта в прошедшем времени.

«Нет, – отрицательно покачал головой Кирилл и мотнул головой за борт, дескать: – Раз уж наши атакуют, то артподготовка закончилась».

И действительно, в бурые тучи, служившие последним занавесом «театра боевых действий», они влетели, когда те уже расползались в рыжеватые лохмотья и оседали в клубах пыли. И появление их «М-9» мало кого обрадовало из труппы, только что пережившей скандальный провал, – ну, то есть воинов Аллаха и наместника его на земле, султана.

Лодочная тень гидроплана врезалась в форменное стадо отступавшей артиллерии с пальбой мотора куда более непривычной, чем даже «иерихонские трубы» 280 калибра, – потому как прямо над головой. Аж кисточка на дореформенной феске дыбом. Для турок аэроплан – не диковинка, в общем, но всё как-то издали, как на картинке, а тут… Трёхцветные круги ненавистного флага на крыльях, копотный моторный выхлоп в лицо…

Пушчонки, крупповская родня наших трёхдюймовок, осели на шипастые горные рамы, да задрали куцые стволы. Кони, как и положено коням артиллерийской выучки, шарахнулись в дышлах от странной гигантской птицы, да встали – бояться им только в навозный мешок полагается.

А вот прислуга – по-разному. Кто сиганул с шанцевого сундука на козлах, только портки с седельной накладкой мелькнули среди валунов придорожных. Кто-то, геройски оставшись верхом на кореннике, принялся палить в потолок, не глядя, вжав голову в ворот мундира. Молоденький офицер, зачем-то вскочив на зарядный ящик (наверное, чтобы к небесам коротким путём?), замахал саблей над плетённым, как обмотка, своим кабалаком[20], будто грозя пронёсшемуся оскорбительно низко аэроплану.

– Эх, поздно! Сейчас бы, – процедил сквозь зубы Кирилл, имея в виду, что сейчас «зажигательный снаряд» Стечкина, присланный из Петрограда дядюшкой, был бы как раз кстати. Так бы и подскочил офицеришка с зарядного ящика прямиком в объятия райских гурий.

– Идём на разворот! – крикнул пилот наблюдателю во весь голос, хоть тот и сидел с ним плечом к плечу на соседнем сиденье, и завалил крыло «Григоровича» влево.

Прапорщик Тютюнник вздохнул в дурном предчувствии, которое тут же и нашло своё подтверждение в коротком пантомимическом указании командира: пальцем в грудь себе и вперед, в гнездо стрелка на лодочном носу самолета. Дескать – я пошёл, ты тут сам управляйся, рули!

– Авжеж, сам… – согласно, но с привычным вздохом, кивнул Лука.

Сам бы он, может, набрал уже высоты от греха (а то видно же вон две лохматые дырки на нижней плоскости уже закурились, – палят шайтановы дети), да полетел бы исполнять приказ буква в букву. Сказано же: «Определить позиции»? Так и надо ждать в сторонке, пока не определятся! Нет же, вечно выдумаете, ваше благородие…

– Та що ще?! – отвлёк прапорщика от привычно-бессловесных поучений толчок, довольно болезненный и беспардонный, кожаным носком ботинка в предплечье, хорошо не по уху.

Лука поднял глаза на командира, только что вставшего на край пилотской ячейки. Тот, одной рукой ухватившись за брус моторамы, другой отчаянно махал куда-то вперёд, за фанерный бушприт, не надеясь перекричать пулемётный стрекот мотора «Сальмсон» прямо над головой.

– Ну, ось вже й повертати передумав, – поморщившись, но согласно кивнул Лука, выравнивая горизонталь штурвалом. – Щось цiкавiше знайшов?

Чего там поинтереснее нашёл командир, прапорщик Тютюнник рассмотрел сразу, – на то он, в конце концов, и наблюдатель. Мишень, и вправду, была куда привлекательней, но только в глазах будущего «полного Георгиевского кавалера». Не то, чтобы самого Луку вполне удовлетворила бы, скажем, одноимённая медаль, но ведь и любой полевой командир предпочёл бы истребление неприятельского артиллерийского обоза вот этому вот призу тщеславия.

Конечно, это был штабной автомобиль. Как иначе понимать, что в клубах ржавой пыли, беспощадно подскакивая и мечась из стороны в сторону пуганой курицей, несётся этакий красавец? То и дело вспыхивает оркестровой латунью обод радиатора, чаши фар, что твои литавры, клаксоны в три горла этакими геликонами. Прямо, не авто, а Принцесса дорог. Добро хоть, кожаная крыша не отсвечивает каретным лаком…

(Как потом выяснилось, не Принцесса, а Принц всё-таки: «Prince Henry Vauxhall», модель 14-го года.)

Но и белесые разводы пыли на тенте, парусно хлопающем на рёбрах, не делали автомобиль «фронтовиком». Вооружённым глазом видно – достал Лука из фанерного футляра Цейссовский бинокль, – что попал бедняга, что называется, в переделку. Небось приехал укреплять дух зрелищем генеральских папах, а то и союзнических «Pickelhaube» с золотым шпилем на чёрной лакированной макушке, может, даже для киносъёмки в «Рейхс Хроник». В любом случае точно не для галопа под пулями такая краса. Тут уж и мысли штабс-капитана читать не приходится, он их сейчас сам распечатает на «ремингтоне», что установлен там, на носу, на треноге. Вот уже и отвёл затвор ижевского «Виккерса», провернув на себя рукоятку…

Не оборачиваясь, помахав прощальным жестом вниз, Кирилл дал команду второму пилоту «нырнуть носом», – это ещё градусов двадцать обзора, что в переводе на сажени, помноженные на скорострельность 600 выстрелов в минуту, ого сколько. Времени на прицельную стрельбу, один чёрт, нет. Сейчас нырнёт внизу пылевая эта комета под самолётный редан, и более не увидишь её в прицеле, аж пока не сделаешь полный боевой разворот, а то и вовсе уйдёт шустрая мишень вправо-влево, не дожидаясь, пока под тобой «театр боевых действий» обернётся, как карта на штабном столе в руках нерасторопного денщика.

Не пытаясь даже сообразить упреждение, – какое там, при встречном движении! – Кирилл свёл рукояти гашетки. Беззвучно, на фоне бензинового треска мотора, полыхнул огонь на конце дырчатого ствольного кожуха. Едва приметный серый пунктир пуль ушёл вперёд и потонул в караванном облаке впереди аэроплана. Ещё миг – и вроде бы он нащупал в коричневатых клубах по солнечной вспышке заднее оконце в кожаном тенте. Но тут же кабриолет пропал из виду, очутившись далеко позади.

Кирилл извернулся назад, но в ряби толкающего пропеллера разве поймёшь чего? Он едва не вывалился из гнезда пулемётчика на носу аэроплана, чтобы заглянуть в зазор между элеронами крыла и хвостовым оперением.

Красноватый на расстоянии «змей», вспахивавший только что каменистый склон, вроде как запетлял и замысловатее, и неувереннее. «А может, и наоборот, – подумалось Кириллу в следующую секунду. – Вышел, так сказать, на оперативный простор».

В самом деле, крутой горный склон перешёл в пологую осыпь достаточно мелкого щебня, будто нарочно завезённого для последующего асфальтирования. И на ней, обходя редкие валуны, докатившиеся до подножья, столичный «Prince Henry» почувствовал себя куда увереннее, чем в скалистых отрогах. Смелее и бесшабашнее. Возможность манёвра опять-таки.

Но теперь и у них с Лукой появилось некоторое преимущество. Следующий заход получался спереди. И уже не надо выискивать в пыльном шлейфе контуры седана. Вот он посверкивает пыльным стеклом в золочёной раме над «панцирем» капота, – ни дать ни взять жук с бронзовыми надкрыльями. Вытянутое рыльце радиатора и выпученные глаза фар делают его прямо экзотическим экземпляром энтомологической выставки.

Вот только поймать это «насекомое» в кружок прицела по-прежнему не так-то просто. Мечется, как тапкой пуганный таракан. И трясётся при этом, и подскакивает так, что, наверное, не то, что кишки из утробы, – мозги из черепной коробки выскакивают.

«Ну, точно телега, пущенная с горы, – мимоходом подумал штабс-капитан, ловя в плавающую прорезь прыгающую мишень, и вдруг округлил прицельно прищуренный глаз. – Да, ведь так оно и есть!»

Автомобиль, быстро увеличиваясь в размерах, увильнул от очередного одинокого валуна, повернулся чуть ли не боком, зарывшись на пару секунд в осыпь, и штабс-капитан Иванов отчётливо увидел деревянные колёса «Принца» с точёными каретными спицами, разве что только обтянутые чёрными полосами резины на манер артиллерийских.

Вообще-то невелика невидаль на третьем году столь разорительной войны, такого рода «эрзацы» и у немцев уже встречались на «комиссионерах»[21], и тем более у французов, однако всё равно вызывали какую-то ироническую ностальгию и грусть. Это после роскошных рекламных фотографий в «Российском спорте», завораживавших в детстве. Вот и «Принц», сдаётся, пообносился в хлам на горных дорогах Турции, а где тут этакому лондонскому денди обувку сыскать? Да ещё и в тылу, если там то, что немец пришлёт, и есть «цивилизация». Хорошо ещё, нашёлся мастер кузнечного дела – на автомобильные оси гужевые колёса насадить. Вот и катится теперь автомобиль арбой на европейской трансмиссии, шайтан его знает куда.

«Но в каком-то одном, одному ему известном, направлении», – сообразил Кирилл, заметив, что всякий раз «Принц» забирает влево.

В сторону аула, или как там у аборигенов это называется…

Для патриархального села, не знавшего, должно быть, значительных потрясений со времён царицы Тамары, это явление было сродни обещанному Пророком концу света. Для всеобъемлющего впечатления и с неба ворвался в мирную полуденную дрёму села страшный ангел-провозвестник, и посуху вломился апокалипсический зверь. Причём второй, будучи, в общем-то, первым, «вломился» буквально…

Вот не зря всё-таки ещё затемно, с тревожной красной зарницей из-за гор, завыли сурны светопреставления. В долгом этом грозовом предвестии старик Макал-ага успел не только совершить урочный намаз, но и, прихватив в подмышку молитвенный коврик с облезшим от ветхости золотым шитьём сур, доковылять до чегиме[22], – а это нелёгкий путь для костей, отслуживших свой век, кажется, ещё во времена Сиятельной Порты. Но, чтоб ничего не пропустить в последнем представлении этого, порядком уже осточертевшего, мира, почтенный Макал-ага, кряхтя, разместился на лучшем месте в партере. На невесть как попавшей в их края византийской колонне, то ли вросшей в землю, то ли не до конца вытесанной из каменной колоды. Вот тут, прямо под саманным дувалом на углу единственной в деревне лавки и около дома отставного учителя Сертаба-ага. Тут всё видно, до самого «ете махали»[23] почти на горе.

Правда, как выяснилось, ждал почтенный Макал-ага предначертанного Пришествия не оттуда, откуда следовало бы…

– Ах ты, башибузука хренов! – невольно пригнувшись, скорее всё-таки похвалил, чем обругал штабс-капитан Иванов турка, с этакой янычарской лихостью «скакавшего» на широкой подножке автомобиля.

Офицер по виду. В овчинной папахе с синим суконным верхом, перекрещённым золотой оплёткой в виде шестиконечной звезды. Выскочил, как чёрт из табакерки, откинув сначала кожаный тент кабриолета, весь эдакий ни много ни мало с усами торчком и с ручным пулемётом «Мадсен» на ремне через плечо. Дал короткую очередь, судя по сморщенной в печёное яблочко физиономии и бесцветной вспышке на конце ствола. Но поскольку в следующую секунду кожаный верх кабриолета едва не накрыл его, подскочив на колдобине, с цирковой такой джигитовкой офицер выбрался на подножку.

Кто кого? «Мадсен» или «Виккерс»? Оба пулемёта принялись выстрачивать траурные ленточки для кладбищенских венков почти что одновременно. И обоих стрелков, наверное, похвалил бы инструктор – немецкий где-то под Лейпцигом или русский на полигоне бомбометания под Качей. Если и разошлись строки пуль, то в самой близости. И в левой паре крыльев «Григоровича» засветились лохматые просветы пулевых отверстий – в опасной близости от расходных баков, закреплённых на стойках. И тент кабриолета полетел чёрной ветошью справа от водителя и лихого стрелка на подножке (досталось ли тем, кто сидел по правую руку, и был ли там вообще кто-нибудь, – бог весть, не рассмотрел штабс-капитан).

Да и не до подробностей. Счёт шёл на мгновения, оборачивавшиеся внизу метрами упреждения, если, конечно, успеть.

Кирилл дёрнул рычаг зарядного ящика, и со свистом, неслышным отсюда, к земле унеслись зажигательные бомбы. Те самые «дядюшкины», системы Стечкина. Точно самый «гнев божий» с бесстрастной скукой просеял из решета моторизованный ангел.

Огненные кляксы густо забрызгали порыжелую «топографическую карту» позади, меж поплавков гидроплана. Но уже вскоре из керосиновой копоти и дымных теней с жизнелюбивым торжеством вынырнул, засверкал никелем и латунью нарядный «Принц», которого, скорее всего, спасли его нищенские «галоши» голодранца военной экономии. Видать, зарылись тележные колёса с резиновой лентой в щебне низа осыпи, и потому не поспел «Prince Henry» за собственной смертью, а теперь уж и вовсе от неё шарахнулся в сторону.

Пауза на разворот обоими офицерами не была потеряна даром.

Штабс-капитан Иванов, чертыхаясь, чуть ли не полностью вылез из «гнезда» и перебросил тягу с бомбового ящика со «Стечкиным» на новаторского «Стычинского».

А турецкий офицер, к чести его, ничуть не потерял самообладания, несмотря на адскую топку, распахнувшуюся вдруг сразу перед автомобилем. Повалившись на колени товарища с аксельбантом адъютанта, безучастно откинувшегося на спинку, турок яростно выдрал опустошённый рожок магазина и стал вставлять полный сверху ствольной коробки.

Точно средневековые рыцари, закованные в железо, разошлись вдоль турнирного барьера, чтобы через пару мгновений снова сойтись на встречном направлении: аэроплан с разворота и сверху, автомобиль – с поворота в сторону села, где рассчитывал спрятаться. Две новые ипостаси рыцарей второго десятилетия моторного века…

Почтенный Макал-ага, как это повелось с ним на склоне лет, начал было уже терять зыбкую грань между реальностью и миражами. Реальностью деревенской площади, где, впрочем, ничего и не происходило такого, что требовало бы его проницательного суждения и неоценимой мудрости, и миражами старческой сонливости, в которой для его положения первого на деревне философа таилась последняя в жизни угроза. Только тут неоценимая мудрость аги оспаривалась, а проницательность суждения подвергалась ехидному сомнению. Как только в сонных грёзах аги раздавался грохот кухонной утвари и зычный голос тюремного надсмотрщика, приводивший в движение не только гаремную половину, но и, казалось, всю остальную деревню, – даже блаженство полуденной дрёмы превращалось в лихорадочный кошмар. А сегодня старшая жена его скромного двуспального гарема, покойная уже лет десять тому, кажется, совсем разошлась. Мало ей показалось роли призрачного кошмара, и без того заставлявшего дряблую кожу старика покрываться мурашками суеверного ужаса, она ещё и взревела нечеловеческим голосом нечто нечленораздельное, да как огрела почтенного свинцовым кувшином по ревматизму – как в лучшие годы их совместной жизни…

И очнулся Макал-ага в молитвенной позе на песке майдана и почему-то среди каменных обломков, и в облаке рыжей глинистой пыли. А далее, будто в продолжение тягучего гашишного бреда, прямо над его неприлично голой, пергаментной лысиной пронеслось нечто, чему умудрённый обстоятельным опытом ага даже определения не смог подобрать. По крайней мере не сразу.

Чуть позже ему стало казаться, что пролетел над ним городской омнибус, виденный в Константинополе в годы мобилизации в Крым. Только вот без самих лошадей, от которых только и осталось, что неправдоподобные пар клубами, искры из-под копыт и копотный дым, – должно быть, от чрезмерного усердия механических скакунов.

Но тут, пробороздив каретными, отчаянно крутящимися колёсами саманную ограду и увлекая за собой груды глины и камня, грохнулась прямо перед стариком странная повозка – точно бомба взорвалась, как в бытность под Севастополем. Полетели картечью во все стороны какие-то железяки, пар с носа ландо взвился пороховым облаком. И, наконец, вывалился на землю под распахнутую лаковую дверцу человек – хоть кто-то, кто мог бы дать разумное объяснение сказочному происшествию.

Тем более такой человек, – облегчённо перевёл дух древний Макал-ага.

В табачно-зеленоватом военном мундире на британский покрой (на немецкий, ага ошибся по привычке Крымской войны), с накладными карманами, с фанерным футляром бинокля на груди, перекрещённой портупеей. Со странным ружьём в мёртвой хватке рук – пороховой рожок, что ли, вставлен в кремнёвый замок?

Но живой – вот и зашевелились густые косматые брови, будто отыскивая папаху, привычно нахлобученную на них, вот и задрожали густые, по-девичьи загнутые, ресницы.

Значит, это был всего-навсего автомобиль, о которых говорил учёный Сертаб-ага, а вот это уже значит…

Следующего героя Апокалипсиса мудрый Макал-ага провожал взглядом, уже сидя на пятках и с подобающей флегмой свидетеля Сотворения.

С оглушительным, но удушливо-прерывистым кашлем он пролетел прямо над головой – так низко, что даже старчески-подслеповатый ага различил стыки гнутой фанеры на днище и клёпки на поплавках, и уж тем более – круги неприятно знакомых колеров на крыльях аэроплана!

Совершенно точно опознал теперь почтенный Макал-ага вторую производную от виденного в том же Севастополе воздушного шара. Да и Сертаб-ага показывал в газете. Как не узнать? Вот только там, на чёрно-белой картинке, не было такого кудрявого серого шлейфа, – будто распотрошённый мешок овечьей пряжи просыпался с борта машины да застрял на стойках и рвался теперь густыми волокнами.

Тяжело загребая растопыренными поплавками и лодочным днищем, аэроплан скрылся за красно-коричневыми покатыми крышами «ете махали» – дальнего квартала, что от горной речки Айсу взбирался в предгорье бурыми валунами домишек, такими же, как скалы, разве что казавшимися тесаными и связанными между собой лесенками узорчатых деревянных террас.

«Европейская машина, – отметил Макал-ага. – Исчезла из виду как раз восточнее мечети, прямо за минаретом Абдель-Керима».

Но ага уже был занят составлением приветственного обращения к офицеру, который на тот момент встал, держась за помятое крыло автомобиля.

Нахлобучив тюрбан, собранный в подобие головного убора, и приосанившись, насколько позволяла старческая заскорузлость, Макал-ага произнёс торжественно:

– О, храбрый воин…

– Ну, ты и сука! – не то ошеломлённо, не то восторженно процедил штабс-капитан Иванов минутой ранее, когда поднял голову с колен. Загнал его на днище оглушительный хлопок, пробившийся через кожаные наушники шлема, точно по ушам с хулиганской ловкостью врезали с двух сторон ладошками.

Вроде же, как говорится, только что «ничто не предвещало»? Хоть и не слишком удачные, но очень уж близкие попадания «зажигалок», сброшенных с аэроплана, загнали турецкого пулемётчика на заднее сиденье, а может, и вовсе сбросили с подножки авто. И тут (вдогонку, что ли?) дал очередь лихой янычар, и теперь плоской канистры расходного бака по правую сторону не было и в помине.

Хорошо ещё, что случилось это на скорости, близкой к падению: бак в то же мгновение унесло вместе с клубом пламени. Но плохо, что унесло его вместе с обоими верхними крыльями и частью хвостового оперения, сложенного на манер китайского воздушного змея. Так что теперь то, что тут осталось у них от проектного «Григоровича 9М», опять «набирало скорость, близкую к падению».

Кирилл повернул голову в сторону наблюдателя.

Несмотря на напряжение, будто наложившее на обычно румяное лицо Тютюнника гипсовую посмертную маску, в целом держался Лука молодцом. Просто пожал покатыми плечами с погонами прапорщика на куртке. Даже натянуто улыбнулся, показав пальцами – два, потом один. Дескать: «Был биплан, теперь моноплан…»

Кирилл улыбнулся в ответ, показал большим пальцем вверх, на захлёбывающийся в голодной жадности мотор с последними каплями топлива в бензопроводе, и провёл ладонью по горлу и вперёд: «Планируем».

Лука снова пожал плечами. Им и незачем было тратить, возможно, последние секунды жизни на обсуждение очевидного: хвостовых элеронов нет, подъёмной тяги без верхних крыльев – практически тоже нет.

«Так что планируем, – подумал Кирилл по въевшейся привычке к сарказму, – это в данном случае описание падения, а не полёта…»

И теперь его прозвище Иванов-Падучий будет заслуженным совершенно. А то ведь, по правде сказать, и там, у Зунгулдака на «F.A.V.», и на германском «Taube» в Курляндии, и даже тогда, на британском «Sopwith» под Севастополем, – все эти славные для лётчицкой биографии эпизоды следовало называть вынужденными, но только посадками. Зато вот теперь по всем законам драматического жанра и аэродинамики – с ветерком и полымем падаем…

Вопреки ожиданиям особого фейерверка не произошло. Расходные баки между крыльевыми стойками снесло взрывом раньше, чем они превратились во всепожирающую огненную тучу. Основной же, что в фюзеляже, они опустошили уже достаточно давно, так что этот бочонок на 200 литров, да ещё сразу за спинами лётчиков, не взорвался – пустой. Не достало бензиновых паров сдетонировать больше, чем на то, чтоб выбить крышку. А может, уже и те повыветрились по пути – бог весть.

Да и неважно. Шансов на выживание это не прибавляет, понял Кирилл, когда наконец-то смог осмотреться.

Пронесшись над бурыми и красными латками черепичных крыш, над лабиринтом каменных оград, разделивших террасные склоны предгорья на лоскуты огородов и редких садов, они почти что врезались в гору. Почти, поскольку гора с этой стороны, будто валун зелёным мхом, была покрыта можжевеловыми дебрями. Прямо как в ботаническом атласе, для наглядности школяру, – «многоярусный лес». Сплетшиеся хвойные кроны на кряжистых стволах и расползшиеся, будто лишайники по камням, кущи.

С верхнего «яруса», основательно просадив сначала тёмно-зелёную черепицу ветвей, вниз они съехали на лодочном брюхе редана и, упёршись рамой хвостового оперения, встали.

«Неужто опять повезло»? – нахмурил Кирилл рваную бровь как-то даже недоверчиво. Это ведь даже не матрац, набитый соломой, подстелить, а прямо-таки пружинный диван подставить.

– Ты только подумай, Лука, кажись, нам… – обернулся он на соседа и, не договорив, стиснул зубы. Покачал головой и произнёс наконец вслух, не боясь быть услышанным: – Слишком было б хорошо, чтобы всё хорошо… – И сгрёб с головы кожаный шлем.

Из перекрещённой ремнями груди прапорщика дикарской рыболовной острогой торчал обломок моторной рамы, видимо, развалившейся при ударе о землю, как бы тот ни был смягчён. И так это было нелепо…

«Кого? Луку? Добродушного, хоть и не без ехидцы исподтишка, сметливого, хоть и не без лукавства, хозяйственного, хоть и не без загула, Луку – и точно осиновым колом в грудь? И ладно бы лютый ворог, как он безо всякой патетики именовал неприятеля, точно сорт картошки определял. А то ведь случай, нелепый случай! Один раз свезло, другой раз – нечёт. Точно впору возопить к небу – как так?! Зачем так-то?»

Злобно хлопнув шлемом о жестяную панель с циферблатами датчиков, Кирилл вновь повернулся к товарищу, протянул руку – прикрыть хотя бы разинутый в беззвучном крике рот, уже обживаемый бессмысленными насекомыми тварями.

Но закрытый только что рот Тютюнника словно зевнул. Более того: по обветренным пухлым губам прошёлся язык, подкрасив их розоватой слюной, а один из глаз, зажмуренных в предсмертном ужасе, кукольно-неторопливо открылся. Другой только затрепетал ресницами век. Впрочем, хватило и одного, чтобы определиться.

– Шо це мене так штрикнуло у бiк, що не дай боже?.. – чуть слышно спросил Лука.

Жив!

Кирилл, не ответив, подтянулся, уцепившись за приборную панель, чтобы получше разглядеть «осиновый кол» в груди прапорщика и убедился, что стал невольной жертвой вполне театрального эффекта: заостренный, будто нарочно, деревянный обломок торчал не из разодранной пазухи кожаной тужурки, а из подмышки. Хоть, справедливости ради, надо признать, что страдальческий тон товарища был совершенно оправдан – скол древесины был густо окрашен кровью.

– Принесли его домой, оказался он живой… – с облегчением вздохнул штабс-капитан.

– Це не надовго, – поморщившись, указал одними глазами Тютюнник на круглое зеркальце наблюдателя, свёрнутое при аварии так, что показывало теперь назад, за спину.

И в зеркальце этом, хоть и смутно, но вполне различимо проявлялись из бурой пыльной тучи одна за другой фигурки бегущих турок. С цепами, вилами и мотыгами.

– Вот и аборигены пожаловали, – проворчал штабс-капитан Кирилл Иванов, одной рукой отстёгивая пряжку страховочного ремня под сиденьем, другой приблизительно там же нащупывая фанерную кобуру кавалерийского «маузера» на длинных тренчиках.

Черноморская хроника

Около 13 ч. 30 м. на курсе Босфор – Новороссийск был обнаружен крейсер «Бреслау», шедший для постановки мин перед Новороссийском и операций на коммуникациях у кавказского побережья. Миноносец «Счастливый» тотчас с дистанции 80 каб. вступил с противником в перестрелку, продолжавшуюся 10 мин. «Бреслау» повернул на зюйд.

В 4 ч. 15 м. линейный корабль «Императрица Мария» с дистанции 114 каб. открыл огонь по «Бреслау». После одного накрытия стрельбу пришлось прекратить, так как противник закрылся дымовой завесой. В 14 ч. 30 м. завеса рассеялась, и с расстояния 105 каб. линейный корабль вновь открыл огонь. В 14 ч. 45 м. после близкого падения снаряда неприятель вновь закрылся завесой. В 15 ч. 17 м. в третий раз с дистанции 109 каб. был открыт огонь, прекращенный по той же причине. Больше «Бреслау» из-за дымзавесы не появлялся, но русские корабли продолжали двигаться на зюйд-вест.

Около 19 час. «Императрица Мария» прекратила погоню, которую продолжали миноносцы, намереваясь атаковать «Бреслау» по присоединении пятого миноносца, когда совершенно стемнеет. Однако вследствие нашедшего шквала с дождем в 20 час., миноносцы потеряли «Бреслау» из виду и в дальнейшем отыскать не смогли…

Взгляд с «той» стороны

В 14 ч. стал виден линейный корабль типа «Императрица Мария»; дистанция до него достигала 25 км (136 каб.). Для уменьшения площади цели командир в 14 ч. 14 мин. приказал отвернуть на S; затем «Бреслау» стал развивать густой дым и приготовился к постановке дымовой завесы. В это время русский линейный корабль развернулся и открыл огонь с дистанции 22 км (121 каб.). Два первые залпа легли недолётами в 600 и 400 м (3¼ и 2¼ каб.), но по целику очень хорошо.

«Бреслау» выпустил дымовую завесу, после чего неприятель прекратил огонь. Опасаясь быть прижатым к берегу при следовании S-м курсом, командир под защитой дымовой завесы стал постепенно отворачивать на SW. Когда завеса рассеялась, выяснилось, что линейный корабль значительно приблизился; он тотчас же развернулся и в 14 ч. 45 мин. снова открыл огонь и сделал четыре залпа, которые легли недолётами в 1500 и 1000 м (8¼ и 5½ каб.), но кучно и по целику очень хорошо. «Бреслау» снова выпустил дымовую завесу, чем опять заставил неприятеля приостановить обстрел. Русский линейный корабль, очевидно, имел превосходство в скорости хода и, во всяком случае, развивал до 25 узлов; ввиду этого обстоятельства, а также принимая во внимание хорошую стрельбу русских, надо было признать положение «Бреслау» критическим. Командир крейсера сообщил в 15 ч. по радио командованию: «Нахожусь квадрат 1961, курс SW. “Императрица” обстреливает, сближается, несколько эскадренных миноносцев держатся в соприкосновении, необходима поддержка при входе, крейсер в угрожаемом положении».

Командир надеялся, что противник долго не выдержит полного хода. Однако и «Бреслау» по истечении часа должен был сбавить ход ввиду засорения топок; поэтому командир решил, выпуская дымовые завесы, по возможности оттянуть возобновление обстрела противником.

Непродолжительность действия дымовых приборов не давала больших надежд на уменьшение скорости противника. Каждый раз после рассеивания завесы неприятель вновь открывал огонь. С дистанции 24 км (131 каб.) после двух недолётов линейный корабль достиг двух накрытий…

Кира

Петроград. Март 1916-го

«Будущее…

Это когда ты стоишь на вершине настоящего, и перед тобой расстилается город, в котором ты никогда не был. Ты видишь прекрасные дворцы, в которые ты ещё не входил. Гостиницы, в которых ты ещё не живал. Вокзалы, на которых ты ещё никого не встречал и не провожал, от которых ещё никуда не отправлялся. Опасные руины, к которым ты ещё даже и не приблизился…

Ты видишь весь город, но не знаешь, что ждёт тебя за ближайшим углом».

Мучаясь от невозможности записать эту не то мысль, не то видение – хоть бы карандашом на салфетку, хотя бы эскизом зарисовать, – Кира поднималась по мраморным ступеням лестницы. Держаться за настоящее почему-то помогали медные рёбра прутьев, недавно ещё прижимавших красные ковровые ленты к ступеням, а теперь голые, как в доме погорельцев. Возможно даже, Кира вела им бессознательный счёт, но спроси её сейчас полученную в итоге цифру, – ответить бы не смогла и, наверное, удивилась бы вопросу.

Здесь, в этом месте, так даже кощунственному. Тут даже былая дворцовая пышность и та стыдливо скрывается в холщовых драпировках, в мебельной рогоже и мешковине. Точно прячет под нищенскими лохмотьями золотые вериги недавнего тщеславия. Точно проказы порока лечит зловонными припарками воздержания.

Но то тут, то там кажется из сермяги неуёмная роскошь – то ножкой мраморной Психеи подле закопчённого на спиртовке мятого чайника, то золотой барочной ветвью резьбы из-под замызганных бинтов на окне.

Странным местом стал теперь Зимний дворец – будто дворец позднего и бессмысленного Покаяния.

Мимо неё сейчас проносили, нещадно тряся, носилки с бледным мальчиком под окровавленной простыней, право же мальчиком, – рыжие волоски только закурчавились на подбородке, а лицо уже ангельское, безучастное и бессмысленное. Наверное, несут под лестницу в морг, и потому у санитаров выражение на лицах почти такое же, – архангелы.

Сестра милосердия, видимо, спускаясь во двор, без стеснения разминает в тонких пальцах папиросу – и она тоже ангел, хоть оперение на крыльцах её фартука грязно-жёлтое не то от формалина, не то от въевшейся крови.

Слепой офицер с лицом, обезображенным коростами шрамов как проказой, и с брезгливым на нём выражением, едва держится локтя своей спутницы – а она смущена, ей, верно, кажется, что траур ей подошёл бы больше.

Ещё тут был одноногий прапорщик – в кафе «Жако» в последнее время стало так много военных, что Кира поневоле научилась разбираться в тайнописи их погон. Этот, с лихими усами и одной звёздочкой над полковым шифром, спускался на плечах товарищей, вовсе обезличенных бурыми больничными халатами. Друзья несли его костыли – на выписку! – неправдоподобно завидуя одноногому «франту», точно картинка с папирос «Пушка»: «Эх, зарядил так зарядил!»

Кира потеснилась, чтобы их пропустить.

Она пришла в госпиталь Зимнего дворца навестить Брянцева – вчера художника, а сегодня, говорят, у него нет трёх пальцев на правой руке и сколько-то на левой, потому что он дурил с взрывателем. Идея эта сначала показалась ей не такой уж и странной, не такой неуместной. Ведь зауряд-прапорщик так весело расписал это своё злоключение в сапёрном батальоне, что никто не обратил особого внимания, что письмо написано чужой, стало быть, целой рукой. Или, может, на неё тогда накатило нервозное веселье, ставшее уже так же привычным, как и удушливая тоска после, – и потому она смеялась, чуть не до истерики, шутя, что нарочитая простота в картинах Серёжи Брянцева не пострадает. И, может, даже сама она и предложила навестить нелепого беднягу в госпитале потому, что знала… Теперь уже скорее думала, что знает, как это всё будет на самом деле. Ведь в отличие от большинства прочих завсегдатаев «Жако» она имела за плечами своё «Курляндское приключение». Там она уже видела и кровь, и раны, и даже германцев, которые для многих тут – лишь рогатые чудища с мишеней и киноафиш. Её же немцы были просто ходячими серыми шинелями с ружьями, направленными на неё, лично на неё, Киру, а не на любого зрителя плаката «Врагъ человечества!» рядом с ней и за её плечом. И потому, что это были простые немцы, такие же обыкновенные, как солдат на Парадной лестнице, – они были куда страшней самого чудовищного зверя сна, самого пробирающего изображения демона в кайзеровской каске. От их невидимых пуль рядом с ней падали горячие и кричащие люди и замолкали навсегда. Или начинали кричать, но по-другому. Совсем по-другому…

Она это уже видела. И потому казалось Кире, что самую суть войны она уже поняла и вправе теперь больше не думать о ней, а только страдать от того, что война стала декорацией пьесы, в которой у неё роль молодой смелой девушки, обещавшей так много людям и миру…

Но, оказалось, что это не сцена, куда она вольна выйти или нет. Что выбор – остаться в кулисах, развалившись на тахте как «Декадентка», мучаясь собой и страдая, – не выбор.

Его вовсе нет.

В любой момент, оставляя на паркете грязные следы солдатских ботинок, война может войти в её будуар и потребовать на выход. Просто у неё пока нет роли для Киры, она войне не нужна, а как потребуется – никто её и не спросит, не станет ни просить, ни извиняться, ни смотреть бюллетень её представления о Кире Ивановой 22 лет, – выбросит на сцену и заставить играть.

Героиню ли? Обозную девку? Да что угодно, вплоть до окопной вши, что бесстыдно ползёт сейчас по шинельному сукну прямо на глазах у неё, у Киры Ивановой.

Она зачем-то остановилась и долго, с младенческой беспардонностью, смотрела на солдата, будто силилась понять, что же всё-таки изменилось в её недавнем представлении о будущем. Вот он? Солдат? Статист в этой страшной пьесе настоящего, каких миллионы – и в то же время её главный, хоть и совершенно безликий, герой. Безликий и главный – хоть известью забели всё, что под папахой до скатки. Ведь видела она его уже и не раз, и как немногие – видела «в деле».

Но какой-то другой стал русский солдат, что ли?

Бесцветный какой-то и безразличный. Потерявшийся, будто некрасовский мужик в присутствии. Сидит уже в отчаянии на мраморных ступенях под тумбой с прекрасной ножкой Психеи, и только пытается поймать хоть чей-то заинтересованный взгляд, но зря.

Ещё не зная, как и почему, и откуда это следовало бы, но Кира вдруг поняла, что чем бы всё ни закончилось нынче, но Будущее, так тревожившее её всё последнее время, каким-то странным и загадочным образом зависит от него. От безропотного, терпеливого и потерянного мужика с винтовкой. Мужика, проводившего бестолкового вида барышню сумрачным неодобрительным взглядом и даже неуверенной боязливой улыбкой, когда она вдруг обернулась. Мужика, который дотронулся до своей папахи, хоть и не стал сдёргивать.

И всё – молча.

Вот этот молчун и скажет рано или поздно своё главное, самое весомое слово, а не те болтуны, что уже наговорили на панихиду и ещё наговорят за здравие…

Они уже ждали её у Александрийского столпа. Кружили у барочной консоли, что-то кричали, размахивали руками. «Точно дети, принуждённые няней выказывать весёлость перед гостями на даче, – подумалось Кире, невольно щурившейся от блеска мартовских луж-озер. – Что-то в этом наигранное, ещё более нечестное, чем пьяная похвальба Петроградского интенданта дойти до Берлина, как дедушка в уланах хаживал».

Её заждались, но увидеть выходящей уже из подъезда дворца никак не ожидали.

– А вот вы где! А мы собрались там, в рейнском подвальчике у проезда, и вас ждали, чтобы вместе идти. – Вид у Моровецкого был, как у заурядного фланёра, а налитое из-под полы дешёвое рейнское придало развязности, ничуть не оправданной талантом.

Кире отчего-то неуёмно захотелось указать ему на то, что совершенно он, Моровецкий, неуместен. Неуместен в целом, вообще, как его маскарадные кружева неуместны этому миру окровавленных бинтов, прожжённого шинельного сукна, мешковины, пропитанной потом. И то, что ему кажется, что он пишет этот мир, наполняя его красными демиургами манифестов, свинорылыми ангелами смерти, роющими окопы, железными руками, – всё это глупость несусветная, всё это только в его больном, воспалённом эфедрином мозгу и существует.

– Зачем вы сейчас пили? – только и спросила Кира, остальное добавив брезгливой гримасой.

– Я только поддержал дам! – шутливо капитулируя, возразил Денис Моровецкий, но не смог скрыть раздражения: «Ещё потребуете слезливого сочувствия, как на паперти?». – Мало ли, нюхательной соли не прихватили, а вдруг потребуется? Вдруг навстречу какая-нибудь великая княжна с отрезанными руками-ногами в тазу? А мы в смущении? Решили предупредить.

– Вы и так в смущении, вы боитесь, – не потрудилась Кира подыграть нервозному веселью компании. – Может, вам и ходить туда не следует, Денис. Пока не отрепетируете по крайней мере холодную суровость судьи мира или отчаянную весёлость калеки. Со своей собственной физиономией вам бы туда всё-таки не ходить. Она у вас пошлая.

Моровецкий хоть и пошёл пятнами, но удар выдержал, вернее, прикрылся:

– Бобо, посмотри, как сегодня зла и первобытна наша изысканная фурия, поучись, следует сейчас быть именно этакой – проще и злее.

Моментально прикрылся Денис. Отвернул от себя внимание подленько, неуклюже, но с известной сметливостью труса.

Конечно, все тут же засмеялись, глядя, как хлопает кукольными ресницами Бобо – толстушка в соболиной мантилье, Бронислава Голуб, девица неисправимо европейского склада. Того самого, что выдаёт польскую провинцию с головой, и особенно – приметными товарными марками, что должны были обмануть зрителя. В зубах, перепачканных помадой «Монако», сигарилла «Punch» по 50 копеек пара в янтарном мундштуке, в немаленьких руках эмалевый несессер «от Картье», модный монокль спасает поросячий глазок от совершенной невыразительности, а всё одно: сквозь европейский флёр неисправимо отдаёт польским хутором.

– Я сама себя знаю. Зато не играю никого, ни нарочную простушку, ни эту вашу декадентку, – растерянно пытается отвертеться Бобо, так и не сыскавшая места своим артистическим данным.

– Конечно-конечно. Вы неповторимы, – тем не менее не успокаивается Денис:

Вы, несомненно, с большими данными,

Три-четыре банкротства – приличный стаж.

Вас воспитали чуть-чуть по-странному,

Я б сказал, европейски – фокстрот и пляж.

– Это чьё? Непохоже, чтобы ваше, – не колкости ради, но из простодушного любопытства спрашивает другой поэт-рецидивист. Некто Вениамин-Веня в студенческом кашне и пальто гнедой масти.

Но Моровецкий злится. И злит его, видимо, сама по себе возможность сравнения:

– Прямо-таки не слыхали «песенок Пьеро»?

Вениамин-Веня конечно же слышал, – как можно было не услышать до войны, или не увидеть в кинематографе жеманного юношу с порочной тоской во взгляде. Даже когда тот танцевал эротическое танго… Вертинский, кажется. То ли Пётр, то ли, в самом деле, Пьер.

– А… этот клоун с его слащавым «Бразильским крейсером», – спохватывается Веня.

И когда придёт бразильский крейсер,

Лейтенант расскажет вам про гейзер,

И сравнит (Но это так интимно!)

Голос ваш с заморским странным гимном, –

с готовностью и, как всегда, невпопад цитирует Бронислава-Бобо и тушуется: не выдала ли никчёмной страсти? Бог знает, когда ругают или кого хвалят в кругу избранных…

Поэтому Кире немного жаль её, и хоть и непонятно, спасёт ли это неуверенную репутацию полячки, но удержаться она не может:

– Это не его. Это Северянина стих.

– Шутник Игорь. С него станется, – панибратски отмахивается Денис.

Однако утешает и нелепую толстуху:

– Вот видите, ваше изысканное чутье вас не подвело, – шепчет он на ухо Бобо во всеуслышание. – Учуяли-таки тонкость издевательства в серьёзной пошлости.

И, боясь уже в присутствии Киры и тут пересолить, Моровецкий меняет тему:

– Всё не даёте сказать, сирены. Нам совершенно незачем идти туда, – кивает Денис через плечо на парадный подъезд Зимнего. – В высочайше задрапированную резиденцию. Брянцев мне телефонировал утром с какого-то дачного полустанка, что их санитарный поезд опаздывает и только через час прибудет на Финляндский вокзал. Так что, его и нет ещё тут. Придём завтра или дождёмся?

– Пожалуй, дождёмся от Брянцева следующего звонка? – незаметно переведя дух, спрашивает приклеенная к компании девица, имени которой Кира не помнит. Кто-то из восторженного партера и штатных мироносиц на банкете с денатуратом. – Когда он уже устроится.

– Вдруг его и вовсе сразу домой отправят? – подаёт голос другая такая же. – Пальцев ведь в госпитале не вырастить?

– Вообще-то Серёжа – нижегородский, но вдруг захочет остановиться у кого из знакомых или приятелей? – говорит кто-то ещё. – Я, пожалуй, зайду в коммуну студиозов наших, проясню.

Все расходятся.

Расходятся, не дождавшись решения Киры, отмолчавшейся с видом глубокой сосредоточенности, – на чём? на ком? Бог весть.

Это её состояние, всем уже знакомое в последнее время, только неподготовленного зрителя пугало. После глубокой сосредоточенности наступал взрыв какой-то нервной подвижности. Калейдоскопических смен настроения. Поступков непредсказуемых и зачастую опасных для маскарадного уговора их круга, где все маски названы, роли распределены и не стоит уже вносить путаницы разоблачениями…

Вадим Иванов

Не забыть и не смолчать

В Батуме, городе, в котором петербуржцу Вадиму Иванову всё казалось непривычным и ничего не нравилось, «Жгучий» задержался на целую неделю: пополнение боеприпасов, провианта и воды шло не по-военному, а по-кавказски неспешно, а кроме того, проводились ремонт и профилактика механизмов и оружия.

На базе «Жгучий» находился не в одиночку: пополнялись и ремонтировались миноносцы и лёгкие крейсера из Батумского отряда и из Новороссийска, а к исходу четвёртого дня примчался эсминец «Звонкий» из Севастополя.

Вот он-то и привёз новости, которые стали предметом самого горячего обсуждения в кругу морских офицеров.

Поначалу просто никто не мог поверить в такое вопиющее пренебрежение главным, хотя и неписаным морским законом: «Сам погибай, но товарища выручай».

Затем от конкретного проступка «Живого» (эсминец так и называли, весь в целом, как единое существо, не разбираясь и не выделяя, кто именно из хорошо знакомых его офицеров главный виновник произошедшего) обсуждение в кают-компании перешло на всю эскадру и её командование. А потом уже и на вице-адмирала, и на его штаб.

А случилось на другой стороне моря следующее. Некая светлая голова сообразила, что обороняться от германских подводных лодок в каждом случае нападения – задача сложная и неблагодарная, тем более что атакуют проклятые тевтоны всё больше беззащитные транспорты и даже госпитальные суда…

Черноморская хроника

…Транспорт № 46 («Патагония») при следовании совместно с транспортами № 30 («Императрица Мария») и № 61 («Святогор») из Одессы в Николаев, на траверзе дер. Дофиновки был взорван торпедой с германской подводной лодки «UB-7». Весь личный состав удалось спасти.

…Потопление у берегов Крыма германской подводной лодкой «UB-14» транспорта «Катя» с грузами для Кавказской армии. Потопление ею же у берегов Крыма танкера «Апшерон», шедшего из Новороссийска в Севастополь с грузом в 1000 тонн нефти.

…Потопление германской подводной лодкой «U-33» госпитального судна Черноморского флота «Португаль».

Следуя из Батума к Офу для принятия там раненых и имея на буксире три десантных бота и один паровой катер, «Португаль» в 5–7 милях на вест от мыса Фиджи застопорил машины, чтобы откачать воду, набравшуюся в один из ботов. В это время была замечена германская подводная лодка. Периодически показывая перископ, она подошла к судну и с 6 каб. безрезультатно выпустила торпеду из носового аппарата; вторая торпеда, выпущенная с расстояния 3 кабельтова из кормового аппарата, попала в середину судна. После взрыва торпеды внутри судна произошёл взрыв котлов, и транспорт, переломившись в средней части, через минуту пошёл ко дну. Погибло 96 чел. команды и медицинского персонала.

Сообразила «светлая голова», что надо не просто обороняться при каждом отдельном случае нападения вражеских подлодок, а уничтожить их змеиное гнездо – порт Варна, предоставленный изменниками-болгарами немцам, где те и оборудовали базу для подводных лодок. Уничтожение и блокада Варны заставит все подлодки, которые пиратствуют в Чёрном море, в течение пары-тройки недель уйти в Босфор, а оттуда выбраться назад в море, на оперативный простор, проходя через старые и новые минные поля и минуя российский корабельный и авиационный дозор, будет совсем непросто.

Первая попытка нападения на Варну была предпринята ещё в октябре прошлого года, через две недели после вступления Болгарии в войну на стороне Центральных держав, когда база подводных лодок только обустраивалась и пополнялась плавсоставом. Черноморский флот в составе линейных кораблей «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон», крейсеров «Память Меркурия» и «Алмаз» и одиннадцати миноносцев тогда осуществил обстрел Варны. Обстрелу кораблями предшествовала бомбардировка её гидросамолетами с авиатранспорта «Николай I». Германская подводная лодка «UB-7», находившаяся в этом районе, выпустила торпеду по линейному кораблю «Пантелеймон», но безрезультатно. В прикрытии той операции находились линейный корабль «Императрица Мария» – это был второй полноценный боевой поход линкора, – и крейсер «Кагул».

Повторный огневой налёт не удалось тогда своевременно произвести. Немцы быстро защитили подходы к Варне минными полями и усилили береговые батареи. Траление в период зимних штормов и под огнём орудий с берега, наверняка хорошо пристрелявших сектора, да и перекрывая их по мере необходимости, представлялось малоэффективным и опасным. Орудия главного калибра линкоров «доставали» до берега с внешней (как выяснилось позже, плохо разведанной) кромки минных полей, – но стрельба вслепую, без точного наведения, была или бесполезной, или в лучшем случае могла нанести противнику ущерб едва ли больший, чем стоимость израсходованных 305-мм снарядов.

Но боевые возможности Черноморского флота к весне 1916 года уже позволяли нанести серьёзный удар противнику, не подвергая минной опасности и не подставляя под огонь береговых батарей свои корабли. Нанести удар с воздуха.

И вот 9 марта, как раз в разгар боёв у побережья Лазистана, небезосновательно полагая, что туда, на юг Чёрного моря, уйдёт большинство германских подлодок, а также турецкие и немецко-турецкие миноносцы и крейсера, мощный флотский отряд в составе линейного корабля «Императрица Екатерина II», авиатранспортов «Александр I» и «Николай I» с гидросамолетами, и эскадренных миноносцев «Пылкий», «Счастливый», «Лейтенант Пущин», «Живой» и «Жуткий» под командованием контр-адмирала Андрея Андреевича Покровского вышел в море с задачей произвести под прикрытием линейного корабля и миноносцев воздушное нападение на Варну для полного уничтожения там базы подводных лодок.

10 марта при подходе к болгарским берегам миноносцы «Лейтенант Пущин» и «Живой» были посланы в разведку, в ожидании результатов которой остальной отряд находился на траверзе Варны, но вне видимости берегов. В 8 час. 55 мин. в районе мыса Иланджик эскадренный миноносец «Лейтенант Пущин» наскочил на мину, переломился пополам и быстро затонул, так что успели покинуть тонущий корабль всего два десятка человек.

Первый порыв тех, кто в эти минуты управлял эсминцем «Живой», вполне укладывался в писаные и неписаные морские законы. На «Живом» увидели взрыв, увидели, что их боевой побратим, эсминец «Лейтенант Пущин», ушёл под воду, что часть его команды держится на воде, плавая или цепляясь за плавучие обломки, и приблизился к месту трагедии для спасения людей. Спустили шлюпку и на неё тотчас стали забираться выжившие после взрыва моряки с «Лейтенанта Пущина», а непосредственно на борт «Живого» подобрали из воды ещё четверых.

Но тут кто-то на «Живом», приняв угловатый плавучий обломок погибшего эсминца за перископ вражеской субмарины, поднял тревогу. И подняв сигнал «Атакован подводной лодкой», и отправив командованию отряда соответствующую радиограмму, эсминец «Живой» бросил спущенную шлюпку и, дав полный ход, ушёл из района гибели товарища.

5 офицеров и 10 матросов с «Лейтенанта Пущина» выгребли на шлюпке к болгарскому берегу и были взяты в плен.

Взрыв в море, корабельные дымы и обмен радиосообщениями между русскими кораблями не могли не встревожить береговую охрану Варны и базы подводных лодок. В воздух были подняты три разведывательные гидроплана, которые вскоре обнаружили и пятно масла и обломки на месте взрыва, и одинокую весельную шлюпку, идущую к берегу, и конечно же всю русскую эскадру.

А там, в эскадре, состоящей не из каких-то «китайских крейсеров», а самых современных и боеспособных сил Черноморского флота, сочли появление трёх неприятельских гидросамолетов предвестием воздушной бомбардировки, которая дополнит атаки подводных лодок, – одна ведь уже потопила «Лейтенанта Пущина»! – и операция была отменена…

Много было сказано в кают-компании громких и обидных слов; требование если не трибунала, то, во всяком случае, офицерского суда чести над старшими командирами «Живого» принималось как нечто само собой разумеющееся.

Сложнее было выработать позицию по отношению к контр-адмиралу Покровскому, отменившему – но по согласованию с Эбергардом, – флотскую операцию.

Все, кто спорил, горячился или уповал на холодный рассудок в Батуме, равно как очень многие флотские офицеры в Новороссийске и Севастополе, служили, кто дольше, кто меньше, под командованием Андрея Андреевича Покровского – многолетнего командира минного отряда Черноморского флота. Он посылал эсминцы в дозор и в бой, обучал и направлял, и поразительное бесстрашие, упорство и эффективность действий и «угольщиков», и «нефтяников» непременно были связаны с контр-адмиралом Покровским.

– Неужели, – спрашивал Вадим, – полгода штабной работы так изменили Андрея Андреевича?

Спрашивал – и невольно вспоминал то раннее туманное утро 1914 года, когда, презрев опасность, три дозорных миноносца шли в атаку на стальную огнедышащую громадину «Гебена». Когда только поразительная везучесть линейного крейсера позволила ему избежать торпедного удара из поврежденного русского эсминца, от того самого «Лейтенанта Пущина» и от рук раненого лейтенанта Вадима Иванова.

– Неужели, – спрашивал капитан-лейтенант Марленов, командир эсминца «Заветный», пришвартованного рядом со «Жгучим», – он мог посчитать одну германскую подлодку, если она там действительно была, такой страшной угрозой для целой флотилии, чтобы сорвать важнейшее задание?

Его «Заветный» уже дважды подвергался атакам германских подлодок, но каждый раз легко уклонялся от торпед, да ещё выпускал пяток снарядов из бакового орудия туда, где был замечен перископ и где расплывался воздушный пузырь, след торпедного выстрела. Не потопить, так изрядно напугать хищницу, чтобы и впредь неповадно было.

– Не надо забывать, господа, что там были и немецкие аэропланы, – подавал голос старший офицер со «Звонкого», лейтенант Сергей Удачин. – И никто не знал, сколько их уже набралось в Варне, и сколько бомб просыплют на наши корабли.

Его «Звонкий» дважды участвовал в бомбардировках турецких батарей как на европейской, так и азиатской сторонах Босфора. И оба раза попадал под атаки вражеских аэропланов. Особого ущерба эти бомбардировки не нанесли, хотя одна бомба разорвалась на баке, повредив якорную лебёдку. Но и огонь зенитного «гочкинса» и турельного пулемёта со «Звонкого» оказались бесполезными…

Черноморская хроника

Поход Черноморского флота в составе линейных кораблей «Евстафий», «Иоанн Златоуст» и «Пантелеймон», крейсеров «Память Меркурия» и «Алмаз» и семи миноносцев для обстрела Угольного района. Обстрел района Килимли – Зунгулдак производился с 10 час. 20 мин. до 12 час. 30 мин. Было выпущено свыше 1200 снарядов. Были разрушены восстановленные портовые сооружения по промывке и погрузке угля. Прикрывали операцию линейный корабль «Императрица Мария» и крейсер «Кагул»…

– А мы и не забываем, – отпарировал Вадим Иванов. – Но вы же сами рассказывали, Сергей Львович, что в отряде было целых два авиатранспорта, «Александр I» и «Николай I» с гидросамолетами. Что, наши авиаторы не справились бы с немецкими пилотами?

– Знаете, господа, – вступал в разговор лейтенант Аристарх Смеляков. – Не приучил бы Эбергард нашего Андрея Андреевича действовать только по его команде. Ей же ей, дал бы Покровский другой приказ, и раздолбали б мы эту Варну, как раздалбливали Козлу и Зунгулдак, – в щепки…

Он залечивал в Батумской госпитале лёгкое ранение – осколок со снаряда с «Бреслау» задел его по касательной, когда эсминец «Гневный» вместе с «Дерзким» сцепились с немецко-турецким крейсером в коротком ночном бою…

Такие или примерно такие разговоры продолжались почти неделю. Пока не пришло распоряжение «Жгучему» и «Заветному» идти в Севастополь. И тогда «малое офицерское собрание» уполномочило лейтенанта Вадима Иванова довести до командования требование провести полное расследование позорного эпизода и предать виновных суду чести.

Вадим не был старшим ни по возрасту, ни по званию, наградами не блистал, но почему-то «малое офицерское собрание» не усомнилось ни в его чести, ни в способности донести требования до командования…

В Севастополе Вадим смог сойти на берег много чем через два часа после швартовки. Арина была не слишком довольна, что заслуженный отдых лейтенанта Иванова отягощён необходимостью заведомо неприятной встречи со старшими командирами, но проявила природную свою энергию и сообразительность, чтобы эта встреча состоялась побыстрее. И на должном уровне.

Командору яхт-клуба, в котором и в военное время собирались офицеры (и куда мичману Ваське Иванову вход пока был заказан, вплоть до присвоения очередного звания) не мог отказать никто. А он, естественно, и не пытался отказать в просьбе любимой внучке.

Пока любящий дедушка договаривался об аудиенции с самим командующим Морскими силами Чёрного моря, Вадиму удалось наконец встретиться с младшим братом.

Мичман Василий Иванов за три четверти года со времени памятной и самой трудной вылазки к Босфору выходил на боевые задания на «Крабе» ещё шесть раз. На скрытную постановку мин – четырежды, и все разы достаточно удачно. А дважды и не слишком эффективно – исполняя внешне логичную, но на самом деле неудачную идею кавторанга Клочковского использовать подводный минзаг в качестве обычной рейдовой подлодки.

Большое время на погружение и малая скорость подводного хода, теснота отсеков и, как следствие, непродолжительное время пребывания под водой превращали боевое дежурство в пустую трату времени и сил. Во второй такой выход Клочковский сам пошёл с минным заградителем, хотя пользы от его присутствия было меньше, чем если бы он оставался на базе и руководил боевыми подлодками. Но, во всяком случае, он убедился в неправильности своего прошлого решения, провожая взглядом в перископ, а затем глядя в бинокль из рубки после всплытия и жадно глотая свежий холодный воздух, на быстро удаляющийся турецкий конвой с двумя изрядными транспортниками. Конвой, на дистанцию торпедной атаки которого «Краб» выйти не успел, несмотря на все старания и чёткую работу и командира, старшего лейтенанта Льва Феншоу, и всей команды.

А вот «Нерпа», или «Морж», или даже не такой новенький «Скат» непременно бы успели, – что и доказывали неоднократно.

Мичман Васька выглядел уже настоящим морским волком, даже вроде как немного подрос и стал чуть пошире в плечах. Встрече с братом он конечно же обрадовался, даже чуть не припустил бегом, когда всё ещё немного прихрамывающий высокий лейтенант появился на пирсе подлодок в Южной бухте. Но всё же сдержался, даже козырнул, прежде чем броситься Вадиму на шею.

– Ты чего такой смурной? – наконец спросил лейтенант Иванов у мичмана Иванова, когда первая порция восклицаний и обмена вопросами исчерпалась и братья уселись тут же, на пирсе, на четырехметровую сигару торпеды, предназначенной на погрузку в «Тюленя», готовящегося к выходу в море.

– Да это всё из-за «Живучего»…

Вадим тоже посуровел – совсем недавно у них была с «Живучим» совместная боевая работа у побережья Лазистана; многих из тех, кто погиб при взрыве или захлебнулся, не успев выбраться из камнем ушедшей на дно кормовой части переломленного напополам эсминца, как и почти всех из немногих спасённых после взрыва он знал лично.

Но сказал только:

– Война… И они погибли буквально «за други своя».

Василий сурово, непривычно по-взрослому бросил:

– И прямо у родных ворот.

Эсминец «Живучий» шёл головным в охране крейсера «Кагул» и линейного корабля «Императрица Мария», возвращавшихся в Севастополь из шестидневного рейда у берегов Анатолии. Взрыв произошёл на траверзе Камышевой бухты; корабль переломился, причём кормовая часть быстро затонула, а носовая часть некоторое время ещё виднелась над водой. Погибло почти пятьдесят человек, больше половины команды…

– Обидно и странно, – согласился лейтенант Иванов. – Входные фарватеры в Севастополь протраливают регулярно. И мимо рейдового дозора проскользнуть никому не удавалось.

– Так и я ж об этом! – воскликнул мичман Иванов. – Вчера наши перехватили и расшифровали радиограмму немчуры. Оказывается, у них теперь тоже есть подводный минный заградитель!

– Вот тебе и отмена налёта на Варну…

Василий не сразу понял реплику брата. А когда понял, подсыпал ещё морской соли на рану:

– Наши ещё и номер его расшифровали. Вроде «ЦС-15». Это что, их в Варне уже пятнадцать штук набралось?

– Это вряд ли. У них сквозная нумерация по всем типам судов, по вводу в состав Кригсмарине. Так что остальные номера могут быть и на Балтике, и в Северном море, и в Средиземном.

– А наш «Краб» пока что остаётся один-одинёшенек, – с явным огорчением сказал Василий. – На все Российские флота, я так слышал. Ну почему немцы по нашему примеру их невесть сколько уже понастроили, а наши ждут чего-то?

– Не ждут, а не успевают…

Варя

Петроград. Литейный. Задворки патронного завода

Голоса уже рядом, а, значит, сразу за поворотом с лаковой химерой на столбике перил встретится…

Однако Варвара не вступила в привычный жёлтый прямоугольник света на плитке лестничной площадки. Остановилась и даже отступила ступенькой вниз. Бровь удивлённо поползла на выпуклый фамильный лоб от услышанного. Говорил англичанин Прайс:

– Вы мне сейчас нужны как никогда, милый Боря! Не хочу даже мысли допускать о вашем отказе!

Слова, произнесённые с неловкостью подстрочного перевода и памятным акцентом, остановили её, как нежданный шлагбаум ночное авто. Только что тормозные колодки не взвизгнули.

Столько страстности было в них, что ещё больше смутить мог только ответ:

– Я и не думаю отступаться от вас, что, право, вы так боитесь? Сказал же – сделаю всё, что попросите, хоть это, правду сказать, и несколько неловко.

– Позвольте, чего здесь неловко? Этим занятием, кто только теперь не промышляет. Вон сколько великих князей в этакой фронде замечено, что уж нам… сирым да убогим, – с заминкой, будто найдя в словаре нужный афоризм, утешительно пролопотал Прайс.

– Да, полноте, Эдгар. Вам ли в «сермягу» рядиться? Нынче только необразованный да тёмный человек стал бы удивляться.

– Так ведь, и я за что говорю! – спешит перебить её поручика англичанин. – Такие манеры теперь первый признак прогрессивного образа мыслей, – не признавать никакой святости за архаической сословной моралью.

– Ну, хоть офицерская честь и не пустой для меня звук, – всё ещё сомневается в чём-то её Борис. – Однако вот и генерал наш такого рода любезность оказывал недавно Плещееву: выделил ему для этой надобности корнетов.

Варвара, чувствуя, что вот-вот лишится рассудка, так впилась пальцами в дубовые перила, что, показалась – сейчас или дуб предательски затрещит, или захрустят сами её пальцы.

А тут ещё… этот чавкающий звук в возникшей вдруг молчаливой паузе.

– Ну да ладно. Если уж сам не гнушаюсь, то пусть и солдатики приобщатся.

– Вот! – радостно подвизгивает мистер Прайс и продолжает тошнотворно-слащавой скороговоркой: – Вот потому и люблю вас, Боря, сильнее, что вы выше всех этих старообрядческих предрассудков.

Секундой раньше, чем к тому месту в лестничной тьме, где она стояла только что, прокрались вихри табачного дыма, Варвара почти без чувств не сошла – сползла по перилам в подъезд. И без того неразличимые во мраке половицы словно превратились в болотную топь, в которую она, казалось, проваливалась на подкосившихся ногах.

«Этого не может быть!.. – одна и та же мысль звучала в голове так явственно, что она испугалась даже, не слышит ли кто, как она, задыхаясь от ужаса, кричит и стонет. – Но зачем?! За что?! Зачем же тогда это всё?»

Зачем были сначала эта робость, а потом настойчивость в ухаживании, зачем, для чего, надо было обставлять всё так комильфо и церемонно, с преклонённым коленом, с представлением родителю, прошением руки и помолвкой? Неужели лишь для того, чтобы оскорбление потом показалось ещё болезненнее и изощрённее. Зачем, если этот мерзкий звук мерзейшего поцелуя – он всё ещё стоит в ушах…

Варвара толкнула дверь, не чувствуя дерева, будто дверь была из ваты, но она всё-таки поддалась, и девушка оказалась на улице, во дворе.

Почти следом на лестничную площадку вышел поручик Борис Лемешев и, щурясь во тьме, выглянул в просвет подъезда.

– Нет никого. Показалось, – сообщил он назад, через плечо инспектору Прайсу.

– Ну и слава богу, – отозвался тот и снова, громко чавкая, попытался раскурить неподатливый табак в любимой бриаровой трубке. – Всё в этом городе если не гниёт, то сыреет, – проворчал он, растирая батистовым платком раскрасневшуюся физиономию. – Продолжим, господин Лемешев. Просить ваших солдатиков расклеивать агитки в казармах, – это не последняя к вам моя просьба…

Очнулась она только когда, едва не на ощупь, добралась до угла, – вытрезвил шум говорливого, визжащего клаксонами, стучащего копытами проспекта.

Но и тут, впрочем, её паническим мыслям незамедлительно «поддали жару». Прямо на стене, за которую она слабо придерживалась рукой в перчатке, висела очередная афишка, где, надо понимать, всё тот же Гришка Распутин домогался власти, теперь вот через Протопопова и вот теперь – этаким содомским манером. Будто мало было ей своей страшной догадки: её кожаный чёрный рыцарь на чёрном железном коне – на мотоциклете «Harley Davidson» 2-го Петроградского дивизиона самокатчиков, – её завидный жених, сбывшаяся девическая грёза, – оказывается, надумал жениться на ней, чтобы прикрыть свои отвратительные, больные наклонности.

– Да они же все… такие, – прошептала Варя, с паралитическим упорством разглядывая, как наседает косматый Гришка на безропотного Александра Дмитриевича[24] товарища председателя Думы, не пропечатавшегося с угла, как и на первой сегодняшней картинке. – Все. Все они такие… И никакой это у них не политический кружок там, в «Работном доме». Это подлинная клоака. Притон. Это – то же самое, что «Кафе де Пари» в Пассаже, где ещё в гимназической юности ей хихикали на ухо подружки, что изобилие хорошеньких юнкеров и певчих на верхней галерее после шести вечера – неспроста.

Она передёрнула плечами. И почему её раньше не удивило, что никогда и ничего не следует за изысканными знаками внимания и любезностями, источаемыми мужчинами их кружка на «Мурашей», да и всех прочих дам и девиц «дома»? Ведь сколько ни носили монпансье Настеньке, а никто даже в кондитерскую не позвал. Сколько ни лобызали ручку княжне Лидии – никто с ней под руку с утра так и не появился. О Господи, и на фоне этих очевидных доказательств своё исключение из правила она восприняла как счастье! Как завидное исключение, повод для ревности подруг…

В первое мгновение железный истерический визг она приняла как неизбежную кару и даже испытала какое-то странное облегчение. Пусть всего на миг, прежде чем по-настоящему испугаться, но всё-таки промелькнуло в опустошённой голове: «Разрешилось!»

Лупоглазые фары в золочёной блистающей оправе уставились на неё сурово и даже сердито как-то, – как, впрочем, и голос, раздавшийся глухо из-за лобового стекла кареты:

– Варвара Ивановна, да зачем мне-то?!

Голос показался знакомым.

– Зачем мне-то такая участь, чтобы стать вашим подручным в этом грешном деле?

– В… в каком? – машинально, но с заминкой на то, чтобы унять дрожь, уточнила Варвара, уже узнав не столько человека, говорившего из авто, сколько сам автомобиль. Ну, конечно же барский дорогущий «Руссо-Балт Фаэтон», а не какой-нибудь затрапезный «мерседес».

– Самоубийство, как известно, величайший из грехов! – наставительно проповедует Пархомин, выбравшись на подножку и опираясь на золочённую же бутоньерку клаксона. – Увольте, чтобы там ни случилось в вашей едва начавшейся, но уже полной драматизма… Ба, да вижу, и впрямь случилось? – оборвал вдруг Глеб Сергеевич обычное ему плетение словесных арабесок и посерьёзнел.

Восточные глаза его, и без того едва отмеченные на лице китайской каллиграфией, ещё более сузились:

– Ба, сдаётся и на вас снизошло откровение…

Варвара оторопела. До такой степени, что ни нашла ничего лучшего, чем спросить:

– К-как вы знаете?

– Как я знаю, почему вы бросаетесь под колёса авто стоимостью в семь с половиной тыщ золотых рублей, а не под извозчика? – иронично хмыкнул фабрикант, по-купечески заложив большие пальцы рук в кармашки отнюдь не купеческой, а кожаной жилетки «а-ля гонщик». – Да понятия не имею, что там творится в прелестных девичьих головках, когда в них буйствует драма безвозвратной потери субботнего счастья. Думаю, сочли за дёшево погибнуть под навозным мешком?

– Почему субботнего? – зачем-то невпопад спросила Варя.

– Потому что сегодня суббота, – скрипнув кожей, пожал плечами Глеб Сергеевич. – А вам, я вижу, невмоготу дожить даже до понедельника.

Варваре почему-то сделалось и обидно, и смешно одновременно. Только теперь до неё дошло, что сомнамбулой она выскочила едва не на середину Литейного, как будто и впрямь хотела покончить счёты с жизнью, как будто и впрямь всё кончено раз и навсегда. Жизнь далее невозможна в принципе. И нет никакой надежды, самой возможности «завтра». А это ведь глупость. Какая же это глупость!

– Вот именно, – будто поддакнул её собственным мыслям обидчик-спаситель. – Довольно-таки глупо выглядит. Так что давайте, пока никто не видит этого вашего глупого положения, садитесь в авто. Да садитесь же, – почти бесцеремонно подхватил Глеб Сергеевич под локоть растерявшуюся девушку и отворил дверцу пассажирского салона, куда Варвара не влезла, как водится, а вступила в полный рост, словно во дворец.

И то сказать, такие вот «дворцы на колёсах» – чаще примета выезда царской фамилии, «великих дядьёв», банкиров вроде того же Путилова. Или, уж если что проще, то редактора журнала «Автомобиль» Андрея Нагеля, или знаменитого профессора Константина Боклевского. Сильных мира сего и умных…

Вадим Иванов

Аудиенция

Встреча с Эбергардом оставила не двойственное, а многосложное впечатление.

Принял Андрей Августович Вадима хорошо, безо всяких намёков на «дерзкого лейтенанта», самим фактом просьбы об аудиенции нарушающим субординацию: где, мол, он, а где начальник Морских сил Чёрного моря, адмирал!

Узнал, вспомнил и об их встрече на «Евстафии», и о тяжёлой контузии лейтенанта в бою у мыса Сарыч, и поинтересовался, не собирается ли дядюшка, статский советник Иванов, навестить Севастополь.

Помянул и «альпинистские экзерсисы» при осуществлении корректировки огня корабельной артиллерии, – а такой осведомлённости Вадим не ожидал, уверенный, что сие не более чем рядовые эпизоды, ничуть не должные дойти до внимания командующего.

Но за полтора года со времени их недолгой встречи на борту «Евстафия», тогдашнего флагманского линкора, Андрей Августович сильно сдал. Борода, некогда роскошно расплывающаяся двумя волнами по груди, поредела и совсем поседела, намного дальше ото лба отодвинулись и седые волосы, в движениях появилась стариковская скованность, а характерный «моряцкий» загар недостаточно маскировал нездоровый цвет лица. Даже голос как-то изменился – хотя адмиралу было всего-то шестьдесят. Глаза только смотрели ясно и чуть насмешливо, при всём отчётливом благоволении адмирала к «дерзкому лейтенанту».

Но лёгкая насмешка сменилась раздражением, когда Вадим изложил суть поручения, данного ему офицерами Батумского отряда.

– Распетушились миноносники… – бросил Андрей Августович.

Но после паузы сказал, вроде как примирительно:

– Что, на другой стороне моря видно мне было, сколько там немецких подлодок и аэропланов? Да и Покровский толком ничего сам не видел. Вы-то молодцы, готовы рисковать хоть собой, хоть своей миноноской – их же на флоте много. А у меня флот один, и другого ни у меня, ни у России не будет. Незачем и не о чём нам с Андреем Андреевичем оправдываться. Сбережём флот – а походы ещё будут. И тех, кто раз смалодушничал, сейчас не судить на берегу надо, а пусть в бою оправдаются. Суд чести… да Бог осудит, ежели что[25].

Адмирал махнул ладонью – иди, мол, не о чём больше говорить.

Но когда Вадим, по-уставному отдав честь и испросив позволения, направился к двери, Андрей Августович окликнул:

– Погоди! Пора тебе из настоящих орудий пострелять. У меня на «Императрице Марии» вакансия: пойдёшь командиром второй башни.

– А мой командир… – начал Вадим Иванов, от неожиданности пропустив уставную формулировку.

– Ты ещё боцмана помяни. – И Эбергард впервые улыбнулся. – Приказ получите нарочным.

Приказ, подписанный на второй день, исполнить Вадим Иванов смог только через неделю: на следующее утро после высочайшего смотра «Императрица Мария» с крейсером «Кагул» и четырьмя «нефтяниками» ушла в море для прикрытия очередного конвоя в Лазистан. Так что у него было достаточно времени передать сменщику дела на «Жгучем» и познакомить лейтенанта Кузьмина с экипажем.

Варвара

Петроград. Литейный проспект

– Нет, вы всё-таки девушка с фантазией! – Наверное, костяшкой пальца Глеб Пархомин утирал слёзы, но поскольку глаз его, и без того китайский, совсем уж потерялся в мелких смешливых морщинках, уверенности в этом не было. – И с какой же изощрённой фантазией, чтобы не сказать извращённой! Так вы всех нас в извращенцы, прошу прощения, записали, Варенька?

Варвара испуганно посмотрела на медный раструб переговорной трубы, ведущей за стеклянную перегородку в кабину водителя. Но, к счастью, в рупоре, как и на корабле, была заткнута резиновая пробка на цепочке. Да и шофёр в фуражке и крагах, если бы не рулил с видимым усилием огромным экипажем, был бы совершенный истукан.

Слава богу… А то от самих только слов Глеба Сергеевича было хоть провались под резиновый коврик.

– Неужто и профессора нашего, милого старичка богослова-марксиста, заподозрили? Мало ему внутреннего конфликта, так вы ему для полноты экстраординарности прописали… А как вы себе воображали, чтобы нищий наш ловелас соблазнял сынка фабриканта? Сахарным петушком на палочке? Расскажите, ну, расскажите же, Варвара Ивановна! Ей-богу, я хочу это увидеть хотя бы мысленно, – веселился Пархомин.

Но, как ни странно, чем больше он распоясывался, тем Варе становилось как-то даже легче. Страшные в нелепости своей картинки в голове становились всё более просто нелепыми, а то и смешными.

Чуть попривыкнув к их «ужасу», она даже попыталась объясниться:

– Ну, я же сама слышала, – перебила Пархомина Варя. – Не видела, конечно, но то, что слышала… – Чувствуя, что мямлит, Варвара сбивалась всё больше и краснела всё жарче.

Салон автомобиля ко всему ещё и обогревался радиатором от выхлопных газов, так что скоро она уже стала мечтать о том, чтобы снова оказаться на улице, на тротуаре, где прохладно и даже остались ещё проплешины снега на торцовой мостовой.

Где никому нет до неё дела.

И никому она не нужна, так точно, как и самой себе сейчас.

А то здесь, в этом жарком, богатом, бархатно-золочённом «а-ля Людовик» салоне всё никак не отступал от неё этот циничный, по моде последнего времени, фабрикант. Варвара понимала, что следовало бы заставить его молчать, обжечь уничтожающим взглядом, ну хоть выскочить на ходу из авто. Но вместо этого вдруг прыснула в кулачок и еле нашла потом силы, чтобы успокоиться.

– А что ещё можно было подумать? – огладила она на коленях шерстяную юбку цвета «Аделаида».

Глеб Сергеевич провёл её жест неприятно долгим взглядом и помрачнел:

– Варвара Ивановна, я хорошо отношусь к вам, – вдруг совсем другим тоном заговорил он, словно бы на глазах раздражаясь собственными мыслями, ей ещё неизвестными. – Больше того, вы мне нравитесь. Вы милая девочка, Варя, – всё нарастала в его голосе странная горячность. – Поэтому я, пожалуй, расскажу вам, что именно вы должны были думать, подслушав этот двусмысленный разговор поручика Лемешева и инструктора Промышленного комитета Эдгара Прайса.

Варвара машинально кивнула – слушаю, мол.

– Приедет такой калеченый герой с самого пекла войны, вшей окопных купоросом вытравит, кресты начистит, трость мало не на всё жалованье купит со слоновой костью, чтобы хромать романтичнее, – и в общество. Думает – сейчас ему почёт, уважение и дамы в обмороке от умиления. А там такая душная атмосфера политиканства, что у него, прошу прощения, в отхожем закутке траншеи больше воздуха. Все мечтают о революции, войну видят только как доказательство её необходимости и потому все наши неудачи на фронте вызывают даже злорадство: «Ах, молодец немец, что бьёт царя!» Как будто безногие по деревням, слепые попрошайки в шинелях – это жертвы царизма, а не германских снарядов и газов. Насмехаются над пролитой кровью солдата, будто водицы жалея – зазря, дескать, пролита, раз за царя, то напрасно. А вдруг на фронте наша взяла – так слышны только досада и раздражение. Боятся они нашей победы! Уверяю вас, Варвара Ивановна, что с постной патриотической миной вам бы не говорили, – боятся! Боятся, что с победой народ к власти прильнёт, почём зря хаять её перестанет.

Глеб Сергеевич недовольно поморщился и после короткой паузы продолжил:

– Вот покрутится так фронтовой отпускник в Петрограде, газетёнок паршивых начитается, слухов наестся до тошноты: «Правда ли, что царь запил?» – «А вы слышали, что государя пользует какой-то бурят, и он прописал ему монгольское лекарство, которое разрушает мозг?» – «Известно ли вам, что Штюрмер регулярно общается с германскими агентами в Стокгольме?» – «А вам рассказали о последней выходке Распутина?»…

В озвучивании Пархомина Варвара легко угадала заговорщицкий тон журналиста-сплетника Власова. Невольно улыбнулась и не одними губами.

– И ведь ничего, ничего, кроме вранья, выдаваемого за истину только потому, что его источник, видите ли, – ткнул пальцем вверх Глеб Сергеевич, – высшие придворные чины. И никогда ни одного вопроса об армии! Никто не спросит – из каких чудесных сил вы там держитесь, ребятушки, да ещё побеждать умудряетесь, когда мы вам тут гадим что есть сил? Кредиты на снаряды разворовываем. Обуховские миллионы как в прорубь канули, так вот, даже искать не стали, чтобы завод не останавливать. И ни тебе денег, ни даже снарядов. А что украсть нельзя – продают царю в три дорога. Посредством тех же, прошу отметить, «Промышленных комитетов», что Дума для наведения порядка ему навязала. Как же у них тульский «максим» вчетверо дороже выходит американского, из-за океана? Шутка? Не зря о думских ораторах государь говорит: «Все эти господа воображают, что помогают мне, а на самом деле только грызутся между собой. Дали бы войну закончить». И это он ещё, поверьте мне, заблуждается. Никто ему в войне помогать и не намерен, иначе эти их «Промышленные комитеты» не понять. «Промысел» этот на Руси испокон веку ведётся и казнокрадство называется.

Варе вдруг показалось, что она слышит его будто бы через вату.

– На мобилизационные пункты народ раньше валом валил за Родину постоять, да «подъёмный» рубль получить, теперь же все учёные, все знают, что царица Россию продала, а генералы посылают исключительно на убой, куда кайзер укажет, под пулемёты. Вот такого наслушается фронтовик и возвращается в окопы с подорванными моральными силами и отравленным слухами умом. А ему ещё не только свою душу положить «за царя и Отечество», но и чужих, да наших христианских душ положить надобно. Вот и…

Наконец-то Глеб Сергеевич заметил, что Варвара его почти не слышит, только силится услышать.

– Что-то я разошёлся тут, как на митинге, – оборвал сам себя фабрикант. – Но, право… душа болит. Простите. Вам же, конечно, сейчас совсем другое важно. Вы хотите знать про вашего избранника.

Варвара кивнула, как загипнотизированная.

– Спешу вас утешить. Поручик Борис Лемешев – такой же любовник мистера Прайса, как и ваш жених. Мнимый! – поставил убедительную точку Глеб Сергеевич.

Варвара невольно уставилась на фабриканта вопросительно. Но Пархомин только усугубил:

– Кстати, и мистер Прайс не вполне тот, за кого себя выдаёт.

– Вот как? – выдохнула наконец Варвара, только чтобы сказать хоть что-то.

– Увы, – кивнул фабрикант, сложив в замок свои короткие пальцы. И, водрузив на него подбородок, посмотрел на девушку пристально, как можно было только догадываться по в ниточку сузившимся прорезям глаз.

«А руки у него сильные…» – некстати подумалось Варваре, вдруг сообразившей, что и раньше всегда отмечала для себя, что не похож как-то этот коренастый и хваткий степняк на «буржуя» с большевистского плаката. Совсем. И уж тем более теперь, когда он начал выкладывать ей такие сведения, что Варвара не то чтобы откинулась, но прямо-таки «отпала» на спинку сиденья.

– Мистер Эдгар Эйч Прайс, подданный Его Величества Короля Георга, и в самом деле послан парламентским советом лейбористской партии как консультант по вопросам рабочего контроля над безопасностью производства. Если округлять: от рабочей партии Великобритании, к партии Российской либеральной буржуазии – с приветом. Да и чёрт бы с ним – чем бы дети ни тешились, если бы, кроме того, мистер Прайс не состоял на службе в Шестом управлении британской заграничной разведки, не далее как в этом году, переданном из ведомства Сухопутных войск Его Величества гражданскому Министерству иностранных дел. И всё это были бы скучные подробности, – чуть улыбнулся Глеб Сергеевич, заметив, как Варя помотала головой, будто вчитываясь в невразумительный параграф учебника. – Если бы не важная деталь: «Министерство иностранных дел Великобритании».

Пархомин посмотрел на неё выжидающе. Варя пожала плечами.

Глеб Сергеевич вздохнул и повторил:

– Мистер Эдгар Хорнст Прайс – агент 6-го управления британской разведки[26] при Министерстве иностранных дел Великобритании. И при этом очень близкий друг вашего жениха.

Нажим отчего-то был сделан на «вашего», что нисколько не проясняло картины.

– Вы хотите сказать, что мой… – запнулась на секунду Варвара. – Поручик Лемешев тоже? Работает на английскую разведку? – уголки её губ невольно поползли в улыбку от столь нелепого предположения.

– Уже теплее, – хмыкнул Пархомин. – А вы разве не замечали несколько даже чрезмерного англофильства вашего жениха?

«Ещё бы не замечала…» – рассеянно кивнула Варвара.

Тем, собственно, и подкупил её выбор батюшку. Иван Иванович и сам не только слыл, но и демонстрировал себя англофилом. Как-то даже Варвара застала отца с журналом мужской моды «London dandy» в руке – усики пальцами закручивал, надо понимать, по последней моде. Неизменный котелок, сигара исключительно «Carreras Tobacco». А что стоила его, памятная по детству, езда по пыльным севастопольским улочкам на старомодном «смите» – выписанном из Англии велосипеде с огромным ведущим колесом, в пику современным французским «жерарам». Удивительная штука – демонстрировать в России островной британский консерватизм, наперекор даже прогрессу, знаменем которого будто положено быть учёному. Да уж… Поручик, ностальгически вздыхающий о парламенте и конституционной монархии, не мог не прийтись отцу ко двору, особенно если он принёс к нему джин «Bethlem Royal Hill» и сочувствие по поводу пародийности думских дебатов на фоне последней речи Черчилля в Вестминстере. Да и сам весь человек европейской будущности – в бензине и газолине, прогрессивно наряженный по технической моде с головы до пят, то есть от шлема с панцирными очками до кожаных краг на ботинках.

– Вы думаете, он подыгрывал? – не расслышав даже, что там говорит тем временем Глеб Сергеевич, спросила Варвара. – Он подыгрывал вкусам отца?

– Возможно, – тотчас, ничуть не удивившись её невнимательности, согласился тот. – Хотя это было ему нетрудно. Западничество всегда в столичной моде, особенно, и что естественно, у техников. А поручик мотоциклетного…

– Но зачем? – снова перебила его Варя, торопясь свести к общему знаменателю всю эту розницу сведений.

– Ну, вроде как очевидно… Чтобы добиться расположения вашего и вашего отца, войти, так сказать, в семью. Другое дело, зачем ему это.

– Зачем? – эхом повторила Варя, желудком ощущая возникшую внутри неё пустоту.

Буквально сегодня утром этот вопрос не имел ни малейшего смысла. Всё было очевидно и правильно. Эти бесхитростные и невинные ухищрения Лемешева – показаться батюшке англоманом, «своим» человеком, – считались ею даже милым, симпатичным усердием. Ведь всё это ради неё…

Но если нет? Если это больше не с нею связано, а каким-то странным образом – с мистером Прайсом и британской разведкой?

– Но зачем? – снова спросила Варвара, с машинальностью «говорящей» куклы.

– Правильно рассуждаете, – неизвестно к чему кивнул Глеб Сергеевич, хотя с логическим построением у девушки, как раз ничего пока и не выходило. – Если не ради того, чтобы обрадовать вашего отца кучей внучат, а в угоду только мистеру Прайсу и в его лице британской разведке, то выходит, что и отец ваш сам по себе не так уж и интересен им обоим.

– А кто? – перестав что-либо соображать вовсе, обречённо вздохнула Варвара.

– Ну, конечно же ваш дядя! – неизвестно чему обрадовался Глеб Сергеевич. – Кто ещё может заинтересовать в вашей семье 6-е управление британской разведки, недавно подчинённое Министерству иностранных дел Англии, как не статский советник Иванов Алексей Иванович, сотрудник нашего Министерства тех же самых дел? И весьма влиятельный сотрудник, – подмигнул, должно быть, Глеб Сергеевич, если только Варе не показалось. – Наверное ж, не семейная тайна, что он у вас на Сенатской тем же самым занимается, чем и вся их Secret Intelligence, мать её, Service.

– Но почему? – впервые за последние минуты изменила Варвара формулировку своего неизменного зова-вопроса.

И фабрикант понял её, может, даже понял её последнюю и слабую надежду на то, что избранник, любовь её, никакой не предатель и подлец, а сам жертва чей-то изощрённой подлости. Настолько изощрённой, что он не в силах ни сопротивляться, ни открыться ей, бедный…

Но, кажется, такая спасительная версия даже не рассматривалась:

– Почему это делает Борис? Поручик Российской императорской армии? – жёстко, словно подчёркивая непоправимость, повторил её вопрос Глеб Сергеевич. – Не знаю. Не трепанировал я череп вашему Лемешеву, не могу сказать верно, что ждёт он от англичан: приличного банковского счёта на случай скорой эмиграции под девизом «прощай, немытая Россия», или же и впрямь искренне и наивно верует, что британское «консультирование» в вопросах установления парламентаризма пойдёт на пользу нашему Отечеству.

– Вдруг его как-то шантажируют! – не дождавшись нужного направления в мыслях фабриканта, подсказала ему горячечно Варвара и даже раскраснелась от напряжения.

– Да, есть, пожалуй, и такой момент в его мотивах, – как-то очень уж прохладно принял Глеб Сергеевич спасительную версию. – Но не думаю, чтобы эти мелочи поставили поручика перед выбором: стреляться или исполнять коварный замысел англичанина.

– Какие? – нетерпеливо оборвала его, настояла-таки Варвара. – Что за «мелочи»?

Она уже готова была смириться, что попал впросак её Лемешев самым постыдным образом, лишь бы не предательство – её, отца, родины…

– Поговорим и об этом, – кивнул Пархомин. – Раз уж такой у нас разговор завязался. Только давайте-ка, Варвара Ивановна, заедем куда-нибудь, где перекусить можно. Я ведь для этой цели и выехал.

Кавказский фронт

Март – апрель

Наступление на Трапезонд, не то чтобы конечный, но этапный пункт весенне-летнего наступления, требовало серьёзного подкрепления Приморского отряда Кавказской армии. Перебросить части ни от Байбугского отряда генерала Пржевальского, ни от основных сил Кавказской армии, ведущих наступление на Эрзрум, было просто невозможно: у них, ведущих наступление в труднейших условиях горных теснин и бездорожья, тоже каждый штык был на счету.

Больше месяца, пока Приморский отряд остановил своё продвижение в районе Хамуркана, шли переговоры о выделении подкреплений.

Ждали подкреплений, как вскоре выяснилось, также и турки, и дождались, даже на неделю раньше, чем приморцы.

Наконец Ставкой было принято решение о выделении двух кубанских пластунских бригад из состава Юго-Западного фронта. Переброска их из Буковины и Бессарабии по суше, в обход Чёрного моря, до Новороссийска, не говоря уже о Батуме или Ризе, заняла бы недопустимо большое время. Поэтому сухопутную часть транспортной операции решили ограничить недлинным переходом до Днестра, а там на речных баржах вниз по течению до Аккермана, затем по лиману и вдоль бережка в Одессу, – а дальше дело поручалось Черноморскому флоту.

По плану штаба флота перевозка должна была происходить в два этапа: из Одессы в Новороссийск и из Новороссийска в Ризе.

Удалось собрать внушительную транспортную флотилию: 27 пароходов, в основном пассажирские и каботажные судна. На них погрузились 18 327 солдат и офицеров пластунских бригад, 12 орудий и почти 3 тысячи лошадей, а также боеприпасы, обоз и фураж. Для прикрытия первого этапа перехода, вдоль укреплённого побережья южных губерний и Крыма, выделили линейный корабль «Императрица Екатерина II» и крейсер «Кагул», идущие в сопровождении четырёх эскадренных миноносцев.

Недолгий переход из Одессы в Новороссийск прошёл в целом, как и предполагалось, спокойно. Но не обошлось совсем уж без неожиданностей. Наблюдатели на линкоре, державшемся западнее остального отряда, обнаружили на рассвете силуэт судна, идущего курсом на Новороссийск. Получив неверный ответ на опознавательный сигнал, отряд сблизился – и опознал в неизвестном германский крейсер «Бреслау».

Открыв с дистанции 92 кабельтов огонь из башенных орудий, линейный корабль «Императрица Екатерина II» начал преследование противника, который повернул в море и тотчас начал увеличивать ход и менять курсы, чтобы сбить наводку. И хотя не новый уже германско-турецкий крейсер, даром что проходивший недавно докование в Золотом Роге, не смог выйти на свою предельную скорость, некогда показанную на «мерной миле», но всё же достиг хода, на четыре узла большего, чем русский линкор. Через час погони «Бреслау» скрылся за горизонтом.

Второй этап транспортной операции проходил с 5 по 7 апреля.

Накануне, конвоируя в районе Сурмене транспорты, миноносец «Строгий» обнаружил по курсу германскую подводную лодку «U-33», погружавшуюся для атаки транспортов. Немедленно атаковав, миноносец подмял её под себя, согнув перископ и повредив ей надстройку. Подводная лодка ушла на глубину, но признаков потопления (пузырей воздуха, масляных пятен, плавучих обломков и т. п.) не появилось.

Как стало известно из радиоперехвата, германская подводная лодка «U-33», дотянув в подводном положении до Трапезонда, под покровом ночи в надводном положении вернулась для ремонта в Босфор.

Флотское прикрытие, поскольку было перехвачено несколько сообщений о выходе в этот район ещё нескольких германских подводных лодок и надводных кораблей противника, усилили. Теперь транспортную флотилию, как прежде в составе 27 судов, охраняли два самых мощных российских линкора «Императрица Мария» и «Императрица Екатерина II», четыре крейсера, два авиатранспорта и минная бригада.

Выйдя из Новороссийска 5 апреля, к утру 7 апреля флотилия подошла к порту Ризе, рейд и побережье которого уже считались (несколько преждевременно, как показала практика) оборудованными для высадки и выгрузки обеих бригад и их обозов.

Несколько транспортов с большей осадкой не смогли приблизиться к берегу; их разгрузку пришлось производить с перегрузкой на «Эльпидифоры», корабельные баркасы и блиндеры. Но справились едва ли не за половину суток. И транспортная флотилия, высадив пластунов и всё их тыловое обеспечение, пошла, охраняемая миноносцами, крейсерами и аэропланами, в Батум, куда и прибыла на рассвете 8 апреля.

Выгрузку прикрывал флот: линкоры и крейсера располагались в море на дистанции прожекторной видимости, а миноносцы и тральщики для охраны от подводных лодок образовали двойную цепь впереди сетевого заграждения.

Но если с моря неприятель поостерёгся подойти в пределы видимости наблюдателей флота, то на суше всё оказалось не так гладко. Турки, получив подкрепление, в этот день атаковали отряд Ляхова у Хамуркана – а это всего в 15 километрах от Ризе. Звуки канонады, отголоски ружейных залпов и пулемётной трескотни подкрепило срочное донесение: требовалась помощь.

Корабельная артиллерия не могла существенно помочь: атаки и контратаки следовали одна за другой, дрались приморцы с турками и врукопашную, – разрывы снарядов могли накрыть своих. Нужна была помощь пехоты, но бросок по горным тропам отнял бы слишком много времени и сил. Командующий, генерал Николай Юденич, принял решение перебросить одну только что высаженную бригаду (без тылов) к Хамуркану.

К утру 8 апреля 1-я бригада пластунов для скорейшей доставки на фронт была перевезена на «Эльпидифорах» в Хамуркан. Теперь в распоряжении Ляхова было уже шесть полков, и наступление турок удалось сначала остановить, а затем и продвинуться дальше на запад, к Трапезонду.

Боевые столкновения на некоторое время прекратились, и вице-адмирал Эбергард, который самолично командовал эскадрой прикрытия, сообщил Юденичу, что уводит корабли в Новороссийск и Севастополь для бункеровки и пополнения боезапаса.

Николай Николаевич подумал, что приморцев – столь успешный правый фланг его армии – оставляют вообще без поддержки и защиты с моря. А капитан 1-го ранга Римский-Корсаков ещё и напомнил о возможном появлении вражеских крейсеров и подлодок. Мол, на совещании командиров кораблей Севастопольской эскадры и Батумского отряда только об этом и шла речь.

Юденич сначала связался с Эбергардом, но как-то получилось, что сухопутный и морской командующий не поняли друг друга. Тогда Юденич напрямую обратился к своему тёзке, великому князю Николаю Николаевичу Романову, – и после нескольких часов переговоров выяснилось, что флот собирается просто произвести ротацию. На смену большой эскадре, которая прикрывала транспортную операцию и наступление, направляется Вторая бригада линейных кораблей («Пантелеймон», «Евстафий» и «Иоанн Златоуст»), с миноносцами и тральщиками, так что и сухопутные части, и Батумский флотский отряд будут и впредь надёжно прикрыты.

На подступах к городу возникла ситуация, в общем-то, характерная для этого этапа войны. Один из командиров левого фланга 3-й турецкой армии, прикинув соотношение сил, и с учётом грозной артиллерии русских кораблей, крейсирующих вдоль побережья, разумно приказал оставить Трапезонд. Естественно, уничтожив всё, что могло бы пригодиться «неверным».

Вскоре разведка Приморского отряда донесла, что турецкие войска вышли из города и закрепляются где-то на западе. Естественно, сразу же последовал приказ первому пластунскому полку город занять, что и было безо всякого сопротивления со стороны противника осуществлено. Но через два дня, по приказу самого Энвер-паши, слишком разумный командир лишился то ли бейлыка, то ли головы, турки бросились в яростную атаку и Трапезонд отбили.

Юденич и Ляхов не стали дожидаться, пока турки подтянут пополнение своему изрядно потрёпанному пластунами передовому отряду, восстановят укрепления и подведут резервы, а спланировали грамотное наступление с флотской поддержкой и вновь захватили город. На этот раз надолго. И отогнали казаки и пластуны турок ещё на полтора десятка километров на юго-запад. Так что достать Трапезондский порт – а именно он был нужнее всего флоту, – полевая артиллерия турок не могла.

Невеста Варвара

Петроград. Литейный проспект. «Театр Фарс» Валентины Лин

– Ох, боюсь, много будет сегодня на вашу милую головку, Варвара Ивановна. Но раз уж настаиваете, да и мучить вас более не хочется. Что ж… – С простецкой, как всегда, ловкостью запрокинул стопку фабрикант и выдохнул в белоснежную манжету. – Что ж, давайте без обиняков. Поручик Лемешёв, к чести его, не один, а таковых довольно и добровольцев. Но именно ваш Борис – за деньги, за фунты стерлингов, – беспощадно уточнил фабрикант. – Он распространяет в своей, да и других частях Петроградского гарнизона, определённого толка печатную продукцию.

– Какого? – снова насторожилась Варвара, готовясь услышать гадости.

– Не ту, что вы подумали сейчас, – поспешил её успокоить Глеб Сергеевич. – Но близко к тому. Это те самые мерзкие и лживые слухи и ложь, о которой я вам говорил в самом начале нашего вечера откровений. Всю ту дрянь, что собирает по светским салонам и редакционным помойкам небезызвестный вам журналист.

– Ловеласов, – отчего-то не слишком удивилась, лишь подтвердила для себя Варя.

– А потом приправляет скверными биржевыми новостями…

– Наш вечный прожектёр-биржевик, – снова догадалась девушка.

– Сведениями из открытой телеграфной переписки сильных мира сего…

«Этот почтовый вицмундир, что изредка забегает и всё с озабоченным видом», – теперь догадки начали пугать её саму.

– Всему этому, если надо, придаёт идейной убедительности…

– Милый старичок профессор, которого в «Работном» зовут то «народовольцем», то богословом, спившимся до марксизма. – Она уже и не знала, вслух ли это сказала, будто раскладывая пасьянс, или про себя.

– И всё это оформляется в печатные пасквили, лаконичные, в афишку размером, с доходчивой, как лубок, карикатурой, которые…

Наверное, Глеб Сергеевич нарочно придержал конец фразы, чтобы Варвара сама вдруг выпалила:

– Которые тут же у нас, в «Работном доме», и печатаются?!

– Именно, – кивнул фабрикант.

«Господи! Да ведь не далее как сегодня я дважды была близка к этому открытию – пусть случайному, но всё-таки…»

Конечно же!

Варвара словно бы увидела себя со стороны.

Вот она, аккуратно счищая с подошвы ботика налипшую уличную грязь, держится за стену и видит на ней непристойный лубок: «Последняя выходка Распутина… Как стало достоверно известно нашим… И гнал вперёд себя голую царицу как публичную девку…» Ей тогда ещё подумалось: «Угол блеклый, не пропечатанный, точно, как у нас в “мастерской для образованных женщин”».

Значит, не почудилось. Значит, шепнула-таки память, да она не услышала, не поверила… И потом видела – с таким же слабым оттиском, – иллюстрацию к своим страшным галлюцинациям насчёт её Лемешева и подлого Прайса, где так же и «Распутин с Протопоповым». Как же всё-таки этот печатный станок для ручного копирования называется?

– Гектограф, – точно подслушав её мысли, подсказал Глеб Сергеевич. – Ничего лучшего с 905-го года без уведомления в полицию купить нельзя, вот и мучаются наши девицы, как отцы их при Александре Втором.

– Девицы? – рассеянно переспросила Варвара и едва не хлопнула себя ладошкой по фамильно-примечательному скульптурному лбу.

«Мураши»… Конечно же. Кто ещё? Не им же, учительницам, вчерашним курсисткам такое дело поручить – не то, чтобы духу или умения, скорее привычке к работе не хватило бы. Стой, согнувшись над ящиком, и как автомат с пружинным заводом подавай бумагу на желатиновую форму, валиком скрипучим туда-сюда, спиртом, от которого, видимо, и не просыхает никогда старичок профессор. Работа не каторжная, но до того нудная… Домашним девицам, брезгующим даже пяльцами, – такое не под силу. А вот хлебнувшие лиха «образованные женщины» из «Муравья» за гривенный с тиража – не побрезгуют. Ах, ты… хорошо были б подпольщицы, чтобы прокламации всякие печатали, статьи и призывы, а то – такая гадость! Как же так? Ладно Леночка, её легко вообразить себе – мятежная поповна с папироской в зубах содомские лубки множит. Настенька? Сама невинность от глупости – просто не соображает, что там, в печатном ящике. Но княгиня? Как же Лидия со статью девы с портрета Серова, в чопорной блузе со старомодным кружевом – и вдруг с достоинством считает пропорции спирта для анилиновых красок, чтобы этакое… разукрасить поживей?

На то, как Варвара машинально притянула к себе винный бокал с третью водки и выпила, не поморщившись, Глеб Сергеевич посмотрел с интересом, но благосклонно.

Пасьянс сложился окончательно. Почти. Темнела только одна, ещё не перевёрнутая карта с «рубашкой».

Варвара уставилась на белую манишку в вырезе кожаного жилета фабриканта, подумала: «Зачем ему кожаный жилет, если он не ездит за рулём сам, как мой поручик на “Harley Davidson”, но со своим шофёром?»

Однако спросила о другом:

– Но вы же, – подняла Варвара свои серые до голубизны глаза от выреза жилета на лицо Пархомина. – Вы же?..

– Да, я за всю эту мерзость плачу, – спокойно, безо всяких эмоций, сообщил тот.

Сдаётся, он на торговых своих сделках научен был делать такое лицо – нечитаемое. А восточная лаконичность черт – длинная черта рта, да две чёрточки глаз в смешливой штриховке морщинок, – этому только способствовали.

«Мандарин китайский, – отчего-то злобно подумалось Варе. – Даже если засмеётся, не поверишь глазам своим, пока не услышишь».

– Почему?.. – выдавила она из себя снова.

– Потому, что работа у меня такая, – не темнил, а просто констатировал фабрикант, по-прежнему невыразительно.

– Какая?.. – окончательно запуталась Варвара. – Вы же вроде как…

– Не самая приятная, но нужная, – перебил её Пархомин, предусмотрительно, надо думать, наливая себе и ей из зеленоватого графинчика. – Я, Варвара Ивановна, не кто иной, как «цепной пёс самодержавия», жандарм-с, с вашего позволения. Сотрудник агентурной части Петроградского охранного отделения. Ротмистр Пархоменко Гордей Степанович.

Новоявленный «Гордей» отметил явление в мир залихватским опрокидыванием стопки, каким-то даже, показалось Варе, отчаянным.

– Все прочие данные совпадают с видимым оригиналом, – закончил теперь уже, видимо, окончательный ротмистр Пархоменко невнятно, закусывая анисовку балыком. – Уж, как получится «любить и жаловать», не знаю…

Вроде надо сказать что-то дерзкое, уничижительное и презрительное, но господи… Да хоть поджать надменно губу… Но пухлая нижняя губка Варвары сама собой отпала в прострации детского изумления.

– Как всё сложно… и подло, – наверное, только через минуту произнесла наконец Варя резюме по поводу всего этого шквала новостей и догадок.

Впрочем, резюме ещё не окончательное. Осталось только (спохватилась она) спросить:

– Что же теперь делать?

– Извечный вопрос, – хохотнул Пархоменко, но как-то бесцветно и сухо. И глянул он на неё как-то искоса. – Что вам делать с вашим женихом?.. Не знаю. Как по мне, то можно и ничего не делать.

– Но ведь… – то ли не поняла, то ли растерялась Варя.

– Он предатель? – договорил за неё Глеб (то есть Гордей) Сергеевич (то есть Степанович) и улыбнулся. – Не берите этого в вашу прелестную головку. Думайте о себе. Что вам от него надобно: детишек, счастья у рояля, а может, и фешенебельной квартиры в Гринвиче, там дешевле. А уж он пускай сам думает, чего от жизни хочет. Ваша-то репутация от его проступка не пострадает, да и в целом – проступок его и только его. Ах, Варенька, Варвара Ивановна…

Показалось ей или нет, но при последних словах «жандарма» (это как-то ещё не выходило у неё принять без мысленных кавычек) взгляд его сделался прохладным, что ли?

– Всё это неприлично русскому офицеру, но не более, – передёрнул плечами жандарм. – А по нынешним временам, так не стоит даже офицерского суда чести. Кто сейчас не оскверняет имени, которому когда-то присягал? Нет, боюсь, что даже до бойкота нашего «Тамбовского товарища» в кухмистерской дело не дойдёт.

Неспроста всё-таки вспомнил он им же самим даденное прозвище её жениха, поняла Варвара. И, может, именно поэтому следующий её вопрос удивил её саму:

– Но почему?

– Почему что? – вопросительно вскинул чёрточку глаз жандарм.

– Почему вы мне всё это рассказали? – не сразу подобрала нужную формулировку Варвара. – Почему открылись мне? – не сразу нашла и нужное ударение.

Глеб Сергеевич, или же теперь Гордей Степанович, ответил так же ошеломляюще просто, как сообщал и все прочие ошеломляющие новости этого дня:

– Потому что я люблю вас, Варя.

Кажется, перед глазами её даже поплыли рисунки красных шёлковых обоев ресторации «Театра Фарс» мадам Лин.

И только теперь она узнала ту странную, незнакомую комнату, что снилась ей зимой, накануне этой странной незнакомой весны.

Когда будто вдруг открылась посреди знакомых стен их старого дома комната с красными арабесками…

Николай Иванов, «Принц Датский»

Петроград. Дворцовая площадь. МИД Российской империи

– Кто?

– Борис Венцеслав Радецкий.

– И чего хочет?

– Вернуться на родину.

– На Родину? – Статский советник Иванов впервые, кажется, проявил хоть какую-то заинтересованность к той части информации, поданной секретарями, что для себя считал «справочной».

– В общем-то он наш соотечественник, подданный государя, – заметил секретарь, отзывавшийся на имя Базиль, подавая тощую папку, заведённую, видимо, исключительно для проформы.

– Поляк, – мельком взглянул на титульный лист Алексей Иванович. – Как его там?.. Борис. Ещё, поди и Бóрис. Зачем нам поляк? У нас хватает поляков, а вот Польши у нас нет теперь.

– Немецкий барон польского происхождения на русской службе, – уточнил асессор Василиади. Впрочем, так же уточнил, – без особого энтузиазма.

– И где сейчас, вы говорите, этот гибрид обретается?

– В Петроградском представительстве датской оружейной фирмы «DRRS».

Зрачки негласного главного куратора российской дипломатической разведки характерно сузились:

– Это та, что до сих пор стесняется поставить нам ручные пулемёты «Мадсен»?

– Так точно, «Dansk Rekyriffel Syndikat – от пистолета до пулемёта».

– Что следует перевести, как «и нашим и вашим» – буркнул в англофильские куцые усики статский советник Иванов.

Действительно, прошедшие испытания на Главном артиллерийском и Ружейном полигонах ГАУ, ружья-пулемёты генерала Мадсена закупались по настоятельной просьбе главного инспектора кавалерии, и даже были приняты на вооружение как «пулемётные ружья образца гвардейских команд».

Однако, когда с начала войны нужда в них выросла многократно, препоной стало законодательство Датского королевства, набожно исповедовавшего нейтралитет, запрещавший продажу оружия воюющим странам. Заказ на 7500 шт. выпал из поля бюрократического зрения Копенгагена, но при этом ручной пулемёт Мадсена под разными шифрами и наименованиями стал самым распространённым оружием такого рода во всё время Великой войны. И причём у всех без исключения воюющих сторон. В том числе и в России, несмотря на запреты. Что стоило и ГАУ, и русским пехотинцам немалых нервов ещё и потому, что самым примечательным в механике пулемёта Мадсена было то, что она вообще работала. Подача патронов из рожка сверху в патронник проходила по траектории, почти гарантирующей перекос. Тем не менее других вариантов покрыть нужду в массовом ручном пулемёте пока не наблюдалось…

До сего времени занимавший уютное кожаное кресло «военно-морской министр Англии», раскормленный котище Уинстон и тут был вынужден подать в отставку. С недовольным видом и гордо подёргивая хвостом, удалился он в свой Оксфордшир[27], которым был по сезону назначен радиатор парового отопления.

– И чем нам интересен этот беженец из сытой нейтральной Дании? – сел-таки, согнав кота, за стол статский советник Иванов, что однозначно указывало на его намерение «поработать с этой фигурой».

– Тем, что, кроме того, он и у нас в Туруханске сидит, – сообщил второй асессор.

Оба его цивильных секретаря – грек и нижегородец – были Василиями. Первый в оригинале таврический грек Басилевс Василиади, но весьма спокойно отзывался на Базиля. Иногда Алексей Иванович восхищался и даже хвастал флегмой своих секретарей, казавшейся даже нарочитой, наигранной. Иногда за эту же нарочитость готов был их убить, и, как сам говорил, сэкономить при этом на надгробии.

– «Тут Васьки лежат», – говаривал статский советник. – Будет вполне достаточно.

Посмотрев поочерёдно на обоих своих помощников тем самым взглядом, с каким обычно рассказывал им о перспективах «экономии казённых средств на оплату камнерезов», Алексей Иванович тем не менее только переспросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– В Сибири? И одновременно тут, в Датском представительстве?

– Именно так, – отозвался Василий-Базиль греческий.

– Не совсем так, – вразнобой уточнил тот, который Василий «отечественный». – По данным филёрской службы охранного отделения, сейчас он проживает не в представительстве королевства Датского, а на квартире консультанта по вопросам Рабочего контроля над безопасностью производства от Военно-промышленного комитета.

«Короче», – поторопил его косым взглядом статский советник.

– Британского шпиона мистера Эдгара Прайса, – доложил один Василий.

– Эдгар Хорнст Прайс – агент 6-го управления английской разведки, – продолжил второй.

– Разведка за рубежом, – хмыкнул Алексей Иванович. – Коллега, значит. И этот…

– Радецкий, – подсказал тот же секретарь.

– …У него гостит? Каков молодец! Час от часу… Чувствую, что и это ещё не всё? – глянул он исподлобья уже на другого секретаря, Василия, зная эту их манеру, – дополнять друг друга перекличкой.

Так и есть:

– Кроме того, господин Радецкий, – Василий кивнул на папку, где, видимо, была соответствующая записка наружного наблюдения, – ищет вашего содействия, чтобы передать в ГАУ ценные сведения разведывательного характера и даже некое, как он сам говорит, вещественное доказательство.

– Чего?.. – машинально спросил советник.

– Бог весть, – простодушно вздёрнул плечи русак. – Чуть ли не заговора против Балтийского флота.

– Вона как… – потёр Алексей Иванович остаток седой растительности на лбу и распорядительно кивнул Басилевсу-Базилю: – В таком случае мне бы Садовского сюда.

– Есть, – вполне по-армейски щёлкнул каблуками ботинок асессор Базиль, хоть и числился по военной части всего лишь зауряд-прапорщиком с правом держания формы в шкафу.

С минуту статский советник рассеянно крутил в пальцах сигару с золотой шейкой «Гаванера», словно забыл, с какой стороны её следовало бы обкусить щипцами, так и сунул в рот, не вспомнив, не подкурив, и проворчал невнятно:

– Ты сказал, этот…

– Радецкий, – снова подсказал секретарь.

– Ну да, – кивнул Алексей Иванович. – Говоришь, он ищет моего содействия в этом деле? Именно моего?

– Именно, – лаконично подтвердил Василий.

– Странно… – перегнал-прожевал сигару Алексей Иванович из одного угла рта в другой. – Не самая я известная фигура в министерстве. Как мне до сих пор казалось, – добавил он ещё более задумчиво. – К чему бы это? Почему я?

– Он говорит, что вы всё поймёте при встрече. Сразу, – невозмутимо ответствовал асессор, словно бы успел переговорить и об этом нюансе с самим таинственным инкогнито.

– Вот даже как?.. – совсем уж озадаченно поскрёб статский советник в затылке, в последнем оплоте растительности на голове.

Визитёр, показавшийся в дверях особой канцелярии Министерства иностранных дел, заставил даже Черчилля на радиаторе парового отопления обернуться. Обернуться и уставиться на вход с недоумёнными вытаращенными глазами, расширив чёрные поперечные зрачки.

Мало кто производил в кабинете не слишком темпераментного статского советника больший фурор.

Сигара в пухлых пальцах советника опасно выпала тлеющим концом на картон папки с надписью: «Радецкий Борис Венцеслав»; капитан 1-го ранга Садовский плеснул мимо чашки чаю на медный поднос под самоваром; секретарь Василий, обернувшись на скрип двери, наскочил на секретаря Базиля, так что тот выбросил под стол шумные рулоны карт. Все замолчали – и именно это и привлекло внимание толстого министерского кота, привыкшего к неумолчным разговорам в кабинете как к колыбельной.

– Вот так! – забыв все слова, придуманные и продуманные на сенатской лестнице, выпалил «Борис Венцеслав», но тут же попытался стянуть пухлые губы, расползавшиеся в гримасе радостного волнения. Даже подтянулся, как в строю.

В дорожном, на английский покрой костюме «в шотландку», это смотрелось как… как и должно в кабинете куратора дипломатической разведки.

– Вот так встреча, – ткнул опустевшей чашкой в сторону гостя каперанг Садовский. – Мне же не мерещится, это…

– Капитан гвардии Иванов Николай Алексеевич 114-го полка 2-го Сибирского пехотного корпуса 10-й армии, – отрапортовал вошедший.

– Не мерещится, – констатировал Глеб Михайлович.

И впрямь, в дверях как будто выставили ростовой портрет Алексея Ивановича в ту пору молодости, когда тот уже, что говорится, «хлебнул». С проседью на висках, с рядком складок на фамильно-выпуклом лбу, но с теми же твёрдо-непроницаемыми глазами цвета шинельного сукна, что видят больше прочих, даже когда на пухлых губах, как сейчас, играет самая наивная, простодушная улыбка.

Потому-то, заметив за собой, как дёрнулась, так и не отвыкнув, рука к козырьку несуществующей фуражки, Николай добавил уже «по делу»:

– Он же Радецкий Борис Венцеслав, поляк, немецкий инженер и датский подданный на сегодняшний день.

Первым, как водится, нашёлся неуёмный «бес детства», сидевший в значительной фигуре советника с неуместностью парадокса и прочностью штатного расписания.

– Ну, узнаёшь ещё тень отца?.. – глухо, чуть изменившимся голосом спросил он Николая, стирая ребром ладони пепел с его же «личного дела». – Принц Датский?

– Для тени вы выглядите… – неопределённо помахал Николай ладонью, чтобы не сболтнуть, сколько потерял в эпикурейском благодушии привычный с детства образ.

Алексей Иванович и впрямь за время войны основательно осунулся, обзавёлся под глазами мешками чернильного колеру, кажется, даже губы обрели нервную сухость.

– Основательно, как для тени, – закончил наконец Николай.

– Да обнимитесь уже, дипломаты! – не выдержав, всплеснул руками и плеснул остатками чая Глеб Михайлович Садовский.

Оба секретаря Василия, бог весть отчего, но синхронно и сочувственно кивнули.

– Да погоди ты обниматься, – не потерял присутствия статский советник, хоть и в самом деле справлялся со своим голосом с усилием. – Вдруг мне его ещё и допросить придётся на предмет: «Как ты до жизни такой докатился?» Из пехотного капитана Императорской русской армии в подрядчики датской оружейной фирмы, да ещё через немцев? Я уже и не спрашиваю, когда ты поляком-то стал?..

Вадим Иванов

В Севастополе

В последний день апреля Вадим, сдав окончательно дела на «Жгучем», с приказом на руках поднялся по «адмиральскому» трапу, выставленному, само собой, не ради него, а в предположении скорого прибытия вице-адмирала Эбергарда на борт «Императрицы Марии».

Вахтенный офицер Володя Успенский (с ним Вадим был знаком ещё со времён службы последнего в Минном отряде) поздоровался с равным по званию Вадимом Ивановым за руку и отвёл его к новому непосредственному начальнику, старшему лейтенанту князю Урусову.

Пока шли от трапа до кормовой орудийной башни, где неугомонный старший артиллерист линкора дрессировал обслугу в заряжании всех трёх орудий, добиваясь полного автоматизма в работе, лейтенант Успенский в основном расспрашивал, что было в Лазистане после планового возвращения «Императрицы Марии» в Севастополь из дальнего прикрытия транспортной эскадры и Батумского отряда кораблей. Но и посматривал на реакцию Вадима, зная, что лейтенант Иванов в первый раз оказался не то что в близости, а прямо на борту могучего корабля, способного стать украшением любого флота в мире.

Лицо Вадима никогда не отличалось выразительностью, но всё же Володя Успенский с удовольствием отмечал, насколько впечатлён его новый сослуживец.

Справка:

Длина 168 метров, ширина по миделю 26,3 метра. Водоизмещение линкора-дредноута – 23 600 тонн. Скорость корабля на мерной миле достигла 22 3/4 узла[28]. Полный запас топлива «Императрицы Марии» – почти две тысячи тонн угля и 600 тонн нефти. Этого хватало на восемь суток похода при крейсерской скорости 18 узлов. Силовая установка – 4 паровые турбины мощностью в 10 тысяч лошадиных сил каждая. Шесть динамо-машин: четыре боевые и две вспомогательные. Электроэнергии требовалось очень много: только для приведения башенных механизмов в действие в каждой башне главного калибра использовалось 22 электрических мотора. Электромоторы обеспечивали также подачу снарядов и наведение всех 130-миллиметровых орудий среднего калибра.

Всего в четырех трехорудийных башнях размещались двенадцать обуховских двенадцатидюймовок. Палуба была предельно освобождена от надстроек для расширения секторов обстрела башен главного калибра, особенно второй и третьей. Дополняли главный калибр тридцать два орудия различного назначения: 130-мм, противоминные Кане и зенитные Гочкинса. Первые размещались в спонсонах по бортам, а зенитки – на надстройках и на крышах орудийных башен. Четыре подводных торпедных аппарата были устроены на случай ближнего боя с достойным противником.

Конструкция корпуса и система бронирования «Императрицы Марии» так же, как остальных двух линкоров-«черноморцев», в основном соответствовали проекту построенных чуть раньше балтийских дредноутов. Но частично они были доработаны: немного изменены обводы и увеличена толщина броневых плит. Реальная толщина главного броневого пояса была увеличена с 225 до 262,5 миллиметра, стенок боевых рубок – с 250 до 300 миллиметров, их крыш с 125 до 200 миллиметров, а скоса броневой палубы с 25 до 50 миллиметров.

Команда корабля, по штатному расписанию, – 1260 человек матросов, унтеров и офицеров.

Знакомить Вадима со старшим артиллерийским офицером не требовалось. Князь Валерий Николаевич прекрасно помнил лейтенанта Иванова по службе на «Евстафии». Едва закончился тот памятный бой у мыса Сарыч, в котором комендоры под руководством старшего артиллерийского офицера лейтенанта князя Урусова накрыли и болезненно ранили, хотя и не смогли добить проклятущий «Гебен», Валерий Николаевич одним из первых подбежал к развороченному каземату 152-миллиметровых орудий. И первым, кстати, определил, что Вадим Иванов жив, хотя и тяжко контужен.

Очень хорошо помнил его и Вадим. Да что и говорить, ещё тогда, на «Св. Евстафии», старший артиллерийский офицер Урусов был любимцем всей команды линкора, а не только комендоров и гальванёров.

Он выделялся на флагманском корабле не только своими внешними данными: мощным телосложением, ростом и силой или видом с густой окладистой бородой, но и постоянными спокойствием и корректностью. Настоящий фанатик своего дела, он старался донести свои знания и энтузиазм до подчинённых. Дошло до того, что он придумал свой – его впоследствии так и назвали «урусовским», – метод заряжания орудий большого калибра, и стал своим личным примером обучать комендоров и «Евстафия», тогдашнего флагмана, и остальных линкоров.

Сейчас он спросил только, едва козырнув в ответ на уставное приветствие Вадима:

– А, да это тебя ко мне на главный калибр сосватали? С головой-то как? Выдержит пальбу двенадцатидюймовок?

– Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство. Я уже не овечка.

Во время первых учебных стрельб на линкорах на их борту вблизи орудийных башен привязывали овец. Некоторые из «живых индикаторов» погибали – и тогда соответствующие зоны на палубе отмечались как опасные и там запрещалось находиться во время стрельбы.

– Ну, так молодец. А то я засомневался, как прочёл приказ о назначении: тот ли это лейтенант, что с «Гебеном» дважды дрался: на эсминце и на «Евстафии». Ивановых на флоте, да и на Руси, немало… Устраивайся, а через час – прошу пожаловать во вторую башню. Введу в курс дела.

Князь Валерий Николаевич Урусов несколько преувеличил и свои, и Вадимовы возможности. Первичный «ввод в курс дела» он, конечно, осуществил, – представил мичманам и унтер-офицерам, и матросам дневной вахты. Показал на первом орудии расположение и действие механизмов управления. Пообещал (и осуществил) участие в завтрашних практических тренировках и, бросив на прощание: «В восемнадцать сбор в кают-компании», – небрежно козырнул и ушёл.

Но «входить в курс дела», изучать работу всей сотни механизмов и попутно все личные качества и возможности девяти десятков комендоров и матросов громадной трехорудийной башни, пришлось долго. Хотя уже через десять дней, ко времени визита Николая II, наследника и Александры Фёдоровны на борт «Императрицы Марии», лейтенант Иванов чувствовал себя намного увереннее в «своей» башне, а порядок в ней стал больше соответствовать представлениям Вадима о службе на флагманском линейном корабле. Домой он, правда, всю первую неделю выбирался только с последним катерком и возвращался на линкор к утренней побудке. Но девятого и десятого мая представал пред Аринины очи пораньше. Не в последнюю очередь для того, чтобы послушать Васькины, то есть мичмана Василия Иванова, россказни о посещении государем подводного минного заградителя.

– Только что вышедший из очередного «текущего» ремонта «Краб» наш стоял, как обычно, на причале базы подводных лодок, – рассказывал Василий. – Но в последний момент, когда стало известно, что государь не желает на этот раз осматривать собственно базу, а лишь подводный минный заградитель, то «Краб» перегнали к Царскому молу в Южной бухте.

– Успели? – только и спросил Вадим.

– А то! Ещё и ждать пришлось долго, чуть не целый день. Царь, оказывается, в это время осматривал морской госпиталь, разговаривал с моряками, раненными во время боевых столкновений с крейсерами противника и спасёнными после взрывов мин, и прибыл на Царский мол только перед заходом солнца.

…Офицеры и команда «Краба» выстроилась на узкой верхней палубе. Лейтенанты Ульянин и Монастырёв встали фалрепными у трапа.

Император был в кубанской казачьей форме, за ним неотступно следовал казак богатырского сложения, в паре шагов за ними – десяток старших офицеров, из которых Василий признал только кавторанга Клочковского.

– И что же государь? – Арина хотела не столько информации, сколько услышать впечатление Василия.

– Да как-то всё не очень радостно, – вздохнул Васька. – Плохо он выглядел. Очень плохо. Лицо бледное и весь держится так, будто болен… Или смертельно устал. И чем-то сильно опечален.

– Так сам же говоришь – в госпитале полдня пробыл, – вступился Вадим и тут же перевёл взгляд на жену, будто испрашивая поддержки. – А там, меж ранеными, обожженными, контужеными и искалеченными, радости мало.

– Да, наверное… На портретах да на фото всё у него иначе. А я ж что, смотрел сейчас-то не издали: в шаге ведь от нас государь прошёл, когда поднялся на борт и обошёл строй. Вот такие тёмные круги под глазами.

– Да, – кивнула Арина. – От тёмных кругов под глазами и бледности ясно, что у всякого будет и страдальческое, и болезненное выражение.

Супруги обменялись понимающими взглядами.

Василий, впрочем, тоже без труда понял, сколько и чего пришлось насмотреться и вытерпеть командорской внучке за почти полгода добровольной работы по санитарным поездам и госпиталям, спасая, а потом выхаживая суженого.

– Он с кем-то разговаривал или только поздоровался с командой и офицерами? – спросил Вадим, уже знавший о предстоящем визите государя на линкор «Императрица Мария», самый примечательный новый корабль Черноморского флота.

– Мне он ничего не сказал, – с ощутимым огорчением выговорил Васька, но тут же повеселел: – Зато остановился напротив меня!

– Левофлангового в строю офицеров, – уточнил старший брат.

– Ну да, – невысоконький, но ладный мичман Иванов не среагировал на подколку. – Посмотрел на меня и чуть улыбнулся. Так по-доброму и с пониманием…

Василий помолчал, потёр чуть выпуклый, «фамильный» лоб и добавил с неожиданной взрослостью:

– А ещё вроде как сочувствия одним взглядом попросил.

– Скажешь тоже, – хмыкнул лейтенант Вадим Иванов. – Где царь и где ты. Сочувствия…

– А ты подумай, – вдруг попросила Арина, весьма нечасто не разделявшая позицию мужа. – Ему же тяжелее всех. Война страшная, в стране что-то плохое накипает, крысы вокруг жадные растаскивают что ни попадя, смутьяны какие-то появились, при дворе гниль мерзкая, – и всё это на него. А совесть у него за всю страну болит и не позволяет бросить всё – даже в отпуск не уйдёшь.

– Нас-то, офицеров, в чём попрекнёшь? – удивился Вадим, хотя никакого упрёка в словах Арины не было. – Присяге верны, служим, как можем.

– Что, так ни с кем государь и не говорил? – повернулась Арина к Ваське, который тоже был несколько удивлён поворотом темы.

– Нет, ну почему же. С командиром нашим перекинулся парой фраз. Лев Константинович предложил осмотреть лодку изнутри, а государь эдак глянул на горловину люка – и отказался. Снова сошёл на мол, но попросил объяснить, как «Краб» ставит мины. Командир и лейтенант Монастырёв – он у нас главный по минному вооружению, – всё как есть объяснили. Император покивал да и распрощался.

– Сколько же длился ваш смотр?

– Ждали долго, а так – и получаса не прошло. Он уехал, а мы заняли места по расписанию, да и погнали «Краба» на прежнее место стоянки. Зато потом разговоров было много. И соседи по базе всё расспрашивали – ведь государь только нашего «Краба» изо всех лодок удостоил визитом, то есть с близи только мы его и видели. Про всё расспрашивали и вспоминали: и как одет, и кто у него в свите, и чем интересовался. А Ульянин-то наш и говорит: «А хорошо, что император не захотел осмотреть наш заградитель изнутри».

– Устыдился вашей тесноты, что ли, Никита Савельевич? – спросил Вадим, знакомый с инженером-лейтенантом Ульяниным по Минному отряду.

– Да и я примерно так же спросил, – сознался мичман Иванов. – А он и говорит: «Намотай себе на ус, когда вырастет, что визит царя не принес удачи ни одному кораблю, которые он посещал. Как оставит свою подпись на переборке в кают-компании, так и начнутся всякие нелады. То пожар, то мина, а то и вовсе погибель».

Начисто лишённый суеверия лейтенант Вадим Иванов только усмехнулся.

Взгляд со стороны противника:

…6 июля в 9 ч. 15 мин. «Гебен» получил известие от морского командования о том, что в 30 милях к N от Эрегли находится русский дредноут, сопровождаемый эскадренными миноносцами и идущий на восток. Было очевидно, что неприятель намерен отрезать «Гебен» от Босфора и думает это сделать на обычном входном S-м курсе. Таким образом, избрание N-го курса оказывалось правильным, и «Гебен», не встретившись с неприятелем, вошел в Босфор 6 июля в 19 ч.

«Бреслау» 7 июля также вернулся в Босфор.

По возвращении «Гебен» и «Бреслау» встали в ремонт. На «Гебене» производилась проверка внутренних валов для устранения образовавшейся со временем слабины и устанавливались приборы центральной наводки. «Гебен» выходил из строя на продолжительный срок.

На «Бреслау» надо было заменить один поврежденный турбовентилятор и отремонтировать другой; кроме этого, необходимо было заменить трубки в холодильниках и установить шесть 150-миллиметровых орудий.

Ремонт турбовентилятора имел огромное значение, так как в случае порчи и второго корабль был бы ограничен в скорости хода…

Николай Иванов, «Принц Датский»

Петроград. Дворцовая площадь. МИД Российской империи

– Обыкновенная для немцев бюрократическая путаница, – фыркнул в ухоженные по европейской моде вздёрнутые усики Николай Иванов, только что вновь перекрещённый из польского Бориса, с ударением на «о». – Подданный прусского короля куда легче может оформить второе гражданство, чем житель Германской империи. Остаток всеядности времён Бисмарка. Ход, рассчитанный в общем-то на соблазн прочих немцев, подданных всяких их герцогов и курфюрстов.

– Ну да, – размашистым кивком согласился статский советник. – Служить у немца для наших поляков никогда не было проблемой, даже если мы об этом и знали. Пущай и нашим и вашим, как водится. И всё-таки? – прищурился он, как и должно куратору дипломатической разведки. – На Рейхсхеер этот их, прости господи, поработать тебе довелось?

Алексей Иванович попытался посмотреть на сына с выражением лица гоголевского Тараса Бульбы, однако вышло сие неубедительно. После третьей стопки «Смирновской», извлечённой из тайного сейфа за портретом Николая II («из-под царской полы», как любил говаривать сам советник), взгляд его был и маслянист и умилен, сколько бы ни поводил кустистыми седыми бровями, – родительское счастье бросалось в глаза так же, как и работа парикмахерских щипчиков в строгих бровях.

Но на не слишком натуральную строгость папеньки Николай, привыкший к ней с детства как объявленный «недоросль», и реагировал соответственно – как гимназист с унылым аттестатом: бодро и красноречиво.

– Увы, для фирмы, где работал мой прототип до того, как угодил в Сибирь, я был потерян ещё до войны. Так что, до определённого момента, никакого отношения к «Stock & Co. Berlin-Marienfeld» не имел, не замечен, никоим образом не содействовал, и…

– Не скачи, – властно осадил его родитель ладонью, как когда-то на лошадке папье-маше посреди кухонной разрухи. – Что значит «увы» и почему только «до определённого момента»? Это до какого-такого?

– До того как я, будучи натурализованным инженером Данцигской верфи Борисом Радецким…

– Данцигской? – снова перебил его Алексей Иванович, но уже менее удивлённо. И ответ сына вполне удовлетворил его предположение похвальной логикой.

– Ну, во-первых, это ближайший был город, где на польского инженера не сбегутся посмотреть даже бродячие собаки. Инженеров там хватает, как и работы для них вполне неприметной. От верфи и электростанции до консервного завода и автомастерской. Я вот на Имперской верфи так и вовсе потерялся в канализации. А из большого порта, несмотря даже на блокаду, выбраться можно на нейтральном судне и хоть к чёрту на кулички. Без того чтобы напороться на полевую жандармерию вблизи фронта – это, с вашего позволения, во-вторых.

Капитан Иванов хоть и вольно, но с чёткостью и дикцией рапорта докладывал, несмотря на то что после германских шнапсов и датского джина отечественная разобрала душевно, как пресловутый «дым отечества». Даже котище Уинстон, тянущий из-под локтя ломтик сёмги с закусочного блюда, заслужил от него только поощрение в виде ломтика ещё и лимона, от которого, впрочем, великодушно отказался.

– Итак? – погрозив коту воображаемыми «ножницами», поторопил Николая отец. – Когда тебе так и не удалось выбраться из Данцига в какую-нибудь нейтральную страну…

– Почему не удалось? – пожал плечами Николай.

И вместе с ним – каперанг Садовский, что, хоть и мучительно морщил лоб после каждой рюмки, но следил за беседой с выражением пристрастного секунданта, явно сочувствуя «блудному сыну».

– Вполне удалось, – продолжил гвардейский капитан. – Я уже договорился с капитаном шведского сейнера о контрабанде своих пяти пудов живого веса, как тут…

Николай, явно увлекаясь, интригующе помахал пальцем. Однако вольность была прощена строгим батюшкой: рассказ о заграничных приключениях Николая делался многообещающим. И Алексей Иванович, и Глеб Михайлович Садовский, капитан 1-го ранга из Технического комитета Адмиралтейства, невольно придвинулись к рассказчику:

– Ну-ка, ну-ка…

– Это едва не стоило мне разоблачения, – усугубил Николай, усугубляя заодно и «дым Отечества» новой стопкой и машинально последовавшей папиросой.

Слушатели терпеливо подождали, пока неподатливый «Оттоманъ» задымится.

– Мне вдруг поступило предложение из Главного инспекторского бюро флота в лице «оберлейтнанта цур зее»[29] господина Фердинанда Вальдо принять участие в одном секретном испытании.

– Тебе, инженеру канализации? – недоверчиво хмыкнул Алексей Иванович.

– Вообще-то «канализацией» мы промеж себя называли систему шлюзов и дренажа на имперской верфи, – с неким даже достоинством уточнил Николай. – А я понадобился потому, что, как поляк, если не в совершенстве, то достаточно знать был обязан русский язык. Верите? – осклабился Николай.

Но отец призвал его взглядом к серьёзности, да и Садовский насторожился.

– Что же они такое испытывали, что им русский язык понадобился? – каперанг спросил уже как инспектор Технического комитета Адмиралтейства. И присел, не глядя, на вездесущего Уинстона.

Тот, понимая важность момента, высвободился молча.

– Испытание и в самом деле было столь необычное, что я поначалу вообще не мог определить ни цели его, ни сути, пока не сообразил, что это есть… как бы так сказать… репетиция и причём детальная, некоей секретной операции. Детальная, вплоть до репетиции всех деталей, – уточнил Николай, только нагнав больше туману.

Что, впрочем, и сам понял по лицам собеседников – крайне заинтригованных и крайне же озадаченных. Не в последнюю очередь степенью его трезвости.

– Пожалуй, зайдём по-другому, – решил капитан Иванов.

…Косые струи мокрого снега размывали не то, чтобы перспективу труб и очертаний паровых кранов, но уже в двух десятках шагов контур парохода казался только угловатым тёмным пятном, в которое и тыкал «обер-лейтенант моря» посиневшим пальцем из обреза вязаной перчатки:

– Was zieht dieses Dummkopf?.. – спросил Фердинанд Вальдо своего нового консультанта, ёжившегося в цивильном пальто на «рыбьем меху»: – Что говорит этот болван?

– Говорит, – всё идеально. Alles ist schein, – подумав, ответил тот, и эта его пауза насторожила инспектора главной инспекции. Он недоверчиво приподнял белесую бровь над тонкой оправкой монокля.

Николай, он же Борис Радецкий на тот момент, понял, что следует пояснить:

– Он говорит, что ваши ряженые идеально поняли суть и смысл русской вахтенной службы.

– Und?.. – в голос настоял обер-лейтенант. – И в чём он заключается?

– Es schlaft geruchlos mit öffneten Augen vor den Offizieren, – с оттенком прусской «армейской косточки» отчеканил консультант: – В умении спать стоя с открытыми глазами даже в присутствии начальства.

Фердинанд не сразу, но не смог-таки удержаться от смешливой гримасы, выронив монокль в ладонь.

– Надеюсь, это нам поможет, но рассчитывать я бы не стал.

«Вот потому вы хронически и просчитываетесь, – ответил про себя Николай. – Что не берёте в расчёт русское “авось”».

А немецкий «авось» от русского отличался, по его наблюдениям, изрядно. Пусть так же, как нередко случалось в России, у трапа списанного броненосца «Штутгарт» то и дело пропадал матрос караульной службы, убегая в будку часового береговой охраны, чтоб укрыться от шквалов мокрого снега, – а, значит, ни тот ни другой ни зги не видели. Так же, как в России, курил в кулак вахтенный артиллерийской палубы, прячась за башней с видом на море. Никого и не думал лично досматривать вахтенный офицер, если вообще выходил из рубки в ответ на звонок телефона с берегового поста, дескать: «Не капитан с адмиралом – и ладно, Zer Gut с ним».

И всё же – всё не так. Стоило одному нарушителю Устава попасть в поле зрения другого, как служба тут же и моментально восстанавливалась в идеальном порядке. До тех ровно пор, пока она же не разводила наблюдателей по разным траекториям. Если же один служака находился в «секторе наблюдения» другого постоянно, то «не судьба» – синели от холода оба. Как говорится: «Сам погибай и товарищу не мешай!»

«У нас же, – знал на собственном, пусть и «сухопутном», опыте капитан Иванов, – ещё и прикроют друг друга, чтобы в каптёрку поочерёдно сбегать хлебнуть для сугреву. Круговая порука. И только если не знаешь кондуктора Гадюкина в личную рожу – берегись! Тот и вице-адмирала адмиралу заложит…»

Однако вслух заметил только:

– Если б я знал предмет ваших исследований, так сказать, с инженерной точки, то мог бы, пожалуй, соотнести свои наблюдения с общей целью.

– Natürlich, – с лёгкостью, неожиданной для Николая, вдруг согласился герр лейтнант цур Зее Фердинанд Вальдо. – Действительно. Как-то я сразу не подумал – вы ведь тоже инженер, знакомый с судовыми коммуникациями. А задача изучить порядок судовой охраны и вахты русских, – не более чем условие выполнения следующей задачи. Сейчас я вам покажу… Алло, Вальтер! – призывно крикнул немец в белесый сумрак снежного дождя.

Из сумрака этого спустя некоторое время ушедшее на гортанную перекличку часовых («Будто егеря в Альпийских горах, – подумалось отчего-то капитану Иванову. – Ещё б “йодлем” затянули»), из снегопада проявилась фигура помощника. Подбежал расторопный низкорослый обер-маат в чёрном бушлате и бескозырке – почти такой же, как боцман в Кронштадте или Севастополе. Вплоть до размаха усов, поди так же и закрученных на ночь газеткой.

Подбежал и выпучился с тем же нарочитым подобострастием.

– Дай-ка мне «марку», Вальтер, – указал ему за пазуху герр Вальдо кивком. – Вот, – обернулся он уже к Николаю, держа на ладони, как показалось тому, пенал для механического пера. Сам же его открыл, будто фокусник, ткнув в торец ключик, что висел у него на запястье браслетом.

На ладони у Фердинанда Вальдо оказалась тонкая трубка в ладонь же длиной, с виду, латунная с пазом и кнопочкой, как у швейцарского выкидного ножа.

– Вот, – повторил «обер-лейтенант моря». – Эту штуковину следует не просто так пронести на охраняемый русский дредноут, но и поместить как следует.

– Как следует – для чего? – с невинным видом, будто бы по инерции, спросил капитан Иванов, невольно почувствовав тревожное напряжение от оговорки инспектора Главного инспекторского бюро: «Русский дредноут».

Впрочем, едва ли это и можно было назвать конкретизацией, – дредноутами с 1906 года называли всякий новый броненосец, крупнее всякого же предыдущего.

– Не могу сказать, да и нечего ещё, честно говоря, – беспечность, с какой Вальдо отмахнулся от его вопроса о назначении трубки (теперь уже ясно, что по меньшей мере взрывателя) немного успокоила Николая.

А Вальдо, фыркнув и вставляя стекляшку монокля обратно в глазницу, продолжил:

– По-моему, сами изобретатели плохо себе представляют, как эта штуковина может отправить на дно линейный корабль.

– Ну, взрыватель можно приткнуть куда угодно, – пожал плечами капитан Иванов и с видом детского беспардонного любопытства взял золотистую трубку с ладони у немца. И едва не выронил её, мельком глянув на деревянный футляр, оставшийся в ладони немца.

«S&Co. B-M», – гласила аббревиатура, выгравированная готическим шрифтом.

Та самая «Stock & Co. Berlin-Marienfeld» – оружейная фирма, где он якобы работал ещё до войны. И, значит, где-то здесь могут, и даже обязаны быть её представители, вполне вероятно, что и знакомые с господином Б. Радецким…

Николай невольно сглотнул, оглянулся по сторонам – вокруг по-прежнему пустынно-малолюдный снежный полусумрак, в котором только громада имитированного «русского дредноута» темнеет громадой. Как выясняется, грозящей случайным провалом куда больше, чем иной патруль комендатуры.

– Надо только знать принцип его срабатывания, – взял себя в руки Николай раньше даже, чем успел обдумать дальнейшее поведение. – Механическая детонация? Химическая реакция – температура, влажность?.. – С этими словами он с лёгкостью, от которой у герра Фердинанда Вальдо снова выпал монокль, раскрутил трубку по едва заметной линии резьбы.

Шаг этот точно нельзя было назвать обдуманным, но с ощущением, что это и есть тот самый «последний шанс», бороться капитан Иванов уже не мог.

– А кто, вы говорите, изобретатель? – продолжил он, не давая опомниться немцу, высыпав себе в горсть набор мельчайших деталей: пружинку, ампулку, боёк, капсюль…

А Фердинанд ничего не мог сказать, он попросту задыхался от недостатка или, напротив, переизбытка слов.

– У меня такое ощущение, что я смогу вам назвать его имя, – с азартом мальчика, расковыривающего пружинный паровозик, продолжил Николай уничтожать обер-лейтенанта вкупе с репутацией и карьерными перспективами. – Вы знаете, я ведь до войны работал как раз в «Stock & Co» Ага. Глицериновый капсюль. Вы здорово рискуете, таскаясь с этой штукой в кармане. Хорошенько тряхнуть – и пальцы оторвёт, несмотря на футляр.

– Что вы делаете?! – выдохнул наконец немец.

– Простите, ради бога! – ахнул Николай, будто только сейчас увидел паническую реакцию инспектора главного инспекторского бюро. – Всё. Alles. Уже собираю. Работы Юзефа в части механики не отличаются особой хитроумностью. Eine moment. Вот!

В первозданном виде латунная трубка аккуратно легла в несообразно трясущийся футляр с войлочной подкладкой.

– Чёрт бы вас побрал, – буквально проскрипел зубами «обер-лейтенант моря». – Я надеюсь, вы собрали её правильно.

– В точности, у меня фотографическая память! – горячо заверил его Николай. – И ещё раз простите, это у меня с детства, ни один бабушкин будильник не уцелел.

– К чертям ваше детство!.. – с трудом успокаиваясь, спрятал герр Вальдо футляр за борт шинели. – Не дай бог, представители фирмы-изготовителя увидели бы, как вы влезли в их секретное изделие, как в будильник этой вашей бабушки. Вы же должны понимать: что бы потом ни случилось с этой штукой, отчего бы она потом не сработала или, наоборот, сработала не как надо – виновато будет не ваше детское любопытство, а моё небрежение.

И вдруг прервал сам себя Фердинанд, спохватившись и отчаянно кося глазами за серебристую перевязь погона.

– Он не видел?

Николай, поняв о ком речь, выглянул за плечо «обер-лейтенанта моря».

Крепко сбитая фигура боцмана по-прежнему символизировала стойкость «Kaiserliche Marine» и главное их боевое качество – невозмутимость, граничащую с безучастностью.

– Nein, – уверенно заявил Николай. – Как контуженный.

И тут же, в порядке успокоительного средства, предложил:

– Хотите, я встречусь с представителем «Stock & Co»? Кто именно, не знаете? Ну да, впрочем, меня все знают и со всеми у меня были замечательные отношения, – наседал скороговоркой Николай, не давая прийти в себя после нарушения всякой секретности. – Уверен, встретимся по-приятельски, поболтаем о взрывателе Юзефа, хорошо бы это был он сам. Вот увидите, они мне сами предложат взглянуть на его устройство, и ваша совесть будет окончательно и совершенно успокоена.

Уловив смысл только последней реплики, обер-лейтнант цур Зее машинально кивнул, и, не заставив себя ждать, капитан Иванов, который здесь фигурировал под именем инженера Радецкого, канул в белесой мгле, так кстати сгустившейся от снежного заряда.

Как раз в это время с другой стороны вынырнул представитель фирмы «Stock & Co. Berlin-Marienfeld». Но со своим «коллегой» он так никогда уже и не встретился, да и вообще это был отнюдь не Юзеф…

– Не Юзеф? – машинально переспросил сына статский советник. – А кто?

– Понятия не имею, я и Юзефа этого выдумал на ходу, – беспечно пожал Николай плечами.

Алексей Иванович хмыкнул, мысленно возвращаясь к существу:

– Значит, говоришь, компактный взрыватель, который они намерены пронести на некий «русский дредноут»?

– Не моя парафия, – как всегда предваряя своё «веское слово», начал каперанг Садовский: – Но о минных взрывателях «Berlin-Marienfeld» наслышан даже я.

Статский советник, проявив осведомлённость, вполне отвечающую и его образованию, и особенно роду занятий, только уточнил:

– Неужто и на морские мины их уже приспособили?

«Мины-голубки», или «Taube», производства «Stock & Co. Berlin-Marienfeld» к тому времени прокляли солдаты всех стран Антанты на всех фронтах Великой войны.

И в самом деле, едва коснётся земли с лёгкостью птички оперённый снаряд миномёта «Granatenwerfer Gr. W», как тут же неминуемо звучит взрыв. Очень уж чуткий взрыватель. Не то что иную шестифунтовую из земли выроешь, а она по-прежнему глуха как пробка, хоть кувалдой лупи по капсюлю. Нет. Снаряды «Метающего пастора» – «Priesterwerfer», как прозвал своё изобретение некий венгерский священник, – лопались в траншеях противника с неизбежностью мыльных пузырей.

Их частенько даже сбрасывали с других «Taube» – аэропланов, в качестве лёгких бомб. Ибо чем легче метательный снаряд, тем меньше шансов, что он наберёт инерции, достаточной для того, чтобы разбудить взрыватель…

– Да вроде нет ещё, – буркнул разочарованный инспектор Технического комитета Адмиралтейства. – Не слыхал. Но и на кой тащить на корабль взрыватель механического действия, тоже, увольте, не понимаю? Во-первых, ему сам заряд нужен. Предположим, этого добра найдётся в крюйт-камере сколь угодно. Но, во-вторых, кто его в действие-то приведёт в нужное время? Кто по нему там колотить станет? Чай, бикфордова шнура за тридевять морей не отмотаешь, – настоял-таки Глеб Михайлович на своей неоспоримой компетенции.

– Так о детонационном принципе никто и не говорил, – ответил Николай на немой вопрос Алексея Ивановича.

– Ты же сам сказал? – наморщил лоб статский советник. – Немцу что, мол, тряхни в кармане, и – готово…

– Вот именно, что немцу, – снисходительно фыркнул в усы а-ля шведский шкипер Николай Иванов. – Явному профану в химии, он ведь даже «глицериновый капсюль» мимо ушей пропустил.

– Ну, тогда, может, мне, тоже профану, растолкуешь?.. – слегка раздражённо спросил Алексей Иванович.

Но с «толкованием» поспешил Глеб Михайлович, что-то мучительно вычислявший до этой секунды на потолке:

– Это значит, что этот взрыватель следует поместить в место, где он будет долго, но неуклонно нагреваться до определённой температуры. Главное тут, чтоб неуклонно, чтоб глицериновая оболочка, начав плавиться, вновь не застыла. И тогда… – Он неопределённо помахал рукой с забытой пустой рюмкой.

– Что тогда? – поторопил его статский советник.

– Да что угодно, – пришёл на помощь вновь задумавшемуся каперангу Николай. – Любое химическое взаимодействие высвободившихся реактивов: расширение газов или, и вероятнее, – воспламенение.

– И где же это на корабле такое место, что само по себе постоянно греется, и только поджечь не хватает, чтобы ахнуло? – суммировал вслух Алексей Иванович, забрав у Глеба Михайловича рюмку и наполнив её из «запретной» фигурной бутылки.

– Пороховой погреб артиллерийской башни.

– Главного калибра, – почти хором ответили его собеседники, а сам статский советник уточнил вперебивку:

– Во время боя!

Очередная рюмка прошла в тишине. Не в поминальной ещё, но уже в тревожной.

– Хотел бы я взглянуть на эту «адскую машинку».

– Показать бы её Менделееву, – наконец и также практически одновременно заговорили статский советник и инспектор.

И также одновременно замолчали, когда, не особо отвлекаясь от поисков маринованного грибочка в квашеной капусте, Николай передёрнул плечами с беспечностью малограмотного купца:

– Ну, отчасти это можно.

– Можно?

– Как? – отобрал-отодвинул от него фарфоровую салатницу отец.

– У датского капитана, что таки вывез меня через три дня вынужденного подполья, оказалась в Копенгагене отличная мастерская с прецизионным токарным станком. Немецким. Хоть блоху тебе подковать.

Николай осёкся под тяжёлым взглядом родителя и нетерпеливым Глеба Михайловича. Поднялся и продолжил уже по пути в приёмную, к оставшемуся там, на вешалке, пальто:

– Ну а поскольку изделие я, так сказать, видел собственными руками… – В паузу его отсутствия за тяжёлой дворцовой дверью статский советник и каперанг переглянулись многозначительно. – Воспроизвести его чисто механическую часть труда не составило. А вот, что там за реактивы в ампуле были, уж, не обессудьте, на зуб не пробовал.

На стол куратора дипломатической разведки легла тонкая латунная трубка с узкой щелью кнопочного механизма, надо понимать – боевого взвода.

– Вот.

– И этим вот, что в самом деле дредноут потопить можно? – риторически спросил Алексей Иванович.

– Неисповедимы пути Господни, – не более содержательно ответил Садовский.

И тут статский советник спохватился и спросил уже ближе к разведывательной практике:

– Англичанину своему, у которого квартируешь, изделие не показывал? А то те ещё, знаешь, союзники.

Николай развёл руками, на этот раз, мол: «Обижаете, господин…»

– Кто тебя вообще надоумил к нему обратиться? Он ведь непростой джентльмен.

– Датчане, – повторил жест Николай. – Точно указали, что у этого Прайса есть хороший выход на наше охранное отделение.

– А он не особенно-то и скрывает, что извещён о наружном наблюдении, – ответил на немой вопрос каперанга статский советник. – Как и мы, впрочем, своих филёров не особенно-то и прячем. Так даже связь получается с британской разведкой и короче, и надёжнее. Чем круги на мутной воде разводить – шепнул чего надо своему собственному филёру-соглядатаю, – вот и докладная пришла быстрее «телеграфа-молнии».

– И лишнего ничего я этому Прайсу не сказал. На всякий случай, – успокоил отца Николай Алексеевич.

– Мы, с вашего благословения, у себя посоветуемся, – каперанг Садовский с несколько излишней осторожностью повертел перед глазами латунную сигару. – Надеюсь, Николай Алексеевич, она у тебя не последняя?

– Обижаете, – хмыкнул гвардии капитан. – И, кстати, надо бы обстановку переменить. Или теперь тут ночуют по-военному?

– Что ж, – уже окончательно подвёл итог Алексей Иванович, вставая из-за стола. – Не думал, что тебя, сын, мне этак, из-под полы, вернут, почитай дипломатической почтой. Ну и слава богу, – вновь самую малость дрогнуло в голосе въедливого саркастичного старика.

Сегодня стало как-то особенно видно, что уже старика.

– Едем домашним показываться. Вот крику-то будет…

Кирилл «Падучий»

Кавказский фронт. Лазистан, близ Мепаври

– От якби до кулемета дотягнутися, я б тобі звідси допоміг… скільки там нам часу ще відведено…

Судя по тому что прапорщик Тютюнник целиком перешёл на родную мову, помирать он собрался незамедлительно и, как следует всякому русскому солдату, – в бою. Штабс-капитан Кирилл Иванов, к тому времени высвободившийся от ремней и распихавший по карманам патроны из картонной коробки, уже выбрался наполовину со своего места, но обернулся, осмотрел приятеля скептически.

– Бо інакше, чим я тобі поможу? Я, навіть, руки не чую, – попытался виновато пожать плечами Лука, но только охнул, когда чуть шелохнулся в подмышке окровавленный «багор» деревянного осколка моторамы: – Оцей клятий кілок у рэбрах…

– У рэбрах… Скажи лучше у сали, – машинально поддразнил Кирилл, впрочем, задумавшись на мгновение: – Хотя пользы с тебя, однорукого, и впрямь немного.

Он прищурился, прицельно приспустив рваную бровь на серый глаз, высматривая, будто уже через прицел пистолета-карабина, как с куриной сторожкостью здешние «ополченцы» перебираются через горную, взбешённую весенним паводком, речку.

– Сделаем так, – резюмировал штабс-капитан. – Ноги-то у тебя целы?

– Да вроде бы, – закатив свои по-детски выпученные глаза, как ученик реального училища у доски, попробовал Лука пошевелить ногами где-то в глубине фюзеляжа. – Ніби працюють.

– Вот и хорошо, что работают, – видимо, окончательно решившись на что-то, сам себе кивнул Кирилл, нервно хохотнул. – Выглядишь ты на этом дрючке убедительно, так что сиди тут, как чучело на колу, и не шевелись. Даже если из тебя вороны станут солому выклёвывать. Или детишки усы отрывать, – снова будто засомневался Кирилл, глядя на своего наблюдателя, словно бы и впрямь насаженного на окровавленное острие. – Если, конечно, их взрослые не отгонят. В общем, как бог даст, – поняв, что альтернатива куда как однозначна, бережно похлопал по плечу приятеля Кирилл и вдруг закрыл ему глаза, как покойнику. – А то ещё вороны выклюют…

– Ну, уж нет! – вытаращив глаза, застонал-засуетился Лука. – Я с вами, ваше…

– Не-не-не, – решительно замотал головой штабс-капитан. – Наше высокородие само. Оно само сейчас уведёт этих мстителей за собой куда подальше.

Кирилл метнул взгляд на реку, где уже заканчивалась верёвочная переправа преследователей и отметил с неприязнью, что у двоих по меньшей мере имеются – коромыслами через плечи – надломленные в замке охотничьи ружья. Может, даже кремневые ещё, да кому от того легче?

– А ты не жди ни воронов-стервятников, ни, того хуже, детишек, – утихомирил ладонью геройский пыл прапорщика Кирилл. – Как увидишь, что они интерес потеряли к твоей персоне, – выбирайся отсюда, и в горы, там наши должны быть. На-ка вот, – заткнул он под ремень приятеля свой другой, карманный «маузер № 1»: – Это тебе, чтобы отбился, если вдруг кого-нибудь стеречь поставят. Отобьёшься – и то же самое, в горы, пока не спохватились. Ну а я с божьей помощью…

Кирилл уже выбрался к тому времени на ферму крыла и, держась за обнажённые, в холстяных струпьях, лонжероны, приготовился спрыгнуть на можжевеловый ковёр. Но, для верности, задержался, помахал свободной рукой преследователям:

– Алла акбар?

Будто расслышав его вопрос, со стороны реки донёсся нестройный восторженный хор: «Алла!..»

– Кто б сомневался, в данной-то ситуации… – проворчал штабс-капитан и закончил уже на земле: – Ну да посмотрим, не перебьёт ли наше «Господи, помилуй…» их «Алла».

Едва выбравшиеся из реки, ещё в каскадах брызг, «ополченцы» стали забирать в сторону убегающей фигурки Кирилла…

В кабинете С.Д. Сазонова

– Я за вас искренне рад. – И Сазонов, обойдя стол заседаний, на полпути встретил Алексея Ивановича, протянул руку и, как только статский советник ответил на рукопожатие, накрыл его кисть своей левой и горячо потряс. – В наше время найти единственного сына, выжившего во всех передрягах, – это просто милость Господня. Рад, очень рад за вас обоих! Да, кстати, мне уже сообщили, что получена благоприятная резолюция на представление по возведению вас в ранг действительного статского советника.

Алексей Иванович не удержался от радостной улыбки, но сказал только по поводу возвращения сына:

– Мы тоже оба благодарим Господа. А я отдельно ещё и вас: ваши хлопоты по связи с Красным Крестом поддержали во мне надежду. И, как видите, – небезосновательную.

Сергей Дмитриевич наконец отпустил руку статского советника и сказал, возвращаясь в свое кресло:

– Ах, полноте! Главная заслуга – вашего сына. И, полагаю, вы в глубине души верили, что такой бравый офицер, как Николай Иванов, капитан гвардии, не мог безвестно кануть.

– Верил, – наклонил голову статский советник Иванов. – Хотя сколько тысяч бравых русских офицеров уже канули в небытие от германских пуль и снарядов.

О том, что найденный стараниями Сазонова и Красного Креста в госпитале для военнопленных капитан Н.А. Иванов оказался всего лишь полным однофамильцем пропавшего сына, Алексей Иванович говорить министру не стал. Тем более что выяснить это, стараниями агентуры, удалось совсем незадолго до появления «Принца Датского». А ещё почти в то же время от надёжного источника в Лейпциге поступил пересказ услышанного им лично разговора некоего обер-лейтенанта Троммлера о том, что пленный русский, гвардии капитан Николас Иванофф, организовал группу пленных и осуществил побег. И он, Троммлер, героически пытался, но не смог этому воспрепятствовать, и что даже нет уверенности, что беглецов уничтожили огнём артиллерии, поскольку в (неразборчивые название и координаты) свежих трупов не обнаружили.

– Война, война… – тем временем продолжал Сергей Дмитриевич. – Если, как уверяют нас главные действующие лица трагедии 1914 года, они не желали войны, то никак не могу себе представить, как бы они поступали, если б её желали. И ведь даже не пытаются опомниться и прекратить смертоубийство! Да, но кроме тягостных воспоминаний ваш сын, я слышал, что-то привёз из порождений «сумрачного германского гения»?

– Привёз, – кивнул, подтверждая, статский советник. – Несколько образцов их новейшей диверсионной техники.

– Наивно предполагать, что Германия – изобретательница теории законности нанесения вреда противнику всеми возможными средствами, не станет использовать самые подлые методы. И убивать всех, не только солдат противника. Ядовитые газы они уже использовали.

Сазонов, очевидно, возвращался к своему обычному состоянию, прерванному началом разговора с Алексеем Ивановым. Уже несколько раздражённым тоном он бросил:

– Когда-нибудь Германии придётся вернуться к мирному сожительству с соседями, без чего ни она сама, ни её соседи не будут в состоянии жить сколько-нибудь удовлетворительно.

Алексей Иванович невесело усмехнулся:

– Пока что они видят «мирное сожительство» в единственном виде: они – господа, а прочие, от французов до славян, – их рабы.

– Да-да, вы правы, – подхватил Сазонов. – Похоже, что большинство немцев органически не способны относиться беспристрастно ни к французу, ни в особенности к славянину. Созданных таким образом людей было много в Берлине в 1914 году, и к ним принадлежал, к несчастью, Вильгельм II.

– Помнится, вы говорили, что при первом знакомстве с вами как министром Вильгельм был весьма расположен к вам? – осторожно спросил статский советник.

– Отметил как нечто положительное мой «разумный национализм», – усмехнулся Сазонов. – Но допускаю, что меня он не причислил к славянам. Наверняка ведь знал, что моя светлой памяти мать была германских кровей. А у кайзера, как он сам признавался, прирожденная ненависть к славянам.

Цитата:

Кайзер Вильгельм II:

«Я ненавижу славян. Я знаю, что это грешно. Никого не следует ненавидеть, но я ничего не могу поделать: я ненавижу их».

Из воспоминаний австрийского генерала графа фон Штюрха

– Так вы говорите, – продолжил Сазонов, – что капитан Николай Иванов привёз «образцы их новейшей диверсионной техники»?

Переходы от масштабных умозаключений, достаточно естественных для министра иностранных дел великой державы, к частностям, важным прежде всего для его подчинённых, были не слишком характерны для Сергея Дмитриевича. Тем более в такое время, когда ни военная, ни собственно дипломатичная, ни в особенности внутриполитическая обстановка свободного времени практически не оставляли (статский советник Иванов не в полной мере, но всё же знал, что Сазонов вовлечён в сложную закулисную борьбу на самой вершине государственной власти).

Цитата:

«…Центр правительственной власти, за продолжительным отсутствием Государя, перешёл в руки несведущих и недостойных людей, сгруппировавшихся вокруг Императрицы и её вдохновителей, во главе которых находился приобретший позорную известность Распутин».

С.Д. Сазонов

– Образцы зажигательных и взрывных устройств небольших размеров, но изрядной разрушительной силы. – Статский советник избегал говорить о технических деталях, малопонятных, да и ненужных дипломату. – Одно из них – адская машинка, прекрасно замаскированная под кусок угля, – послужило, как теперь стало понятно, причиной взрывов на нескольких английских и американских пароходах.

– Вы уж, голубчик Алексей Иванович, войдите – если надо, то и от моего имени, – в охранку и соответствующие службы Морского ведомства, чтобы и нашим кораблям такой «тевтонский уголёк» не попал.

– Непременно, – кивнул статский советник. – И очень надеюсь, что предупреждение не канет втуне. Пока что, к сожалению, при всех волнах шпиономании и германофобии, с реальной контрразведывательной работой, по моему наблюдению, ещё у нас не всё в порядке. А эта германская зажигательная сигара… – Алексей Иванович аккуратно достал из ларца на столе министра некрупную гаванскую сигару и поставил её вертикально. – С нею могут быть неприятности. Всего вот таких размеров, – Иванов пару раз постучал «Гаваной» по столу, – а даёт струю пламени настолько энергичную, что железный лист прожигает.

– Вот ведь парадокс. – Сергей Дмитриевич вернулся от частностей к общему для себя. – Если бы Германия удовольствовалась результатами, достигаемыми трудолюбием своего народа, талантом учёных и организаторским даром промышленников, то по естественному ходу событий она в настоящую пору стояла бы по богатству и могуществу во главе государств Европы. Но нет же, ввязалась в смертоубийственную войну, которую, в этом я уверен, непременно проиграет.

– Не были б уверены в своей победе – не стали бы «вовлекаться». Точнее, не стали бы ни подталкивать к войне австрияков, ни провоцировать нас.

– Да, если бы не их невероятная способность самообольщения, – быстро подхватил Сазонов. – Не только кайзера, но и самого германского народа. Право же с этой его особой психологией, как с первостепенным политическим фактором, сейчас и впредь следует считаться во всех отношениях с Германией.

Сазонов помолчал и затем продолжил другим, можно сказать, что печальным тоном:

– Но ситуация у нас изменяется и, похоже, не в лучшую сторону. Есть все основания полагать, что в дополнение к посту премьера Штюрмер собирается возглавить Министерство внутренних дел. Едва ли не наихудший вариант. И на этом может и не остановиться, хотя со своим дуализмом и заигрыванием с оппозицией Борис Владимирович серьёзно накаляет положение в стране. И отношения с союзниками.

– Вы полагаете, что следующим его политическим шагом может стать подчинение МИД? – осторожно спросил начальник департамента.

Сазонов прищурился и сказал не то вопросительно, не то утвердительно:

– Почему-то вдруг моему давнему прошению об отпуске дали ход… А вы понимаете, что без ведома государя такого быть не может.

– Простите, Сергей Дмитриевич, но время для необходимого отпуска представляется оптимальным. На фронтах – и на дипломатическом фронте, насколько я могу судить, – некоторое затишье, вот даже высочайшее семейство в Крым собирается.

– Всё так, я давно хочу отдохнуть. Поеду на свою дачу в Финляндию, отосплюсь, свежим воздухом подышу…

В словах министра иностранных дел так явственно ощущалось «но», что Алексей Иванович не удержался, спросил:

– Вы опасаетесь, что в ваше отсутствие произойдёт нечто досадное?

– Умеете вы находить эдакие словеса. Если бы только «досадное»!

…Через пару недель, пребывая на даче, Сергей Дмитриевич Сазонов из «Правительственного вестника» узнал о своей отставке[30] и о назначении Б.В. Штюрмера министром иностранных дел в дополнение к постам премьера и министра внутренних дел.

Всего через полгода после этого отставка самого Штюрмера была воспринята как желанная и необходимая всеми политическими партиями и общественными организациями России, хотя у всех на то были свои мотивы.

Но до февраля 1917 года оставалось совсем немного…

Вадим Иванов

Севастополь. Майский смотр

К визиту государя императора и членов августейшего семейства готовились так, как положено на флагмане, даже в условиях военного времени. Красили – к счастью, тёмно-зелёная краска «Морава», которой был выкрашен громадный корпус, выдержала испытания первых девяти месяцев службы и десятка боевых походов. Но серая краска надстроек, труб и башен кое-где требовала обновления.

В который раз проверялись механизмы, хотя, конечно, не от киля до клотика, а только в тех отсеках, которые были запланированы для визита высочайшего гостя.

Всё прибиралось строжайшим образом. По три раза на день репетировал корабельный оркестр, хотя репертуар был весьма невелик. Само собой, драились все «медяшки», а летняя парадная форма экипажа, от командира, капитана 1-го ранга князя Трубецкого до последнего юнги, приводилась в достойное состояние.

Были приняты и меры безопасности. В Северной, Южной и Артиллерийской бухтах за час до назначенного времени было приостановлено судоходство, усилены дозоры, закрыто боновое заграждение между равелинами на выходе в открытое море.

Вся команда – тысяча моряков, за исключением тех, кто нёс вахту на постах по парадному расписанию, – выстроилась вдоль всего двухсотметрового борта. Кавторанг Городисский, старший офицер линкора, с двумя обер-офицерами обошел весь строй, придирчиво вглядываясь в лица и экипировку. Девяти нижним чинам, признанным недостаточно благолепными, пришлось отправиться в матросский кубрик на нижней палубе.

В строю экипажа второй башни «неблаголепных», по мнению Городисского, не оказалось, хотя лейтенант Иванов отметил для себя, с кем из подчиненных надо будет проводить дополнительную воспитательную работу.

Ясное тёплое утро – в мае в Севастополе такие не редкость. Все блестит и сверкает. И вот появляются государь и наследник – оба в белых морских кителях. Александра Фёдоровна в светло-сером платье, перчатках; из украшений, кажется, – насколько смог разглядеть Вадим, – только серьги. За ним – командующий Черноморским флотом Эбергард, уже в регалиях полного адмирала, вице– и контр-адмиралы, непременный казак-богатырь и свита, – все в чинах, орденах и блестящих на утреннем солнце эполетах. Грянул оркестр: «Славься…»

Князь Трубецкой, накрепко всаженный в тесный парадный китель, но всё равно выглядящий излишне массивным, отдаёт рапорт, затем представляет старших офицеров.

Вадим, третий в лейтенантском строю, заметил, что с двоими – кавторангом Городисским и старшим лейтенантом князем Урусовым – государь поздоровался, как со старыми знакомыми. И услышал, как царь спросил, замедлив шаг и придержав за плечо сына, у Валерия Николаевича:

– Ну, как у вас «флейта»?

– Свистит исправно, Ваше Величество, – усмехнулся в бороду Урусов, оставаясь, впрочем, по стойке «смирно». – А вот следующую, на вторую «Императрицу», так пока и не сладили.

Царь молча кивнул и чуть направил мальчишку-наследника дальше вдоль кажущейся бесконечною шеренги.

Замедлил шаг он и в начале лейтенантского строя, напротив Владимира Успенского, стоящего через одно плечо от Вадима Иванова. Задержался на пару секунд, будто что-то припоминая, затем кивнул и проследовал дальше.

Вадим впервые видел государя и наследника цесаревича так близко, а императрицу, кроме как на портретах и фото, вообще не видел. И вдруг почувствовал нечто вроде тревоги и жалости, хотя в это утро и царь, и всё августейшее семейство выглядели совсем неплохо. Гораздо хуже выглядел Эбергард, хотя и было заметно, что Андрей Августович старается как-то соответствовать только что полученным регалиям полного адмирала и блеску многочисленных своих орденов.

Высочайший Рескрипт, данный на имя члена Государственного совета, адмирала Эбергарда:

«Андрей Августович. В течение трёх лет, предшествовавших войне, в должности командующего морскими силами в Чёрном море, несли вы заботы по подготовке Черноморского флота и засим, почти два года командуя сим флотом, пребывали вы в неустанных трудах и опасностях. Непрерывная работа при тяжелых условиях военной обстановки подорвала ваше здоровье, что побуждает МЕНЯ освободить вас от занимаемой вами ныне должности.

Назначая вас членом Государственного совета, уверен, что приобретённый вами опыт и знания и впредь будут служить на пользу Родины и флота.

В ознаменование заслуг ваших жалую Я вам, препровождаемые при сем знаки ордена Св. Благоверного Великого Князя Александра Невского с мечами, бриллиантами украшенные. Пребываю к вам неизменно благосклонный».

На подлинном собственною ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА рукой написано: «и искренне благодарный НИКОЛАЙ».

В Царской Ставке

28 июня 1916 года.

…Обход строя длился около получаса. Государь ещё несколько раз останавливался, обменивался репликами с моряками, да и вся свита передвигалась церемонно-неспешно. Затем процессия разделилась. Наследнику цесаревичу было интересней посмотреть, что наверху и что видно сверху, и он с согласия родителей поднялся – с должным сопровождением, естественно, – и на капитанский мостик, и в боевую рубку, и даже ещё выше, на пост к дальномерщикам. Александра Фёдоровна на первых порах не оставляла сына без присмотра, но «наверх», к дальномеру, всё же отпустила, поверив к тому времени в бдительность и ловкость лейтенанта и двух мичманов, обеспечивающих сопровождение мальчика.

А сам государь в сопровождении Трубецкого, Эбергарда, бессменного морского министра И.К. Григоровича, трёх адмиралов, дежурных офицеров и части свиты спустился в батарейную палубу.

Команде линейного корабля, выстроенной на верхней палубе, скомандовали «вольно», но расходиться по боевым постам и кубрикам не позволили до окончания смотра и отбытия Их Величеств. Так что Вадим Иванов только по пересказам узнал, что государь задерживался у орудий, интересовался не только основными механизмами и органами управления, но и мельчайшими усовершенствованиями, о которых ему с удовольствием докладывали вахтенные офицеры. Объяснения тут же подхватывал старший артиллерийский офицер, лейтенант князь Урусов, который знал, похоже, всё по части вооружения.

Последняя часть ознакомления с урусовским хозяйством состоялась в четвёртой башне. Государь и часть сопровождающих вошли туда и, разместившись так, чтобы не создавать помехи комендорам, посмотрели заряжание всех трёх орудий.

– Комендоры и прислуга работали молодцами, отчетливо, быстро, бесшумно, – рассказывал позже вахтенный офицер. – Всё шло как по маслу, Государь остался доволен…

Затем Николай Александрович Романов, которому на корабле явно всё понравилось, проследовал в кают-компанию, где был сервирован скромный, но вполне достойный стол. Помимо угощения императору вручили саблю с эмалевым медальоном, – собственным его портретом. Это был не предусмотренный Уставами знак отличия, такими саблями хотели награждать тех, кто прослужил на «Императрице Марии» более года и отличился по службе. Государь к такой инициативе отнёсся благосклонно, первую наградную саблю принял, – и с этого момента статут оружия утвердился как бы автоматически.

Вскоре всё высочайшее семейство и все высокие гости покинули борт «Императрицы Марии». Каперанг князь Трубецкой отбыл вместе с ними, а старший офицер линкора Городисский пригласил всех свободных от вахты командиров боевых частей в кают-компанию, – поднять по бокалу за благополучный смотр и, как водится, «за Царя, за Родину и Веру».

Вадим, пригубив отменное голицинское шампанское, стоял как раз напротив трюмного инженера-механика и чисто механически отметил, что за спиной лейтенанта Пахомова красуется на переборке автограф Николая II, оставленный государем в память о посещении линейного корабля.

Вспомнил он об этом только через пять месяцев…

А на третий день после императорского смотра линейный корабль уже отправился к восточной оконечности Крыма: встречать транспортную флотилию, идущую из Мариуполя через Азовское море и Керченский пролив к берегам Лазистана.

Черноморская хроника

Произведя 14–16 мая посадку, транспортная флотилия (30 транспортов), осуществляющая перевозку 127-й пехотной дивизии в составе 16 840 человек, 4208 лошадей и голов скота, 36 орудий, 1385 повозок, кухонь и двуколок и 60 000 пудов груза из Мариуполя в Трапезонд, вечером 16 мая вышла в Керченский пролив, откуда под конвоем крейсеров «Кагул», «Память Меркурия», «Алмаз», авиатранспорта «Александр I» и миноносцев на рассвете 19 мая прибыла в бухту Кавата (в 10 милях к востоку от Трапезонда). Высадка продолжалась два дня и ночь и происходила под руководством начальника высадки контр-адмирала Каськова.

В течение всей операции линейные корабли «Императрица Мария» и «Императрица Екатерина II» с крейсерами и миноносцами составляли прикрытие, причем «Императрица Мария» обеспечивала непосредственно транспорты на переходе и в момент высадки, держась вне видимости с берега, а «Императрица Екатерина II» находилась у Босфора на случай выхода «Гебена» и других кораблей противника.

Кирилл-огневержец

Лазистан, близ Мепаври

«Долго, долгие годы, эту историю помнили горы Лазистана… Необоснованный гнев Аллаха или на удивление действенное проклятие гяура… Как-то так… И в принципе всё равно как, если бы помогло… Но вряд ли, судя по их трезвеющим рожам…»

Мысли в голову штабс-капитана заходили хоть и вполне себе последовательно, но как-то обрывочно, будто сочинял он тут на досуге героическую поэму.

Однако если героического пафоса было и наяву хоть отбавляй, то досужей отстранённости сочинителя от собственно героического действа оставались считанные секунды. Вот сейчас потрясённые правоверные очнутся от немого оцепенения и начнут разносить его мощи на реликвии. Или какое там у них принято на этот случай почитание? На кол перед городскими воротами? В сырую свиную шкуру, чтобы усох, царствия должного не наследовав? Или отдадут-таки должное: секир башка и вся недолга?

Рыжеватая песчаная пыль майдана ещё не вполне улеглась, ещё даже подёргивался ботинок с кожаной обугленной крагой…

Всего минуту назад её (краги) хозяин, капитан инженерных войск Атмаджа Берк оправился достаточно, чтобы принять вид, соответственный имени, дарованному отцом «на вырост». Нахохлился, оскорблённый отсутствием каракулевой папахи, потерянной по пути из ада, точно ястреб (Атмаджа и есть) утвердившись ногой на подножке помятого «Принца», как на насесте. Свёл косматые, будто драные перья, брови на горбатой переносице. Оценил, прежде всего, произведённое впечатление.

То, что надо: с ружьём-пулемётом «к ноге» и взятым за длинное дуло, как алебарда. С биноклем в футляре, чтобы прозревать, если что, неочевидную политическую ситуацию, если вдруг местные что-то путают. В табачно-зеленоватом мундире нового строя, что для здешней глуши значит: в столичном мундире. Опять-таки хоть и на порушенном, но (по меньшей мере одной ногой) на автомобиле самого генерала инженерных войск Зеки, который сам…

Впрочем, эти тонкости едва ли поймут крестьяне, так что лучше самому назваться генералом, который и в самом деле послал капитана Берка на рекогносцировку новой и на этот раз уже неприступной линии обороны… вместо себя, трусливый шакал!

Правда, пока что производить впечатление было особенно не на кого, если только не предположить, что в чёрном тумане волосяных чачванов[31] таятся личика, достойные кисти да Винчи. Эти, как и должно, собрались чуть ли не одновременно с курами со всех концов деревни. Да, вот ещё этот старец с перекошенным тюрбаном, у которого хотя бы одними только взглядами, молча, но все переспрашивали изволения, даже когда капитан Берк уже и сам смог достаточно собраться с силами, чтобы распорядиться:

– Все видели, куда свалилась машина неверных, после того, как я расстрелял её из своего… э… – специально, для весомости, инженер переименовал датско-французский «Madsen» на немецкий манер. – Своего «Maschinen Pistole»?

И перехватил для наглядности «механическое ружье» под руку.

Крестьяне, переглянувшись со старцем, дружно указали в том направлении, что до сих пор можно было определить по дымчатому следу, неторопливо тающему в холодной небесной сини. Теперь уже и капитан Берк, хоть и через плечо, но почтительно кивнув, обратился к почтенному, но на правах военного времени чуть более чем настоятельно:

– Надо послать в преследование, или за телами гяуров, – как Аллаху будет угодно.

Макал-ага откликнулся без традиционной паузы на сверку с мудростью предков:

– Аллах усмотрит! Озала, не теряй времени!

Пленного привели несколько позже, чем думал капитан Берк. Он даже успел слегка задремать, слушая занимательнейший рассказ «почтенного» о проведении в прошлом веке через их края линии Индо-Европейского телеграфа.

Ледяной шербет, налитой из свинцового кувшина руками прекрасной дикарки (хотелось верить, глядя на детски-нежные пальчики), утолил жар битвы, хоть и не унял тревоги. Всё поглядывал капитан на дозорного, что по его просьбе-приказу был выставлен на минарет мечети: «Не появятся ли вдруг на горной дороге войска урусов?» Но минарет, воздвигнутый если не во времена самого Пророка, да святится Имя Его, то его ближайших потомков, – судя по жердям, подпирающим глинобитные бока, в которых уже и не отрыть первоначальной каменной кладки, – молчал.

Да, в общем-то ничего иного пока не оставалось и случайному пленнику горного захолустья: ни телеграфа, ни, тем более, телефона в селе не имелось; гонец в ближайшее поселение с конторой санджака[32] был послан на самой быстроногой кляче, оставшейся после мобилизации. Пара джигитов – таких же, не первой свежести, – вызвалась на своих тощих мулах разыскать следы столь внезапно отступившей армии Энвер-паши, но пока не вернулись. Так что появление на дальнем конце майдана пыльной процессии удачливых, судя по крикам, охотников обещало стать куда лучшим развлечением, чем невнятное бормотание старика.

Не дослушав о великанском «барабане», укатившемся в ущелье Каюк без спросу, капитан Берк встал, рефлекторно приложив к глазам окуляры бинокля.

Пленного вели в лучших традициях Блистательной Порты – на аркане.

«Слава Аллаху, колодки у них не нашлось…» – укоризненно подумал член партии Единства и развития, то есть революционер, хотя понять озлобленность крестьян можно было. Сразу за поспешающим «в тычки» пленником они несли через плечо пару безжизненных, как ковровые свитки, тел, а в самом арьергарде плаксиво и злобно жаловался на судьбу скачущий на одной ноге молодец, висящий на плечах ещё более крикливых товарищей.

Впрочем, и «безжизненные свёртки» ответили вполне живыми словами на безутешный крик родственников, когда те закружили вокруг «карательного отряда» чёрной тучей паранджи, – и их быстренько унесли в родные сакли.

«Видимо, русский оказался или плохим стрелком, или большим гуманистом», – так и не решил для себя Атмаджа Берк, заметив, что трофей, которым во главе процессии победоносно размахивал предводитель «карателей» Озала, – это фанерная приклад-кобура пистолета «маузер», сверкающая лаком на солнце.

«Десять патронов в несъёмном магазине, – зорко отметил ястреб Атмаджа. – Мог бы продать жизнь и подороже».

Но тут же мелькнула у капитана ещё более здравая мысль: «А может и наоборот, попытался выкупить свою жизнь, не став никому, по здешним дикарским обычаям, кровником».

Ещё подумал капитан Берк, что надо что-нибудь сказать такого, что местные олухи смогли бы подтвердить потом корреспондентам хотя бы близко к тексту: что-то ясное, понятное, но, в то же время, достаточно эпическое для семейной истории и вообще…

В том, что его слова и снимок на фоне поверженного бомбардировщика (не меньше!) гяуров не завтра, так послезавтра будут с базарным криком разнесены на страницах «Оттомана» и «Стамбульского ежедневника», он не сомневался. Не зря же в армии на месте муллы появилось такое новоявление, как политотдел.

Поэтому, сообразив, что помятое заднее крыло над невзрачным тележным колесом не украсят кадр, капитан полностью поднялся на подножку, чтобы видны были только борт «Prince Henry» с никелированным обводом да лакированные кожаные складки тента – не то сложенный так, не то смятый, – не разберёшь.

С этого постамента и провозгласил капитан Берк, патетически протянув открытую ладонь к особо чистому, особо синему в этот день небу Турции:

– Само небо моей Родины отвергло тебя, нечестивец!

С того дня как Макал-ага проклял Эрзерумского ветеринара, майдан не слышал более уважительного гула толпы. Почтенный замер на мгновение, неприятно удивлённый талантом гостя, но уже вскоре закивал тюрбаном, точно фарфоровый болванчик из сувенирной лавки. Только в старческих водянистых глазках и блеснула искорка зависти.

«Конечно, можно было и добавить религиозного колорита, – опустив длинные по-девичьи ресницы, подумал капитан Берк. – Во время войны он опять вошёл в моду. Сказать, например: “Небо, служившее шатром самому Пророку, не потерпело…”, но так и за старомодного “нечестивца” ещё не раз потом отыграются друзья в офицерском клубе…»

И потому, слегка опустив руку, воздетую к непорочным небесам, он указал ею на «нечестивого уруса»:

– Молчишь?

Тот, конечно, молчал. И даже казался более заинтересованным реакцией толпы, чем непосредственно речью победителя. Видимо, пытался угадать по жестам и возгласам, что бы она значила для него лично.

Судя по осуждающим гримасам селян – хорошего ничего. А раз этот чёртов янычар, умудрившийся «на скаку» подстрелить их гидроплан, так патетически тычет в небо, то, надо полагать, отправят, откуда пришёл.

Как всегда…

На третьем году войны «как всегда» уже не казалось иронией, – в таких случаях штабс-капитаном Ивановым овладевала несколько апатичная лихость.

И когда турецкий офицер так же укоризненно покачал головой, то ли виня Кирилла во внезапном прорыве русского десанта, то ли вообще в вероломном желании избавиться от «турецкой угрозы», и воскликнул:

– На что вы надеетесь, неверные?!

– Пошёл на… – лениво буркнул русский, глянув исподлобья на турка. И с недолётом из сугубой воспитанности плюнул тому под ноги.

Однако Берк всё же невольно отпрянул, толкнув задом борт автомобиля, и тут…

И тут вдруг выяснилось, что русский плюётся не тем, чем все смертные, включая даже верблюдов…

– Шайтан! Дэв!.. – шарахнулись во все стороны свидетели самого действенного в их жизни проклятия.

Столб фосфорически-белого пламени поглотил фигуру в табачно-зелёном мундире, но уже через мгновение низверг её наземь комком боли, криков отчаяния и языков огня, в котором трудно было различить руки и ноги, пока турок бился в облаке пыли и дыма. Бился и вопил, всё дальше и дальше отгоняя от себя невольных зрителей страшного колдовства.

Милостью Аллаха продолжалось это недолго. Вскоре «проклятый» Атмаджа Берк совершенно затих, превратившись в пылающую головню, что молча подскакивала, ломаясь в суставах конечностей-сучьев.

Да и пламя, не найдя особой пищи, отплясывало только там…

«Вот куда экспериментальный зажигательный снаряд Стечкина разбрызгал свою адову смесь, – догадался наконец и сам «колдун», хотя поначалу изумлён был ничуть не меньше жителей глухой деревушки. – Не иначе бомба, попав из бомбового ящика аэроплана в сложенную крышу авто (а её «янычар» сам и откинул, когда начал отстреливаться из ружья-пулемёта), застряла в кожаных складках. Достаточно мягких, чтобы не сработал взрыватель, сколько её там ни трясло. Но бомба сползала – и только теперь, видимо, выпала капсюлем вниз».

Может, турецкий офицер и успел ещё увидеть, как брякнулся на подножку стальной баклажан, как задрожал, крутясь на месте, пока распирало его серным газом. В любом случае такие «кости» бросила судьба на победном, казалось бы, для турецкого капитана кону, что не позавидуешь. Спаси, как говорится, и сохрани. Вот только – кому тут теперь повезло больше?

Вокруг тела турецкого офицера уже сторожко, как бродячие собаки, боясь обмануться, начали собираться селяне. Первыми, конечно, бесстрашно-любопытные женщины, будто паранджа обещала им неприкосновенность во всех случаях, вплоть до светопреставления. Теперь они, хоть и без должных гримас (что там разглядишь под паранджой), но голосами и жестами уже вполне напоминали московских кумушек, сбежавшихся на пожарище текстильной лавки, где дотлевала штука сукна. Известно, что тело человеческое не более горюче, чем свиной окорок: поджарить можно, зажарить, а вот сжечь – только в паровозной топке. Потому и турок в прогоревшей не дотла амуниции, походил на обугленный рулон ткани…

«А если там сейчас найдут донце снаряда, или просто хватит скептического ума, чтобы понять, что русский мат хоть и действенная вещь, но, увы, не трубы Иерихоновы, – как-то неэмоционально подумал Кирилл, отводя взгляд от бурого копотного пятна перед помятым кабриолетом, – то мистика улетучится».

Толпа, та её часть, что была больше мужская, придвинулась к нему с видом довольно угрожающим, но выжидающие их взгляды были обращены не на «слугу Диавола» (как, наверное, следовало теперь понимать неверного), а за его левое плечо. Где у него не дэв сидел, нашёптывая очередную напасть, – убедился, обернувшись туда же, Кирилл, – а сельский старейшина.

Тот и сам, закатив глаза под скрученный жгут чалмы, будто прислушивался к чему-то или к кому-то. Наконец после долгой паузы изрёк:

– Отведите гяура ко мне. За конюшней есть пустая зерновая яма, оставшаяся ещё от деда, из неё и так не выбраться без верёвки, а если Озала приделает к ней решётку с замком… – внушительно посмотрел на кузнеца старейшина.

«У нас будет полезная на будущее кладовка под замком, в которую ни один вор…» – протарахтела на ухо покойница жена.

Но Макал-ага не стал доносить её полезные мысли людям. И при жизни покойной хватало слухов, что все мудрые советы аги идут с женской половины его дома, вот как сейчас, например: «Очень хороший русский. Образцово русский, можно сказать: светлоглазый, лобастый, лопоухий, волосы вон выгорели, как соломенные. Спокойный и наглый, значит, не бедный. Если отдать нашим солдатам, когда те придут, – будет хорошо, похвалят, что хорошего русского поймал, злого. Если отдать русским солдатам, когда те придут, – будет тоже хорошо, не обидят. Если не придут ни те ни другие, – продать русского будет трудно, война, – однако и это возможно, и тоже неплохо…»

Но вместо всей этой арифметики Макал-ага озвучил вполне демократическую – по новому времени, – мысль:

– Ночью я жду на кофе учителя Сертаба-ага и лавочника Назара, и любого, у кого есть что сказать по этому поводу. А до заката, ясное дело, нам нужно успеть исполнить волю Всевышнего, – старик кивнул на труп капитана, начавший распространять запах копченостей, и на мёртвых адъютанта и водителя в «Принце».

По толпе прошёл ропот понимания.

– Пусть женщины приготовят всё, что нужно. – Макал-ага поднял ладони с невидимым Кораном, давая понять, что на данный момент это всё. И человеческое решение, и судьба. Кысмет.

Черноморская хроника

28 мая – 2 июня. Перевозка 123-й пехотной дивизии из Мариуполя в Трапезонд. Посадив 28–30 мая войска, транспортная флотилия в составе 23 транспортов вышла 30 мая из Мариуполя в Керченский пролив.

31 мая, охраняемая флотом в составе линейного корабля «Императрица Мария», крейсеров «Память Меркурия», «Алмаз», авиатранспорта «Александр I» и миноносцев, флотилия направилась к Трапезонду и с рассветом 2 июня приступила к высадке дивизии в бухте Кавата. Всего было перевезено 17 825 человек, 2197 лошадей и голов скота, 800 повозок и 800 тонн груза.

Вследствие засвежевшей погоды невыгруженными остались 100 повозок, 900 лошадей, 1050 человек обозной команды и 650 тонн груза, которые были доставлены в Батум и затем в Трапезонд на местных транспортных средствах…

Кирилл. Кавказский пленник

Лазистан, близ Мепаври

Если бы жена старика – ей-богу, молодица намного моложе Почтенного, если судить по любопытным глазёнкам над полоской иссиня-чёрной ткани, – не бросила в яму старое лоскутное одеяло, набитое тёплой овечьей шерстью, за ночь тут можно было если уж и не кончиться, то дойти до остервенения. Сухой, но до костей пробирающий холод более всего донимал своей неотступностью.

В гигантском глиняном сосуде было не только неуютно, но и холодно.

Кирилл понимал, что это лишь немаленькая яма, обмазанная толстым слоем глины, – но воспринималось это именно как сосуд вроде тех, что видел он в детстве на картинках в справочниках отца-этнографа. «Пифосы» – врытые в землю сосуды для хранения зерна либо жидкостей. Одним словом, единожды зайдя в достаточно узкую (только протиснуться) горловину захолустного турецкого мега-пифоса, ночной холод не уходил отсюда уже и за полдень. Совсем немного мог прогреть пятачок солнечного света, ползущий по рыжей стене медным часовым маятником с неспешностью мучительного бреда…

Решения совета старейшин штабс-капитан Иванов, само собой разумеется, знать не знал. Догадывался только, что он вообще был. И то гадания эти его были исключительно на кофейной гуще тех же любопытных карих глазёнок поверх закушенного платка. Из-под копеечных, надо думать, медных, но очень уж кстати солнечно-золотистых подвесок.

«Идут они к глазкам, как оправа к тёмному янтарю», – думал Кирилл, глядя в них из глубин своего подземного царства, и всякий раз почему-то вспоминал при этом глаза Киры. Что-то в них было общее, восточное, сказочное, недосказанное…

В первый свой день в плену, вернее, в первый быстрый (по горному времени – мгновенный) вечер – только день приобрёл закатный рыжий оттенок, а вот и вечерняя мгла, – он тоже так подумал, когда эти сказочные глаза разглядывали его как некоего диковинного зверька, с любопытством и жалостью. Будто знала наперёд, опуская в горловину ямы узел с лепёшкой и козьим сухим сыром: «Вот, подержат тут, детворе на потеху, а потом…»

– Что, убьют меня? – спросил, поднимаясь навстречу узелку, Кирилл, и тот чуть не упал ему под ноги, оборвавшись.

Контур, чернеющий на розоватом донце небес, исчез, но уже через пару секунд, неуверенно, не за один подход, но восстановился.

«Нет», – без слов, но однозначно, покачала она головой.

Действительно. Не то чтобы совсем уж, но скорой смерти ждать штабс-капитану Императорского военно-воздушного флота пока что не приходилось…

– Варварская империя, сложившаяся путём завоевания одним варварским народом других, ещё более варварских, и потому обречённая проигрывать даже слабейшим, но цивилизованным государствам… – довольно сложно излагал свой взгляд на возрождение Порты Сертаб-ага, отставной учитель отдела народного просвещения Мепаврийского ила.

Он всякий раз довольно безрадостно воспринимал очередную (уже четырнадцатую!) попытку своей родины воевать с культурной и просвещённой Россией. Что бы там ни говорили на этот счёт надменные англичане или заносчивые немцы, но их собственная расчётливость выдавала их с головой.

«Что ж вы её тогда, такую отсталую и бессильную, так боитесь-то?..» – всякий раз, читая в газетах об убогости «восточного колосса», задавался вопросом Сертаб-ага. И понимал, что если Европа одинаково сильно не хочет ни уступать России Проливы, ни вступать за них в открытую борьбу, то войны эти, начатые три столетия тому, будут ещё сотни лет вестись. С оплатой турецкой кровью. Пока Россия не мытьём, так катаньем не поставит свой флот в Средиземноморье, в своём средиземноморском порту…

– Как все прочие, собственно говоря, мировые державы…

И тут Сертаб-ага понял, что заговорил вслух и наговорил много лишнего, и стушевался:

– Одним словом, не стал бы я связываться с русскими.

Он принял от хозяина дома пиалу, так вовремя предложенную, и продолжил:

– Зачем злить их почём зря? Ведь придут же и не поймут, – как это мы, зная об их приходе, так вдруг расхрабрились, что от них спрятали их же офицера. Я уж не говорю о том, что ни по их законам, ни по нашим права казнить военнопленного у нас нет.

Лавочник Назар, уже с минуту как замерший с чашкой у рта, хоть не понял и половины из этой пространной речи, окончательному выводу обрадовался, как будто сбросил с плеч бурдюк с водой у колодца: «Задача решена, Аллах усмотрел».

Он с готовностью закивал, рискуя расплескать горячий кофе:

– И я так думаю! Конечно, с другой точки зрения, русский военный, да ещё, как его?..

– Пилот. Piloten, – в который раз подсказал газетный термин на немецком учитель.

– Да продлит Аллах… – привычно подхватил Назар, но опомнился. – Подлого гяура можно, конечно, назвать хорошим товаром, но кабы не выторговать грош ценой лавки?

Он снова, будто оценивая в курушах расход драгоценного керосина, уставился на экономный огонёк в лампе посреди трапезной циновки и повозился на соломенном тюфяке, словно одолевавшая его жадность воплотилась в настоящих клопов.

Но торговая смётка в конце концов уступила осторожности:

– Учёный Сертаб-ага, ты разумно говоришь, – повторил лавочник. – Надо оставить всё как есть. И даже сделать пребывание у нас русского по меньшей мере… – подыскивая слова, Назар вновь уставился выпуклыми глазами на учителя.

– Достойным и не таким оскорбительным, – высосал тот нужные слова из медного кувшина кальяна.

Лавочник так обрадовался узорчатому определению, что, проследив за голубоватым клубком дыма, вспорхнувшим к дырявому горшку в потолке над тандыром, решился:

– Я даже согласен отпускать ему бесплатно табак, унцию в день… в два, или в три дня – посмотрим, сколько он курит. Если вообще курит, не все же русские обязательно курят. – Назар привычно соскользнул на мысль о военной дороговизне, но вряд ли его кто уже слушал.

С этим его «голосом» за ничегонеделание рухнула последняя надежда почтенного Макал-ага не то чтобы на помощь, а скорее на шанс разделить на троих ответственность за своё решение, если вдруг что-то пойдёт не так.

А решение у него уже было и вызрело до такой степени, что старик и не вслушивался в слова собеседников, а только жалел, что достал из ниши, служившей и шкафом, и кладовкой, драгоценную английскую лампу, на которую, как мотыльки на свет, слеталась деревенская детвора. Посмотреть на волшебный огонь из большого мира. И то, конечно, если на праздник деревенский богач выставит её посреди топчана на улице.

Так-то окон, выходящих на улицу, в селе отродясь не водилось. И даже у учителя Сертаба уроки делались если не при дневном свете в потолочной дыре, то приходилось с дощечками и мелом сбиваться на земляном полу вокруг «канделябра» на три лучины. А что делать? Не медресе, свечей не напасёшься просвещать мглу мирского невежества в глухомани, где соседи до сих пор бегают друг к другу не за керосином и спичками, а за угольком из мангала…

«А керосину за русского можно купить столько, что можно будет даже читать на виду у всей деревни, сев в плетёное кресло у перил язлыка,[33] точно, как генерал на балконе, виденный по молодости в Константинополе. Вот только там был ещё русский самовар, но, понятное дело, одного русского пилота на самовар не выменять. Ну, ничего, зато пусть все потом видят, как новая жена приносит мне очки… и свежую газету из лавки, когда туда поступит какой-нибудь товар, завернутый в «Istanbul News». Решено, Аллах с ним, с самоваром, жена и дешевле, и нужней. Надо же наконец выжить, если уже не из постели, то хоть из головы покойницу. Нынешняя-то, что была младшей при старухе, так привыкла помалкивать, что и сейчас слова даром не выманишь, куда ей. А так, может, вдвоём да и повеселей»…

Макал-ага с умилённым вздохом посмотрел на стоящую против дверей потемневшую, но всё ещё сочно-расписную «гелин искемлеси» – скамью невесты, – древнее украшение всякого достойного дома. И позвал:

– Женщина, принеси гостям чашу омыть руки!

Довольно бесцеремонно давая понять, что и сам «умывает руки», что «совещание у тандыра» – совет первых людей села, – окончено.

Конечно, придётся ещё с озабоченным видом поднять этот вопрос во дворе мечети со старейшинами… Но разве чем поможет опыт последней войны времён Шипки и Плевны? И так будущее ясно с самой базарной очевидностью: кто придёт, тот и продиктует сделку. Такой товар про запас, до лучшей цены, не отложишь.

Лишь бы первыми не были воры.

А ворами умудрённый Макал-ага мог смело считать и всякого полицейского, от «урядника» до «полицмейстера» ила (придёт и заберёт, – не поспоришь), и так называемых «ополченцев». Банды лазов, курдов или даже самих турок, не подлежащих мобилизации, которым теперь вольно вредить неверным во имя Аллаха как угодно, вплоть до резни местных христиан «во избежание пособничества».

Те тоже спрашивать особо не будут.

Тут главное – уследить, чтобы весть о погибшем в страшном пламени офицере и ещё о двоих, извлечённых из красивого авто, как можно позже вышла за пределы села. И весть о разбитом дирижабле (слово очень уж красивое, так и запомнилось), – тоже.

И о пленённом русском. А то ведь, как ни крути, дорога на Ризе неподалёку…

– Наверное, к соседке пошла, глупая, – так и не дождавшись появления жены из-за ковровой двери в женскую половину, проворчал старик.

– Ну, зачем глупая? – с заметной завистью вздохнул лавочник Назар. – Глупая бы уже мешала с просьбами уйти, а ещё больше, подслушивая за ширмой разговор мужчин и вот так кашляя…

Назар изобразил нечто среднее между чахоточной судорогой и руганью дервиша на мула, оказавшегося всё же ослом. Не через край приличия, но так, чтобы мул обделался от стыда.

Гости в ответ хохотнули, но как-то сочувственно.

– …Как это делает моя жена, когда хочет, чтобы я высказал мужчинам её мнение, как своё, – совсем уж напрасно пояснил лавочник, разводя руками.

Закоренелый бобыль Сертаб-ага, не зная, что сказать, глубокомысленно забулькал дымом в лужёной глотке кальяна.

– Слава Аллаху, что, сколь ни были вольны слова жены, воля её препоручена мужу, – не сразу, но обдумав, не будет ли в его устах это также звучать горькой самоиронией (не такой уж и срок – всего десять лет как превратилась старшая жена в незримую наставницу), вставил под конец Макал-ага свою резолюцию. Как цитату с молитвенного коврика на женской половине мечети.

– Алла акбар! – постановило сообщество. – Не дай бог…

И небо, как ни странно, не дрогнуло, не провалилось на землю, несмотря на то что в ответ на молитвы деревенского триумвирата, молодая жена Макал-ага в ту же минуту совершила сделку с совестью.

Такую сделку с совестью, что самой себе не смогла признаться: нет, совсем неслучайно соскочила петелька, держащая на виске непроницаемую занавесь чачвана. Она сама, Айгуль, а не таинственная воля судьбы, закрепила её так непрочно, что достаточно было склониться над горловиной зиндана, наступив коленом на край сетки из конского волоса, чтобы та вдруг спала со смуглого личика, как крыло ворона, расклевавшего её сердце в прах тоской и одиночеством.

С лица, которого не видел никто и никогда. Из тех, конечно, кому бы она хотела его показать, чтобы узнать – достойна ли такой вспышки в глазах, такого восхищённого изумления, как у этого русского…

С этим немым ответом Айгуль не то чтобы отскочила, а отвалилась от колодца зиндана на спину, и с минуту, не меньше, притаившись, не могла говорить даже со своей тёзкой[34], зардевшейся от стыда, но всё понимающей.

Серебряная сестра её плыла в чёрной бахроме туч, неотделимых от иссиня-чёрного неба. Плыла, словно бежала в неведомое будущее, такое же непроницаемо-чёрное от ждущего её там, впереди, проклятия, проклятия навек.

…Но которого Айгуль так заждалась с тех пор, как её почти девочкой купила себе в услужение старшая жена аги, да продлит Аллах его почтенную беспомощность…

Лето и осень 1916 года

В августе на Черноморском флоте продолжались перестановки, начатые с отставки Эбергарда и назначения командующим вице-адмирала Колчака.

Вице-адмирала Покровского, над которым тенью висел необоснованный и дорого обошедшийся флоту срыв операции по уничтожению базы немецких подлодок в Варне, возвратили на штабную работу, но не начальником штаба.

На «Императрице Марии», определённой командующим во флагманский корабль, произошла смена командиров. Князь Трубецкой был назначен начальником Минной бригады, а в командование вступил капитан 1-го ранга Кузнецов.

То, что делал вице-адмирал Колчак в первые же месяцы после своего назначения командующим Черноморским флотом, было ожидаемо, точнее – долгожданно. Прежде всего, он сосредоточил усилия Минной бригады на «закупорке Босфора». И под новым командованием подводными лодками и миноносцами было выставлено, в дополнение к прежним, более тысячи новых мин.

Черноморская хроника

31 июля. Постановка минного заграждения (60 мин) в устье Босфора подводным заградителем «Краб».

В ночь на 2 августа. Постановка эскадренными миноносцами «Беспокойный», «Гневный», «Дерзкий», «Пронзительный» минного заграждения из 240 мин в 2 линии перед входом в Босфор.

В ночь на 5 и 9 августа. Постановка теми же эскадренными миноносцами минных заграждений (по 240 мин) к западу и востоку от входа в Босфор под берегом. Обе постановки прикрывались соединениями флота в составе линейного корабля, крейсера и миноносцев.

В ночь на 11 августа. Постановка минного заграждения (156 мин) под берегом к востоку от Босфора миноносцами «Пронзительный» и «Беспокойный».

В ночь на 21 августа. Постановка дополнительного минного заграждения (160 мин) к западу от Босфора эскадренными миноносцами «Пронзительный» и «Дерзкий» под командованием начальника 1-го дивизиона миноносцев капитана 1-го ранга Немитца. Обеспечивали постановку подводная лодка «Нерпа» и два эскадренных миноносца.

Взгляд со стороны противника:

«UB-7» вышла на позицию к Севастополю. С 21 по 23 июля подводная лодка наблюдала оживленное движение; кроме тральщиков дважды был виден дредноут «Императрица Мария» с 6 эскадренными миноносцами. Атаковать его не удалось из-за присутствия самолёта, сбрасывавшего бомбы на подводную лодку, и из-за внимательного наблюдения эскадренных миноносцев. Почти все подводные лодки, оперировавшие на Черном море, видели неоднократно военные корабли, но ни разу не удалось произвести их успешной атаки.

В начале августа после трехмесячного ремонта вступила в строй подводная лодка «U-33». Она получила приказание следовать для операций в районе Новороссийска и вдоль кавказского побережья, а 15 августа вступить в связь у Анакрии со специальной кавказской миссией, высаженной с подводной лодки «U-38». По предварительному уговору подводной лодке надлежало ожидать у Анакрии световых сигналов с берега. 6 августа «U-33» вышла в море, а 8 августа увидела линейный корабль «Императрица Мария» в сопровождении 2 эскадренных миноносцев. К сожалению, не было никаких возможностей для атаки.

Германо-турецкие морские силы терпели серьезные потери. После успешного похода в восточную часть Черного моря, «UB-45» была послана в Варну. 6 ноября утром, отправляясь для операций к Севастополю и выходя в море вслед за парой тральщиков, она подорвалась на вновь поставленном на большой глубине заграждении, над которым мелкосидящие тральщики прошли вполне благополучно, и погибла. Из всей команды было спасено только 5 человек.

«UC-15» вышла в море для постановки заграждения в районе Сулинского гирла. Из этой операции она не вернулась – пропала без вести со всей командой.

«UB-46» намеревалась 7 декабря вернуться в Босфор. Она уже подходила к Босфору, о чем в 7 ч. 30 мин. доносил пост службы наблюдения и связи Кара-Бурну, как вдруг вскоре после 8 ч., находясь на расстоянии около 300 м (1½ каб.) от берега, подорвалась на мине. Взрыв произошел в кормовой части, после чего лодка стала медленно погружаться кормою; с берега видно было несколько человек её команды, плававших в воде; однако вследствие большой волны высланная спасательная шлюпка никого подобрать не смогла…

Кирилл

Лазистан, близ Мепаври

Странное дело, но в самых драматических перипетиях своей «Кавказской» эпопеи штабс-капитан Иванов не только не участвовал лично, но даже не видел самого действа.

Сначала было всё, как всегда, во все дни его нескончаемо-многолетнего заточения. Пусть этих нескончаемых лет и было всего три месяца да пять дней – по календарным отметинам на извести, почернелой от плесени контурами континентов или океанов, когда плесень оказывалась с синим отливом. Но именно так и казалось, будто не дни, а годы работает эта страшная и невыносимая в своей монотонности астрономическая модель. Солнце янтарным пятном света ползёт сквозь затмение его тюрьмы по неведомым странам, размеченным пятнами лишаёв. Всегда и неизменно по одной и той же траектории согласно механике вечности, и только если очень тщательно отмечать путь его прохождения, можно-таки уловить в миллиметрах смещения величественную работу светила. Работу механики вечности.

Ничего другого и не оставалось, если только, не дожидаясь ночной, не заглянет в круглое оконце его темницы «Дневная Луна», как прозвал штабс-капитан Иванов молодую турчанку с медным отливом смугловатого личика, очерченного приспущенной чёрной вуалью, как молодой месяц.

«Не иначе – специально приспущенной», – подозревал Кирилл, замечая, как то и дело девица косит по сторонам вороватым лисьим глазом, и тотчас поправляет чачван, стоит скрипнуть двери за спиной.

Всякий раз появление молодой жены сельского старейшины вселяло если уж не какие-то смутные надежды, вычитанные по детству у Толстого, то волнения, почерпнутые у Лермонтова. Но пока успехи «Телегина» и «Печорина» ограничивались только двусмысленными улыбками, да двумя десятками русских слов, из которых Кирилл пытался всё время слепить просьбу: «Скажи русским, что я тут…»

Но едва ли это у него получалось, судя по кокетливым гримасам турчанки, изображавшим то неподкупную строгость, то игривость, то затаённую страсть. Гримаскам, едва ли имевшие отношение к его просьбе. Будто смуглянка всего лишь представляла русскому пленнику все роли, что не удалось ей сыграть на сцене жизни. В театре без единого зрителя.

Но и это редкое представление заканчивалось с закатом. Закатом быстрым, сродни задвинутой крышке люка. Как обычно в горах – в минуту, две. Золотистая кромка дошла до облупленной горловины «пифоса» и тотчас – мрак, в котором только светлеет синева зарешеченного люка.

Позже, когда глаза привыкнут, он начнет различать бледный пятачок лунного света на кошме под ногами, тускло засветится оловянная чаша с водой и в ней, как в крохотном озерце, отразится звёздное небо.

После обыкновенной панихиды ослов, – вот уже один начал с бездушием платной плакальщицы вопить, отпевая умерший день, – редкие звуки деревни затихнут, и до полуночи слышен будет только треск цикад, а там умолкнет и он…

И поэтому треск бензинового мотора подбросил Кирилла со старой кошмы, как рёв труб Страшного суда. Хоть и слышен был едва-едва, и даже не грянул, а только отделился от привычного журчания горной реки за деревней, но стал безошибочно узнаваем: «Мотор!»

Второе имя лейтенанта Королевских военно-морских сил – Гарольд, – было под стать ему. И внешне, в нарицательном смысле, – субтильный «вечный юноша» с лицом аристократической лепки и некоторым дерзновением во взгляде обжигающе-угольных глаз, – и в смысле авантюрной судьбы, сродни байроновскому Чайльд-Гарольду.

И то. Чем далёкая Россия, борющаяся с гуннской ордой, уступит революционной Греции? Край света, полный тревог, опасности и страсти, с которой у английского лейтенанта удачно складывалось во всяком уездном городке, начиная с Архангельска и заканчивая губернским Тифлисом.

Ещё бы не складывалось! С автомобильными очками-консервами на фуражке с тульей седлом (а не как у русских офицеров – обвислой), руки-краги, ноги тоже, с механическим акцентом (будто плохо переведённая инструкция на английском) – весь такой «respectably». А как представится купно с названием части:

– Royal Naval Armored Car Division, Lieutenant Dg. Harold, – так вовсе пробирает слушателей. Впечатляет их ужас бремени белого человека.

…Но здесь это, кажется, не сработало, – ни на английском, ни на русском. Вроде как повисло в горячем воздухе.

Эти даже на грозную «head snake» – голову питона (каковой поэтически воображал лейтенант свой бронированный «ланчестер» с приплюснутым, но разинутым от жара капотом, щёлками амбразур, выпученными фарами) смотрели безо всяких видимых эмоций. Правда, сколько их, эмоций, там вообще едва ли можно разглядеть из-под чёрных платков, намотанных на брови и под самые угольные глаза.

Вот и почувствовал лейтенант лёгкую, но неприятную и недостойную даже судорогу на внутренней стороне бёдер, – как-то неправильно получается…

Наверное, нечто подобное испытал его далёкий предок, сэр Гарольд Йоркский, во времена непокорного Мак Уолесса, когда прискакал разогнать диких горцев видом закованной в броню королевской кавалерии, а те ему выказали из-под шотландских килтов безграничное равнодушие.

У этих же, похоже, и такого перформанса ещё выпросить надо. Стоят немой неподвижной стеной, плечо к плечу, причём равно и кони (все вороной и каурой масти), и люди (в чёрных запашных рубахах и чёрных же шароварах). Плотно стоят, как газыри на груди. Патронташами для «Манлихера» прошлого века обмотаны, будто год тут оборону держать собираются, а крайний из них – так и вовсе в пулемётных лентах, с громоздким «льюисом». С пулемётом, столь лихо заброшенным на плечо, что ясно – не дубина сие для него, знает толк в техническом прогрессе смертоубийства. Такого автомобилем не напугаешь.

Вот оно, то самое приключение, о котором Гарольд мечтал после рассказывать в клубах на «Pall-Mall str.» и кабачках на «Montmartre». Размечтался…

Во Фландрии, где начался боевой путь «Королевского военно-морского дивизиона бронеавтомобилей», им было практически не развернуться, – там линия фронта была в буквальном смысле железобетонной. Не только лоб, броню расшибёшь. О лихих экспедициях в тыл противника нечего было и мечтать. А ведь для этого, собственно, и создавался их бронедивизион: «Для проведения операций по спасению пилотов, упавших на ничейной земле, между противоборствующими армиями». А какая там ничейная земля, когда не то, что гранатами, жидким стулом можно бросаться – долетит, не развеется.

Зато здесь, казалось бы, разгуляй. Здесь же, как и вообще, когда воюешь с горцами, не то чтобы вражеский, но даже собственный тыл только там, где стоит твой солдат. И не дальше его собственной тени. А за ней, поди разбери, чья сверху.

И вот вам живой пример. Русские уже давно в Трапезунде, а здесь, можно сказать, в глубоком тылу, не регулярная, но вполне боевая и весьма недружественная часть.

Полагал лейтенант Гарольд, что, кроме обычных неприятелей этих мест – жары, бездорожья, песчаных бурь, им никто не противостанет. Ан нет. Не меньше полуэскадрона местных партизан. Лазы – на редкость воинственная публика, мусульмане-грузины. Народ из числа устроителей Великой Порты. Такие не отсидятся, пережидая очередную напасть на своей земле, и не разбегутся. Следовательно, русского гяура просто так отдадут тоже вряд ли…

Ну да делать нечего. Приказ есть приказ, дело чести британского офицера его выполнить. Хорошо хоть, экипажи машин – сплошь соотечественники. А значит, нет этой странной русской болезни: оглядываться на методы исполнения приказа. Этой их мутной и муторной Достоевщины.

– Неприятности нам ни к чему! – громко заявил лейтенант Гарольд по-русски и, не без дрожи в икрах, от которой его походка могла показаться слегка скачущей, сошёл с подножки бронеавтомобиля. – Мы только хотим забирать нашего лётчика, – он для пущей ясности указал на деревянные ворота Макала-аги в саманном заборе и благодушно развёл руками. – А вы, господа, как хотите.

– А мы тоже хотим забрать уруса, – донеслось от мрачного воинства, глуховато, но вполне разборчиво, да и доходчиво, на русском же.

– Вот как? – потянулся лейтенант с пяток на носки и обратно, чтобы унять чёртову дрожь. – Как поступать? Как будем делать тогда?

– Делить будем, – хладнокровно ответил всё тот же анонимный гортанный голос. – Мы заберём себе голову – а вы всё, что останется.

– Поделить… – как бы раздумывая, прочертил носком ботинка лейтенант Гарольд черту на обильной глинистой пыли. – Нет. Это плохая сделка. Мы заберём всё, а за это не скажем, что вас видели, – добавил он весомо. – Это будет сделка хорошая.

– А мы и не прячемся, – перебил англичанина голос с другого края кавалерийского фронта, и голос более молодой, судя по горячечной тираде, которая разразилась следом: – Это наша земля! Неверным шакалам нечего тут…

Но лейтенант Гарольд уже отступил на пару шагов назад, за прочерченную в пыли линию, и поднял руку с замшевой перчаткой в кулаке – жест, который наверняка должен был добавить матросу Дженкинсу сообразительности.

Дженкинс не подвёл. 7,7-миллиметровый «виккерс» в башенке со скошенными краями вдруг разразился трескучей пулемётной очередью, чётко расставляя восклицательные знаки в бурой пыли по границе «мёртвой зоны», куда отступил лейтенант, у которого хватило истинно британской выдержки, чтоб не зажмуриться.

И потому он увидел всё то, что могло напугать и побольше стрельбы в ответ.

Да, кони лазов всхрапнули и прянули, мотая смолистыми гривами, но их всадники, после короткого замешательства, переглянувшись и обменявшись несколькими криками, скорее даже в адрес коней, выровняли строй. Даже раньше, чем англичанин второй раз поднял перчатку, останавливая стрекот пулемёта.

Ряд тёмных лунок перед копытами оборвался риторическим многоточием.

Гильзы ещё, позванивая, скатывались со скошенной брони на капоте «ланчестера», а упрямец уже демонстрировали англичанам альтернативу: гранату.

«Противопехотная, – по достоинству оценил её лейтенант Гарольд. – Русская, с непроизносимым названием системы[35]. Эта даже если и не прорвёт 8-миллиметровой брони, то мотор перетряхнёт так, что никуда мы уже не уедем. А после того, как закончатся патроны и снаряды, нас тут, например, потушат прямо в броне, обложив сушёным кизяком, как в утятнице…»

Тем не менее на гранату, выдернутую обозначившимся наконец предводителем из-за кушака с кинжалами, лейтенант посмотрел с обидным снисхождением. Так что зря джигит гарцевал перед строем, поднимая пыль и размахивая стальной бутылкой, будто булавой. На неё и на предводителя Джеймс глянул, как на дикаря с пушечным ядром в руках: «И что?»

Так и спросил:

– And what?

И поднял руку, теперь левую.

Убедительным обоснованием его легкомыслию стало жужжание «треуголки» – башни, слегка напоминающей Наполеоновскую шляпу, – когда та, обернувшись на 180 градусов, предложила в ответ ствол трёхфунтовой пушки Гочкиса.

А когда лейтенант коротко, одними пальцами, помахал, как бы прощаясь, и глухо лязгнул затвор в казённике, джигит тотчас осадил коня.

Пушка оглушительно хлопнула, харкнув пороховой гарью. Кони, сбиваясь в кучу, заржали.

…В то же мгновение старенький имам Искендер, живший на дальней стороне села и изначально сторонившийся всей этой истории с русским пленником, вдруг оказался в ней замешан самым тесным образом, как изюм в лепешку. Потому что, если первую на своём пути стену – его хлева, – 37-миллиметровый снаряд пронзил, как шило старую подошву (даже саманный кирпич не посыпался из дубового каркаса), то найдя по пути чугунный чан для варки сыра, закувыркался.

Почтенные дети, внуки, уже снискавшие уважение, и совсем несмышлёные внучата имама Искендера, – все завороженно следили, как невидимый дух зла громил жерди с посудой. Как звонко сшиб с треноги медную жаровню, – слава Аллаху, что со вчерашними углями. Как, неугомонный, разом перебил все глиняные горшки с приготовленным ужином и диковинной крысой проточил в один миг все одеяла и тюфяки над топчаном, и как снёс покров на женскую половину. И даже снаружи потрясённого дома кизяк, сушившийся для печи, осыпался со стен…

Предводитель лазов демонстративно засунул гранату назад, в пояс, между рукоятей кинжалов серебряной ковки. Сбросил с лица край шёлкового чёрного платка, что, видимо, должно было выказать расположение, и, подкрутив гренадёрского вида пышные усищи, хохотнул:

– Вах, красиво! Вжих!

И радушно, прямо как завзятый восточный торговец, подло рассчитывающий на непроходимую наивность европейского туриста, предложил:

– Что ж, вам нужна голова? Мы можем продать вам и голову к остальному блюду!

Как если бы она уже была навьючена к седлу его вороного.

Лейтенант Гарольд ответил с подлинно британской категоричностью, будто вёл переговоры с вождём туземцев, – что, впрочем, в его понимании так и было:

– Я не буду покупать голову нашего офицера, – заявил он, едва удерживаясь, чтобы не помогать себе жестами. И, дав предводителю переварить его надменный отказ, дождавшись, пока он сведёт и без того сросшиеся брови, но за секунду до того, как он обернётся к своим головорезам со следующей командой, закончил лейтенант Гарольд свой спич с едва заметной, но театрально-заметной улыбкой:

– Но я могу купить у вас гранаты.

Гранат у бандитов оказалось всего три и по серебряному рублю, после торга, за каждую вышло.

Конечно, немало – всё же полновесные серебряные рубли, не какие-то там ассигнации! – но и не так дорого, как часом после лейтенант Королевских военно-морских сил Дж. Гарольд сообщил на ухо штабс-капитану Иванову (заросшему, осунувшемуся, мертвецки-бледному, но блаженно-счастливому):

– За сведения о вашем точном местонахождении я заплатил 100 фунтов.

Кирилл, всё ещё ошеломлённый предзакатным, с красным оттенком, но для него, – ослепительным дневным светом, вообще – белым светом, – посмотрел на лейтенанта невидящим взглядом. Тем не менее отреагировал вполне себе здраво:

– Могу только выписать вексель или посочувствовать.

– Лучше чек, – уверенно порекомендовал лейтенант Королевских военно-морских сил Дж. Гарольд.

Цитата:

«Мне всегда казалось, что если есть на свете две страны, которые сама природа предназначила к мирному сожитию и сотрудничеству, то это Россия и Англия. Не соприкасаясь нигде своими границами и трудно друг для друга уязвимые ввиду особенностей их военной организации, у одной исключительно сухопутной, а у другой – главным образом морской, Россия и Англия тем не менее постоянно враждовали между собой; и ни той ни другой долгое время не приходило в голову хладнокровно разобраться в причинах этой вражды и удостовериться, есть ли для неё достаточные поводы, и попытаться принять меры к их устранению.

Приходится предположить, что одной из главных причин взаимной отчуждённости Англии и России является, может быть, не соперничество на почве внешней политики, а коренное различие их внутреннего государственного строя, вызвавшее среди огромного большинства английского народа антипатию и недоверие к нашему внутреннему порядку».

С.Д. Сазонов

«Emancipatio» Кира

Петроград. Финляндский вокзал

Со стороны Симбирской улицы вокзал ещё походил на своих собратьев (пассажирская сутолока, требовательные вопли автомобильных клаксонов и зазывал-возчиков, ржание лошадей и трель переполненного трамвая, плывущий над номерными картузами багаж). Но со стороны Финского переулка картина больше уже напоминала ближний тыл фронта, чем даже эвакуацию губернского города при его, фронта, приближении.

Впрочем, видевшая уже как раз именно эту картину в Курляндии, Кира только на первых минутах растерялась, оказавшись среди вавилонского столпотворения санитарных повозок, забросанных окровавленными шинелями, фургонов с красными трепещущими крестами, лиц в обрамлении белых платков, перекошенных от заботы, и лиц, искажённых болью в немытых окнах санитарных автобусов. В какофонии стонов, усталой матерщины и распорядительных команд, безысходной бабьей истерики близ мертвецкой команды, и даже гармошки, зло и отчаянно наяривающей: «Последний нонешний денёчек…» А над улицей, по валу железнодорожных путей словно по крышам купеческой застройки или из окна в окно доходного дома, упорно двигались туда и сюда чёрно-копотные паровозы, дощатые вагоны, иногда распахнутые с безучастными масками лошадей, иногда – закатным бликом загорались окна спальных вагонов.

Киру вдруг поразил один санитар – юноша с римским аристократическим профилем, который всё будто прислушивался к чему-то, будто присматривался тихим и покорным взглядом. Но (как сразу почему-то поняла Кира) прислушивался он к чему-то неслышному для других и видел что-то совсем иное.

Это могло бы показаться знакомым – маска, которую всяк, кому не лень, носит в их богемных кругах. Но что поражало в этом юноше (её лет не более), так это то, что из этой его романтической отстранённости совершенно ничего не следовало. Где бы он там ни был душой, вознесённой над серым адом расплаты за грехи человеческие и нечеловеческие, его тело, а в особенности руки были здесь, и они действовали!

Как заворожённая следила Кира за работой его длинных пальцев – точной и, на первый взгляд, играючи лёгкой, – но это была лёгкость музыканта, та самая, которой добиваются каторжным трудом и фанатическим упрямством. Пальцы проворно, словно струны гавайской гитары, подхватывали и перебирали хлопковые нити марли, оббегали алые и розовые пятна на ней, будто ненужный диез, боясь сфальшивить. И в то же время с бесчувственной смелостью подрывали, где нужно, бурую присохшую коросту, и тут же с врачующей уверенностью, успокоительно касались то погона на плече, то пуговицы на лацкане, то вновь побагровевшего обрубка культи: «Потерпи, голубчик…»

Да, Кира уже поняла, что это не тот санитар, которого ей стоило бы расспрашивать насчёт Сергея Брянцева, ради которого они, собственно, и пришли на вокзал. Этот был юноша не с эвакуационного поезда, а с санитарного фронтового. С 68-го – уже узнала Кира, – по-своему знаменитого Морозовского[36] санитарного поезда. И он только сопровождал погрузку раненых в госпитальные кареты.

Но она, ещё не осознав окончательно причины, продолжала следовать за молодым человеком. Даже решилась спросить у пожилого врача или фельдшера, устало привалившегося к санитарному автобусу, битком, с «империалом», набитому живым грузом шинельного сукна и марли:

– Скажите, это не Облучков? А то боюсь обознаться.

Небывалого «Облучкова» она выдумала тут же, зацепившись за фонарь на облучке «неотложки».

Врач с трудом расклеил воспалённые веки и отрицательно покачал головой, слабо улыбнулся в запущенную бородку:

– Нет. Это наш знаменитый брат Пьеро.

– Брат Пьеро?.. – недоверчиво переспросила девушка и не удержалась, чтобы не хмыкнуть: – Странная фантазия так зваться…

– Ничего, – пожал плечами не то фельдшер, не то врач, которого начисто лишила чеховского шарма отупляющая усталость. – Хорошая фантазия. Добрая. Бывает, вымажет белилами физию, наденет халат не по размеру с рукавами по колена и с помпонами вместо пуговиц, одно слово – Пьеро, и поёт. Солдаты – простые души, что дети на утреннике, радуются.

– И что поёт? – ошеломлённая, спросила Кира, только вообразив, как невозможный ренессансный Пьеро, заламывая руки и шатаясь от вагонной качки, идёт через весь этот ад санитарного поезда, а кругом – кровь, стоны, табачный и лекарственный смрад…

– Всякое поёт. И душераздирающую «Безноженку», и богемную «Кокаинетку»…[37]

– «Кокаинетку», – то ли чуть слышно, то ли совсем уж про себя повторила Кира. Что-то такое припомнилось, послышалось из ресторанных петербургских ночей:

Что вы плачете здесь, одинокая глупая деточка,

Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы?

Вашу тонкую шейку едва прикрывает горжеточка,

Облысевшая, мокрая вся и смешная, как вы…

С ужасом понимая, что к глазам подступают пошлые умильные слёзы, она захотела тотчас вырваться из этого исковерканного мира, где всё как-то неправильно, всё как-то сверх человеческой меры, но вместо этого почему-то вновь последовала за этим странным высоким юношей, подкралась так близко, что даже услышала:

– Твои руки, Пьероша, священные, – с укоризной, приобняв санитара за плечи и мягко отводя от носилок, сказал ему врач (теперь уже очевидный, с фонендоскопом на груди и профессорским бархатом в голосе). – Ты должен их беречь для перевязочной, а тут и младшие сёстры управятся.

Только раз она перехватила его чуть вопросительный взгляд тёмных, чуть навыкате, глаз в вуали длинных ресниц – взгляд незаслуженно наказанного ребёнка, смирившегося и с самим наказанием, и с его несправедливостью. Но почему-то совершенно не удивилась, когда обнаружила «брата Пьеро» у себя за плечом. И уже осторожно взявшим её за локоть теми самыми лёгкими «врачующими» пальцами:

– Хотите, я подведу вас к графу?

Наверное, он нарочно не стал назвать имени графа Никиты Толстого, чтобы обращение его прозвучало загадочно, как приглашение в замок на полуночный бал призраков. Но Кира отозвалась просто, будто разговор их начался даже не сегодня:

– Всё-таки, думаете, мне это нужно?

Отпустив её локоть, «брат Пьеро» вдруг сложил пальцы в замок, поломал их будто в мучительном раздумье, и печально покачал головой:

– Я вижу, вам это необходимо, иначе пропадёте. Как едва не пропал я… – концовка была сопровождена трагическим придыханием, а лицо, вытянувшись, приобрело какую-то покойницкую обострённость, с этим вздёрнутым носом с заметной горбинкой.

Кира почувствовала холод и стеснение в груди.

– До этого случая… – «Брат Пьеро» чуть кивнул поникшей головой через плечо, словно показывая, что случаем в его жизни является всё это: санитарный поезд, раненые, тысячная по счёту перевязка, и вообще – война. – До этого случая, я совсем, как вы, был рабом своих галлюцинаций. Вы, конечно, понимаете, о чём я.

Кира почти машинально кивнула.

– Не только о тех происшествиях, которых на самом деле и не было, или чудовищах, что насылает наш собственный воспалённый мозг. Но и о других. Разумных, как нам кажется, но всё-таки неверных представлениях о себе, о людях, о нашем с ними сожительстве или соседстве. Я, как все, был помешан на разгадывании будущего, словно настоящего у меня и не было, словно оно было галлюцинацией.

Кира слегка отпрянула со смешанным чувством:

«Было? Ой ли…»

Нет, в части диагностической всё было сказано с верностью разоблачения, будто за руку поймал. И даже этот узнающий взгляд, который Кира так боялась встретить среди непосвящённых – родных ли, знакомых… Как, к примеру, пытливый взгляд профессора Павлова, рефлексолога, как-то засидевшегося у отца. Как он тогда испугал её, удивлённо глянув поверх пенсне, точно в анамнез.

Нет… Этот взгляд «Пьеро» её испугал не больше, чем взаимное немое признание по принципу: «рыбак рыбака…» Конечно же он заметил и лихорадочный блеск бегающих глаз, и напряжённое, до дрожи, спокойствие пружины, зажатой до последней крайности и готовой вот-вот сорваться с истерическим визгом.

Но это, что касаемо неё. А вот сам «брат»? Что с ним самим?

«Эти гримасы… Да и вообще – “Пьеро”? Брюсовщина какая-то…»

Она так и не поняла для себя – неприятно поразила её эта манерность «Пьеро», даже жеманство, или позабавила?

Для их круга увлечение образами итальянской трагикомедии – Арлекино, Коломбина, Пьеро, – было презираемо старомодным (набор начинающего символиста), что, в общем-то, было и не так чтобы справедливо. Вполне себе современное увлечение, что уж там. Вон, с афиш в кинематографе не сходят «Кровавые Арлекины» и «Красное домино», у той же мадам Лин в «Фарсе» через день Коломбина вытворяет нечто эдакое, а уж «песенки Пьеро», перепетые в каждом ресторане…

Господи, ну, конечно! Это же он и есть. Как его… Видела же в какой-то фильме, в «Dancing-girl», что ли? Но тогда это был эксцентричный мальчик… Как же его зовут? Вертинский…

– Александр, – прочитав догадку в её расширившихся зрачках, улыбнулся одними тонкими нервными губами «брат Пьеро». – Меня нечасто узнают тут, тем более лестно…

Он говорил что-то ещё скороговоркой, особо певучей из-за лёгкой своей картавости, вроде бы рассказывал, как случайно попал в санитарный поезд чуть ли не прямиком из богемного салона, случайно увидев разгрузку раненых в госпиталь и кинувшись помогать. Как его привела в чувство реальности жуткая реальность человеческой мясорубки: «У нас в поезде солдаты молчали, покорно подставляли обрубки ног и рук для перевязок, и только тяжко вздыхали, не смея роптать и жаловаться»…

Да и Кира всё ещё продолжала удивляться, что у неё так поздно сложилось в голове, – будто таскала лотошные бочонки с номерами, а всё забывала закрывать ими нужные клетки, и только теперь увидела, что партия давно уже сложена… Это даже не чудак с милыми странностями, не говоря уже, чтоб притворялся. Это – артист. Настоящий.

Актёр не для благодарного зрителя и не для самого себя, как собою залюбовавшийся декадент, революционер, патриот, поэт, – да кто угодно, кто выставляет себя напоказ, всё равно, на публике или перед зеркалом гордыни, оголодавшей до всеядности. Нет. Это – артист на своём месте, потому что оно у него здесь и сейчас. Не когда-то или когда-нибудь, а прямо сейчас и потому что – так надо.

– И это вас, правда, спасло? – незаметно для себя, вслух озвучила Кира итог этой своей догадки.

– И вас спасёт. Обязательно, – оборвав сам себя, мгновенно включился «артист». – У вас просто не останется времени, – предупредил он вопрос, впрочем, и незаданный: – На себя. На себя у вас не останется времени. Если, конечно, вы сможете любить. Видите, я не говорю, – умеете любить. Вы этого ещё не знаете, поверьте мне – умеете ли вы любить. Но вдруг вы сможете?

– Любить? Кого?

Встретив непонимающий взгляд Киры, «Пьеро» театральным жестом, словно перебирая тонкими музыкальными пальцами сам воздух, пропитанный запахами угольной копоти, спирта, пота, железа и гнили, обвёл вокруг себя и сказал, будто итожа шекспировскую новеллу:

– Их. Всех.

Но до неё вдруг дошла совершенная правда и абсолютная точность этой, казалось бы, наигранной, этой, казалось бы, вычурной и манерной картины. И неважно, отрепетирована ли она и если да, то сколько раз.

Но ведь так и есть!

Любить. Любить всех этих людей.

Не избранных.

Всех. Не потому, что они заслужили твою любовь, а просто потому, что им сейчас плохо и больно.

Всех. Кроме себя.

Себя – на потом. Совсем «на потом»…

– Идёмте к вашему графу, – двинулась в сторону вокзального крыла Кира, даже не удосужившись посмотреть, идёт ли за ней, услышал ли её Вертинский.

Вадим Иванов

В Севастополе

Нет, не было ни предчувствия, ни какой-то непривычной тревоги.

Правда, буквально накануне Вадима, непременного приверженца уставных строгостей, царапнула процедура допуска в первую башню рабочих и техников с Николаевских заводов, вызванных для ремонтных работ. Вахтенный даже не проверял по списку, а только пересчитал ремонтников «по головам» и, когда численность сошлась с заявленной, передал дюжину штатских, вроде даже и недостаточно знакомых друг с другом, дежурному кондуктору из подчинённых лейтенанта Успенского. Самого Володи на борту не было – отсыпался дома на берегу перед долгой и хлопотливой вахтой: 7 октября выпадал его черёд служить вахтенным начальником всего громадного линкора.

Да, как-то это царапнуло по сердцу, ещё и сказал сам себе Вадим, что когда очередь ремонта дойдёт и до его башни, то непременно всех проверит лично и лично же проконтролирует ход работ, – но вскоре всё растаяло в предчувствии встречи с Ариной.

А оказалось, ещё и с младшим братом.

Его «Краб», выполнив ещё две минные постановки, попал в осенний жёсткий шторм (сильно качало даже при погружении на перископную глубину) и еле добрался до Севастополя, где и был срочно поставлен на ремонт.

Черноморская хроника

15 сентября. Постановка подводным заградителем «Краб» минного заграждения в южном выходе из Варны.

14 сентября «Краб», имея не вполне исправные двигатели для надводного хода, на буксире эскадренного миноносца «Гневный» вышел из Констанцы и, несмотря на свежий ветер и значительную зыбь, вечером 15 сентября поставил минное заграждение у Варны между болгарским заграждением и берегом. При начале постановки у «Краба» произошло повреждение правого элеватора для сбрасывания мин, вследствие чего были поставлены мины только левого борта (30 мин). 17 сентября «Краб» на буксире «Гневного» возвратился в Севастополь…

Двое суток на «Крабе» не нуждались в службе мичмана Иванова, которому, поговаривали, уже «светит» очередное звание, вот только уходящий адмирал Эбергард не успел подписать документы, а пришедший вице-адмирал Александр Колчак ещё до них не добрался.

Обед и разговоры в основном о вестях семейных и злоключениях Кирилла, но и о том, что дела на Чёрном море двинулись решительно в нужном направлении, затянулись допоздна…

Взгляд со стороны противника:

Оживленную деятельность русских дредноутов, их хорошее обеспечение против атак подводных лодок и тактику эскадренных миноносцев следует объяснить вступлением в командование Черноморским флотом в качестве преемника адмирала Эбергарда нового молодого и энергичного командующего, вице-адмирала Колчака, назначенного в июле 1916 г.

По-видимому, под его влиянием усилилась и деятельность эскадренных миноносцев перед Босфором.

14 и 16 августа у Босфора показались 2 эскадренных миноносца, которые, очевидно, имели задачей выяснение направления морских коммуникаций. Они удалились отчасти вследствие обстрела их с береговых батарей, отчасти вследствие воздушных атак на них. Несколько дней спустя они снова появились перед Босфором, так что пришлось прекратить судоходство. Таким образом, сношения с Зунгулдаком были крайне стеснены, и доставка угля была очень ограничена.

Вследствие недостатка угля командованию флота пришлось временно отказаться от своей доли в угле, прибывавшем из Германии.

Адмирал Сушон был вынужден отправить 5 сентября в Морской генеральный штаб следующую телеграмму: «Выход из Босфора, по-видимому, закрыт неприятельскими минами, фарватер для больших кораблей ещё не протрален. Прошу сообщить верховному командованию».

Ко времени объявления войны Румынией перед Босфором были поставлены русскими новые минные заграждения; обнаружить их удалось 27 августа, но затем траление и воздушная разведка показали, что поставлены многочисленные заграждения и что русские работали на основании широко задуманного плана…

Утром, ещё затемно, Вадим вскочил и, не зажигая свет, быстро оделся. Старался не шуметь, но Арина проснулась и босиком выбежала в их маленькую прихожую.

– Мне надо на корабль, – сказал Вадим тоном, не предполагающим обсуждение.

Арина не стала ни обсуждать, ни возражать, только и спросила:

– К обеду вернёшься?

– Да. И Ваську не отпускай.

Уже на улице, у первого же фонаря, лейтенант Иванов посмотрел на часы. Шесть часов пятнадцать минут.

Он никак не мог знать, что именно в это время в носовой башне главного калибра на мгновение особо ярко вспыхнул и тут же погас электрический свет.

И не слышал Вадим, спускаясь по крутой улочке и лестнице с Центральной горки к пристани, где обычно швартовался дежурный катер, как через несколько минут матросы, находившиеся в каземате № 4, услышали резкое шипение, идущее из погребов носовой башни главного калибра.

Но уже увидел офицер, глянув на длиннющий силуэт линкора над невидимой водой, как из люков и вентиляторов, расположенных в районе первой башни, вырвались клубы дыма и пламени.

До причала Вадим уже почти добежал, оставалась какая-то сотня шагов…

Он не видел и не знал, что в это время один из матросов успел добежать до кормовой трубы и доложить вахтенному начальнику, лейтенанту Владимиру Успенскому, наблюдавшему оттуда молебен второй вахты, о пожаре. В считанные секунды другие матросы выбежали из каземата и, чётко выполняя предписания, раскатали шланги и начали заливать водой подбашенное отделение.

Но первый, едва ли не самый страшный взрыв, Вадим не мог не увидеть и не услышать.

Столб жёлто-зелёного пламени ударил в небо. Грохот потряс всю бухту.

Лейтенант Иванов мог только представить себе, что стало с моряками на всех уровнях, от дежурной кочегарки, крюйт-камер и жилых казематов, до собственно первой башни. Мог только представить, что натворил неудержимый огненный смерч, бьющий во все каналы и люки, раздувающий борта и переборки, и, наконец, прожигающий и прорывающий восемь сантиметров палубной брони.

Вадим уже выбежал на причал, когда грянул новый взрыв. Пламя первого взрыва ещё лишь начало опадать, и было ясно видно, как вырвалась из гнезда и будто зависла над раненым кораблем, прежде чем исчезнуть во мгле, стальная мачта.

Ещё взрыв – Вадим по его звуку механически отметил, что сдетонировали носовые погреба чувствительных 130-миллиметровых снарядов, – и многотонная броневая рубка взлетела на воздух, будто невесомая. Разом погасло всё освещение линкора, и корабль, сотрясаемый новыми взрывами, погрузился во тьму.

Их дежурный катер только что отчалил, отвозя к линкору тех, кто добежал до причала раньше, но чуть дальше на причале поднимал пары какой-то пакетбот, и лейтенант Иванов, запрыгнув на борт посудины, только молча ткнул рукой в том направлении, в котором уже спешили пожарные спасательные пароходики, портовые буксиры, шлюпки и катера…

Пока пакетбот разрезал отсветы пламени на чёрной воде Северной бухты, грохотали то резкие, то глухие взрывы, а уцелевшие вахтенные офицеры, унтера и матросы разворачивали отчаянное сражение за спасение линейного корабля. Старший инженер-механик приказал поднять пары в кочегарке № 7 – надо было поскорее пустить пожарные помпы. Мичман Игнатьев, собрав людей, бросился в кочегарку; они быстро разожгли топки, но подъём паров требовал времени…

Пакетбот направился к трапу на средине корпуса «Императрицы Марии», и в это время прозвучал мощный, хотя какой-то будто сдавленный взрыв, и ощутимо толкнуло снизу, из воды, так что суденышко будто подпрыгнуло.

По звучанию взрыва и по тому, что громадный корабль сразу же начал крениться на правый борт, всё больше и больше погружаясь в воду, Вадим понял, что сдетонировали торпеды и сорвало крышки торпедных аппаратов, и теперь потоки воды заливают камеры и отсеки ниже ватерлинии…

Причалить к линкору не удалось: в половине кабельтова от тёмно-зелёного борта пакетбот обогнал адмиральский катер. Вице-адмирал, только мельком глянув в его сторону, бросил:

– Подбирать людей! – И, держась за леер, отвернулся к «Императрице Марии».

Несколько матросов уже отплывали в стылой осенней воде подальше от линкора. У некоторых хватало сил вскарабкаться на пакетбот, других пришлось вытаскивать на палубу.

Колчак же, едва выслушав первые доклады, приказал затопить погреба 130-миллиметровых орудий, чтобы перегородить корабль. Но для этого нужно было пробиться на батарейную палубу, куда выходили штоки запирания кингстонов.

Старший инженер-лейтенант Пахомов, трюмный механик, с четырьмя унтер-офицерами ринулся туда, понимая, что каждую секунду могут сдетонировать артиллерийские погреба.

Унтера и Пахомов освободили штоки от мёртвых тел, наложили ключи и начали проворачивать – но в этот момент в моряков хлестнул вихрь пламени. Обожженный старший инженер-лейтенант Пахомов всё-таки провернул свой шток и довернул соседний, после чего выбрался на верхнюю палубу. Вода ринулась в открытые два кингстона, но как оказалось – слишком поздно. Погреба сдетонировали, от взрыва погибли более десятка моряков, а крен линейного корабля на правый борт ещё усилился…

Пакетбот и ещё полтора десятка больших и малых судёнышек подбирали людей, – кого из воды, кого у штормтрапов (вице-адмирал сразу после взрыва второго ряда крюйт-камер приказал оставшимся морякам покинуть борт линкора).

Не все успели выбраться. Несколько несчастных, застигнутых пожаром на нижних палубах и отрезанных огнём от трапов, попытались протиснуться в иллюминаторы. Те, кто застрял, так и погибали: ноги и нижние части туловища заживо горели, а головы с разодранными криком ртами или медленно уходили под воду, на правом борту, или вздымались – на левом, – к задымлённому небу…

В седьмой кочегарке ещё кипела работа, – выполняя приказание, подымали пары. Но крен вдруг сильно увеличился. Мичман Игнатьев приказал выбираться на верхнюю палубу, а сам остался: перекрыть, если понадобится, клапана подачи пара. Матросы начали быстро карабкаться наверх – и в этот момент корабль опрокинулся…

Только первые успели спастись. Остальные вместе с инженером-механиком мичманом Игнатьевым остались внутри…

Телеграмма:

Вице-адмирал А. Колчак – императору Николаю II:

«Сегодня в 7 час. 17 мин. на рейде Севастополя погиб линейный корабль «Императрица Мария». В 6 час. 20 мин. произошел внутренний взрыв носовых погребов и начался пожар нефти. Тотчас же начали затопление остальных погребов, но к некоторым нельзя было проникнуть из-за пожара. Взрывы погребов и нефти продолжались, корабль постепенно садился носом и в 7 час. 17 мин. перевернулся.

Спасенных много, число их выясняется.

Колчак».

Телеграмма:

Вице-адмирал А. Колчак – начальнику Генерального морского штаба адмиралу А.В. Русину:

«Сегодня на рейде Севастополя погиб линейный корабль “Императрица Мария”. В 6 час. 20 мин. произошел внутренний взрыв носовых погребов и начался пожар нефти. Тотчас же начали затопление остальных погребов, но к некоторым нельзя было проникнуть из-за пожара. Взрывы погребов и нефти продолжались, корабль постепенно садился носом и в 7 час. 17 мин. перевернулся. Погибли инженер-механик мичман Игнатьев и 320 нижних чинов.

Колчак».

Цитата:

«Со свойственным ему возвышенным пониманием своего начальнического долга, адмирал считал себя ответственным за все, что происходило на флоте под его командой, и потому приписывал своему недосмотру гибель этого броненосца, хотя на самом деле тут ни малейшей вины его не было. Он замкнулся в себе, перестал есть, ни с кем не говорил, так что окружающие начали бояться за его рассудок. Об этом начальник его штаба немедленно сообщил по прямому проводу нам в Ставку.

Узнав об этом, государь приказал мне тотчас же отправляться в Севастополь и передать А.В. Колчаку, что он никакой вины за ним в гибели “Императрицы Марии” не видит, относится к нему с неизменным благоволением и повелевает ему спокойно продолжать его командование флотом».

Контр-адмирал А.Д. Бубнов, Начальник Морского управления Царской Ставки.

Кирилл. Освобождённый

Кавказский фронт. У своих

Может, и неполную, но в этой части – подлинную – историю его освобождения Кириллу рассказали в штабе Авиационной станции Южного воздушного района.

– Загадочная турчанка, будем априори полагать, что молодая и красоты небесной, сообщила о схваченном крестьянами русском лётчике нашему конвою, гнавшему в тыл колонну пленных турок. С переводом, как ты понимаешь, затруднений особых не было, нашлись в колонне толмачи, да и сама девица, говорят, лопотала, как гипнотизированная: «Скажи нашим, что я здесь». Только вот экспедицию, как бы ни была деревня поблизости, выслать они не могли, – самих конвоиров была дюжина на две сотни турок. Но сразу по прибытии в тыл доложили. А там и англичанин вызвался, дескать, этому самому и обучен – падших ангелов возвращать в воинство небесное.

А немногим позже повидался Кирилл и со своим наблюдателем прапорщиком Тютюнником – живым и здоровым, по крайней мере наружно. В том смысле, что после службы с прирождённым «штабс-капитаном Падучим» подал Лука рапорт о переводе в Воздухоплавательную команду ЮВР. Предпочёл умеренное воздухоплавание всяким там «петлям Нестерова» и «ничего, обойдётся» Иванова. Так и объяснился с медицинской комиссией: дескать, не могу больше, тошнит. Но поскольку навыки аэрофотографии при этом сохранил и высоты, по-прежнему, не боялся, – дирижабль оказался самое то.

Из Кавказской их эпопеи выпутался Лука сравнительно дёшево – уковылял в горы, как только преследователи, увлечённые ловлей Кирилла, выпустили его из виду. Однако так долго безо всяких ориентиров плутал в горах, что, выйдя к своим, не смог указать не то что деревни, где упал их подстреленный турком гидроплан, но даже направления, где её искать. Посланные едва ли не наобум казачьи разъезды вернулись ни с чем. И, хотя поп станционный, осведомлённый о прежних деяниях раба Божьего Кирилла, отпевать штабс-капитана не собирался, чувствовал себя Лука прескверно.

Аж до поры, пока не убедился, что не токмо днесь, но и наутро после полуторной бутыли чачи Иванов – не похмельная химера, а самый, что ни есть, штабс-капитан К.И. Иванов.

Василий Иванов

Прощальный поклон

Через неделю (Петроградская адмиралтейская комиссия ещё работала, шли допросы и опросы, в том числе обожжённых, контуженых и раненых моряков в Морском и военных госпиталях) «Краб» в сопровождении двух эсминцев ещё раз вышел в море. Заданием было усиление минного заграждения на рейде Варны, поставленного ещё две недели тому для затруднения выхода германо-турецким кораблям, а в особенности – немецким подводным лодкам.

Это заграждение успешно сработало один раз, отправив на длительный ремонт – к сожалению, не утопив вместе с командой, поскольку шла она в надводном положении, – одну из немецких подлодок. Полтора десятка жизней моряков кригсмарине унёс взрыв мины. Само собой, немцы и болгары сразу же начали траление выходных фарватеров, непростое из-за засвежевшей погоды и срабатывания ещё нескольких русских мин во время траления, и связанной с этим необходимостью замены тралов.

Траление оказалось долгим, но всё же, к сожалению, успешным. Две немецкие подлодки, как показали радиоперехваты, выскользнули в море – и вскоре печальный список потопленных русских транспортных судов пополнился ещё двумя названиями.

Следовало восстановить минное заграждение на протраленном фарватере, но сделать это было необходимо максимально скрытно, поскольку рейд просматривался и с берега, и с дозорного аэростата.

Осуществить это мог только «Краб».

И его, изношенного и потрёпанного, со всеми его конструктивными недоделками, отправили в неспокойное октябрьское море, кое-как отремонтировав дизеля. Капитан 2-го ранга Лев Константинович Феншоу, исполняющий обязанности командира 1-го дивизиона подводных лодок, приказал – и сам же, в качестве командира «Краба», приказ выполнял.

Эсминцы сопровождали подводный заградитель не только и не столько для обеспечения безопасности, сколько в предвидении необходимости взять его на буксир, если двигатели опять откажут. Предосторожность оказалась не излишней: на обратном пути в Севастополь один из дизелей всё-таки отказал, и до траверза Южной бухты «Крабу» пришлось идти на буксире.

Но главная, с военной точки зрения, неприятность случилась на двадцатиметровой глубине в протраленном фарватере на рейде у Варны. Намертво отказали механизмы левого борта, так что удалось поставить только половину возможного: 30 мин.

Небольшим утешением стало только награждение офицеров «Краба», в том числе и мичмана Василия Иванова. И то, что вице-адмирал Колчак лично прибыл на стоянку флотилии подводных лодок, чтобы вручить Георгиевский крест 4-й степени капитану 2-го ранга Феншоу.

Обставлено это было торжественно. Матросы и унтер-офицеры всего дивизиона были выстроены на палубе «Трапезунда» – плавучей базы подплава, – а офицеры-подводники ожидали прибытия командующего в кают-компании. Но как только на палубе горны заиграли «захождение», все высыпали наверх, выстроились и замерли.

Адмирал поднялся на борт и приветствовал строй, поднеся руку к козырьку…

Иванов-младший в первый раз увидел командующего так близко.

– Ей-богу, у него просто гипнотические глаза, – рассказывал позже Василий Арине, да и всем, кто соглашался его слушать. – Прямо светятся эдакой мощной волей. И сам он такой: быстрый, энергичный… И всё про нашего «Краба» сказал замечательно.

Свою краткую речь Александр Васильевич составлял, как обычно, сам, естественно, ориентируясь на справку, подготовленную в штабе. Сам лично прикрепил орден к мундиру кавторанга Льва Феншоу. Вручил почётное Георгиевское оружие старшему минному офицеру лейтенанту Нестору Монастырёву. А после благодарственного молебна, приняв приглашение на праздничный обед, в кают-компании поднял бокал за здоровье нового кавалера Георгиевского креста.

Цитата:

«Это был последний счастливый день нашей “семьи подводников”».

Н. Монастырев.

Второй и последний раз увидел (но уже не так вблизи) Василий Иванов командующего Черноморским флотом немного позже, на приёме в День учреждения ордена Святого Георгия.

Этот день со времени учреждения ордена считался одним из самых больших военных праздников. Перед Великой войной всех георгиевских кавалеров, независимо от чина, класса и сословия, царь приглашал на приём в Георгиевский зал, где давался праздничный обед. Там присутствовали все офицеры и нижние чины, как продолжающие службу, так и уволенные в отставку или запас. По окончании приёма каждый кавалер ордена получал подарок с гравировкой: серебряный портсигар, или часы, или какую-нибудь ещё памятную вещицу. Те, кто не мог прибыть в столицу, тоже не оставались без внимания: во всех гарнизонах и на всех кораблях в этот день происходили торжественные церемонии, на которых чествовались георгиевские кавалеры всех поколений.

Но в годы войны церемония этого праздника значительно упростилась, – не в последнюю очередь из-за того, что кавалеров Георгиевского креста стало намного больше. Даже тех, кто оставался в живых ко времени следующей годовщины. Так что в 1916 году весь Георгиевский праздник в Севастополе свёлся к богослужению во Владимирском соборе над склепом «четырёх адмиралов» – героев обороны Севастополя 1855 года, – а также краткими речами командующего ЧФ и седовласого ветерана, георгиевского кавалера, участника Цусимского сражения…

Семейный сбор

Севастополь

Но чрезвычайный праздник для Василия всё же состоялся: сначала во Владимирском соборе, а затем за праздничным обедом, организованным Ариной в доме Алексея Ивановича, – впервые с начала войны собрались все три родные брата, два моряка и лётчик морской авиации, сыновья профессора Иванова.

А ещё присутствовал (и в соборе и, естественно, в своём доме) сам действительный статский советник, вторую неделю работающий в контакте со следственной комиссией, и прибывший в Севастополь накануне его сын, тоже георгиевский кавалер, – временно отставленный от службы капитан от гвардии Николай Алексеевич Иванов.

С самим Василием и его участием в первой, почётной для георгиевского кавалера, и второй, сердечной частью праздника, всё было просто: «Краб» поставили в док на ремонт после похода к Варне, перспектив скорого выхода в море не просматривалось, так что всему комсоставу увольнительная на берег давалась легко.

Не было особых проблем и у Вадима. Пройдя на борту крейсера «Память “Меркурия”», где требовалась кратковременная замена командира противоминной артиллерии, путь из Керчи в Николаев, в прикрытии транспортировки турбин для достраиваемого на «Руссуде» линейного корабля «Император Александр II», Вадим уже вторую неделю находился в резерве командования, фактически – в отпуске.

Несколько сложнее обстояло дело с Кириллом, впрочем, как всегда.

Начальник службы авиаразведки Батумского флотского отряда с лёгкой душой командировал своего старшего по званию подчинённого, вроде как восстановившего силы после «Мепаврийского пифоса», в Севастополь за пополнением аэропланного парка и лётного состава. Но «колесить по суше» штабс-капитан Иванов категорически отказывался, а гнать ради него гидроплан «ну хоть до Новороссийска», столь же категорично отказался и сам начальник.

К счастью, подвернулся пилот с гидрокрейсера «Николай», чей М-9 заканчивал мелкий ремонт в мастерских службы авиаразведки. Его Кирилл уговорил взять себя третьим, пусть с перегрузом и в не слишком благоприятную погоду. И настоятельно предлагал полететь прямо на гидрокрейсер, который возвращался, в составе флотского отряда, из района Зунгулдака в Новороссийск, не заходя в Батум («что там каких-то двенадцать миль, перехватим его в море»).

У мичмана-пилота, то ли по наущению, то ли по уставу, хватило решимости не допустить штабс-капитана к управлению своим «Григоровичем» и не разыскивать гидрокрейсер в осеннем неспокойном море, а пролететь вдоль бережка и всего-то с двумя посадками добраться до Цемесской бухты, опередив на добрый час флотский отряд.

Из Новороссийска Кирилл добрался до Керчи на малой миноноске, которую бросало, качало и болтало на волне всего-то в четыре балла самым жестоким образом, так что, сойдя на берег в Заводской гавани, штабс-капитан впервые подумал о сухопутном продолжении пути. Но через пару часов и пару стаканов тёмного Багеровского вина передумал и напросился в попутчики на «Нерпу», которая после успешного патрулирования дозаправлялась в Керчи перед переходом в Севастополь.

В проливе и у побережья до траверза Меганома качка была вполне умеренной, подлодка шла на крейсерской скорости в надводном положении. Но затем был совершён необходимый доворот курса к северу – и бортовая качка настолько усилилась, что Кирилл, отчаянно сопротивляясь бунту организма, всё же то и дело бегал в гальюн. Море и желудок штабс-капитана несколько угомонились, только когда «Нерпа» миновала Сарыч, но в Севастополе лётчик выбрался на пирс бледно-зелёным и на полусогнутых.

И надобно же было такому случиться, что едва ли ни первый, с кем он столкнулся на базе 1-й флотилии подлодок, был младшенький братец Васька Иванов…

Сразу после Георгиевского праздника братья, четыре георгиевских кавалера, отправились в дом Александра Ивановича, где их уже ожидали Арина и сам действительный статский советник. А с вечерним поездом ожидалось прибытие патриарха семейства, профессора Ивана Ивановича, который ради столь уникальной в военное время возможности увидеть всех сыновей и племянника одновременно сдвинул на неделю расписание своих лекций в Университете.

А вот сводные сёстры Ивановы приехать не смогли.

Точнее, не могла приехать Кира – её 68-й санитарный поезд находился далеко и от Петрограда, и от Севастополя, зато близко от линии Западного фронта.

Варвара же сподобилась только на стихотворное послание «всем братьям-героям», достаточно прочувствованное и даже с четырьмя оттисками её губ, – но просто ну никак, тем более на целую неделю, не могла оставить свой невразумительный «Работный дом».

Николай, рассказывая о ней и её «занятости», что-то явно недоговаривал, но расспросить об этом братья и Арина не удосужились: было и так столько всего, что, казалось, и за неделю не переговоришь.

Весь остаток дня до прибытия поезда и приезда Ивана Ивановича, а затем до глубокой ночи шли разговоры вперебивку: что, с кем и как произошло за это время.

Более-менее в курсе Васькиных походов и успехов была только Арина, и намного меньше – Вадим, которому приходилось прежде довольствоваться только краткими по большей части пересказами.

Что касается самого Вадима, то кроме жены (да и то не в полной мере: что там можно сообщить в коротких и подцензурных письмах и в разговорах в краткие увольнительные) никто ничего не знал о его службе в составе Батумского флотского отряда. Пришлось лейтенанту флота – отнюдь не мастеру разговорного жанра – потрудиться.

А уж «Мепаврийские приключения» Кирилла, вкупе с повествованием о его предыдущих и последующих деяниях, тянули на целую самостоятельную повесть. Тем более что в изложении Кирилла настоящий драматизм, а то и трагизм оборачивались занимательными приключениями.

Много чего мог поведать и Николай, но рассказывал и о боях, и в особенности о своём пребывании в плену, немного и сдержанно.

Зато уж в описании эпопеи такого себе инженера Радецки не поскупился, подпустил славную толику иронических красок, оттеняющих драматизм истории русского офицера, который под именем ссыльного поляка преодолевал границы и менял страны, то враждебные, то нейтральные, то дружественные и вновь нейтральные, уходя всё дальше на запад – и возвращаясь на родину…

Назавтра, когда офицеры получили разрешение на продление увольнительных, известив соответствующее начальство и доложив о своём местопребывании, разговор зашёл об «Императрице Марии».

Началось всё с вопроса Кирилла, наименее (за исключением разве что отца) осведомлённого о произошедшем с линейным кораблём.

А спросил штабс-капитан о «флейте», которая стоила столько жизней, крови и риска, – не в последнюю очередь риска и для самого Кирилла.

Ответил ему Вадим:

– И задающий валик, и всё уникальное устройство синхронизации наводки орудий главного калибра размещалось у нас в боевой бронерубке. А я сам видел, как рубка и вся носовая надстройка взлетели на воздух.

Затем, чуть помедлив, добавил в чуть непривычной для него, «сухаря», манере:

– До сих пор перед глазами эта картина: будто бесшумно – грохот взрыва осознал я позже – многотонная махина, которую все считали несокрушимой, поднимается на огненном столбе и потом как бы исчезает… Она ушла под воду за правым бортом, но это я уже узнал позже. И что там в ней всё выгорело или размолото взрывом – тоже узнал позже.

– Водолазы обследовали, – добавил действительный статский советник, не официальный, но непременный участник следственной комиссии. – И то, что там ещё осталось, – едва ли подлежит восстановлению.

– Что ж теперь? – спросил Кирилл.

Алексей Иванович только руками развёл.

Вадим, недовольно морщась, как от кислятины, расшифровал жест дяди:

– Повторить устройство, увы, не удалось. Второго такого «Левши», который эту «флейту» сделал и все исполнительные системы наладил, не нашлось. Но Валерий Николаевич, ну то есть князь Урусов, он вроде как главный знаток по флотской артиллерии, сказал, что новая система централизованного управления артогнём, которая сейчас на «Императрице Екатерине», – очень приличная. Не то, конечно, что было на нашем линкоре, но, если бы её установили на «Екатерину» к январю, к тому бою на погоне, – не ушёл бы от нас «Гебен».

Вот тут-то Василий и задал первый из главных вопросов, которые одолевали, хоть и в разной степени, всех присутствующих, разве что кроме действительного статского советника:

– Так что же всё-таки произошло, отчего взорвалась и загорелась «Императрица»?

Алексей Иванович молча встал, прошёл в кабинет и вернулся с парой листков желтоватой бумаги.

– Протоколы заседаний следственной комиссии, да и полный текст заключительных выводов вам, полагаю, ни к чему. Тем более что варианты, представленные Его Величеству и Морскому министерству, несколько различаются. А вот это – тезисы основных положений Заключения, написанного академиком Крыловым. С текстом, подготовленным им, мало того что академиком, так ещё генералом флота и генералом для особых поручений при морском министре Российской империи, все члены комиссии, включая, кстати, председателя, адмирала Яковлева из Адмиралтейств-Совета, согласились. Единогласно, – со странной интонацией закончил начальник департамента МИДа.

– Уверен, что и ты приложил руку к сему документу, – отозвался профессор Иванов, который доселе всё больше слушал рассказы сыновей и племянника, и лишь изредка просил о каком-то эпизоде рассказать подробнее.

– Некоторые вопросы мы с Алексеем Николаевичем и с каперангом Садовским (он, кстати, уже убыл в Петербург, но передал всем «Ивановичам Ивановым» горячий привет) действительно обсуждали. Садовский – в части терминологии, ну а я – в части стилистики. Хотя и сам Крылов – кладезь по технической части, да и по исторической – тоже. И все в комиссии – люди компетентные.

Ответ получился совершенно в духе Алексея Ивановича: вроде и всё подтверждено, и всё как-то косвенно и с побочной информацией.

А Вадим, который был уже знаком с «открытой» частью заключения следственной комиссии, спросил едва ли не с осуждением:

– Уж не вы ли, дядя, подсказали всем этим «кладезям по исторической части», что на российском флоте не было случаев возгорания артиллерийских порохов?

– О, это не вопрос стилистики, – усмехнулся действительный статский советник и давнишний (но из пятёрки лучших в своём выпуске) выученик Инженерного замка. – А что, разве такие случаи были?

– Всего не знаю. – Вадим, как всегда, старался быть точен. – Но никак нельзя такое отрицать. Вы князя Урусова видели?

– Имел честь, – с лёгкой улыбкой подтвердил начальник департамента МИДа.

– Так знайте, что борода у Валерия Николаевича не просто так, а чтобы не светить рубцы от ожогов, полученных, когда он пытался потушить картуз горящего порохового полузаряда.

– Его сиятельство князь не счёл нужным об этом упомянуть на дознании. – Алексея Ивановича, похоже, больше интересовало выражение лица старшего брата. – Хотя сообщал много забавного. Вот примерно так: «Случаи разрыва картузов были… Особенно хорошо помню случай порыва заряда в четвёртой башне – он был предназначен для регулировки зарядника и сдаче в Сухарную Балку». Я не слишком напутал с вашей терминологией?

Офицеры молча покачали головами.

– А «Сухарная Балка» – это что, эвфемизм? – поинтересовался профессор.

Васька, который всегда рад вставить свои пять копеек, тут же принялся объяснять отцу, что это вовсе не эвфемизм какой-то, а флотские артсклады и мастерские, и даже попытался вытащить Ивана Ивановича из кресла и подвести к окну, на предмет показать, за какой такой горкой и мысом эта балка находится.

– И у немцев такие случаи были, – то ли в оппозицию, то ли в защиту своему отцу сказал капитан Николай Иванов. – И представьте, даже у аккуратистов датчан случилось. В какой-то их береговой крепости, вот только не скажу, на северном или южном берегу Скагеррака.

– И, если уж быть точным, – подхватил сам действительный статский советник, – то следует учесть, что в Заключении возможность произошедшей катастрофы от самовозгорания пороха была названа маловероятной. Но не отброшена начисто.

Кирилл, который не был ни свидетелем собственно катастрофы, ни участником расследования, ни даже серьёзного обсуждения (до Лазистана долетело так мало информации, что впору было сомневаться в самой достоверности события), но всё же не большой любитель оставаться в стороне от общего разговора, сказал, эдак поглядывая на старшего брата:

– У вас там, помнится, в башнях чуть не по сотне народу служило в каждой?

– Восемьдесят шесть, считая унтеров.

– Вот и я говорю, – будто даже обрадованно продолжил Кирилл. – Кота нет, на берегу где-то и с кем-то спит, а мыши – в пляс.

Тут он перехватил взгляд Арины и сменил тон:

– Мало ли кто чем в такой ораве ни занимается, без офицерского-то присмотру. Бросил какой-то оболтус непотушенный окурок, или какое другое непотребство с огнём учинил – вот что-то в нехорошем месте и загорелось, а там и господин взрыв недалеко.

Опережая ответ Вадима, Алексей Иванович, поднеся черновик поближе к глазам, зачитал:

– «На линейном корабле имелись существенные отступления от уставных требований в отношении доступа в артиллерийские погреба. В частности, многие люки башен не имели замков…»

– Да, я тоже об этих замках говорил, – махнул рукой Вадим. – Валерий Николаевич объяснил, что замки сняты по его приказу, чтобы в экстренных случаях не терять лишние минуты и быстрее перезаряжать орудия. Но насчёт окурков, спичек, свечек – да быть такого не могло! Чтобы зажечь одну ленту нашего пороха – да, свечки бы хватило. Но чтобы целый картуз – это ж надо целый костёр развести в крюйт-камере. Ни у кого на такое дури не хватит. Зачем он нужен? Греться? Суп из топора варить?

И тут Арина, которая если и вмешивалась раньше в серьёзный мужской разговор, то лишь с обычными вопросами хозяйки (что подать, что убрать, а вот это вы пробовали), вдруг спросила, обращаясь к мужу:

– А что тебе сказал тот матрос, которого ты первого вытащил из воды?

Несколько секунд Вадим припоминал и наконец ответил, ощутимо разделяя части предложения:

– Что погас свет, сказал… Что зашипело резко… Что повалил дым из вентилятора… И что вдруг грохнуло, и его вышвырнуло за борт… Так он же контуженный был, еле языком ворочал. А что?

Вместо Арины отозвался Николай, который первым делом «включил инженера». Соответствующего своему основному образованию:

– Сначала погас свет? Что, в вашей башне его можно просто так выключить, ежели кто спьяну или понарошку?

– Шутишь? Это целая специальная процедура, – удивился Вадим. – При мне, за полгода, ни разу не отключали: не было команды. И есть ещё аварийное питание, на случай повреждения основного динамо.

– Короткое замыкание? – спросил, обращаясь к сыну, Алексей Иванович.

– Наверняка, – кивнул Николай. – Возможно, что и с вольтовой дугой. А это минимум четыре тысячи градусов. Но если и без дуги – всё равно провода нагрелись бы до плавления в зоне худого контакта и отгорели. Они у вас медные были? – этот вопрос был уже адресован двоюродному брату.

– Ну, не золотые же. Все – в изоляции. Разветвления через клеммы… – проворчал Вадим.

Капитан Николай Иванов сказал фразу, по-настоящему понятную только его отцу:

– Нагрева было больше чем достаточно, чтобы сработала «сигара».

– Какая ещё сигара? – едва ли не хором спросили Вадим и Кирилл.

– Да, резкое шипение – это характерно, – кивнул Алексей Иванович, отвечая сыну. – Во всяком случае, при испытаниях с «нашей» горючей смесью. А факел – на добрые два с половиной метра.

– Да о чём это вы? – не выдержал Вадим.

А Кирилл моментально вспомнил о «гневе Аллаха», едва ли не о самом колоритном эпизоде его Мепаврийской эпопеи, и спросил:

– Это вы не о зажигательной ли бомбе вроде той, что мне прислали?

– Вроде, вроде, – подтвердил Николай и спросил, обращаясь к действительному статскому советнику: – А как могла «сигара» попасть в крюйт-камеру?

Алексей Иванович вместо ответа ещё раз поднёс поближе к глазам листок желтоватой бумаги и прочёл:

– «Во время стоянки в Севастополе на линейном корабле работали представители различных судостроительных и судоремонтных заводов, общим числом свыше пятидесяти душ. Пофамильная проверка мастеровых, в том числе и производящих ремонтно-профилактические работы в носовой башне, не производилась».

– Да, помню, – подтвердил Вадим Иванов. – Их на баркасе с Южной стороны доставляли. Я ещё ждал, пока Володя Успенский их по головам пересчитает, и мы с ним закончим передачу вахты. Так о какой сигаре вы толковали?

Отец и сын Ивановы переглянулись, и Николай пояснил:

– Это мы так немецкий зажигательный снаряд назвали. Латунная сигара, вот такая – в карман, или за подкладку, или в фуражку спрятать можно. В Данциге я с нею… познакомился.

Пауза была связана с тем, что Николай подбирал, но так и не подобрал эпитет, допустимый в приличном обществе.

Алексей же Иванович счёл возможным сказать, с некоторым отступлением от принятых в его департаменте правил:

– Оригинальное германское зажигательное устройство, не сработавшее, в отличие от прочих, обнаружили в ходе расследования причин пожара и взрывов на итальянском линкоре «Леонардо да Винчи».

О том, что итальянская служба безопасности раскрыла, в ходе расследования, прогерманскую диверсионную сеть с центром в Швейцарии, он говорить не стал. Равно как и о том, что итальянские правительственные структуры, избегая работать в чужой и нейтральной стране, вроде бы даже привлекли капо и медвежатников мафии, чтобы добраться в швейцарской головной штаб-квартире до сейфа с диверсионными устройствами. Потому, возможно, говорить не стал, что опирался Алексей Иванович на непроверенные пока что и ещё не подтверждённые сведения, полученные от своей не самой доверенной итальянской агентуры.

Лейтенант Вадим Иванов медленно покачал головой и спросил:

– Если всё с очевидностью указывает на диверсию, почему же в выводах расследования вы написали только: «Осуществить взрыв по злому умыслу было вполне вероятно»?

– Хоть проверяют как следует жандармы, или кому это положено, всех этих ваших «мастеровых», которые лазили по крюйт-камерам и с электропроводкой шкодили? – спросил, сжимая кулаки, штабс-капитан Кирилл Иванов.

– Эта наша расхлябанность… – в голосе действительного статского советника Алексея Иванова сквозила неподдельная печаль. – Рабочие и техники, собранные наспех с пяти заводов, даже не знали друг друга в лицо. Кто на самом деле поднимался на борт линкора – в точности установить не представляется возможным.

Вот тут-то Василий и задал второй свой сакраментальный вопрос:

– Ну а почему не сказали чётко: что конкретно было виною и кто виноват? Почему всё это: «возможно», «нельзя исключить», «существует вероятность»? Даже командира «Императрицы» и старших офицеров вроде осудили, а наказание отсрочили «до конца войны», и они вовсю ещё командуют?

– Политика-с, – за всех чиновников и офицеров разом ответил профессор Иван Иванович.

– Что за политика такая? – воскликнул мичман Василий Иванов. – Не по-нашему, не по-военному это всё!

– А правда, ваше высокопревосходительство отец, – очень серьёзно спросил Николай, у которого доселе не выпадала возможность переговорить о работе следственной комиссии, поскольку Алексей Иванович как уехал срочно в Севастополь, так ещё и не возвращался в Петербург. – Почему так вскользь упомянули о возможности диверсии, да и только? Ты же, уверен, всё понял с самого начала.

– Да, политика, – согласился действительный статский советник. – Посчитали ненужным ещё больше раздувать шпиономанию… И германофобию. После всех отставок и замен в правительстве, после прихода Штюрмера в премьеры, в МВД, и в МИДе на место Сергея Дмитриевича, всякая акцентировка на Германию считается как бы излишней.

– Нижние чины так и говорят, – косвенно подтверждая слова дяди, отозвался Вадим. – Что эти все, с немецкими фамилиями, которых полно в штабах и среди начальства, – как один сплошь предатели, и войну нам не выиграть, покуда их не вычистим.

– А вы с академиком Крыловым молодцы, – неожиданно и как бы с общим настроением не в лад, заговорил профессор Иванов. И даже поднялся из кресла, продолжая, по лекторской привычке, монолог стоя: – Не знаю, господь ли вас надоумил, или выложили на бумаге то, что почувствовали сердцем, да побоялись сами себе признаться. Вы в своём «Заключении» не просто о катастрофе одного корабля написали, а перечислили всё… или многое… что ведёт Россию к погибели. И то, что у нас такого наклепают и произведут, что любая поломка и любая беда может случиться. И что у нас столько на «авось» и на «небось» делается, что так и жди, когда и как аукнется. И что под начальственным присмотром по струнке ходят, а чуть без него – так всяк сам себе голова и что хочу, то делаю. И что враги не сами уж такие хитрые да умные, а на нашей расхлябанности выезжают. И сами мы так заигрались в политические игры, что путаемся, где настоящие друзья и где враги, и не то что правильного шага не делаем, – правильное слово боимся сказать. Вовсе не важно, что там именно сотворилось на этом вашем линкоре. Помянете моё слово – не об «Императрице Марии» вся печаль будет.

– Эк ты нас с Алексеем Николаевичем в прозорливцы записал, – одними губами усмехнулся действительный статский советник. – Тем более, что предсказывать всякие бедствия в такое смутное время – ни дара, ни ума особого не требуется. Но ты прав, написали мы вот так, с охватом проблематики, не случайно, а чтобы всё понял тот, кто способен реально повлиять на ход событий.

– А он способен? – спросил Кирилл, хотя вовсе не был особо в курсе того, что происходит на государственном Олимпе, да и вообще не считал себя политически активным.

Но, видимо, долгое вынужденное уединение в подземном зиндане повлияло на ход мыслей отважного лётчика.

Повлияло так, что в знаменитом припеве к «Вещему Олегу» для него высвечивалось ярко лишь одно: «За Родину!»…

Эпилог

Восстановлено по архивным данным

Иванов Иван Иванович – профессор, доцент кафедры этнографии Ленинградского университета.

Рассказывали, в одну из своих экспедиций профессор взял дочь Киру нарочно с собой, в качестве медработника. Взял как раз в те места, откуда он привёз её в семью в далёком 1901 году. Вроде бы для того, чтобы та сама, исподволь, из разговоров местных старожилов выяснила для себя наконец, что действительно является приёмной. А значит, и не сводной сестрой брату Кириллу, нежная привязанность к которому давно уж переросла в любовь. Как бы там ни было, но, говорят, сын Киры, Михаил Иванов, – Иванов и в этом смысле.

Сама Кира Ивановна Иванова, военврач, начальник санитарного поезда № 68, в 1943 году погибла во время авиационного налёта…

Так и не состоявшийся её (официально) муж Кирилл пропал без вести в 1936 году в Испании…

Его двоюродный брат Николай Алексеевич Иванов – военный атташе в Дании и, соответственно, комиссар 3-го ранга госбезопасности – был вызван в Москву в сентябре 1937 года и бесследно канул. Но, по сведениям польских архивов, два года спустя, в сентябре 1939-го, был опознан агентом «Дефензивы» Н. Радецки в обществе штандартенфюрера СС Германа Томмлера и пребывал Н.А. Иванов в форме гауптштурмфюрера.

– Тёмная история и маловероятная, – говорил следователь по особо важным делам Генеральной военной прокуратуры Г.С. Пархоменко. – Особенно если учесть, что батюшка его, действительный статский советник Алексей Иванов, эмигрировал в Европу ещё в 1918-м.

– А, по-моему, именно это и придаёт ей вероятности, – не соглашалась жена Гордея Степановича, Варвара Ивановна Иванова, директор московского деткомбината № 301 «Звёздочка». Не соглашалась вплоть до последнего своего дня жизни, до 14 августа 1974 года – самой поздней даты в биографии семьи Ивановых того поколения, поколения великой войны…

Вадим Иванович Иванов, капитан 2-го ранга, пять лет исправно нёс службу на русском крейсере в Бизерте, пока не подрос их с Ариной первенец. Затем, подав рапорт и получив позволение от адмирала, перебрался с семьёй в Аргентину и служил там артиллерийским офицером, а затем капитаном на броненосце береговой обороны до самого начала Второй мировой. И не оказался среди немногих спасённых, когда его старенький броненосец попытался преградить путь тяжёлому немецкому крейсеру «Принц Ойген»…

Старший лейтенант Василий Иванович Иванов, мужественно перенеся весть о трагической гибели в Петрограде всей семьи Нелидовых, не усидел в Бизерте, завербовался в Иностранный легион и долго не давал о себе знать. Только в тридцатом году добралось через русскую колонию в Бизерте, Париж и трансатлантическое путешествие до скромной квартирки четы Ивановых в Буэнос-Айресе короткое письмо с фотографией, на которой трудно, но всё-таки можно было распознать капрала В. Иванофф среди полдюжины смуглых легионеров.

Ни писем, ни каких-либо извещений больше не приходило…

Сноски

1

См.: Ю. Иваниченко, В. Демченко. Враг на рейде. М.: Вече, 2017. (Военные приключения).

2

См.: Ю. Иваниченко, В. Демченко. Путь к Босфору. М.: Вече, 2017. (Военные приключения).

3

Выпускник Николаевской инженерной академии.

4

В этот день сводный флот Англии и Франции оставил – за полшага до успеха – дальнейшие попытки пройти Дарданелльским проливом в Мраморное море и далее к Константинополю.

5

Операция на Галлиполийском полуострове длилась 300 суток. За это время Великобритания потеряла 119,7 тысячи человек, Франция – 26,5, Турция – 185 тысяч человек. Англо-французский флот потерял 6 линейных кораблей, турецкий – один.

6

Техническому.

7

Михаил Петрович Налётов после Гражданской войны и до самой своей смерти в 1938 году трудился над усовершенствованием конструкций минных заградителей в отделе главного механика Кировского завода в Ленинграде. Через год после его смерти, в 1939 году, было сконструировано устройство постановки мин через обычные торпедные аппараты подлодок, и строительство, а затем и эксплуатация специальных подводных минных заградителей были прекращены.

8

Здесь – сапёры.

9

Порядок.

10

Reichsheer – имперская армия. Не путать с Рейхсвером.

11

Ты здесь не офицер! (нем.)

12

Ты здесь такая же русская свинья, как вы все! (нем.)

13

Не понимаю (нем.).

14

Название солдатского креста Святого Георгия в солдатском же обиходе.

15

Видимо, название отражает отношение к трудовым коммунам известного английского утописта Оуэна (1771–1858 гг.).

16

«Kugelhandgranate 13» – круглая, диаметром 8 сантиметров граната с запалом тёрочного типа, не претерпевшая существенных изменений со времён Франко-прусской войны, была далеко не самой удачной. Однако надо учесть, что у союзников до 1915 года с ручными гранатами было совсем худо…

17

Популярный певец того времени.

18

Жуковский Николай Егорович (1847–1921) – российский учёный, основоположник современной аэродинамики, член-корреспондент РАН (1917); член-корреспондент Петербургской АН с 1894 г.

19

Сохранившийся по сей день погонный значок с пропеллером.

20

Этот уникальный военный головной убор состоял из длинной полоски ткани, которая наматывалась на плетеную основу, и напоминал собой тропический шлем. По легенде kabalak был разработан самим Энвер-пашой и поэтому его часто называют Enveriye.

21

«Комиссионные модели», – трофейные либо цивильные, приспособленные для нужд войны транспортные средства, ремонтировать которые было нечем. И, соответственно, германский инженерный гений вынужден был заново изобретать уже даже произведённый велосипед.

22

Сельский источник (бассейн для воды, подведённой с гор), своего рода агора турецкой деревни.

23

Отшиб или дальний квартал села.

24

Протопопова, ставшего посредством Распутина министром внутренних дел. Того самого А.Д. Протопопова, пытавшегося позже, хотя и безуспешно, подавить Февральскую революцию.

25

Эсминец «Живой» – единственный изо всей эскадры, уходящей из Крыма в Константинополь в октябре 1920 года, не дошёл до места назначения. Безвестно сгинул в Чёрном море.

26

МИ-6 – знаменитое подразделение Secret Intelligence Service.

27

Домашняя резиденция подлинного У.С. Черчилля.

28

Командир «Бреслау» в рапорте по итогам боевого столкновения с «Императрицей Марией» указывал, что скорость русского линкора достигала 25 узлов. Корветтен-капитан Вольфрам фон Кнорр сильно преувеличивал. Линкор какое-то время не отставал от германского крейсера, развивавшего скорость чуть более 25 узлов, но шёл в основном прямо, в то время как «Бреслау» непрерывно маневрировал.

29

Старший лейтенант моря (Oberleutnant zur See).

30

Такая форма отставки министра не имела более аналогов в России.

31

Деталь паранджи – волосяная сетка на лицо.

32

Турецкая провинция.

33

Сени, открытые наружу, предваряющие второй, «жилой» этаж на крыше амбара или хлева.

34

Айгуль – Луна по-турецки.

35

Видимо, Рдутловского.

36

Санитарный фронтовой поезд. Устроила его на свои и подписные деньги Мария Саввишна Морозова, а начальником был сын самого Л.Н. Толстого Никита.

37

Обе песни самого А. Вертинского.

Content

Юрий Иваниченко
Прощание с «Императрицей»

Воинская присяга русской Императорской армии

Великая война Ивановых (Восстановлено по приходским книгам)

Николай Иванов

Вадим Иванов

На крайний юг

Николай Иванов

Как сие начиналось

В кабинете С.Д. Сазонова

Мустафа Кемаль (Ататюрк)

Николай Иванов

Ещё несколько шагов к краю пропасти

Кирилл Иванов

Назначение и предназначение

Хроника военных действий

Николай Иванов

Без выбора

Кира Иванова

Знание и признание

В кабинете С.Д. Сазонова

Василий Иванов

«Кинжал и роза»

Варвара

Красные драпри

Черноморская хроника

Василий Иванов

В кабинете С.Д. Сазонова

«Р-революционерка» варя

«Emancipatio» Кира

Николай Иванов

Мичман Василий

Конспирологическая заметка

Николай, пропавший без вести

Кабинет министра иностранных дел С.Д. Сазонова

Новый этап Праснышевской операции

Черноморская хроника

Николай Иванов

Самая реальная угроза

Варя

Николай, пропавший без вести

Черноморская хроника

Варвара

Черноморская хроника

Кирилл и Вадим

Черноморская хроника

Черноморская хроника

Черноморская хроника

Кирилл, «штабс-капитан Падучий»

Черноморская хроника

Взгляд с «той» стороны

Кира

Вадим Иванов

Не забыть и не смолчать

Черноморская хроника

Черноморская хроника

Варя

Вадим Иванов

Аудиенция

Варвара

Кавказский фронт

Невеста Варвара

Николай Иванов, «Принц Датский»

Вадим Иванов

Николай Иванов, «Принц Датский»

Кирилл «Падучий»

В кабинете С.Д. Сазонова

Вадим Иванов

Черноморская хроника

Кирилл-огневержец

Черноморская хроника

Кирилл. Кавказский пленник

Лето и осень 1916 года

Черноморская хроника

Кирилл

«Emancipatio» Кира

Вадим Иванов

Черноморская хроника

Кирилл. Освобождённый

Василий Иванов

Прощальный поклон

Семейный сбор

Эпилог

Восстановлено по архивным данным

Сноски