Карина Дёмина

Наставник

Глава 1

Винченцо пришел в себя от того, что чья-то рука совершенно по-хозяйски копалась у него в груди. Он отчетливо чувствовал и собственное сердце, и чужие пальцы, которые обминали это самое сердце. Он осознавал невозможность подобных действий.

И открыл глаза.

– Живой, – над Винченцо склонился барон, который глядел с нескрываемым любопытством. – А он потом бузить не станет?

– Об этом стоило подумать до того, как вы позволили госпоже действовать.

Старик несколько нахмурился.

Его лицо проступало сквозь туман. И выглядело оно столь забавным, что Винченцо едва не рассмеялся, но старик исчез. А вместо него опять барон появился.

Какой из него барон-то?

В груди опять стало щекотно, и Винченцо хотел было потрогать, убедиться, что все его ощущения – лишь игра больного разума, но не сумел пошевелиться. Тело он чувствовал, от мизинца на ногах и старого мозоля между пальцами до самого сердца, которое сейчас мяли и давили.

– Ишь, глазами зыркает, – восхитился мальчишка. – Ица, а и вправду, на кой он нам нужен?

– Маг, – сказала невеста господина барона, которая и сидела на груди Винченцо, запустив в нее руку по самый локоть. И в сочетании с грязным кружевом да бархатом смотрелось это несколько несуразно. – Сильный. Много сил. Хорошо. Надо. Им.

Она вытащила руку и отерла о подол, окончательно убивая драгоценный бархат.

Винченцо закрыл глаза.

Он понятия не имел, что происходит, но осознавал, что ничего-то с происходящим сделать не способен.

Миара.

Мысль обожгла болью.

Он вдруг вспомнил.

Неясную тревогу, что пробилась сквозь усталость. И заставила встать на ноги. И то, как вскочила эта вот… невеста барона, которая сейчас казалась до отвращения невозмутимой, будто это было нормально, совать руки в чужую грудь.

Бег. Вверх по лестнице. Крутые ступени. Страх упасть. И потратить на это падение драгоценные секунды. Понимание, что вот-вот произойдет нечто непоправимое.

Снова бег.

Боль в груди. Колючий воздух. Коридор. Людей. Стражу, что расступилась, не посмев задержать мага.

Дверь.

Дверь была заперта. Но Винченцо вышиб её одним касанием. Только все равно опоздал. Он увидел Дикаря, посеревшего, покрытого кровавым потом.

Вздувшиеся жилы.

Искаженное лицо.

Пальцы, сомкнувшиеся на шее Миары. Он слышал, как эта шея хрустнула, и в тот миг показалось, что сам мир рассыпался на осколки. И он сам, Винченцо из рода Ульграх, что-то кричал.

А что?

Какая разница. Главное, этот крик выпил все силы. И Винченцо рухнул на пол. И умер. А теперь он лежит и смотрит, не испытывая, кажется, ничего, помимо легкого удивления. Разве такое бывает?

– Лежи смирно, – сказал барон и погрозил пальцем. А Винченцо закрыл глаза и подумал, что, наверное, он в самом деле умер или умирает. И возможно, произошло это не здесь и не сейчас, не в замке, а еще там, перед городом магов, на поле, объятом безумием.

Возможно, его задело.

Или сакхемские барабанщицы виноваты. Или сам разум не выдержал напряжения, сочинил историю про поездку, про замок.

Барона.

И эту вот странную страшную девочку, которая пытается что-то сделать с его сердцем.

Пускай.

Мысль о смерти, которая вот-вот наступит, принесла несказанное облегчение. И Винченцо решил, что не станет ей сопротивляться. Он ведь изначально должен был умереть. Еще там, в городе.

Там было столько возможностей, а он не воспользовался ни одной.

– Ему плохо? – заботливо осведомился барон. – Или чего он улыбается?

– Как знать. Возможно, разум его поврежден. Или привиделось чего. Сейчас госпожа закончит, и спросите.

Смерть все не наступала.

А ковыряние в груди доставляло определенные неудобство. От чужих рук там, в теле, было немного щекотно. И совершенно подлым образом захотелось чихнуть.

А еще в туалет.

Но Винченцо держался, подозревая, что ни первое, ни второе в нынешних обстоятельствах неуместно. В конечном итоге, даже если он безумен и все существует исключительно в его воображении, это не повод вести себя недостойно.

Щекотка усилилась.

И желание чихнуть.

И… кажется, еще немного и он все-таки опозорится. Но вот руки убрались. И кто-то сказал:

– Все.

А Винченцо смог сделать вдох. И выдох. И сел в постели.

– И-извините, – он из последних сил сдерживал позорное желание. А потому с поспешностью, совершенно неподобающей человеку серьезному, сполз с кровати.

Останавливать его не стали.

Задавать вопросов тоже.

Благо, ночная ваза была на своем месте. И только запоздало стало слегка стыдно, что свидетелем телесной слабости его стала юная баронесса.

Правда, растрепанная, мрачная, с окровавленными руками, которые она деловито пыталась оттереть остатками некогда роскошной юбки, на баронессу она походила слабо.

Полегчало.

И Винченцо все-таки чихнул.

Потом снова.

Потер нос.

Обернулся и задал вопрос, который давно уже его мучил:

– Что произошло?

– Тоже хотелось бы знать, – проворчал барон, отводя взгляд. Невеста его поскребла нос, оставив на нем темное пятно.

– Дура, – сказала она.

– Полагаю, госпожа имеет в виду, что ваша сестра проявила некую вольность, – пояснил старик, – тем самым спровоцировав господина…

– Дура, – легко согласился Винченцо и шею потер.

Шея болела.

И в груди ныло. Там. Внутри. Будто сердце действительно вырвали.

– Знаешь, что она сделала? – барон нахмурился и как-то вдруг подумалось, что он, возможно, молод, но не настолько, чтобы ему не подчинились.

И вздумайся ему отдать приказ, Винченцо казнят.

– Догадываюсь, – страха по-прежнему не было. – Он был… как бы это выразиться. Пить хочется. Это нормально?

– Я уже не знаю, что тут нормально, – проворчал старик, но подал флягу.

А Винченцо взял.

Это было вновь же, неразумно, брать чужую флягу и пить из нее. В воду, конечно, сложнее подмешать отраву, но все-таки можно.

Но жажда оказалась сильнее страха.

Да и не было.

Совсем не было. А он уже привык бояться. Надо же.

– Его создавали под заказ, – Винченцо вернул опустевшую флягу и сел на кровать. Потрогал грудь. Одежда была рваной и грязной. Кажется, в крови. В его крови. Теперь только выбросить, а лучше бы сжечь, ибо с кровью многое сделать можно.

И постель тоже сжечь.

Потом.

– Я не знаю, для кого. Наставник, думаю, и сам был не в курсе. Но знал лишь, что должен привязать свое создание к заказчику узами особо прочными. Есть такое заклятье. Из запрещенных. В отношении людей. Граждан. Рабы не граждане. Так сейчас считается. Это заклятье создает узы любви, безумной, всепоглощающей.

Барон выругался.

А вот невеста его хмыкнула и ногтем попыталась выковырять грязь из-под другого ногтя. Когда же не вышло, просто сунула палец в рот.

– Тот, кто связан им, становится полностью зависим от своего хозяина. Он живет, дышит, он существует лишь ради хозяина.

Вспомнилось то, чему лучше было не вспоминаться.

И кулаки стиснулись сами собой. Горло перехватило от застарелой ненависти. И боли. Как наново. Как в сердце, это, возвращенное, иглу всадили.

– Привязку производят в несколько этапов. И всякий связан с кровью. Кровь наставнику доставляли, однако заключительный требовал прямого контакта хозяина и его… существа.

Слушали Винченцо превнимательно.

По лицу барона ходили желваки, а вот старик в черном лишь прикрыл глаза, и не понять было, что он думает. И думает ли вовсе.

– Этот этап, его не было?

– Нет. Мой наставник погиб. А тот, кого вы называете Дикарем, сбежал.

– И твоя сестра решила закончить начатое?

– От любого заклятья остается след. Одни истаивают быстро, другие держатся годами, если не сотнями лет. Незавершенный же обряд тоже виден. Магу. Думаю, она решила, что сумеет изменить привязку.

– Дура, – меланхолично отозвалась будущая баронесса, облизывая мизинец.

Мертвая дура.

Винченцо ведь слышал, как хрустнула шея.

Этот четкий звук заставил вздрогнуть. И… что дальше? Спросить? Промолчать? Сказать, что сама виновата. И ведь предупреждал же! Предупреждал! А она? Не послушала. Всегда считала себя самой умной. А теперь?

Хоронить?

И объясняться, потому что ушла она не одна. То-то барон смотрит хмуро, словно сожалея, что и сам Винченцо не помер.

А и вправду странно.

Он потянулся к силе. И сила отозвалась. Вернулась. Правда, сердце опять заныло, а баронесса погрозила грязным пальцем.

– Рано.

– Они… – Винченцо решил задать вопрос.

– Живы, – поморщился барон. – Хотя вот честно, не понимаю, зачем.

– Надо, – сказала невеста барона. И поглядев на жениха с жалостью, все же снизошла до объяснения. – Он тут. Мало. Не держать.

Она ткнула пальцем в потолок.

– Ты держать. Клятва. Я держать. Один и два, – она пальцы расставила, чтобы уж точно поняли. – Мало. Тело тут. Тоналле идти. Давно. И вернуться. Но мало. Слабо.

Девочка сжала кулачок и постучала по своей голове.

– Тейолии, – кулачок ударился в грудь. – Сидит. Крепко-крепко. Держаться. Огонь. Много. Иийотли как зверь. Тоже крепко. А тоналле ходить. И ходить далеко-далеко. Туда. Сюда. Туда. Хотеть совсем туда.

Она махнула рукой.

– Надо держать, а то уйти.

– Так… – Винченцо попытался сосредоточиться. – То есть дело в… душе? В сути?

– Тут, – девочка опять ткнула себя пальцем в лоб. – Тут жить тоналле. Она уходить. Смотреть. Есть люди. Они уметь смотреть. Далеко-далеко. Их тоналле ходить к богам. К другим.

– У нас аналогичные представления бытовали, о душе, но сейчас наука склонна считать, что так называемая душа суть одна из энергетических оболочек тела.

Девочка задумалась ненадолго, но все же кивнула.

– То есть, она у него… ушла? Произошло расслоение? Возможно… ментально он был силен, если сумел противостоять давлению Миары. И даже убить. Никогда не слышал, чтобы… впрочем, с другой стороны если, – рассуждать вслух было неожиданно легко. – Если с другой стороны… обряд не был завершен. И делался на иную кровь. Изначально. Миара пыталась перестроить, воспользоваться первичной структурой, но в подобных случаях нельзя быть уверенным, что обряд пройдет должным образом. Скорее всего это сыграло роль…

– Он убить врага. Сильного. Тейолии больше, – она подняла руку. – И тут тоже. Силы.

Рука легла на живот.

– Да, у нас тоже склоняются к тому, что энергетических оболочек несколько, и у магов их больше, нежели у простых людей, собственно, их плотность и насыщенность говорят о силе человека, его способностях…

Винченцо запнулся.

Все-таки сейчас не самое время для дискуссии.

– Главное, что наука признает существование людей, невосприимчивых к тем или иным формам воздействия. Вероятно, он относится к их числу. Возможно, в силу исходной примитивности…

– Сам ты, – отозвался барон.

– Извините, я никого не хотел оскорбить. Это просто выражение такое. Понимаете?

Вряд ли. Смотрят на него без понимания. Так, что хочется взгляд отвести. И почему-то стыдно, хотя сам Винченцо ничего дурного не сделал. Он вздохнул и продолжил.

– Итак, моя сестра… он убил её. Он действительно убил её. Я слышал, как хрустнула шея. А с переломанной шеей и магу сложно. То есть, у нее имелся шанс восстановиться, если бы шейные позвонки не были раздавлены, а она сохранила бы сознание, но она, как мне виделось, уже не могла сопротивляться. Это тоже странно.

– Тело. Убить. Тело вернуть, – девочка пошевелила пальцами, которые слабо засветились алым, но почему-то никто из присутствовавших в комнате не обратил на это внимания. Или они просто не видели?

Винченцо моргнул.

Нет. Ничего не светится. Пальцы обыкновенные, грязные только, как и сама баронесса.

– Женщина. Женщины стоят там и тут. Легко. Женщину проще. Мужчины уходят быстро. Её тоналле не хотеть идти. И остальное. Я позвать. Она вернуться. Легко.

– А шея? Ей ведь шею сломали.

Баронесса пожала плечами, мол, и такое случается. С другой стороны, Миара всегда была сильной и себя-то точно исцелила бы, если бы получила шанс. И выходит, что получила.

– Понятно. Но зачем?!

– Говорят же, – проворчал барон, протянув невесте скомканный платок. Платок был украшен вышивкой, которая девочку весьма восхитила. – Привязать надо было. Душу там. Оболочку. Хрен поймешь. Но надо было.

– Да, – подтвердила баронесса, поднимая платок. И восхищенно цокнула языком. – Красиво.

Привязать.

Если… если логично рассуждать, хотя это сложно ввиду общей бредовости происходящего, но с другой стороны, обряд все-таки был проведен.

И кровью Миара поделилась.

А кровь – всегда связь.

– Значит… они действительно живы? – разум, наконец, выловил то, что и вправду имело значение.

– Пока да, – барон отобрал платок и, послюнявив, попытался оттереть особенно черное пятно на лице невесты. – Но это пока. Если он умрет, то и она тоже. Не будь я де Варрен.

– Де Варрен, – девочка коснулась его носа.

– Да, именно. И ты тоже.

Взгляд его, неожиданно тяжелый, совершенно недетский, остановился на Винченцо.

– Будь добр, донеси до своей сестры, что мне даже казнить её не придется. Сама сдохнет.

– Да, – подтвердила девочка. – Я крепко связать.

Винченцо молча поклонился.

– И да… ты тоже.

– Ты связать с ней. Она связать с ним. Все вместе, – девочка оскалилась и зубы её блеснули. Острые. Слишком уж острые. И длинные. – Хорошо. Больше. Крепче.

Веселее.

Глава 2

Миха то падал, то возвращался.

Понять бы еще, куда.

Вот город.

Большой и красивый. Знакомый. И чем больше Миха глядит, тем больше понимает. Проспект Независимости. Вечер. И долгожданная прохлада спускается на улицы. Еще не темно, но один за другим загораются фонари. Включается подсветка. И здания окутываются облаками теплого желтого света.

Машины.

Люди.

Он гулял там, по этим улицам, не раз и не два. С кем? С Лёхой. И Димкой, которого все называли Капец, потому как он постоянно вставлял дурацкую эту присказку. Димка еще носил спортивные штаны с лампасами и красные кроссачи.

Почему-то именно они врезались в память особенно сильно. Вот лиц Миха не помнит, а кроссачи эти дурацкие – так распрекрасно.

Несправедливо.

Что?

Все это.

И Ленкиного лица тоже не помнит. Пытается. Честно. У них ведь отношения. Давние и серьезные, она даже на свадьбу намекала, но пока исподволь, словно прощупывая его, Михину, готовность. А он отшучивался. И тогда Ленка надувалась обидой, словно шар.

Шары.

Он ей купил на день рождения букет шаров и еще дурацкого плюшевого медведя. И вновь память услужливо подсказывает, что медведь был розовым и огромным. А Ленка все равно обиделась и обозвала дураком.

– Физически он совершенно здоров, – этот голос не принадлежал Ленке. А кому?

Он все-таки бредит.

Только понять бы, что случилось. И когда. Они… гуляли? По проспекту? Или нет? Нет. Была чья-то днюха. Чья? Вадика. Точно. Из группы их. И он предложил потусить на даче. Все одно предки слились и дача осталась в полном Вадиковом распоряжении. А там баня имеется. И речка рядом.

Баню Миха тоже помнит.

И Ленку в синем купальнике. Она еще куталась в огромное полотенце и все вздыхала, что что-то там в этой бане с волосами случится.

Или с кожей?

Опять забыл.

Память – штука сложная. И вот подсовывает осколки какие-то. Мамка… мамка расстроится. Точно. И не важно, что у нее Серега остался с Пашкой, а еще Маринка замуж выходила и вроде как даже готовилась рожать. Она все равно расстроится.

Она ведь любила. Всех их. И Серегу серьезного, который всегда был отличником и заучкой, а теперь вот умудрился за границу уехать, что-то там он делал важное и нужное, наверное. Миха так и не вник. Серега был старшим и никогда не горел желанием с малышнею возиться. Пашка – дело другое. У них разница небольшая, а еще и характер тоже отличался. Пашка был шебутным и веселым.

И тоже женился год тому.

Точно. Тогда-то, на свадьбе, куда Миха Ленку позвал, заодно уж чтоб познакомить со всеми, она и начала говорить, что их свадьба другою будет.

Какой?

Нет. Все в куче. Одно, другое, третье. Отец тоже расстроится. А у него сердце пошаливает, хотя он упрямый и на мать ворчит, что она его заставляет к врачу идти.

Но идет.

Чтобы её не огорчать. И лекарства тоже пьет поэтому. И вовсе он для матери на все готов. Любит.

Плохо. Как же Михе плохо. Тоска наваливается, душит, давит. И от нее никуда не деться.

– Куда? – резкий окрик и пощечина выдергивают из этой тоски. А в рот льется что-то горькое. И Миха глотает. Давится, но глотает.

Обидно.

За что с ним так?

Или это… точно. Он в больнице. Как очутился? Надо с памятью разобраться. Ну конечно. Он разберется и тогда сумеет выбраться.

А он сумеет.

Итак.

Дача.

Ехали на электричке. Пили. Пить начали еще на вокзале. Пивко. Пивко – это ведь несерьезно, баловство. Но приехали уже веселые. Потом шли. Был лес, кажется. И дачный кооператив. Дом. Баня. Не сказать, чтобы роскошные, но им хватило. Стол. Девчонки резали мясо, а он, Миха, мангалом занялся. Угли были. Шашлык в банках. Жарили. Музыку вот еще помнит, правда, смутно. Потом пили. Под шашлык. И перед баней. Сама баня.

Жара.

Пар.

Запах мяты и еще чего-то травяного и резкого. Хохот. Ворчание Эдьки, что пьяными в баню нельзя. Он сам-то и пива не пил. Но кто послушает? В бане жара и от нее хочется спастись. Почти как от тоски. А там речка. И кому первому приходит в голову нырнуть? Речушка небольшая, но аккурат за баней она разливается этакою лужицой. И та не сказать, чтобы велика, но глубока. Вода пахнет тиной. Она темная и заливает глаза. Рядом кто-то еще сигает, с диким хохотом. Весело. Выбираться приходится по берегу, а тот скользкий, и все падают, катятся снова, и уже в речке пытаются смыть грязь.

Что потом?

Мысли плывут.

– Вот, хорошо. Пей. Я понятия не имею, когда он очнется и очнется ли вовсе! – раздражение в этом голосе выплескивается алым цветом.

И Миха знает эту женщину.

Миара.

Та, другая жизнь, запомнилась куда лучше прежней. И кажется более настоящей, что ли, хотя быть того не может, потому что не существует иных миров. Разве что в фантазиях.

У него вот фантазия.

Перепил, что ли? Или решили курнуть? У Димки косячки бывали. Он не особо скрывал, хотя и не настаивал. Нет. Другое. Миха к этой дряни принципиально не притрагивался. Пить – это одно. Все пьют. А вот себя травить ни за что, ни про что, то нет.

Это без него.

– Да, я виновата! Но я ведь ничего дурного не хотела! Я бы… я бы о нем заботилась! А он обо мне.

– И вы бы жили долго и счастливо.

И этот голос знаком.

Все-таки странные у него, у Михи, фантазии. Извращенные где-то даже. А ведь особо фэнтезятиной он не увлекался. Так, иногда почитывал от безделья.

Маму все-таки жаль.

Переживает.

Баня. Надо сосредоточиться. Речка. Потом опять баня. И водка. Много. Танцы. Ночь наступает. Врубается музон. Шашлык почти доели, да и остальное тоже. Из закуси остался хлеб и карамельки. Но кого и когда это останавливало.

Он нажрался.

И Ленка тоже. Точно. Они с девчонками сперва вино пили, потом ликер, а потом уже и на водку перешли. Она начала снова про свадьбу.

Про будущее.

А Миха пошутил неудачно. Как? Хрен его знает. Не вспомнишь. Главное, что она опять обиделась и разрыдалась. Обозвала козлом.

Убежала.

А он тоже сперва обиделся. И от обиды еще выпил. Почему-то стало совсем муторно. Невыносимо даже. Он и ушел, чтобы не видеть укоризненных взглядов Ленкиных подружек, которые тоже думали, что Миха – козел. И музон стал раздражать. И все-то вокруг.

Он ушел.

Точно.

Куда?

К реке. К этой вот узкой темной речушке, что пробиралась через поле. А потом…

Голова заболела.

– Ты понимаешь, если он умрет, то и мы тоже? Не знаю, что она сделала, но теперь ты связана с ним, Миара. А я с тобой.

– Поверь, я это не просто понимаю. Я это чувствую, дорогой брат.

Стерва.

Все бабы стервы, особенно красивые. Чем красивей, тем стервозней. Димка это тоже постоянно повторял. А Миха его высмеивал еще.

Сосредоточиться.

Он уже близко. Он чует, что еще немного и поймет, что же случилось. Вспомнил же, как его зовут, и остальное тоже вспомнит.

Ночь.

Луна кривобокая, желтая и низкая. Тишина. Музыка где-то вдалеке. И голоса тоже. В какой-то момент начинает казаться, что вокруг вообще никого нет. Только он, Миха. И от этой тишины на душе становится спокойно. Он даже решает с Ленкой поговорить. Потом, когда протрезвеет. Сказать, что не собирается он жениться. Ни на ней, ни на ком еще.

Куда?

Он не доучился даже. А про работу говорить нечего. Так какая женитьба? Чего ради? Чтоб предкам на шею упасть? Они такого не заслужили. И если Ленке это не нравится, то пусть ищет себе кого другого.

Так будет честно.

Решение успокаивает. И Миха возвращается. Он идет на звук, на отблески костра, который разложили прямо во дворе. Он не спешит, потому что на самом деле возвращаться не хочется. А у реки приходит в голову совершенно бредовая, но такая притягательная, идея.

Окунуться.

В последний раз. Смыть остатки, как ему казалось, хмеля. И заодно взбодриться. Он и раздевается, там, на скользком берегу. А потом с разбегу, стараясь не упасть, летит к воде.

В воду.

Он пробивает темное её покрывало, еще более вонючее, чем ему заполнилось. И вода заливается в рот и нос. Миха остервенело машет руками. Тут неглубоко, но вдруг он понимает, что потерялся. В воде. Что не понимает, куда ему двигаться.

И барахтается.

И задыхается. И кажется, начинает паниковать и в панике глотать горькую воду. А он все течет и течет. Миха пытается кричать, но под водой его не слышат.

А потом его затапливает эта болотная чернота.

И он умирает?

Умирает?!

Твою ж мать. И те воспоминания нахлынули волной. Мутью. Холодом. Страхом. И первобытным желанием жить. Выжить.

Во что бы то ни стало.

Он тогда рванул. Куда? Наверх? Вперед? Не важно. Главное изо всех сил. На остатках какой-то нечеловеческой, несвойственной ему прежде ярости. И тело выгнулось.

Захрипело.

– Что с ним?

– За ноги держи. Уходит, – теперь её голос был жестким. А Миха захлебывался.

Сгорал.

И жил.

Вопреки всему жил. И будет жить. Он выдержит. Он уже выдержал. Боль. И ту, что была. И другую, которая приковала его к телу.

Он… он есть.

Здесь. Сейчас. Где бы это ни было.

– Дыши, – на грудь легла невыносимая тяжесть, словно вся вода проклятого пруда навалилась разом. – Дыши, чтоб тебя…

– Миара, он…

– Не отвлекай. Помогай. Сила нужна. В него уходит, что в бездну. Чтоб тебя… знала бы, в жизни… дыши, говорю. Да чтоб я когда-нибудь еще связалась… да не стой столбом! Делись. И где эта девчонка…

Вода стала пламенем. И Миха, чтобы не сгореть изнутри, раскрыл рот, выдыхая этот почти невыносимый жар. А еще закашлялся. И кашель этот порождал новую боль. Словно тело его рассыпалось, а потом ссыпалось вновь.

– Вот так. Хорошо. Молодец. Вот почему вы, мужчины, такие упрямые?

– А почему вы, женщины, такие подлые?

– Что нам еще остается-то? – Миара склонилась Михой. Теперь он видел её, правда, как-то странно, словно пламенем объятую. Она и рождала тот огонь, который помешал утонуть.

Огонь был красивым.

Красным. И еще оранжевым. Самую малость желтым. И Миха уже сам потянулся к нему навстречу.

– Глаза открой, – сказали ему, и пламя качнулось, коснулось, уже не обжигая, но скорее согревая. – Я знаю, что ты слышишь.

– Ты… – из горла вырвался сдавленный сип и он опять закашлялся. На сей раз наяву. – Ты меня…

– Я тебя, – Миара подхватила его, помогая сесть. – Ты меня. Так что, считай, квиты.

С другой стороны, тоже поддержали.

Маг.

Мага зовут Винченцо. И он настоящий. Она тоже настоящая. Если, конечно, Миха не свернул себе шею в том пруду. Или не утонул. Или утонул, но не до конца. Его спасли. Отвезли в больницу, и там он лежит себе в коме, на чистой постельке, а больной мозг сочиняет историю.

Только верилось слабо. Не настолько же у него мозг больной. У Михи вообще в той жизни с фантазией плохо было. Все это признавали.

– Пей, – к губам прижали край высокого кубка. – Давай. Будь хорошим мальчиком.

– Иди н…

Горький до отвращения отвар полился в глотку.

– Говорю же, упрямые. И бестолковые. Тебе сил надо набираться, – сказала Миара с какой-то непонятной нежностью.

А Миха пил.

Горечь исчезла, зато появилась жажда. Он глотал и глотал, боясь лишь одного, что этот травяной, остро пахнущий ромашкой и багульником напиток, закончится. А когда он иссяк, его отпустили.

– Вот так хорошо. Блевать не тянет?

Он бы ответил, но понял, что если разожмет зубы, точно блеванет. Зато зрение обрело прежнюю четкость. Пламя, окружавшее Миару, исчезло, убралось внутрь. Если не приглядываться, то и не заметишь.

Миха прикрыл глаза, пытаясь справиться с телом.

С собой.

– Потерпи. Станет легче, – тонкие пальцы коснулись лба, смахивая испарину. А Миара вполне серьезно произнесла: – В следующий раз, когда решишь меня убить, сделай это так, чтобы никто в этом гребаном мире не смог вернуть меня.

– П-пстра-раюсь, – выдавил Миха.

И все-таки не блеванул.

Глава 3

Маску вернули на прежнее место. Она не подавала признаков жизни, но маг глядел хмуро, явно надеясь, что Верховный примет иное решение.

И наверное, он был прав.

Маску стоило бы расплавить. Или разрубить на куски, а затем расплавить. Отлить из проклятого золота монеты.

Спрятать.

Как в той детской сказке про заговоренный клад, который никому не несет добра. Но Верховный не посмел. В ту ночь, когда небо исторгло звезды, а он все-таки не умер, хотя должен был бы, он долго сидел на вершине пирамиды, ожидая, когда боги явят волю свою.

Но боги молчали, вновь притворяясь каменными истуканами.

Молчал и маг.

Кажется, в какой-то момент он вовсе уснул, от усталости ли, по иной ли причине, главное, что тело его вдруг обмякло, голова легла на плечо, а из приоткрытого рта потекла слюна. Вид у мага был беспомощный и отвратительный. Тогда-то и мелькнула мысль, что можно все исправить.

Надо лишь коснуться маски.

Попросить прощения.

Надеть на мага. Он сильный. И силы этой хватит, чтобы вернуть маску к жизни.

– Нет, – сказал ей Верховный и понял, что должен делать. Скупо отметил, что воскрешение не прибавило ему ни сил, ни здоровья, даже та, золотая некогда рука, не стала прежней. И теперь покрывало её не золото, но темная корка иссохшей крови. Но боль помогала.

Она дала силы подняться.

И подойти к алтарю. Заглянуть в золотое лицо. Накрыть его куском ткани. И сказать:

– Прости нас, если сможешь.

Тогда-то он и принял решение. Быть может, ошибочное, о котором Верховный пожалеет, но иное было противно его душе и разуму.

Маску он нес сам.

Вниз.

И мага оставил на третьем уровне, хотя тот и был недоволен.

– Вам отдыхать надо, – сказал он, не скрывая раздражения. – Если вы живы, это еще не значит, что надолго.

– Это нужно богам. И жить я буду столько, сколько они сочтут необходимым, – Верховный все же поклонился. Искренне. – Благодарю.

– За что?

– За помощь.

– Тогда и я вас, – маг ответил поклоном на поклон. Почтительности в нем по-прежнему не было. Зато теперь Верховному показалось, что он стал понимать этих людей чуть лучше.

И Маску он вернул.

Повесил на прежнее место.

Отступил.

– Ты слышишь меня, – сказал, совершенно уверенный, что та слышит. И эхо гнева заставило его попятится. Ярость золота обжигала. – Прости.

В его прощении не нуждались.

В нем самом не нуждались.

И показалось, что еще немного и эта ярость, гнев того, кто никогда – и Верховный в этом не сомневался – не был человеком, сметут его. Но нет. Он выдержал. Только руку обожгло болью, напоминанием об ошибке. И Верховный не сумел сдержать стона.

– Мы выясним, что ты такое, – сказал он, отступая к двери. – И тогда я вернусь.

Поздно.

Будет поздно.

Гнев накатывал волнами, а с ним долетали осколки то ли памяти, то ли предупреждения. Небо, разодранное звездами. Огонь, что лился вместо дождя и с дождем. Кипящие воды. Темная земля.

Умрете.

Вы все умрете.

– Быть может, – Верховный прижал ноющую руку к груди, пытаясь сосредоточиться на этой боли. – Но мы постараемся выжить.

Он запер дверь.

И прислонился к ней спиной. И долго дышал, раздумывая, надежны ли запоры. И не приказать ли вовсе эту дверь заложить камнем?

Мотнул головой.

И уже потом, собрав остатки сил, побрел прочь.

Маг ждал на вершине лестницы. Стоял, опираясь на стену, скрестив руки на груди, глядя с неодобрением. Но когда Верховный покачнулся, поспешил на помощь.

– Вам нужно больше отдыхать, – проворчал он. – Все-таки не хотелось бы остаться здесь одному. Подозреваю, что в этом случае я весьма скоро окажусь… там.

Он ткнул пальцем в потолок, но Верховный понял.

И голову склонил.

Возможно.

Даже вероятно. Однако к чему тревожить хорошего человека.

– Куда вас проводить? Хотя что это я… я тут и сам не выйду, – маг издал нервный смешок. – Нужно отдыхать.

– Некогда. Надо к… ней. И возвестить… народу…

Спорить маг не стал.

Умный он все-таки человек.

Последующие дни в представлении Верховного слились в один, долгий и мучительный, щедро приправленный, что вниманием, что болью.

Смерть Императора.

И плохо скрываемая радость тех, кто клялся служить и клятву держал. Страх, который отступает, и только теперь становится понятно, сколько его было.

Похороны.

Похороны, к которым никто-то не готовился, но состоялись они именно такие, как должно, ибо впервые за долгое время высокие рода позабыли о распрях, объединились в стремлении скорее отпустить к богам того, кто еще недавно сам был им равен.

Верховный запомнил печальный рев рогов, что затопил улицы благословенного города. И пасмурное небо. Солнце, которое с трудом пробивалось сквозь полог туч. Людей. Люди выходили. Люди, не знавшие, что творилось за мраморными стенами дворца, горевали. И горе их было искренним. А потом начался дождь, и вновь почудилось, что сам мир оплакивает человека.

Тогда-то Верховный впервые ощутил едкое чувство вины.

И оказавшись на вершине пирамиды, глядя на распростертую жертву, чья грудь вздымалась, протянул клинок другому. Он сумел достоять до конца. Он смотрел на кровь. На мертвецов, число которых множилось. Смотрел и не мог отделаться от мысли, что сам подобен чудовищу.

Что они все – чудовища.

Нет, то, чему его учили, было правильным, ибо малая смерть поддерживает жизнь, и льется кровь не забавы ради, но продляя существование мира. Только отчего-то было тошно.

Жизнь.

Смерть.

Сердце. Боги. Клинок в руке. И вялое одобрение, ибо тот, кого рекомендовал Нинус, оказался весьма умелым. В его руках никто не испытывал лишних мучений. А обряд длился.

И длился.

Крови становилось больше. Смерти тоже, как и сердец перед лицом богов. А они все молчали. Небо и то не спешило пугать гневом, множа сомнения.

Уже внизу, на прощальном пиру, который проходил в тягостной тишине, ибо никто не смел подать голос, страшась нарушить хрупкое равновесие, Верховный вновь ощутил боль. Рука, избавившись от золотого панциря, ныла постоянно. Кожа на ней, потемневшая, обожженная, – и маг утверждал, что это и есть ожог – то и дело трескалась, а с нею и плоть. Из трещин сочилась сукровица, желтоватая, блестящая. Она мешалась с темной мазью, которой маг покрыл ожог, и пропитывала бинты.

Запах шел отвратительный.

– Завтра, – сказал он, повинуясь этой боли, что нарастала с каждым мгновением. – Завтра мы объявим народу о том, что боги сделали свой выбор.

Место Императора пустовало.

И взгляды всех устремились в эту пустоту. В них виделся еще не отживший страх. Робкая надежда. И что-то совсем иное, жадноватое, еще не оформившееся.

– Думаете, её? – поинтересовался Владыка Копий, вытирая жирные пальцы тканью.

– Есть варианты?

Верховный почти не ел. Боль в руке расползалась по телу, и желудок, еще недавно принявший пищу с благодарностью, теперь сжимался.

Молчание.

Его вопрос услышан. И Хранитель казны отводит взгляд. Его плечи сгибаются под невидимой тяжестью, а губы шевелятся, но слова остаются непроизнесенными.

– Она иной крови, пусть Император и принял её в свой род, – Советник Инауа смотрит поверх кубка. В кубке вино, алое и густое, словно кровь. Оно и называется – Кровь цапли. Редкое. Дорогое. Достойное того, чтобы оказаться на столе в подобный день.

И уже не удивляет, что тайное стало явным.

Возможно здесь, во дворце, никогда-то и не было тайн.

– Боги её признали, – задумчиво возражает Владыка Копий.

И взгляд его спокоен.

Это спокойствие раздражает Советника Инуа, и тот отставляет кубок, тянет шею, украшенную тремя нитями. На каждой – золотые бусины с гравировкой, восславляющей древность рода. Каждая бусина – имя. И собственная, Инуа, когда-нибудь появится на этой нити.

– Боги… ли? – озвучил он сомнение.

И прочие закивали.

Славные рода.

Древние.

И каждый древностью способен поспорить с иными. А ведь будут спорить. Дай шанс и вцепятся друг другу в глотки, пытаясь выдрать свой кусок власти.

Трона.

Верховный покачал головой. Плохо. Куда хуже, чем ему представлялось. Если начнется междоусобица, Империя падет.

– Боги, – он поднялся, опершись на плечо Владыки Копий. И плечо это, прикрытое лишь шкурой горного льва, было крепко, словно камень.

Это давало надежду.

– Если Боги признали эту… – Советник Кипактли осклабился. – Это дитя, они примут её. И благословят. Так, что благословение это будет понятно всем.

– А так не понятно? – Владыка Копий тоже встал, но поддержал Верховного. – Подательница Жизни не должна искать признания смертных.

– Ты просто хочешь пристроить сына поудобней.

– Мой сын нашел свое место. И счастлив.

– Чудесно, – вяло хлопнул Кипактли и обернулся. Он поднял руки, и браслеты из алых камней, камней цвета крови, носить которые было дозволено лишь тем, чьи предки смешали кровь с благословенной, вспыхнули. И свет их яркий заставил прочих замереть. – И сердце мое радуется за тебя и твоего сына, гордый Ицкоатль. Как и за твоего…

Он отвесил поклон в сторону Хранителя Казны, который вновь же нервно дернулся.

– Однако оно разрывается от боли и непонимания. Как получилось так, что тот, кто был полон сил, кто был подобен могучему древу, корни которого пронзили твердь земную, а ветви достигли небес, умер? И отчего случилось сие ночью? И как вышло, что никому-то из нас, достойных, не было дозволено омыть его тело? Нарядить в последний путь?

Голос до того тихий, загремел.

– Как вышло, что величайшая честь досталась ничтожным рабам? И где эти рабы ныне?

– Там, где и должно, согласно старому обычаю, – произнес Верховный. И от боли голос его сделался скрипуч. Но сил хватило, чтобы устоять. Пусть и с опорой. – Что до прочего, то боги и вправду сказали свое слово. А если у тебя, почтенный Кипактли, имеются сомнения, что ж…

В горле запершило.

И Верховному подали чашу с теплой водой. Вода пахла розовым маслом и горчила, но глотка было довольно, чтобы унять першение.

– Я дозволяю тебе подняться.

– Что?

– Когда-то давно, – Верховный говорил медленно, надеясь, что будет услышан. – Любой, в чьих жилах течет исконная кровь, мог подняться на вершину пирамиды и уже там принести богам дар. А с ним и задать вопрос. Или просьбу.

Только обычай этот исчез.

Нет, никто не запрещал, просто цену боги брали немалую. Вот и научились люди сами жить, без божественной помощи.

– И раз уж душу твою терзают сомнения, раз уж веры боле не достаточно, как и слова моего, слов иных уважаемых людей, то поднимись. Поделись кровью своей. Поделись силой. И жизнью. И тогда ты получишь ответы.

– Я могу получить их здесь! – воскликнул Кипактли.

– Нет, – Хранитель Казны вставал медленно. Он был невысок и худощав, несмотря на округлый живот, который выделялся и под просторными одеждами. Живот служил неизменным источником насмешек. Вот только редко у кого хватало духу смеяться, глядя Хранителю в глаза. – Вы все тут…

Он обвел зал.

– Чего вы хотите? Власти? Но над чем? Над великой Империей, которая сильна своими копьями? Своими сыновьями? Или над развалинами её? Неужели не понимаете вы, неразумные, что там, – он взмахнул рукой, и серебряные браслеты зазвенели. Они были обыкновенными, простыми, без камней и гравировки, но никто-то и никогда не видел Хранителя без этих браслетов. – Там только того и ждут, когда мы устроим распрю. Когда ты, Кипактли, потрясая древностью рода, потребуешь трон себе. А ты, Ицауле, оспоришь это право. И ты, Тонауак, тоже поднимешь клинок, не удержишься. Не только ты. Кровавый вихрь затронет, если не всех, то многих. Или думаете, что не знаю я, какие заключаются союзы? Кто и кому обещает невозможное? И кто готов верить обещаниям, а то и вовсе рискнуть за крохотный шанс. Нет, – он покачал головой, этот тихий человек, который во времена прежние предпочитал держаться в тени. – Не бывать тому.

– Баронства, узнав о распрях, не удержатся. Ударят. И у нас не будет чем ответить на удар их, – тихо произнес Владыка Копий. – Ибо храбрейшие из храбрых вернутся в обитель предков.

– Маги тоже не останутся в стороне, – поднялся и советник Эзтли, в одеяниях алых, словно кровь. – Они выступят. Сперва за спинами баронств, а там, когда поймут, сколь слабы мы, то и сами. Они жадны и коварны. И сильны. Что мы противопоставим их силе? Твои сомнения, Кипактли? Или твою спесь, Ицауле? Или, быть может, ты, Тонауак, выведешь свои войска к границе? Хотя ты так давно откупался от всех бед золотом, что вряд ли твою люди помнят, как нужно воевать.

– Если нужно…

– Ты купишь людей, которые воевать умеют. Не сомневаюсь. Правда в том, что выбора у нас нет, – теперь голос Хранителя Казны звучал необычайно жестко. – Или мы все здесь признаем за этой девочкой право наследования, или начинается распря, каковой не было от сотворения мира. А с ней и гибель. Гибель всех.

Его взгляд скользил по людям.

Молчащим.

Преисполненным сомнений. Не готовым к ответу.

– Можно иначе, – заговорил Эзтли. – Дитя мало. Пусть и благословлена она богами, но одного благословения недостаточно. Она не сумеет править. Восседать на троне и радовать народ – вполне. Народ любит чудеса. И весть о том, что нам была явлена Подательница жизни, весьма взбодрит людей.

Кипактли поморщился.

– А весть о том, что кто-то желает ей зла, может этих же людей расстроить. Очень сильно.

Эзтли чуть склонил голову, пытаясь поймать взгляд.

– Чего ты хочешь?

– Совет, – Эзтли развел руки. – Как во времена давние, отдавая дань мудрости наших предков, мы возродим славный обычай. Мы признаем над собой власть той, чьего чела коснулась рука Богини. И поклонимся ей. И будем слушать, но править станет не она, а Совет, в который войдут все, кто готов служить Империи.

И сделал небольшую паузу, позволяя обдумать сказанное, а затем продолжил.

– Само собой, что это должны быть достойные люди. Древнего рода. Хорошей крови. Силы немалой. Совет изберет трех старейшин, которые и должны будут принимать решение.

Зал загудел.

И Верховный ощутил невероятнейшую усталость. Он бы ушел, но стоял, глядя на это бурлящее человеческое море, уже избавившееся от прочих страхов. Согласятся? Да. Несомненно. Совет был и при Императоре, но скорее обычая ради.

Теперь же все изменилось. И они готовы к переменам.

Власть не для избранных. Для каждого.

Хорошая приманка.

Вот только не все довольны. Все еще хмурится Кипактли, перебирает драгоценные камни. И мается, не зная, говорить ли. Кривит губы Советник Инуа.

– А дальше что? Как надолго этого вот… хватит? – он все-таки не выдерживает.

– Надолго. Пока дитя не войдет в женский возраст. Когда же оно уронит первую кровь и созреет для замужества, – Эзтли мягко улыбнулся. – Кому как не Совету нужно будет помочь ему с выбором? Пусть тот, кто разделит с ней трон, и не будет Императором в полной мере, но его дети вернут нам покой.

И гомон усилился.

– Помочь? – тихо спросил Владыка Копий. И не дожидаясь ответа, подхватил Верховного. Их провожали взглядами, растерянными и вновь же испуганными, ибо во времена нестабильные люди готовы были бояться любых перемен.

Пускай.

Там, за дверями огромного зала, его отпустили.

– Он не смирится, – Верховный озвучил снедавшие его сомнения. – Кипактли. Он не желает делить власть. Ко всему у него нет сыновей подходящего возраста. И внуков. Он постарается внести смуту.

– Если будет жив, – Владыка копий прикрыл глаза. Он молчал несколько мгновений и добавил. – Нельзя допустить смуты.

– Нельзя.

Верховный тоже задумался. И решился. Он посмотрел на свои руки, показалось, что сквозь повязку пробивается кровь. И в конце концов, почему бы нет? Он уже убивал. Так чем они, великие Советники, мудрейшие из мудрейших, лучше простых рабов? Ничем, если подумать.

Кровь у них тоже красная.

Разве что на вершину пирамиды поднять не получится.

– Никто не удивится, если боги отвернутся от наглеца, – нарушил молчание Верховный. – И нашлют на него болезнь.

Владыка копий поклонился.

– Я передам волю богов, – Верховный позволил рабам подхватить себя и усадить на носилки. – Вечером. Достаточно будет капли.

– Я позабочусь, чтобы эта воля была исполнена.

Глава 4

Миха постепенно выздоравливал.

Муторно.

Медленно.

Дни. Ночи. Хрен поймешь. Окна закрыты ставнями. Духота. Жаровни у кровати. В них сыплют травы, и в комнате, где и так воздуха почти нет, начинает пахнуть горелым. Ну и травами. От этого запаха голова раскалывается. И Миха вновь падает в забытье.

Возвращается.

Домой.

Самое странное было в том, что он прекрасно понимал, где находится. И что видимое им – лишь воспоминания. Но до чего же яркими они были! Он словно заново переживал. И ту треклятую дачу.

До чего нелепая смерть-то.

И мама наверняка расстроилась. И отец тоже. И ничего-то Миха сделать не может, оттого и чувствует себя виноватым. Это чувство вины, поселившееся внутри грызет, но не мешает.

Универ.

Запах столовки и свежие булки, которые привозят в буфет к одиннадцати. Тоска на паре по вышке, которую мозг напрочь отказывается воспринимать. Солнечный свет в золотых кудряшках Антоновой. Зануда страшная, даром, что старостой назначили, но кудряшки на солнце золотились.

Вкус мороженого.

Мамин суп, который она наливала и ворчала, что он, Миха, совсем потерялся с этим компом. А он пытался что-то ответить, но язык не слушался. И вправду ночь просидел.

Стадион.

И сердце колотится о ребра на четвертом круге. Спортсмен из него никакой, но он старается, потому как Демьянов – та еще зараза. С него станется зачет зажать.

Хрень.

Все хрень. Куча гребаных мелочей, которые вдруг складываются в полотно самой обыкновенной жизни. И пусть в ней не было ничего великого, но стало жаль.

И мороженого.

И кудряшек этих, в которые однажды Миха сунул бумажку, а Антонова не заметила и проходила целую пару, и всего сразу. Жаль до слез. До странного щемящего грудь чувства, названия которому не было. И Миха заплакал бы.

Если бы сумел.

Но слез не было. И он открыл глаза. Снова. Снова полумрак. Жаровни. Светящиеся факелы. Человек у постели. Человек сгорбился, но стоило Михе пошевелиться, как и он вскочил.

– Господин? – свистящим шепотом поинтересовался он.

– Пть, – выдавил Миха, понимая, что не заплакал он не от собственной крутости, а по причине жесткого обезвоживания.

Целительница, мать её. Могла бы и подумать.

– Да, господин, сейчас, господин.

Воду подали. И держали треклятый кувшин дрожащими руками. Миха чувствовал ужас человека в этой вот дрожи, в белых глазах, в странно-обреченном выражении лица. Вода же была тепловатой и кисловатой. Но он пил.

Скрипнула дверь. И человек вздрогнул, едва не выпустив кувшин. Вода потекла на пропитавшуюся потом одежду, на постель, и Миха еще подумал, что надо бы её тоже сменить.

– Иди, – тихо сказала Миара. – Пусть принесут теплую воду. И чистую одежду.

Человек ушел.

А вот оставаться наедине с этой стервой совершенно не хотелось. Тем более сейчас, когда Миха был слаб. А он был слаб. Он и руки-то с трудом поднимал. Голова кружилась. И хотелось лечь, забраться под одеяло и лежать, лежать.

Как в детстве.

Еще бы маму с её чаем, банку малинового варенья, мед и имбирь. Он даже согласен растирать грудь едкой смесью трав и жира, которую мама хранила в поллитровой склянке.

Глаза предательски защипало.

Нет, Миха не станет плакать. Не здесь. Не сейчас, когда на него смотрят столь внимательно.

– Зачем пришла? – теперь говорить получалось. Кое-как, каждое слово раздирало глотку.

Миара пожала плечами и шагнула навстречу.

Заорать?

Позвать на помощь? Второй раз у него не получится. Да что там, у него и в первый не получилось.

– Спокойно, – ледяная рука легла на лоб, и она слегка нахмурилась. – Жар держится. Но тебе уже лучше.

– Это вопрос?

– Нет. Я вижу, что лучше.

– Чудесно.

Миха замолчал. Во-первых, говорить было тяжело. Во-вторых, сам этот разговор дурацкий. Нелепый. Её ладони сдавили голову, заставляя наклониться влево.

И вправо.

Запрокинуть.

Она наклонилась, заглянула в глаза. И собственные её больше не казались темными. Напротив, выцвели, словно старый лед. И черты лица будто заострились. И выглядела она на редкость уставшей.

Наконец, его отпустили.

Отступили.

Скрипнула дверь, пропуская людей с ведрами. За ними внесли огромную бадью, которую поставили меж двух жаровен. Миара, подойдя к ним, снова сыпанула трав.

– Добить собираешься? – как ни странно, боль в горле отступила, да и в целом слабость, хоть и осталась, но уже не была настолько оглушающей. Во всяком случае, сидел Миха сам.

И встать, наверное, мог бы.

– Хотела бы, – Миара наблюдала, как в бадью лилась вода, ведро за ведром. Над водой поднимался пар, мешаясь с дымом. И запахло баней.

От запаха этого стало слегка не по себе.

Память.

Теперь она к Михе вернулась, пусть обрывками, мятая, но он был уверен, что рано или поздно, но разберется.

– Госпожа? – в комнате появилась женщина в темном платье.

Миха видел её.

Точно. Она приносила клятву мальчишке. И имя называла. Но для имени в больной Михиной голове места уже не осталась.

– Его надо вымыть. И переодеть. Кровать переслать. Матрас сжечь. Остальное тоже.

Спорить не посмели.

Миху подняли.

Раздели.

Сунули в воду, которая оказалась даже очень горячей. Миха и не заорал то исключительно из упрямства, и еще потому как треклятая магичка, оставшаяся в этой темной душной комнате наверняка ждала крика. А он зубы сцепил. Так и сидел, сгорбившись, кое-как вместившись в бадью, которая на проверку оказалась не такой и большой. Позволял себя натирать бурой жижей, тереть, смывать, снова натирать.

Миара молчала.

Слуги тоже молчали, но работали споро, выказывая немалую сноровку.

И только когда Миху вытащили из бадьи, завернули в огромную то ли уже простыню, то ли еще полотенце, Миара нарушила тишину.

– Бульон. Кашу. Пусть принесут. Вина тебе пока нельзя. Мяса тоже. Есть нужно понемногу, небольшими порциями.

– Разберусь.

Одевали Миху тоже слуги. Они же убрали бадью, вместе с водой. И пол вытерли.

– Окна открой.

– Чтобы тебя продуло? – она слегка склонила голову набок.

– Лето.

– Ты умер, ты понимаешь?

– Нет.

– Я тоже, – она указала на стол в другом конце комнаты. – Дойдешь?

– Постараюсь, – Миха стоял, опираясь руками на стену. Он чувствовал себя, если не совсем хорошо, то всяко не так погано, как при пробуждении.

Оглянулся.

Пусто.

Слуги сгинули, как и не было.

– Обопрись, – она шагнула к нему. – Тело еще слабо. Тело помнит, что было мертво. И… это неприятно. Поверь.

– Верю.

Опираться? На нее вот? А выдержит? И все-таки стоять глупо. Тем более когда глядят вот так, с насмешкой.

– Не спеши, – Миара приняла вес его. И выдержала. – У тела своя память. И порой разуму сложно переломить её.

Шаг.

И еще.

А ведь она могла бы позвать кого-то. И Миху не то, что проводили, его бы принесли, усадили бы за стол. И если понадобится, то и накормили бы с ложечки.

Очередная игра?

– Что произошло? – Миха все-таки с немалым облегчением отпустил узкое плечо. И на стул упал. Откинулся, порадовавшись, что в этом гребаном мире уже изобрели стулья со спинкой.

– Я бы сама не отказалась понять.

Миара устроилась напротив.

Вот ведь. По ходу его ждет теплый почти семейный ужин. И ведь главное, что на хер не пошлешь. Точнее можно, но смысла в этом нет. Она уйдет, когда сама захочет. Да и, как ни крути, а разобраться в происходящем стоило бы.

– Что ты помнишь?

– Ты попыталась залезть мне в голову.

– Не совсем в голову. Но да, я пыталась привязать тебя к себе. Немного крови, немного силы. И почти ведь получилось, – улыбка, правда, кривой вышло.

Принесли еду.

Запах её напрочь вышиб из Михи саму способность думать. И та, вторая его часть, вдруг очнувшись, потребовала заняться действительно стоящим делом – пожрать. Миха и подчинился. Правда, его хватило, чтобы хлебать густое варево медленно и с неким подобием достоинства.

Миара не торопила.

– Зачем? – выдавил Миха, когда глубокая миска опустела.

Зато еще одна имелась. И пахло от нее одуряюще, крупами и чем-то сладким. Запах сводил с ума.

– Это сложно объяснить, но тогда мысль показалась мне удачной. Мне нужен был кто-то, кому я могу доверять. Безоговорочно.

– А так нету?

– Не спеши. Убедись, что тело готово принять еду, – Миара отвела взгляд. – Что до твоего вопроса, то, к сожалению… нет.

– Твой брат тебя любит.

Миха и вправду себя сдерживал. Нехорошо получится, если его вывернет от переедания. Так и сидели. В торжественном молчании и полумраке.

– Мой брат хороший человек. Настолько, насколько это вообще возможно для подобных нам, – она еще больше отвернулась, и теперь Миха видел нервный профиль.

Полуприкрытые глаза.

Завалившиеся щеки.

Да уж, что бы тут ни случилось, ей пришлось нелегко.

Ну и на хрен. Сама виновата.

– Тебе бы тоже поесть не мешало, – проворчал он. Почему-то злости он не испытывал, хотя должен был бы. Или вот еще ненависть. Он помнит, что когда-то ненавидел всех магов. А она и заслужила, что ненависть, что злость. Только внутри была пустота.

И тоска.

Чувство вины перед мамой, братьями и сеструхой, которые точно не виноваты, что Миха такой вот гребаный придурок, что взял да помер.

Глупо.

Стыдно.

И даже не оправдаешься, что умер ради высокой цели.

Он с трудом сдержал стон.

– Плохо? – Миара приподнялась.

– Норм. Это так… ерунда.

– Ты все силы из меня выпил, – проворчала она и подняла кусок хлеба. – Там, дома, я всегда была одна. И это правильно. Безопасно.

Миара принюхалась к хлебу.

– Я ушла, но я не настолько наивна, чтобы надеяться, что нас отпустят. Его и меня. И вообще. Одинокой слабой женщине нужна защита.

Ага, вот сейчас Миха расчувствуется и предложит завершить начатое. На добровольных, так сказать, началах.

– Но все пошло не так, – теперь в голосе её звучала искренняя печаль. – И ты, вместо того, чтобы подчиниться, убил меня.

– Не раскаиваюсь.

– И правильно. Глупо раскаиваться в том, что сделано. Ешь. Одну ложку. Пережевывай тщательно. Слушай себя.

Миха и без премудрых советов как-нибудь разберется. Дикарь в нем горестно вздохнул, но кашей утешился. Распаренная, вареная на молоке, щедро приправленная маслом и медом, та таяла во рту, наполняя тело сытостью, а душу умиротворением.

Интересно, а ту, другую, память он получит?

– Знаешь, я убивала. Довольно много. Иногда сама. Чаще… я хорошая дочь. И помню, что должна подчиняться роду. Его интересам. Делать то, что скажут. Не думать о том, что делаю.

А не думать не получалось.

И показалось вдруг, что маска треснула, раскололась, что еще немного и она сползет.

– Мне казалось, что я не боюсь смерти. Что в некотором роде она станет облегчением. Свободой. И у меня имелись планы… не важно. Главное, что именно сейчас я умирать не планировала. Не тогда, когда я и вправду получила настоящую свободу. Почти получила.

Каша проваливалась в Миху.

И только.

– А ты взял и убил меня.

– Ты меня тоже не пожалела.

– Неправда, – она покачала головой. – Я бы тебя жалела. Подобные тебе – редкость. Их ценят. Берегут.

– Стерегут.

Она ответила слабой улыбкой.

– Тебе было бы хорошо.

– Мне и так неплохо, – проворчал Миха. – В общем, я скопытился. И тебя придушил.

– И еще шею сломал, – Миара коснулась высокого воротника. – А от рук твоих след остался. Должен был бы пройти, но остался. Думаю, он теперь навсегда.

– Если ждешь извинений, то напрасно.

Она рассмеялась, звонко и беззаботно, будто они тут о цветочках говорили. И оперлась-таки на спинку стула.

– Я оказалась там, за порогом. В момент, когда не была к тому готова. А потом меня вернули. Вложили душу в мертвое тело. И привязали к нему.

– Так ты…

– Я целитель. И один из сильнейших в мире, – жестко ответила Миара. – А еще меня учили. В том числе и подводя к самому порогу… за порог. Я уже бывала там. Именно поэтому и не боюсь. Не смерти. Когда меня вернули, я поняла, что еще успеваю, что времени прошло немного, поэтому я и запустила сердце. Это сложно, но возможно.

С нюансами местной реанимации Миха был знаком. Память услужливо подсунула подходящую картинку, от которой даже слегка замутило. Но Миха поспешно сунул в рот еще ложку каши и кивнул.

Возможно.

Хрен его знает, что в этом гребаном мире еще возможно.

– Само по себе возвращение в мертвое тело очень и очень неприятно. Особенно, когда это тело нужно излечить. А эта маленькая дрянь еще что-то сделала. Она взяла нить моей жизни и силы, и бросила тебе. Привязала тебя. Понимаешь?

– Нет, – честно ответил Миха.

– Я тоже. Только пока ты был на краю, ты пил мои силы. И едва не выпил. Ты почему-то не хотел возвращаться. Но и не уходил. Пытался. Но я вытаскивала. И брат тоже. Она и его привязала. Так что теперь, если вдруг ты умрешь, то и мы следом.

Она произнесла это чуть в сторону.

И все одно Миха не почувствовал угрызений совести. А вот то, что жрать охота, так это да. Голод, попритихший было, вновь вернулся. И приходилось делать усилие, чтобы спокойно жевать, а не заглатывать чертову кашу кусками.

– И что теперь?

– Теперь, – Миара выпрямилась, хотя и до того спину держала прямо. – Теперь тебе решать. Барон так сказал. Мальчи-ш-шка.

Это она прошипела.

Да, определенно, есть в ней что-то донельзя змеиное. Не во внешности. В ощущениях.

– То есть, – решил уточнить Миха. – Если я помру, то ты тоже?

– Мы, – поправила она. – Мой брат к тому, что случилось, не имеет отношения. Но платить за мою глупость придется и ему.

– А если помрешь ты? Что будет со мной?

– Уже, наверное, ничего, – она теперь глядела в стену. – Ты стабилен. И в поддержке не нуждаешься.

И Миха поглядел. Ничего так стена. Каменная. Надежная. Холодная только, несмотря на жаровни и середину лета.

– То есть, я могу…

– Можешь.

– И ты так просто об этом говоришь?

– Почему бы и нет? Госпожа будущая баронесса, – а вот теперь она определенно издевалась, не над Михой, конечно, и без улыбки, одним лишь тоном, как умеют лишь женщины, выказывая и презрение, и отношение свое к этой самой баронессе. Вот только и боялась она её теперь, пусть даже страх скрывала. А Миха вот все одно чуял. – Не стала бы молчать. Убивать меня не выгодно.

– Расскажи еще, – проворчал Миха.

Хотя и вправду убивать кого-то желания не было.

Совершенно.

И не то, чтобы совесть мучить будет. Может, конечно, и будет. Теперь, когда Миха себя вспомнил, он, прежний, никого не убивал и вообще мама учила женщин уважать. Мама точно не одобрила бы и, может, сказала бы, что девочка не виновата, что жизнь у нее была тяжелая. Или еще причину какую нашла бы.

И поглядела бы так, с укоризной, отчего прежний Миха смутился бы.

И проникся бы.

К счастью, мамы здесь не было, а вот магичка имелась. Сидела с невозмутимой физией. И явно готовилась торговаться.

– Во-первых, я действительно хороший целитель. А он тебе, судя по всему, лишним не будет.

– У меня уже есть один.

– Если ты о девочке, то зря. Она не целитель. Я не понимаю природы её силы. Она способна вернуть мертвых. Возможно, преобразовать плоть, но это не совсем то, что нужно. Целитель нужен будет не только тебе, если ты решишь здесь остаться. В замке сотни людей. И они болеют, что взрослые, что дети… детей тебе не жаль?

– Манипулируешь.

– Извини. Сложно избавиться от старых привычек. А ты чересчур добр. Это не осталось незамеченным. И не только мною.

Вот ведь.

И главное, возразить нечего. Целитель и вправду нужен. Даже там, в старом Михином мире, дети болели. Он помнит, пусть и память эта довольно абстрактная. Но там имелись педиатры и прочие нужные доктора, еще поликлиники, анализы и больницы.

Антибиотики.

А тут – одна наглого вида девица альтернативой всему вышесказанному. Миха потер шею, которая почему-то зачесалось и буркнул:

– Есть хочу.

– Не спеши. Голод в твоем положении нормален. Ты несколько дней питался лишь медовой водой. Но телу нужно привыкнуть. Если поспешишь, оно станет отторгать пищу. А во-вторых… ты теперь питаешься моей силой. И если вновь подойдешь к краю, мы тебя вытащим.

– К этому краю ты меня подвела.

– Не спорю. Я могу принести клятву.

– Ваши клятвы, как показывает практика, ничего не стоят.

– Смотря какие, – она выдержала взгляд. А глаза у нее седые. Точно. Миха подбирал, подбирал и наконец понял, что ему напоминает этот цвет, то ли белый, то ли серебряный.

Седину.

– Есть еще кое-что. Конечно, мы сбежали. И этого не оставят без… скажем так, последствий. Пока мой старший брат пытается удержать власть, но рано или поздно, он сумеет освоиться. И вспомнит об отступниках. Потребует выдать.

Она сцепила пальцы. Тонкие. Белые. Слишком уж тонкие и чересчур белые, будто кукольные.

– Поэтому ты мне нужен.

– Я?

Вот уж не было печали.

– Ульграх – старый род. Могучий. Пусть Теон и не удержит всех, но сил у него останется достаточно, чтобы устроить неприятности.

– А я, стало быть, встану на пути его и защитю. Тьфу, защищу? Или как там, правильно?

Она умела улыбаться, так, неловко, виновато, отчего становилась похожей просто на хрупкую слабую женщину. И захотелось даже поверить.

Миха не стал.

С тоской поглядел на опустевшую миску. Вот пожрать бы он не отказался.

– Возможно, у тебя получится. У нас всех получится. Вместе.

– Может, мне проще вас вернуть? Обменять вот на какого-никакого целителя? У твоего брата, глядишь, и отыщется кто подходящий? Ему вы. Мне – целитель и благодарность…

А вот теперь она разозлилась. Ишь, глаза полыхнули пламенем. Будь у Михи нервы послабее, отшатнулся бы. Но местная жизнь как-то психику закалила, что ли.

А может, Дикаря стоило поблагодарить. Даже не дернулся.

Но главное, что вариант-то реальный.

И брата своего она по-настоящему боится, не так, как Миху. Наверное, и вправду чует, что Миха добрый, что претит ему убивать вот так, без причины. И с причиной претит.

– Не делай так, – попросила Миара, опустив взгляд. – Пожалуйста. Это… и тебе не выгодно. Меня Теон использует. Не знаю как. Во благо рода.

Эти слова она выплюнула.

– А вот Винченцо он убьет. Сперва выпотрошит. Вытащит все, что он знает. И убьет. Потом же придет сюда. И не оставит в этом замке живых.

Миара говорила тихо и спокойно. Но вот Миха почему-то поверил.

– Зачем ему это?

– Затем, что… в мир давно уже не выходили вещи Древних. Не знаю, был ли мой отец в курсе, или старый барон скрывал. Или они договорились, что куда вероятнее. Отец был достаточно умен, чтобы понимать, что не все тайны стоит тревожить. А вот Теон другой. Он узнает о вещах Древних, что избрали хозяином обычного человека. И признали право за другим человеком, касаться их. И о самом этом… другом человеке. Слишком необычном, чтобы не обратить на него внимания. И о девочке из мешеков, которая умеет возвращать мертвецов. Видишь, сколько причин сюда заглянуть?

А ведь не врет.

Точно не врет.

И главное, каждое слово в Михиной душе отклик находит. Кто бы ни был этот самый Теон, он ведь не один. И… и погано.

Очень погано.

– Хорошо, – Миха откинулся на спинку кресла и поглядел на магичку. А она выдержала его взгляд. – Что ты предлагаешь?

– Женись на мне.

– Ты… – Михе показалось, что он ослышался. – Совсем долбанулась?

Глава 5

К замку де Варрен до заката добраться не успели. Ирграм помнил остаток вечера. И то, как шел он за жрецом, пытаясь не отстать, тяжело переставляя ноги, ибо сила вновь ушла, а он ощутил себя более человеком, чем когда бы то ни было. И ночью шли.

И спешили.

И в какой-то момент Ирграм просто потерялся в черноте леса. Но продолжил идти. А потом очнулся, осознав, что лежит на влажных мхах. Одежда промокла. Пахло пряной лесной подстилкой и еще слабо – цветами. Над ним клубился туман, и в этом тумане слышались голоса.

Много голосов.

Вот смех. И смеются над Ирграмом. Он точно знает. Над его беспомощностью, над его глупостью, над наивностью.

Потом смех сорвался, превращаясь в плач, такой горестный, что Ирграм сам не выдержал и разрыдался. Он вдруг ощутил себя ребенком.

И вспомнил.

Многие из того, что полагал похороненным в памяти. А теперь она выталкивала одну за другой картины. Рынок. Грязь.

Люди.

Собаки.

Кусок лепешки, который он ест быстро, пока не отобрали. Смех. Камни, что летят в него. Дети жестоки, особенно, когда жестоки взрослые. А они Ирграма не любят. И мать его.

– Ублюдок, ублюдок! – кричал туман, надрываясь.

– Идите вы на…

Ирграм заорал и захлебнулся тяжелой этой белизной.

Успокоиться.

Нужно успокоиться. Выстроить щит. Память ожила не сама по себе. Имело место ментальное воздействие. Кто-то или что-то коснулось сознания, будоража его.

Именно.

Ирграм справится. Ему давно не шесть лет. И даже не семь. Он не мальчишка, который выживал на задворках города, но маг. Взрослый. Состоявшийся.

Именно.

Он не просто сумел вырваться из того болота, которое сожрало его мать, да и не её одну. Он стал лучшим. Он поднялся настолько, насколько это вовсе возможно для человека безродного.

Мысли поплыли. Слезы сменились шепотом, в котором теперь чудились обещания чего-то. Славы? Денег? Власти? Разве Ирграму не хочется власти? Настоящей? Такой, которая есть у Высоких родов? Разве никогда-то не сравнивал он себя с ними? С теми, кому многое было даровано свыше просто по праву рождения? Разве не думал, что он умнее?

Честнее?

И у него будет шанс. Всего-то надо, встать и сделать пару шагов.

– Нет, – Ирграм усилием воли задвинул и это желание, и готовность бежать за обещанным шансом. – Что за тварь?

Звук собственного голоса помог вернуть душевное равновесие.

Встать.

Оглядеться.

Где он? Не понятно. В лесу точно. Ирграм коснулся шершавой коры, и вновь же прикосновение это дало какую-никакую уверенность. Мох под ногами. Влажный. И ноги проваливаются, значит, где-то рядом болото. Не в него ли Ирграма пытаются затянуть?

Скорее всего.

Следовательно, разумно будет оставаться на месте. Или на дерево забраться?

Туман вокруг плотный. Неестественно плотный. Морочница? Нет, это мелкая нежить, которая туманы не пускает, но пользуется естественными, как прикрытием. Морочниц и их туман Ирграму встречать доводилось.

Это что-то иное.

Да и ментально морочницы воздействуют, но иначе. Они туповаты, прямолинейны и эмоции пробуждают такие же.

Другое.

Какое?

Опасное? И насколько? Весьма, если он дошел до болот и не помнит, как именно это случилось.

Где-то рядом раздался тонкий протяжный крик. Женский, кажется.

– Помогите!

– Иди ты… – Ирграм выругался, пытаясь унять бьющееся сердце. Жрец где? Отстал? Или это Ирграм отстал от него? Когда? И главное, в этом белесом мареве не найти. Да и вообще искать – крайне плохая затея.

Вообще разумнее было бы не двигаться с места.

– Помогите! – не унималась женщина.

Или ребенок?

Хитрая тварь. Ирграм помотал головой и отер лицо. Так. Думать. Туман… туман плохо. Плотный. Явно искусственного происхождения. Размеры облака? Не определить. Но немаленькое. Немаленькое. Думай, Ирграм. Не слушай крики.

Нет никого.

Ни женщины. Ни ребенка. Откуда детям в лесу взяться? Именно. Стало быть, что? Стало быть, выманивают. Тварь крупная. Вероятно, старая и опытная. Но неподвижная.

Проглот?

Пожорник? Редко встречаются и всегда на месте старых погостов или мест массовых захоронений. Здесь? Что-то там слышал Ирграм про чуму. Значит, возможно? Вполне.

Хорошо.

Обе твари неподвижны. Не приспособлены для активной охоты. Стало быть, если Ирграм удержится здесь, у дерева, то выживет. Плохо то, что туман, ими сотворенный, могут использовать другие, может, не такие опасные, если в одиночку.

Стоило подумать и туман задрожал, выпуская тени.

Одну.

Другую. Третью. Низкие твари. Узкие. Их ворчание вплеталось в тишину, порождая страх. Плохо. Очень плохо.

Ирграм прижался к дереву.

Загнать попытаются? Очевидно. Вопрос в том, кто? Рытвенники, что заводятся там же, где много мертвой плоти? Мелкие трусливые твари, которых и ребенок отгонит палкой. Пока они не в стае. К счастью, крупные стаи встречались редко, ибо когда заканчивалась еда, рытвенники начинали жрать друг друга.

Они вновь же туповаты.

Но наглы.

Еще тени. Сколько их? Десяток? Ирграм потянулся к силе, и на ладони расцвел шар света, который, впрочем, ясности не добавил. Туман был плотным, густым. И рытвенники прятались в нем.

Кружат.

Не нападают.

Пока. Почему? Из молочной взвеси высунулась узкая морда. Клацнули клыки, но встреченный пинком рытвенник укатился в туман. А из него выглянула еще пара.

И спряталась.

Не то. Неправильно. Они нападают вместе, и никогда-то не ждут. Эти же… эти кружили. И туман, словно дразня Ирграма, отполз. Он отступал медленно, как море, обнажая уродливые лысоватые спины тварей. Ошметки его таяли на проплешинах шкур. Задерживались на горбатых спинах, на острых гребнях, что проклюнулись у некоторых рытвенников. Эти были крупнее сородичей и помимо гребней обзавелись сизой броней.

Твою ж…

Их здесь не десяток – сотня, если не две. И стоят. Молчат. Скалятся. Ждут? Рытвенники не умеют ждать. Или это те, что водились рядом с городом магов? Там ведь не было возможности стае разрастись.

А здесь?

В алых глазах тварей виделся отблеск разума.

Ирграм сцепил руки. Отобьётся?

В голове раздался смех.

И плач.

И шепот-обещание защитить. Рытвенники не тронут Ирграма, если он проявит должное благоразумие.

– Хрен тебе, – маг стряхнул пот дрожащею рукой, а потом вдруг ощутил ярость. Глубинную. Зародившуюся в его душе не сейчас, но зревшую, ждавшую своего часа. И эта ярость вдруг сделала неважным ни число тварей.

Ни опасность, от них исходящую.

Ярость толкала Ирграма вперед. И он сделал шаг. К стае. К тем, кто вперился в него алыми бусинами глаз. И сам, уподобляясь им, оскалился. Низкий гортанный рык вырвался из глотки мага. Звук разнесся по болотам и, подхваченный, преумноженный туманом, заполнил окрестности.

Звук разодрал нервы.

И стая сделала шаг назад.

Вся. Кроме огромного зверя. Если обычные рытвенники были размером с кошку, эта тварь была крупнее волкодава. Да и рытвенник ли это?

То же узкое тело с массивной грудиной и торчащими ребрами. Но шкуру покрывает мелкая серебристая чешуя. На загривке и плечах сквозь неё пробиваются шипы. Короткая шея защищена плотными костяными наростами. Издали это похоже на воротник.

Тонкие лапы.

Длинная морда с горбатым носом. Челюсти мощные. Глаз почти не видно. Рытвенник заворчал. И Ирграм ответил тем же рыком.

А потом, не дожидаясь ответа, скользнул к твари. Тело его двигалось легко, словно он, Ирграм, был воином или кем-то вроде. Пальцы вцепились в шкуру. Сдавили. Дернули, поднимая рытвенника.

Из пасти его пахнуло гнилью.

Тварь дернулась и, стоило поймать взгляд её, вдруг затихла и тонко, протяжно заскулила.

– Ну? – Ирграм тряхнул её. Где-то в голове мелькнула мысль, что поведение его свидетельствует о безумии, но и она истаяла. – Сидеть!

Рев прорвал туман.

И твари сели.

– Р-р-рычать вздумали? – он отшвырнул рытвенника, который, кувыркнувшись, перелетел через кочку, но поднялся, чтобы тотчас распластаться на брюхе. – Я вас…

Он запнулся, не зная, чем можно пригрозить тварям.

– Вон пошли.

И они попятились.

Мать его… невозможно такое, но твари и вправду попятились. Молча. Слаженно. Как части чего-то большего. Того, что заглянуло-таки в Ирграма.

И отступило, признавая его силу и его право быть здесь.

Он вернулся к дереву и сел, скрестив ноги. Оперся на теплый ствол. Захотелось пить. И есть. И не того, что полагали едой нормальные люди. Вспомнился запах крови.

Мяса.

Ирграм не знал, сколько он сидел, борясь с собой и голодом. В сознание его привел ворчание. Слабое. И угрозы в нем не слышалось. В руку же ткнулось что-то жесткое и теплое. Ирграм открыл глаза и почти не удивился, увидев рядом с собой рытвенника. Тварь стояла, опустив голову, поджав узкий хвост и ворчала.

– Чего тебе?

Она мордой ткнула в тушку зайца.

Заяц был теплым и даже почти живым. Во всяком случае он дышал. И от него пахло кровью, пусть не такой, как человеческая, но рот моментально наполнился слюной. Ирграм потянулся к тушке. Покрутил, пытаясь убедить себя, что ему это не нужно.

Он человек цивилизованный.

Он человек.

Но когда ставшие вдруг длинными и острыми клыки пробили тонкую шкурку зайца, Ирграм заурчал. Горячая кровь полилась в глотку, утоляя жажду.

Ненадолго.

И второй заяц, словно по волшебству появившийся рядом с первым, был осушен столь же быстро. Обескровленные тушки Ирграм швырнул рытвеннику, который крутился рядом. И тот, рыкнув, приступил к трапезе. Вскоре о существовании зайцев напоминали лишь клочки пуха.

– Так-то лучше, – Ирграм теперь чувствовал себя, если не нормально, то всяко лучше, чем прежде. Туман же таял. Медленно светлело небо, и он ощущал эту тревожащую близость рассвета. Как и рытвенник. Зверь заволновался, закрутился и заскулил.

– Не любишь света? – Ирграм хлопнул по ноге. – Ничего. Иди. Найди себе какую нору, что ли.

Подумалось, что Ирграму тоже убежище понадобится. Пусть не сейчас, но то, что происходило с ним, явно свидетельствовало, что Ирграм перестает быть человеком. В кого превращается?

Он поймет позже.

Как и то, что с этим делать. А пока Ирграм поднялся, потянулся и, глянув на полоску света где-то там, на краю небес, проворчал:

– Надеюсь этого ублюдка не сожрали.

Все-таки, если кто и знает ответы, так этот жрец.

Чтоб ему.

Скулеж рытвенника резанул по нервам. И тварь, крутанувшись в последний раз, все-таки исчезла.

Миха икнул.

Вытер губы. И уставился на магичку. Сидит. Улыбается. Ласково так. Как дурачку.

– За кого ты меня держишь? – осторожно поинтересовался Миха, прикидывая, звать уже на помощь или поздно.

– За разумного человека, оказавшегося в непростом положении.

И ресницами хлопнула.

Нет уж. К ресницам у Михи иммунитет еще в том мире выработался, на первом году отношений с Ленкой. И ведь главное-то что? Миры разные. Бабы разные. А туда же.

Замуж.

Медом им там что ли, в этом замуже намазано?

– Я вообще-то едва не помер, – напомнил Миха на всякий случай. – Из-за тебя.

– Я тоже. И что это меняет?

– Все.

– Моя мать дважды пыталась убить моего отца, – Миара запрокинула голову, опираясь затылком на высокую спинку стула.

– А потом они помирились и жили долго, счастливо, в любви да согласии.

– Не совсем. Он снял с нее кожу, вынул сердце, а из костей сделал голема.

– Р-радикальненько.

И вот сомнений не возникло, что правду говорит.

– Она ему изменила. И передала некие документы. Наверное, важные. Не знаю. Мне было семь.

Пожалуй, это как-то могло объяснить общую её стервозность, но в дебри психоанализа Миха вникать не собирался.

– Вот знаешь, – он оперся руками на стол и подался вперед. – На аргументы «за» это как-то не тянет, что ли. Скорее даже наоборот.

– Моя мать была рабыней. Дорогой, с хорошей родословной, но тем не менее. И потому отец не взял её в жены по обряду. В противном случае она не смогла бы сделать что-то против него.

Миара сделала глубокий вдох.

– Там, где я выросла, не может быть речи о доверии. Но браки должны заключаться. И с равными. Однако близкородственные связи опасны. От них рождаются больные дети.

– Генетику не обманешь, – пробурчал Миха.

– Что? Не важно. Главное, что есть способ. И он позволяет взять в жены женщину другого рода, не опасаясь, что интересы собственного будут для нее выше интересов мужа.

Миха хмыкнул.

– Это не та клятва, которую давал тебе брат. Её обойти не получится. Говорят, что ритуал был создан еще Древними.

– Уже ритуал?

Она чуть склонила голову.

– Мне дважды довелось присутствовать, так что да, ритуал. Главной частью его считаются брачные клятвы, однако за ними стоит многое. Несколько дней подготовки. Слияние крови. Слияние силы. По сути жена становится частью рода мужа. И вверяет ему не только свою судьбу, но и разум, волю, силу.

– Как-то… не оптимистичненько звучит.

– Ты странный дикарь, знаешь? – Миара подвинула к себе пустую миску. Понюхала. Вздохнула.

– Говорили.

– Главное, что Ритуал скрепляется Печатями. Это своего рода артефакты, сотворенные на заре нынешнего мира. Они несут отпечаток силы и, как мне кажется, созданы они были вовсе не магами. Не теми магами, которые сейчас владеют городом, – она чуть прикрыла глаза. – Печати закрепляют клятву. Печати привязывают нити силы к главной ветви рода. Печати делают её неотменяемой. И жена ни действием, ни бездействием, ни словом, ни молчанием, ни даже мыслью не способна изменить интересам мужа. Мужу, впрочем, тоже. Понимаешь?

Брак, мать его, с гарантией. Только как-то оно в голове не укладывается.

Да и не пахнет тут «долго и счастливо».

Счастьем так точно.

– И что, выходят? На таких условиях?

– Почему нет?

– Не знаю. Как-то… в общем… как-то сложно представить, чтобы кто-то добровольно согласился на такое.

– Добровольно? – она рассмеялась и смех был звонким, только почему-то невеселым совершенно. – Хотя ты прав. Согласие они дают добровольно. Только дело рода, как получить это согласие. А способов много.

– Да уж.

Что еще ответить.

А ведь ответа она ждет. И предложение сделано.

– Тебе-то это зачем? – Миха отобрал свою миску и заглянул внутрь. Миска все еще была тоскливо пуста, и появилась мыслишка, что еще немного и он на все согласится, не то, что на женитьбу. – Или я так понравился?

Теперь она и вправду смеялась.

Весело, да.

– Ты дикарь.

– Знаю, – он провел пальцем по миске и сунул в рот. На пальце остался маслянистый сладкий след. Что ж, иногда быть дикарем выгодно. – Но мало ли, что я знаю о вкусах местных женщин?

А ведь смех у нее красивый.

И сама.

Нет, Миха невсерьез. Миха не собирается совершать такую глупость, как эта женитьба.

Ни в жизни.

Но узнать-то стоит.

Глава 6

Сумерки. Блеклые пока. Солнце зависло над дальним лесом, того и гляди упадет в колючие его сети. Распаренный воздух остывает, и камни крепости с благодарностью отдают ему свой жар. Дышится еще тяжело. Пахнет навозом, скотом, людьми и всем сразу. Над кузницами поднимается дым, мешаясь с едкой вонью от бочек, что выстроились перед кожевенной мастерской.

Это все там, за спиной, скрытое от взглядов гостей.

Да и нет им дела ни до кожевенной мастерской, ни до кузниц, ни до скотного двора.

Винченцо поежился.

Холодно.

В последние дни он мерз, несмотря на то, что дни эти выдались на диво жаркими. И вот теперь с трудом удерживался, чтобы не сунуть заледеневшие пальцы в подмышки. И чувствуя его слабость, баронесса обернулась. На лице её бледном читалось беспокойство, и еще неуверенность.

Раздражение.

Она считала Винченцо виноватым, и будь её воля, избавилась бы. К счастью, баронесса соблюдала правила игры. Хотя бы прилюдно. А потому подчинилась воле сына.

Винченцо склонил голову, и улыбку изобразил. Вряд ли получилось обмануть. Баронесса показала себя женщиной умной и проницательной, но на них смотрели.

Стража.

Слуги.

И гости тоже смотреть станут. Винченцо поднял руки и подул. Дыхание ненадолго, но согрело пальцы.

В этот миг затрубили рога. И баронесса отвернулась. Теперь взгляд её был устремлен на гостей. Она выпрямилась, вытянулась, стараясь казаться немного выше. В белом вдовьем платье она походила на призрака, а рогатый чепец с вуалью делал её голову несуразно огромной.

Винченцо поежился.

Все-таки холодно. Или это просто длительная потеря сил сказалась? Миара не могла ответить ничего внятного, да и он не спрашивал.

Как-то… изменилось все.

К лучшему? К худшему? Нет, им не запрещали видеться. Даже не заперли, не говоря уже о большем, что само по себе настораживало. И встречи были. Какие-то неловкие, неудобные.

Были и разговоры.

Ни о чем.

И смутное недоумение, раздражение, которое крепло с каждой минутой, а еще желание оказаться как можно дальше. Чувство вины.

Тоска непонятная.

Стоило уйти, и чувство вины разрасталось до невероятных пределов. Стоило вернуться, и вновь же появлялось желание сбежать. Не только у него. Миаре тоже в тягость были эти встречи. Винченцо чувствовал.

И к гостям она не вышла.

Она вовсе стала избегать людей. Может, и к лучшему. С гостями так точно.

– Рада приветствовать тебя, дорогой брат, – голос баронессы был полон сил и уверенности. – И благодарю тебя, что отринул ты заботы, дабы разделить со мной печаль и помочь слабой женщине, оказавшейся в обстоятельствах столь затруднительных.

Она шагнула навстречу мужчине, который спешился первым. От прочих его отличал, пожалуй, богатый плащ, наброшенный поверх кирасы. И сам доспех был непростым. Винченцо издали ощущал флер силы, над ним витавший.

– И я несказанно счастлив, что боги судили нам встретиться! – громовой голос гостя заполнил двор. – Позволь заключить тебя в объятья, сестра…

И не дожидаясь позволения, сгреб баронессу.

Он был высок. И широк в плечах. Полон сил и жизни. А еще Винченцо ощутил слабую искру дара. Интересно. Об этом баронесса не упоминала. Не знала? Не сочла важным?

– А это твой сын? – взгляд гостя остановился на юном бароне, который пусть и пытался держаться с видом независимым, но совершенно терялся рядом с рыцарем. – Вижу! Боги подарили тебе сильного сына.

Сказано эти было задумчиво.

– Его приняла корона, – а теперь в голосе баронессы послышалось предупреждение.

– Я рад встрече, – сухо ответил мальчишка, и взгляда не отвел. Напротив, шагнул и протянул руку. – Жаль, что не случилась она ранее.

– И мне, – руку сгребли и сдавили.

Но на лице мальчишки не дрогнул и мускул.

– Но теперь-то мы все исправим! – гость выпустил руку и хлопнул барона по плечу. – Ты потерял отца, и я не сумею заменить его. Но я постараюсь научить тебя всему, что знаю.

А стало быть, надеяться на скорый отъезд не стоит.

Винченцо вновь подул на руки, раздумывая, сколь еще продлится нынешнее представление.

– Поверь, ты можешь быть уверен, что владения твои в надежных руках. Девочки! – рыцарь обернулся к людям, его сопровождавшим.

Десяток.

Десяток чужаков, не связанных клятвой. Опасно. Слишком опасно. Но и повода выказать недоверие нет. Винченцо пошевелил пальцами, выплетая нить заклинания. Сила слушалась, хотя и с трудом.

А за стенами еще сотня лагерем становится.

Гость пока готов соблюдать неписанные правила, но как долго продлится эта игра? И когда та сотня наемников окажется по эту сторону стен? А главное, что делать самому Винченцо?

– Вы не знакомы, но я решил исправить это упущение… дорогая, ты помнишь Алисию? Это моя младшая жена.

Она была юна и прекрасна, что вряд ли понравилось баронессе.

И почтительна.

Леди Алисия склонилась, выказывая уважение хозяйке дома.

– Несказанно рада знакомству, – прозвенел тонкий голосок. – Я много слышала о вас, леди Бригитта. И благодарю богов, что в милости своей позволили они увидеть вас.

Тошно.

Почему-то ложь сейчас чувствуется особенно остро. Как песок в туфлях.

– Я тоже очень рада, – сухо ответила баронесса, протягивая руки. – Мой дом – ваш дом. Девочки, вы выросли.

– Леди Арианна, леди Мирианна, – леди Алисия отступила, позволяя падчерицам подойти. А ведь она немногим их старше.

И девицы хороши.

– Мне показалось, что нашим семьям стоит сблизиться, – пророкотал рыцарь. – И как знать, вдруг дети глянутся друг другу.

Тонкие. Изящные.

И в нарядах роскошных. Золото волос скрыто сеткой.

На головах чепцы, не такие рогатые, но высокие, словно башни.

На шеях – жемчуга. Пальцы переливаются драгоценными камнями, как и наряды. Хорошие девушки из хороших семей. Вот только юный барон смотрит без должного восторга.

Скажет?

Нет, не здесь. Не стоит сеять в сердцах слуг сомнения. А ведь за встречей многие наблюдают.

– Это будет просто замечательно, – баронесса мягко улыбнулась. – Но уже поздно. Прошу вас. Ваши покои готовы.

Позже, в той самой зале, которая многое успела повидать, ныне убранной и наряженной к приходу гостей, разговор продолжился.

Обо всем.

Только не о том, что важно.

Рыцаря звали Хальгрим. Второй сын, надежная опора для брата и отца, владелец замка и земель, которые весьма богаты, но не настолько, чтобы не желать большего. Его желания были видны, как на ладони. И не только Винченцо. Они проскальзывали во взгляде, которым Хальгрим окинул зал, задержавшись на гербе рода де Варрен. В движениях. В голосе. В том, сколь спокойно и уверенно отдавал он приказы слугам. И те спешили исполнить.

Хальгрим занял место по правую руку барона.

– Надеюсь, ты не возражаешь, мальчик, – прогудел он. Даже избавившись от доспеха, он производил впечатление. Огромный, полный жизненной силы человек. И рядом с ним баронесса гляделась слабой, да и мальчишка тоже. – Все-таки я твой наставник.

– Еще нет, – сухо ответил Джеррайя де Варрен.

По правую его руку села баронесса.

И уже рядом с нею – юная невеста барона.

– Это дело недолгое, – Хальгрим махнул рукой. – Эй вы там, чего заснули! Что-то твоя дворня, сестра, совсем от рук отбилась. Запустила ты хозяйство.

– Я болела.

– Да, да, слышал. Ничего, Алисия поможет. Так вот, завтра прилюдно принесешь клятву. Сила в тебе есть.

Откуда знает?

Видит? Или скорее ощутил эхо её, пусть собственный источник юного барона лишь пробудился. И значит, о собственном даре Хальгрим знает, более того, худо-бедно, но умеет пользоваться.

– Боюсь, не выйдет, – Джеррайя махнул рукой, и слуги засуетились. На столах, и без того заставленных едой, появились запеченные целиком поросята. С кухни несли жареных фазанов, горки перепелов, фаршированного травами лебедя.

Следом появилась рыба.

Жареные сони, политые медовым соусом. Томленые ребра оленя.

– Не бойся, – Хальгрим подхватил с блюда толстый ломоть мяса, посыпанный перцем и южным орехом. А ведь почти хамство.

Трапезу начинает хозяин.

И Джеррайя знает о том. Хмурится. Но держится. Похвально. И Винченцо едва заметно кивает, пусть никто и не видит. Да, ему позволено присутствовать, но его место где-то там, далеко от помоста, среди свиты. Рядом с ним молча склонился Арвис. Его шея закаменела, и плечи тоже.

Ему трудно сдерживаться.

По другую сторону сидит Такхвар. Он кажется безмятежным, но Винченцо кожей чувствует напряжение.

– Оно, конечно, следовало бы раньше заняться делом, но твой отец не слишком торопился.

Детям старого барона за столом не место.

И к лучшему.

Им безопаснее на женской половине.

– Верно, рассчитывал, что отпишет фьеф своему ублюдку, но вышло, как оно вышло… так что я помогу. Всего-то надо будет, что пару слов сказать. Читать-то умеешь?

– Умею, – барон поднял с блюда тощую перепелку и протянул родственнику. – Но я уже произносил эти слова. И наставник у меня имеется.

– Даже так?

– Отец настоял, – не моргнув глазом, соврал мальчишка. – Он нашел достойного человека.

– Ты мне не писала.

– Прости, – баронесса потупилась. – Разве женщина может что-то знать о вещах действительно важных.

– Твоя правда, – перепелку Хальгрим разломал пополам и сунул в рот. Жевал вместе с костями, и хруст был слышим. – И что за он?

– Наемник, – баронесса протянула через стол серебряное блюдо с жареными ежами. – Попробуйте, леди Алисия, они сейчас только жир нагуливают. Весьма нежны.

– Кто-то из старых знакомых?

– Не знаю.

– И где он? – Хальгрим обвел взглядом всех, присутствовавших в зале. – Куда посадили? Отчего ты, мальчик, проявляешь к своему наставнику такое неуважение?

– Он болен.

– Чем?

– Понятия не имею. Что-то с магией связано, – баронесса давно научилась мешать ложь с правдой. – Какое это имеет значение? Если он умрет, то проблема разрешится сама собой.

– И то верно, – Хальгрим явно повеселел. – Потом покажешь мне этого… наставника. А ты, парень, ешь и побольше. Тощий какой. Так значит, венец тебя принял? Жаль, что я не присутствовал. Спешил, да. Спешил. Но опоздал. Покажешь? Твой отец отличался редкостным упрямством. Я не раз и не два предлагал ему хорошую цену…

Винченцо прислушивался к разговору, впрочем, не он один.

– Скажи, – шепотом поинтересовался Такхвар. – Твоя сестра… что она говорит?

– Что он поправится, но нужно время, – так же шепотом ответил Винченцо.

– Чтоб оно у нас было.

Хохот Хальгрима заставил содрогнуться и каменные своды.

Позже, когда задудели дудки и застучали барабаны, радуя гостей, Винченцо тихо встал и вышел. Суета нарастала. И в ней никто-то не заметит исчезновения человека столь ничтожного.

Не должен был бы заметить.

– Маг? – путь заступили.

Незнакомец.

Высокий. Сильный. И в зачарованной броне.

Из чужаков, что ныне разбрелись по замку, то ли уже захватывая, то ли готовясь захватить.

– Маг, – Винченцо пошевелил пальцами, прикидывая, сколь неудобно получится, если он возьмет и убьет гостя.

– С тобой говорить хотят, – на плечо упала рука в латной перчатке. Кожу обожгло заклятьем. Защитное? Или что-то посложнее?

Главное, что человек был уверен в собственной силе.

Пускай.

– Кто? – осведомился Винченцо, сдерживая рвущуюся наружу силу, которой категорически не нравились посторонние заклятья, особенно те, которые норовили эту силу ограничить.

– Узнаешь. Идем.

И его отпустили.

Повернулись спиной, явно выказывая не доверие, но скорее уж презрение. Или самоуверенность? Доспех и вправду хорош. И делали его мастера. Против мага средней силы он бы защитил.

Пожалуй.

Пойти?

Почему бы и нет.

Идти пришлось недалеко. Гостей разместили в старом крыле, где стены были сложены из темно-красного гранита. Грубо обтесанные камни крепились темным раствором, и Винченцо в какой-то момент показалось, что он находится внутри огромного то ли зверя, то ли голема.

Факелы.

И живое пламя, наполняющее коридоры жаром. Дым, что собирался под потолком, пробиваясь в узкие норы воздуховодов. Тусклый блеск металла, ибо единственным украшением здесь было оружие.

Много оружия.

Старого и очень старого, но все одно ухоженного, а потому опасного.

Двери из дуба.

Тяжелые. Такие не выбить ударом, разве что бить чистой силой. Но здесь, в этом месте, сила почему-то чувствовалась плохо. Пусть и не исчезла вовсе, как там, внизу, но все-таки…

Стража.

У каждой двери.

И вот нужная, от прочих отличающаяся лишь узким полотнищем знамени, на котором свернулась гадюка. Стало быть, покои самого Хальгрима?

Высокая честь.

Как бы её выдержать без ущерба. Впрочем, когда дверь распахнулась, Винченцо вошел без колебаний. Если он что-то успел понять про человека, решившего занять замок, так это то, что силу он уважал.

И только силу.

Внутри было жарко. Горел камин. Пылали три жаровни. На огромном столе нашлось место семирогим канделябрам, на которых оплывали восковые свечи. От этого жара было трудно дышать.

Пахло благовониями и потом.

– Маг, – в комнате голосу Хальгрима было тесно. – Подойди.

В спину толкнули, поторапливая.

Винченцо сделал шаг, вперившись взглядом в человека, который явно не понимал, во что ввязывается. Хотя Винченцо и сам не очень понимал.

Большой.

И привык, что к росту своему, что к богами дарованной силе. К власти. К тому, что он умнее. Хитрее. Опаснее прочих. И теперь вот на Винченцо поглядывал сверху вниз, с вялым интересом. Кого он увидел?

Изможденного слабого человека, который выдавал себя за мага.

– Как тебя зовут?

– Винченцо.

– Господин, – отозвались из-за спины и опять ткнули. Вот что за привычка-то дурная, в живых людей всякой гадостью тыкать. Но Винченцо сдержался и даже выдавил:

– Господин.

– Умный маг. Давно тут?

– Нет… господин.

– Хорошо. Служишь?

– Да, господин.

– Сестре?

– Да, господин.

– Мне сказали, что у тебя тоже сестра имеется, – он прищурился. И показалось, что этот человек на самом деле куда опаснее, чем кажется. – Её не было.

– Она занята. Господин.

На четвертый раз произнести это слово получилось куда как легче.

– И чем же?

– Пациентом. Она не может его оставить.

Хальгрим прищурился, взгляд его сделался колючим, в нем читалось предупреждение. А Винченцо подумало, что тот, кто стоял за его спиной, потянулся к мечу.

И ударит он без раздумий.

Нехорошо.

Убивать кого-то не хотелось.

Но вот Хальгрим кивнул, будто приняв решение.

– Она ведь не замужем? Целительница?

– Да, господин.

– Потом взгляну. У меня есть достойные люди. Возможно я сумею помочь в твоей беде.

– Простите… господин?

– Мне сказали, что твоя сестра уже немолода. Сколько ей? Больше двадцати, верно? И еще не замужем. Это плохо. Женщин надо пристраивать в надежные руки, пока они молоды, – это было сказано весьма снисходительным тоном. – Твой долг, как брата, состоял в том, чтобы позаботиться о счастье своей сестры.

Винченцо прикусил язык. Смысла говорить, что у Миары собственные представления о счастье, не было. Все одно не поймут.

Решение принято. И его лишь ставят в известность.

– Ничего. Я подберу ей хорошего мужа. Тем более целительница.

– Благодарю, господин, – получилось подавить смешок.

– А ты отплатишь мне добром за добро.

– Всенепременно, господин, – а это уже чистая правда. Винченцо еще когда привык платить. В том числе и за добро.

– Садись, – Хальгрим указал на низенький табурет, который стоял в трех шагах от кресла. – И выпей со мной.

Винченцо опустился, куда сказано, отметив, что табурет на диво неустойчив. И что сидеть на нем, сохраняя равновесие, непросто. А еще сложнее – дотянуться до Хальгрима.

Клинком.

И тот наверняка это знает. Потому и глядит выжидающе. Правда, никто не сказал ему, что хорошему магу клинок нужен скорее для вида. Да и вставать, чтобы заклятье кинуть, нужды нет. Сидя, оно даже удобнее.

Подали вино в тяжелом кубке, который Винченцо принял. Но пить не стал.

– Не доверяешь? – густые брови сошлись над переносицей.

– Простите, господин, но я был болен. И сила пока не стабильна. Мне нельзя вина.

– Тогда пей воду, – с легкостью согласился хозяин покоев. – Пей и рассказывай.

– О чем?

– О том, что тут творится. Моя сестра явно что-то недоговаривает. И мальчишка этот… – он скривился. – Мне сказали, у него невеста есть. Что за она? Откуда взялась? Пей, маг. Пей, говори и не вздумай солгать.

Подали воду. Тепловатую. Пахнущую болотом.

И слегка – травой.

Винченцо сделал глоток и с трудом сдержал улыбку. Все-таки, если жизнь и сталкивала Хальгрима с магами, то явно с не самыми сильными. И вправду забавно. Пытаться опоить того, кто полжизни провел в городе магов?

Да и Миара в свое время постаралась.

Так что воду Винченцо выпил.

И рассказывать начал. Отчего ж не рассказать-то?

Глава 7

На четвертый день Миха добрался-таки до окна и снял тяжелые створки. Теплый воздух ворвался в комнату, выметая ту тяжелую, дымно-травянистую вонь, которая в ней повисла. Он же сам, встав у окна, опершись руками на подоконник, просто дышал.

– Простудишься, – заметила Миара.

Кто бы сомневался.

Донесли.

Миха даже не разозлился. Смысл? В его комнате постоянно были люди. Слуги. Служанки. Раб, чье место было у порога, и он-то не покидал комнаты даже ночью, словно Миху панически боялись оставить одного.

Тогда, в тот самый первый день, заглянул барон.

И баронесса.

Ица, обряженная в тяжелый бархатный наряд, который она с видом презадумчивым расковыривала. Такхвар с медом и пожеланиями скорейшего выздоровления.

Снова барон.

Опять баронесса. Бледный, с трудом стоящий на ногах Винченцо, который, в отличие от прочих, не стал говорить, и вообще упал на стул там и сидел, буравя Миху взглядом.

– А что я? – сказал тогда Миха. – Сами напоролись.

– Вот уж точно.

Миара тогда выскользнула за дверь, но Миха уже успел понять, что далеко она не отойдет. И это несколько нервировало.

– Она предложила на ней жениться, – пожаловался Миха. То есть, жаловаться он не собирался, но прозвучало именно так.

Винченцо хмыкнул.

– Она всегда умела приспособиться к обстоятельствам.

И голову запрокинул. Закрыл глаза.

– И что мне делать?

– Думай. Я уже не хочу ничего и никому советовать.

– Она сказала, что есть какой-то ритуал. У магов. Что после него она уже не сможет вредить мне.

– Верно, – Винченцо не открыл глаз. – Но и пользу можно причинять так, что жить не захочется.

Он немного помолчал. Миха тоже. Говорить как-то было не о чем. А выгонять неудобно. Да и тогда Миха останется в окружении слуг, рабов и такой удушающе заботливой Миары.

– Ритуал действительно существует. Он был создан… давно создан. Очень давно. Именно с тем, чтобы связать узами мужчину и женщину. Чтобы уберечь обоих от тех, кто стоит за спиной. Его рода. Её рода. Всегда были сложности.

Миха подумал и согласился. Где их только, этих сложностей, не было.

– Сила связывалась. Судьба. Линии жизни. В исконном ритуале.

– Жили они долго и счастливо, и умерли в один день?

– Точно, – маг вяло улыбнулся. – Сейчас разделяют. Жизненные потоки. Кому охота умерать вслед за женой? Но ритуал все равно накладывает обязательства. На обоих. Знаешь…

Он определенно задумался. И думал, шевеля бледными пальцами. Долго думал. Подали ужин. Снова бульон, правда, густой и с мясом, разобранным на тончайшие волоконца. К нему – пару ломтей местного ноздреватого темного хлеба.

Кашу.

Мед.

Вареные яйца. В общем, именно то, что нужно было оголодавшему за день человеку. Жрать Михе, что характерно, хотелось постоянно.

– Я как-то прежде не задумывался, – Винченцо принесли молока. И пил его он с видом страдальческим. Но пил. – В этом ритуале много общего с тем, который использовали на тебе. Но есть и различия. Общее, полагаю, в ментальной составляющей. Он меняет разум.

Вот уж не было печали.

– Не столь радикально, но появляется привязанность. Обоюдная. Мой отец любит… любил своих жен. И братья тоже. В определенной мере. Заботятся. Защищают. Хотя нет, любовь – не то слово. Сложно подобрать. Знаешь, теперь многое видится иным. Для этого надо было умереть. Но не жалею. Обряд… по городу ходили упорные слухи, что во время обряда более сильный маг может выпить более слабого. Что порой маги из числа великих брали в жены простолюдинок. Одаренных. По обряду. Но ни одна обряда не пережила. А маг прибавлял сил.

И почему Миху это не удивляет?

Но он молчит.

Ест суп.

– Только насколько это правда, не скажу. Слухов всегда ходит много. Факты… то, что творится в башне рода, остается в ней. И вряд ли Миара рискнула бы вновь. Сейчас она слаба.

Вот уж слабой она не выглядела. Уставшей – это да, но не слабой.

– Тогда зачем?

– Говорю же. Обряд меняет. Мой брат не слишком рад был женитьбе на женщине из рода Хаммас. Она была не слишком красива, да и умом не отличалась, как и силой. Но он подчинился воле отца. Тот сам проводил ритуал. И когда брат вышел, он смотрел на жену иначе. Это и вправду крайне сложно объяснить. Не было восторга, нет. Или восхищения. Этой вот безграничной любви, которая появляется после использования «Верного рыцаря». Скорее уж он её принял, как родного человека.

Понятно, что ни хрена не понятно.

– Возможно, Миара на это и рассчитывает. Кстати, Айя Хаммас тоже стала относится к брату иначе. Больше никто не видел слез на её лице. И не слышал дурных слов о нем, хотя характер у него сложный.

– Я не маг.

– Именно. Но сила в тебе имеется. В теории её хватит на проведение ритуала.

– А на практике?

Винченцо пожал плечами.

– На практике все сложнее. Во-первых, ритуал проводит старший в роду.

– Отец?

– Отец умер. Мой брат далеко. Да и не согласился бы он. Но у нас есть малая Печать, в которой хранится эхо силы рода. Её должно хватить.

– В теории.

– Именно. Ты хорошо все понимаешь, – склонил голову Винченцо. – Добавь, что ни я, ни Миара не знаем тонкостей ритуала. В общих чертах – да. Допускаю, что у нее есть записи отца или еще кого-то, но опять же, сколь можно им верить?

Именно.

Им.

И самой Миаре.

– Зачем ей это надо? – пожалуй, именно этот вопрос волновал Миху сильнее прочих. Потому что, как ни крути, стоило признать, что она могла найти и партию получше.

Тот же Арвис.

И при бароне. И при оружии. И состояние худо-бедно имеется. Правда, он может оказаться женат, но что-то подсказывало, что Миару, появись у нее столь странное желание, это не остановило бы.

– Сложно сказать. На самом деле я плохо понимаю её. Никто, наверное, не понимает. Целители… они все самую малость свихнувшиеся. Не их вина, конечно. Скорее уж беда. Их учат так, что остаться нормальным шансов нет. Да и… там нет нормальных. Не выживают.

– И ты?

– И я, – Винченцо заглянул на дно кубка с молоком. – Сейчас я слаб. Вот и не думаю, что говорю. Не слушай. Или слушай. Как тебе хочется. А что до Миары, может, она и вправду защиты ищет.

– Ей и защита?

– Да. Она может убить. Способна. Без метаний. Сомнений. Угрызений совести. Она и убивала. Нет убийц более искусных, чем целители. Это все знают. И боятся подобных ей. Но и она бывает беззащитна.

– Она могла бы найти кого-то получше.

– Вряд ли, – он встал, пусть и движения давались ему тяжело. – Кого? Кого-то из людей? Они не рискнут связываться с магом, тем более таким, как Миара. Маги? Они потребуют провести обряд, и поверь, будут использовать его по полной. Ты же довольно мягок. И жалостлив.

Это не прозвучало похвалой.

– И мною можно будет манипулировать.

– Всеми можно манипулировать, – Винченцо пожал плечами. – И люди этим пользуются. Родители манипулируют детьми. Дети – родителями. Мужья женами и наоборот. Так что… разве что Миара будет делать это куда более умело. Ты и не почувствуешь.

– Это-то меня и пугает.

Винченцо рассмеялся, показалось, вымученно. Хотя и сам Миха устал от этого разговора.

Решение он принял. Давно уже принял. Наверное, даже сразу.

– Если я откажу, она обидится.

– Да. Она все-таки женщина. А женщин ранят мужские отказы.

– И будет пакостить?

– Всенепременно. Убить не убьет. Более того, ты рискуешь быть самым здоровым человеком в округе, она все же не самоубийца. Но…

– Жизнь испортить сумеет.

– Точно. Видишь, стоило умереть, и мы стали хорошо понимать друг друга, – он потер шею и пожаловался. – Когда я засыпаю, я умираю снова. Каждую ночь. Это неприятно. Маковое молоко и то не помогает.

– Маковым молоком не увлекайся, – предупредил Миха.

Ему только наркомана глубоко одаренного не хватает для полноты ощущений.

– Знаю. На нас многое или не действует, или действует иначе, чем на обыкновенных людей. Тем более все равно не помогает. Поганые ощущения.

– Я могу чем помочь?

– Вряд ли. Это как-то связано с сакхемскими барабанщицами. И вообще всем. Надо разбираться, но пока сил нет. Извини. И я скажу ей сам, ладно?

– Спасибо.

– Все-таки она моя сестра.

– У вас вроде братья имеются, – не то, чтобы Михе было так уж интересно, но отвлечься хотелось. Да и не мешало бы побольше узнать об этих самых братьях, которые могут заявиться и потребовать магичку.

Что Михе тогда делать?

Разумно было бы отдать, но, кажется, разумность – это не про него. Во всяком случае мысль о таком вот компромиссе и невмешательстве в дела семейные показалась отвратительной.

– И сестры.

– О сестрах она не упоминала.

– Они не стоят упоминаний, – отмахнулся Винченцо. – Из законных лишь одна, да и ту года два отдали в другую семью. Это была весьма выгодная сделка. Во всяком случае отец остался доволен.

Нет, все-таки долбанутый тут мирок.

На редкость.

– Братьев тоже много. Точно не скажу, сколько. Каждый год появлялся кто-то, но от рабынь и… город – поганое место, – он прикрыл глаза. – Моя мать была рабыней. Красивой. Её отец долго держал. Даже позволил оставить меня.

– Любил?

– Не уверен, что мы в принципе способны на любовь. Сила, она ведь дается не просто так. Ничего не бывает даром. А когда начинают учить, то любовь и прочее… это все быстро уходит. Не важно. Я помню её. И это больше, чем есть у многих, кому не повезло родиться одной со мной крови.

Дышит он спокойно. А Михе вот опять есть хочется. После пробуждения ему постоянно хочется или жрать, или спать. И остается верить, что это – временно.

Что отойдет он.

Поправится.

И станет нормальным человеком. Относительно нормальным. В рамках, так сказать, окружающего трэша.

– Дети бывают от законных жен и прочие. Мой брат Теон рожден второй женой отца. Старшая как раз произвела на свет девочку, ту, которую отдали в другой род. Она оказалась не слишком талантлива, что отца разочаровало. Впрочем, жену свою он не обидел. У нее свой этаж в башне, прислуга, двор. Она получает подарки и все то, что должна получать законная супруга. Но вторая родила Теона. Третья оказалась бесплодной. Как ни странно, но такое тоже часто случается. Миара полагает, что дело в силе, что не всякая женщина способна выносить одаренного ребенка. Четвертая родила Алефа.

Миху передернуло.

Бедный мужик, этот покойный ныне маг. Тут с одной бабой хрен сладишь, а тут четыре.

– Теон старший. Боги щедро наделили его силой, хотя Миара полагает, что ему не помешало бы и немного ума. Но она предвзята. Законные дети… живут. Даже если случится им появиться на свет обыкновенными, им находят дело. И долю в наследстве. Они – часть рода. Слава его. Сила его.

– А ты?

– А я… когда-то мне казалось, что я сделаю все, лишь бы меня однажды признали частью этого рода. И я сделал.

– Признали?

– Да.

– И как?

– Оказалось, что ничего-то это не изменило. Может, для посторонних я и стал одним из Ульграх, но для Теона и его жен, как и жен моего отца, я так и остался перспективным ублюдком. Таким, который улучшит кровь и породу. Если, конечно, позволят.

– А…

– Это лучше, чем стать рабочим материалом, как случилось с иными.

– В смысле?

– Быть магом непросто. Иногда случается, что сила меняет тело. И не всегда эти изменения на пользу. Как-то после неудачного эксперимента у Теона сердце стало сбоить. Пришлось менять. А легче приживается орган родственной крови, чем взятый у рабов. Вот и… бывают проклятья, несмотря на все предосторожности. Яды. И многое иное, что можно излечить, но и у лечения есть своя цена.

– То есть, – уточнил Миха. – Тебя твой брат на органы пустит?

– Скорее уж на ритуалы. Есть способ забрать силу. Крайне неприятный. Не хотелось бы, – эта улыбка походила на оскал. – Но не думай. Я давно нашел способ избежать подобной участи. Есть яды, с которыми и целители не справятся.

– Суицидник хренов, – проворчал Миха.

А маг рассмеялся.

И встал.

– Иногда смерть – это самый разумный выбор.

Глава 8

Он ушел.

А Миара вернулась. И Миха напрягся, ожидая разговора. Ему и там было сложно разговаривать с женщинами на такие вот темы. Тут и подавно.

Но она ничего не сказала.

И сделала вид, что все именно так, как должно быть. Убрала со стола. Поставила кувшин с травяным отваром. Травы были горькими, и мед, которым их приправляли, мало спасал от этой горечи. Зато она прогоняла туман в голове, и слабость тоже. И ноющие мышцы успокаивались.

Миара ушла.

А Миха остался. Следующие дни так и потекли, до отвращения одинаковые и тоскливые, потому как разговорами его отвлекать было некому. В тишине же в голову лезло всякое. В том числе и память.

Дом.

Родители.

Братья, которые встретятся на его, Михи, похоронах. Порой вялая надежда, что на самом деле он не умер. В какой-то момент она даже сменилась желанием проверить. Может, если он помрет здесь, то вернется? Домой? И желание росло, сделалось почти невыносимым, тогда-то Миха и открыл окно. Нет, конкретных планов у него не было, просто понял, что еще немного и задохнется. Но стоило выбить ставни, глотнуть воздуха, и это желание умереть исчезло.

А потом появилась магичка с вопросом и все окончательно вернулось на круги своя.

– Злишься? – Миха все-таки не выдержал.

– Нет. Скорее думаю, что делать дальше, – Миара опустилась на стул. – Пока есть еще время что-то сделать.

– И много его? Времени?

– Понятия не имею. Как дела пойдут. В городе у меня остались знакомые, но я не уверена, что это только мои знакомые. Отец не доверял Теону. Никому не доверял. Возможно, когда понял, что происходит, то попытался ввести в курс дела, но времени ему бы не хватило. Понять он должен был бы уже после моего отъезда, иначе я бы тут не сидела. А за пару дней, даже недель всего не успеть. Следовательно, до многого Теону придется доходить самому. Это его займет. Как надолго? Полгода? Год? В идеальном варианте и на несколько лет затянет, но я бы не рассчитывала. Он сильный. И Алеф его поддержит. Еще придется разбираться с союзниками и малыми кланами, завершать проекты, выполнять обязательства. Совет вновь же не упустит случая потеснить Ульграх. А грызня в нем затягивает.

Внизу царило какое-то нездоровое оживление. Люди суетились. И пусть Михе видна была лишь часть двора, но то, что происходило там, не могло не привлечь внимания.

Кто-то приехал?

Гости?

– Однако рано или поздно Теон восстановится настолько, чтобы попытаться вернуть нас.

– На кой вы ему сдались?

Что-то в столь горячую родственную любовь, которая не позволяет отпустить сестру, не верилось.

– Он слабее отца. А у меня сильный дар. Я могу принести сильных детей.

– Серьезно? Он ведь твой брат?

Гостей было много. Слишком уж много, что в замке, что за стенами его, где поднимались разноцветные шатры, чтобы не видеть в них угрозы. И Миха нахмурился. Кто эти люди? Откуда взялись? И главное, что им понадобилось здесь?

– Поверь, я ему указывала на этот нюанс, – Миара подошла.

Чересчур близко. Миха бы отстранился, если бы было куда.

– Это брат баронессы, – она указала на рыцаря, который средь прочих выделялся массивностью и убранством. – Она весьма надеялась, что ты поправишься настолько, чтобы приветствовать его.

– Воздержусь.

Рыцарь Михе не понравился. Заочно.

– А твой брат? То есть, другой. Который здесь.

– Винченцо? Его беда в том, что он тоже силен. И куда сильнее Теона, хотя никто этого не признавал. И не признает.

Понятно.

От этакой угрозы стоит избавиться. А уж если использовать выйдет, так совсем хорошо.

– Баронесса уверена, что её брат попытается захватить замок. Не сразу, но со временем.

– А ты что думаешь?

– Думаю, что она права. Но убивать его вот так сразу не стоит.

И главное, сказано это было спокойно, равнодушно даже.

– Почему? – уточнил Миха.

– Слишком много людей с ним. Они могут неправильно понять ситуацию.

И вправду много. Сколько? Миха видны лошади, которых уводят на конюшни, и эти самые люди. Пару десятков точно наберется. По местным меркам – изрядная сила.

– Тем более, высока вероятность, что действует он не по своей инициативе. А войну мы пока не потянем, – Миара отстранилась от окна. – А вот тебя он убить попытается.

И Миха ей поверил.

Почему-то даже не удивило. Логично же. Миха в тесном семейном кругу явно лишний.

– Вопрос лишь в том, каким именно образом он решит это сделать. Яд?

Миха покачал головой.

К ядам он, если память не изменяет, довольно устойчив.

– Несчастный случай? Хотя… брат говорит, что ты драгра одолел. Человеку, который способен на такое, довольно затруднительно устроить по-настоящему надежный несчастный случай.

– И что останется?

– Нож в спину.

Душевная у них беседа. А суета внизу лишь усиливалась.

– И что мне делать?

– Как что? – почти искренне удивилась Миара. – Конечно, ударить первому. Только так, чтобы доказать твою причастность было… непросто. А лучше вовсе невозможно.

– Скажи, ты и вправду не злишься? Извини, но… как-то я не готов к браку даже на столь выгодных условиях.

– Вин порой бывает излишне болтлив. Но в остальном я и вправду не злюсь. В этом совершенно нет смысла. И я не собираюсь тебе вредить.

– Даже так?

– Я собираюсь тебя использовать. А для этого ты должен быть здоров, полон сил и желания выжить. А потому будь добр, вернись в постель.

Миха хмыкнул.

И подчинился. Благо, жар отступил, а с ним и испарина. Постельное белье, пусть несколько жестковатое, пахло травами и цветами. Матрац был довольно жестким, подушки – мягкими. Одеяло легким.

– Хорошо, – Миара встала возле кровати и слегка наклонила голову. – Но вид у тебя чересчур здоровый.

– Мне казалось, это должно тебя радовать.

– Как целителя – несомненно. Но в нынешних обстоятельствах, чем более болезненным ты выглядишь, тем меньшую угрозу представляешь. А навестят тебя сегодня непременно.

Миха подумал, что неплохо бы снова погрузиться в беспамятство. А что, лежишь себе тихонько, никого не трогаешь, и сам-то никому особо не нужен.

Красота.

Миара обошла кровать с одной стороны.

С другой.

Хмыкнула. И подала клинок. Вот ведь… гюрза. И главное, не понятно, откуда взяла-то? Только вот стояла с пустыми руками, и нате вам. Главное, что ножичек такой, немаленький. В корсете не спрячешь, не так много там места.

Миха на всякий случай покосился.

И объемы определенно не те, чтобы клинок не выделялся.

– На всякий случай, – сказала она любезнейшим тоном. – Под одеяло убери.

– Благодарю, – столь же любезно отозвался Миха, подумав, что в его-то обстоятельствах стоило в первую очередь оружием озаботиться, а не падать в дебри рефлексии и самопознания. – Отравлен?

– Само собой, – Миара чуть склонила голову.

– Думаешь, пригодится?

– Как знать. Самый простой способ убить кого-то – подкупить слугу. Или раба. Пусть все видели, что венец тебя признал, но клятву-то принести не успели.

Она слегка поморщилась.

– Что?

– С одной стороны, клятва челяди упрочила бы твое положение. С другой она показала бы, что ты куда более серьезный противник, чем представляется. А чем серьезней враг, тем аккуратнее устраивают ему несчастный случай.

Говорила Миара так, как человек знающий, которому определенно случалось устраивать эти самые несчастные случаи.

– Ему все равно расскажут.

– Несомненно. Но что именно? И поверит ли? Хотя… сложно сказать. Мне нужно встретиться с этим человеком, тогда и посмотрим.

Сказала и вышла, оставив Миху наедине с кинжалом. На сунувшегося было в комнату слугу Миха сам цыкнул. Как-то вот… и вправду не было у него доверия к местным.

Совершенно.

Он поднял клинок. Красивый. Миха только в музее такие и видел. Там, в прошлой жизни. А Дикарь тоже оценил. И сизо-голубую сталь, покрытую вязью узоров, которые явно о чем-то там говорили.

Только…

Стоило признать, что попаданец из Михи, как из дерьма пуля. Если не хуже.

Что он знает?

А ничего.

Порох? Что-то там крутится про селитру с углем и серой. Допустим, можно будет поставить опыты. Вывести формулу. И куда её?

В том и дело.

Пушки создавать? А из чего? И главное, как? Про пушки Миха только и помнил, что лить их было сложно и царь Петр на них колокола переводил. Церковные. Тут церквей не было, а если и имелись, вряд ли они отнесутся с пониманием к Михиному желанию прогресс ускорить.

– Твою же ж… – он погладил костяную рукоять, перевитую кожаным шнуром. Та была маловата, видать, делалась все же под женскую руку. – Надо было идти на истфак.

А вот сам клинок прямо ластился.

И сталь казалась теплой, только желтоватые пятна на кромке намекали, что увлекаться не стоит. И что не шутила магичка про яд.

Клинок Миха убрал под одеяло.

Итак, с порохом понятно, что ни хрена не понятно. Кроме пушек куда его? В ружья? Но их тоже надо как-то сделать. И как? Нарисовать на коленке примерный план и найти какого-нибудь местного гения? Где искать-то? Биржи гениев тут, как подсказывал здравый смысл, нет.

Гугла тоже.

Миха вздохнул.

Тогда что ему внедрять, мир совершенствуя? Теорию эволюции Дарвина, которую он с третьего раза сдал? Или особенности номенклатуры? Систематику костных рыб? Правила гербаризации?

Великое знание об экологических связях?

Он даже застонал, осознавая всю глубину собственной никчемности.

Или… антибиотики? Оно, конечно, после того, что Миха видел, появляются сомнения в том, что антибиотики в принципе нужны. С другой стороны, может, Ица и способна руками сердце перебрать, но она такая одна. Ладно, с Миарой две. Но это мало. Людей-то в мире хватает. И найдутся те, которые оценят возможность не сдохнуть от пневмонии при отсутствии рядом мага-целителя. Но что Миха про антибиотики вообще знает?

Пеннициллин.

Хлеб.

Плесень. Только помимо нужной, на хлебе еще десяток других вырастает. И… как быть? Как определить без микроскопа, какая плесень ему нужна. А дальше? Размножить, не допустив загрязнения другими видами грибков, экстрагировать пеннициллин. Стабилизировать.

И все это вывести в промышленные масштабы.

Хрень!

– Хрень, – повторил Миха вслух.

Тогда что?

Металл? Его здесь добывали. И как-то обрабатывали. И про металл он знает примерно столько же, сколько и про пушки.

Технологии?

Какие, мать его? Сотовой связи? Устройство микроскопа? Хоть что-то полезное есть в его никчемной голове? Миха сдавил её руками. Надо успокоиться. В конце концов, если он ничего не знает, что из того? У него же нет сверхзадачи, верно?

Прогресс? В жопу прогресс. Ему бы выжить для начала.

Жреца Ирграм отыскал на опушке. Тот сидел, скрестив ноги, и жевал травинку, и выглядел до отвращения невозмутимым, даже довольным жизнью. Вот только чуть дальше валялись останки лошади, источавшие едкую вонь падали, да и собственные одежды жреца, развешенные тут же, на ветке, пестрели алыми пятнами крови.

– Я рад, – сказал он, не обернувшись даже, – что ты жив и в своем уме.

– Я тоже рад, – проворчал Ирграм и потянул носом.

Нюх за прошедшие несколько дней, которые он потратил, пытаясь выбраться из гребаного леса, обострился. И теперь Ирграм чуял не только едкий запах пота, исходивший от жреца, или тяжелую вонь цветущего багульника – тот по болотам разросся, покрывая их зелено-бурым ковром – но и более тонкие ароматы.

Заячий след.

И вонь, оставленную матерым кабаном, что чесал бока о дерево. След крупного хищника, с которым Ирграм решил не встречаться. Сам он тоже пах, но почему-то трудноопределимо.

Жрец поднялся.

– Ты не ушел, – Ирграм поскреб бок. Подумалось, что собственные его одежды тоже грязны и нуждаются, что в стирке, что в починке. – Почему?

Величественная громадина замка де Варрен виднелась впереди. До нее оставалось еще полдня ходу, но вряд ли жрец убоялся трудностей.

Сколько он тут торчит?

Ирграм в лесу провел не один день. Первые он вообще смутно помнил.

– Мне показалось, что так будет правильно.

И весь ответ.

– Ты голоден? – жрец чуть склонил голову.

– Нет.

Рытвенник исправно появлялся с заходом солнца. И если в первый раз он сперва долго кружил, не решаясь приблизиться, то после осмелел и сразу подходил к Ирграму. Он оказался неплохим охотником, а заячья кровь вполне себе утоляла голод.

Однажды рытвенник завалил и косулю. Тогда Ирграм напился досыта, да и тварь наелась. Они провели у тела половину ночи и в душе даже появилась мысль, что вовсе не обязательно уходить из леса.

К чему?

Правда, её Ирграм задавил на корню. Он определенно меняется. И вполне может статься, что, оставшись, ведя жизнь зверя, он зверю и уподобится.

– Это хорошо. Но у животных мало силы. Возьми, – жрец протянул руку.

Рука была смуглой и темной, перевитой жилами. Сосуды выделялись на ней черными узорами, и рот наполнился слюной.

– Нет.

Уговаривать не стали.

Жрец пожал плечами и потянулся к одежде.

– Мы выглядим, как два оборванца, – заметил Ирграм. И запоздало вспомнил о том, что должен был бы хранить. Рука скользнула на пояс, и он испытал преогромное облегчение. Зверь там или нет, но камни Ирграм сберег.

А это давало шансы.

– Боюсь, что именно так нас и воспримут, – согласился жрец. – Кроме того вид мой будет непривычен для людей, здесь обитающих. А это в свою очередь может поставить меня в сложную ситуацию.

Верно.

Тем паче, что камней у него нет. Хотя… наверняка есть что-то иное. Не настолько он доверчив, чтобы двинуться в путь, полагаясь лишь на порядочность Ирграма.

И все одно.

Он чужак. Темнокожий. Плосколицый. С узкими глазами и той характерной внешностью, которая знающим людям многое скажет.

– Если ты не голоден и не нуждаешься в отдыхе, – жрец надевал влажное еще платье, слегка морщась от прикосновения материи к коже. – Тогда я попрошу тебя поторопиться. Чем раньше мы доберемся до цели, тем лучше будет.

– Кому?

– Всем, – спокойно ответил он, закидывая на плечо сумку. Потрепанная, та показалась довольно объемной. Ирграм никогда не задумывался о том, что внутри.

И теперь не станет.

– Держись рядом, – бросил он, скривишись. Мысль о том, что придется покинуть густую тень леса, выйти на открытое пространство, была неприятна. Не потому, что Ирграм кого-то боялся. Только глупец рискнет связаться с магом, даже если этот маг изрядно потрепан.

Нет.

Но солнце стояло высоко. Жар его проникал и под полог листвы, весьма раздражая кожу.

– Все-таки… – жрец одарил Ирграма внимательным взглядом. – Выпей.

Правда, теперь не руку протянул, но пузатую склянку из темного стекла.

– Один глоток. И станет легче.

– Что это? – Ирграм склянку взял и пробку вытащил зубами. Пахнуло травами. Запах был густым, тяжелым. И от него рот наполнился вязкою слюной.

– Смесь. Изготовлена по старому рецепту. Она безвредна. Но способна несколько замедлить превращение. Так во всяком случае было написано. Не знаю, насколько это правда.

– То есть, может быть отравой?

– Вполне. Не попробуешь – не узнаешь.

Пробовать расхотелось. Но Ирграм осторожно капнул зелье на кожу. Прохладное. И зуд, который появился с утра, исчез.

Он осторожно слизнул каплю.

Кисловатая. И прохлада не исчезла, напротив, она поселилась внутри. На долю мгновенья. Однако и этого времени хватило, чтобы решиться.

Тот, прежний, Ирграм ни за что не стал бы пробовать сомнительного свойства зелье. Как и пить заячью кровь, точить внезапно отросшие когти о дерево или спать, обняв покрытую костяными пластинами шею нежити.

Тот, прежний, Ирграм умер.

И нынешний к данному обстоятельству относился с удивительным спокойствием.

Смесь обожгла. И холод растекся по телу, сковывая его. Длилось это долю мгновенья, а потом стало… иначе. Именно. Первым отступил зуд. И запахи поблекли. Вернулась вдруг усталость, которой Ирграм не испытывал несколько дней. Заурчало в животе.

Это был другой голод, забытый уже. И Ирграму он не понравился. Все не понравилось. Теперь часть его словно очнулась и пришла в ужас от происходящего, вторая же не знала сомнений. И спокойно шагнула на залитую солнцем поляну.

Жрец остановился, приложив ладонь к глазам.

– К полудню должны добраться, – сказал он. И голос почему-то дрогнул. А жрец добавил чуть тише и в сторону: – Надеюсь, она согласиться нас выслушать.

Глава 9

Первым к Михе явился барон.

Очень злой барон.

Мальчишку прямо потряхивало от переполнявших его эмоций.

– Ты когда встанешь? – спросил он с порога и взмахом руки отправил прочь и слуг, и рабов, и пару стражников, что явились с ним. – Матушка настояла. Говорит, что мне теперь положено. Что барону нужна свита. Только мой отец сам обходился.

– Доживешь до его лет и тоже обойдешься, – Миха убрал нож под подушку.

– Если доживу, – Джер упал в кресло и вытянул ноги. Уставился на собственные сапоги. – Ты бы его видел! Только явился, а уже ведет себя, точно он тут хозяин! И главное, смотрит на меня, как… не знаю! На придурка какого?

– Сочувствую.

– Матушка говорит, что нужно быть вежливым. Вот скажи, почему я не могу просто выставить его прочь?

– А он выставится? – задал Миха закономерный вопрос.

И сел.

Чем дальше, тем сложнее было лежать. Казалось бы, такое простое занятие, но кто бы знал, сколько нервов оно отбирает.

– В том-то и дело, что нет. Он привел полторы сотни людей. И главное, Арвис утверждает, что половина – наемники. И очень хорошие. А значит, дорогие. И что, возможно, это даже не все его люди.

Джер пошевелил ногами.

А ведь ныне, в этом костюме то ли из бархата, то ли еще из какой ткани, мягкой и дорогой с виду, с золотой цепью поверх костюма, да перстнями, что поблескивали на пальцах, он выглядел тем, кем и был – дворянином.

И короткий меч на поясе смотрелся вполне себе логично.

Михе бы тоже оружием озаботиться каким-никаким.

– Наемникам плевать на законы. Они отвечают только перед нанимателем. И если прикажут, сделают все. Вообще все. Понимаешь? Они-то пока там, под замком. В замок их не пустили. Он предлагал. Мол, его люди могут помочь, но матушка отказалась. Вроде как это будет проявлением недоверия к моим людям. И он вроде согласился. Тут только ближники, а там все остальные. Но ведь и этих станет больше! Пока с дюжину, а там, через неделю-другую добавятся. Мы ж вроде как родичи. Вроде как нельзя не верить родичам. И что мне делать?

– Слушать матушку.

Умная, судя по всему, женщина. И ситуацию понимает правильно. Уж точно лучше самого Михи. Джер скривился.

– Я слушаю. И тоже сказал, что людям своим верю. И вообще… а он сказал, что своим верит. И что скоро нам лишние люди пригодятся. Так что не отошлет. Воевать станем. Хрен знает, с кем, но точно станем. А главное, что этих вот, которые в замке, хватит, если чего… чтоб ворота открыть. Или еще какую пакость придумать.

Тех же, что встали за стенами, будет достаточно, чтобы воспользоваться открытыми воротами. Джер вздохнул и продолжил.

– Арвис стражу усилил, но поможет ли? Я за матушку беспокоюсь. Но она утверждает, что пока Хальгрим не рискнет причинить ей вред. Сперва он попытается меня женить.

– Сочувствую, – это Миха сказал вполне искренне.

– Дочек своих привез. Они, конечно, красивые, но…

– Родня. Близкая.

– Миара тоже говорит, что это нехорошо. Хотя я ей не слишком верю. Думал вообще прибить, но Ица сказала, что нельзя.

– А где она?

– Я ей сказал, чтобы сидела на матушкиной половине и не высовывалась. Она тут точно лишняя, – Джер поморщился и сказал. – Я бы его вызвал и убил, но…

– Скорее он убьет тебя.

– Именно.

– Выходит, что ты не совсем придурок.

Джер вскинулся и засопел обиженно.

– Обстоятельства учитываешь, – Миха потянулся, чувствуя, как гудят мышцы. Надо бы размять. И вообще пора выползать из этой вот норы. Нельзя же, в конце концов, вечность провести в постели. – Это хорошо. Смысла в героической смерти никакого.

– А в хрониках иначе говорят.

– Меньше читай всякую херню, – Миха покрутил головой.

Вроде не болит.

И не кружится. И завтра он постарается сделать разминку, хотя бы формальную.

– Наш жрец говорил, что читать нужно жизнеописания святых, – проворчал Джер и, наконец, добрался до сути. – Ты его убьешь?

– Жреца?

– Нет. Хальгрима. Если кто и справится, то ты.

– Если он не убьет меня, – все-таки стремления к подвигу у Михи не появилось.

А может, водяную мельницу поставить? Или вообще водяное колесо? Правда, он мало что знает, как о мельницах, так и о колесах, в голове же вертится какая-то фигня о системах очистки воздуха, которые явно в ближайшие пару сотен лет не актуальны будут.

– Надеюсь, что не убьет. Матушка говорит, что Хальгрим хороший воин. И если бы он на самом деле взялся меня учить, я был бы не против. Но он не возьмется. Зачем? Женить женит.

Джер вздохнул. Похоже, вступать в брак ему хотелось еще меньше, чем Михе.

– Ну или попытается. Да… а потом, когда появится наследник. Или наследники, то и прибьет. Или даже раньше. Других наследников нет… не будет, я думаю. А стало быть, может взять все за вдовью долю. Ты ведь попробуешь? Ну, убить его.

– Попробую. На худой конец Миару попросим.

– Тоже думал, – кивнул Джер. – Но если он от болезни помрет или еще как, будут говорить, что его отравили. И от матушки потребуют выдать виновных. А вот когда честный поединок, то, значит, так судили боги.

Твою ж…

– Но пока он тебя не тронет. Ему освоиться надо, – Джер поднялся. – Я пойду, да? Арвис говорит, что ты слаб пока. И тебе лежать надо. Что если ты лежишь, то честь не позволит ему тебя вызвать. А как встанешь, так, значит, и сразу. Но ты… ты выздоравливай, ладно?

– Постараюсь, – буркнул Миха, чувствуя, как желание выбраться из постели напрочь улетучивается.

Или может школы открыть?

Хотя бы одну. В отдельно взятом баронстве. Правда, опять же, для кого? И чему в ней учить? Кому? Михе? Так-то у него диплом вполне педагогической направленности. У них даже практика в школе была, которую Миха скорее пережил, чем прошел.

Нет.

Хреновый из него реформатор.

Или… законы вот придумать? Мудрые. Правильные. Вот тогда-то все и заживут.

Рабство отменить опять же.

Рабы, наверное, обрадуются. Хозяева вряд ли.

Думая, он заснул.

А проснулся от того, что раб, дремавший на циновке у двери, встрепенулся. И малого движения этого хватило, чтобы Дикарь дернул самого Миху.

Темно.

Ставни вновь задвинуты плотно, отчего в комнате душно и пахнет кислым потом. Нос щекочет пушинка, выбившаяся из подушки. Дыхание ровное.

Михино.

А раб крутит головой, пытаясь то ли разглядеть что-то, то ли расслышать. За дверью человек. Дикарь услышал его задолго до того, как человек подошел к этой вот двери. Он ступал тихо, почти крадучись. Но дыхание его было громким, да и сердце стучало.

Поскрипывала кожа необмятых сапог.

Мягко звякнуло железо о железо.

– Иди под кровать, – шепотом велел Миха, потому как больше спрятаться в комнате было негде. И раб не заставил себя уговаривать. Ловко нырнул под кровать, там и замер, застыл. Только теперь стук его сердца перекрывал иные звуки.

Дикарь дернул ухом в раздражении.

Страх мешает.

Сам Миха не боялся, хотя нож нащупал, мысленно пообещав сказать спасибо магичке. Пусть она та еще змея подколодная, но предусмотрительная. А это многого стоит.

Дверь протяжно заскрипела. И Миха поспешно вскинул руку, заслоняясь от света. Всего-то свеча на железной подставке, а кажется яркою, будто солнце.

– Не спишь? – осведомился хрипловатый голос.

Человек был незнаком.

Высок.

Очень высок. Пожалуй, почти так же огромен, как тот ублюдочный негр, который раз за разом гонял Миху по кругу. Наверное, теперь Миха, случись ему встретиться, и его поблагодарил бы.

Надо же, каким он вежливым становится.

Благодарным.

– Нет, – сухо ответил Миха.

Его тоже разглядывали.

Кого видели?

– Чужак. Откуда ты такой взялся? – Хальгрим, а почему-то не осталось сомнений, что в гости пожаловал именно он и лично, поставил свечу на стол.

– Издалека.

– По-нашему говоришь. Мне доложили. Всякого доложили. Вот и интересненько стало. Захотелось глянуть.

Хальгрим огляделся. Поморщился.

– Сестрица моя не слишком щедра. Чего еще ждать от женщины? Могла бы выделить покои и поприличнее.

– Меня устраивает, – отозвался Миха.

И сел.

Мысль разыграть умирающего он отбросил. Слишком многие Миху видели. И слуги, и треклятые рабы, которые точно не знали о его грандиозных планах по улучшению условий их бытия. И молчать они не станут. Особенно если спрашивать с умом.

Глупым Хальгрим не выглядел.

Опасным – да.

Убивать пришел? Нет. Вряд ли. Слишком уж нагло, да и зачем самому? Он ведь со свитой прибыл. И нашел бы кому поручить. Скорее уж знакомиться.

– Говорят, ты убил драгра.

– Повезло.

– Не слышал, чтобы кому-то еще так везло, – барон поднял кувшин и понюхал. Разочарование на лице его было вполне искренним. – Вода?

– Вина, говорят, пока нельзя.

– Бабы, – бросил он в сторону. – Что они понимают. Моя сестрица думает, что я пришел забрать этот замок.

– А ты?

– У меня свой имеется, – кувшин вернулся на стол. А внимательный взгляд вперился в Миху.

– Замков мало не бывает.

– Твоя правда. Но… хоть дура, но родная кровь все-таки. Да и мальчишка бойкий. Знает, что слабее, но скалится. Это хорошо. Из волчонка рано или поздно волк вырастет.

– Если дадут.

– И это верно, – Хальгрим склонил голову. А потом снял с пояса серебряную флягу и наполнил кубки. Поднял свой. – Садись. Выпей, пока эти дуры не видят. И вообще много воли им дал.

Миха добрался до стола, отметив, что силенок хватит, чтобы не рухнуть мордой в пол. Это уже много.

– Эй ты, ублюдок, – вежливо обратился Хальгрим к рабу. – Убирайся.

Дыхание под кроватью оборвалось.

– На кухню сходи, – велел Миха, понимая, что человеку страшно. Приказ-то быть при Михе он получил не от Хальгрима. – Принеси еды.

Есть и вправду хотелось. Пусть чувство голода было не таким всепоглощающим, но было. И Миха от позднего – судя по темноте очень позднего ужина – не отказался бы.

– Вот-вот. Принеси. А ты пей. Доброе вино. Мне с островов везли. Только там и умеют, чтобы сладкое, да без приторности.

Вино было густым и тяжелым, и сладковатым. Чем-то оно напоминало портвейн, правда, оставляло после себя резкое травяное послевкусие.

Отравить хотят?

Хальгрим тоже пьет. Правда, это ни о чем не говорит. Мог яду в кубок подсыпать. Вона сколько перстней на руках. А Миха, пусть он бесконечно далек от истории, слыхал про такие перстни, в которых тайник и яд.

И про отравленные кубки.

И вообще фантазия у местных изрядная, так что, пожелай Миху отравить, точно отравят.

– И не боишься, – сделал вывод Хальгрим.

– Есть чего?

– Я могу тебя убить.

– А я тебя, – пожал плечами Миха. – Надо ли?

– Вот и мне хотелось бы понять. Баба не удержит замок. Мальчишка мал и слаб. За ним не пойдут. Может, конечно, старшие и будут держаться клятвы. Дворня опять же. Но уже пошли слухи, что круги на воде.

Хальгрим допил вино и с грохотом ударил кубком по столу.

– Не понимает, дура! Что они будут делать, когда перед воротами ватага появится? И ладно, если сброд какой? А если настоящие искатели удачи? Есть такие, кто и сотню, и две под стяги собрать способны, когда добыча хорошая ожидается.

– Стены высокие, – дипломатично заметил Миха. И мысленно подавил вздох. Про средневековые войны он тоже знает лишь то, что они были.

И кровавые.

– Стены… высокие… это да. Только там, – Хальгрим мотнул головой. – За стенами люди. Селяне. Под бароном сколько сел было?

– Понятия не имею.

– Вот. А я тебе скажу. Под две дюжины, от совсем мелких до крупных, в иных и торг свой имелся. И людишки у него сытые, а стало быть, взять будет чего.

И снова в Миху вперился, словно ждал. Но не дождался.

– Они сперва по селам пройдут, на прочность пробуя. И поглядят, как там барон новый, справляется али нет. Пограбят. Пожгут. Народишко угонят, небось, крепкие рабы всегда нужны.

Дверь беззвучно приоткрылась, впустив Миару с подносом.

– Доброй ночи, – сказала она очень-очень тихо.

И Хальгрим крякнул.

Нахмурился.

– Магичка. Не спится?

Она молча поставила поднос на стол. Убрала кубок, только тонкие ноздри дрогнули и глаза прищурились. А перед Михой появилась миска с кашей. Кашу приправили мясом, а к ней выдали еще пару ломтей буженины. Нашлось место и желтоватому местному сыру, порезанному крупными ломтями.

– Наглые они, – кивнул Хальгрим. – Вечно держатся так, свысока. Только я за свои годы одно понял. И у магов кровь красная. У всех она красная.

Миара сделала вид, что не слышит.

Тонкие пальцы коснулись Михиной шеи, и он ощутил, как разливается по мышцам тепло. Силой она поделилась щедро, а потом вышла.

И дверь за собою закрыла.

– А ничего. Я думал, пострашнее будет. Тощая, конечно. И задницы нет. Сисек тоже. Что за баба без сисек? А еще и наглая. Такой крепкий мужик нужен, чтоб в кулаке держал.

Кулак он продемонстрировал почему-то Михе. Миха почти даже впечатлился, ибо был кулак солидным, почти с Михину голову величиной.

– Ничего. Пристроим. Главное, не давать им на голову сесть. Так вот, мне этот замок на хрен не сдался. Мне со своим хозяйством разобраться бы.

Отчаянно захотелось поверить.

А что, мужик толковый. И куда лучше Михи с местными реалиями знаком. И прав. Во всем прав. И в том, что нового барона на прочность проверить захотят. И в том, что начнут с деревень, в которых люди. И пусть люди тоже не беззащитные, но одно дело бродягу отогнать или волчью стаю, и совсем другое – с наемниками сладить.

Людей было жаль.

Априори.

– Я б и не сунулся сюда. Отец велел, – Хальгрим откинулся на спинку стула, и тот заскрипел. – Нехорошо выйдет, если Гиту прибьют. Да и мне она, пусть дурная, а сестра. Кровь – не водица. Так что уж потерпите.

– Потерплю, – ответил Миха. – Посмотрю.

– И то верно. Воевать нам ни к чему. Ешь. Тощий больно. Прокляли? Может, маги? Эта вон, кошка блудливая. По глазам вижу, что блудливая. И вообще магам веры нет никакой. Вечно что-то мутят. Сестра сказала, что прошлый её травил. Скотина.

Миха вцепился зубами в кусок буженины, напоминая себе, что молчание – золото.

– Я мог бы тебя вызвать. На поединок. И прибить.

– Или я тебя.

– Вряд ли. Ты еще слаб. А ждать, когда силу наберешь, мне резона нету, – все-таки ему быстро надоели игры, и уже этим Хальгрим вызвал вяловатую, но симпатию. – Я дам тебе денег.

Симпатия умерла.

– И ты проведешь ритуал. Отпустишь мальчишку.

– Нет.

– Триста медведей. Это неплохая сумма для бродяги.

– Нет.

– И право остаться в моей дружине. Мне нужны сильные люди. Сильные и разумные, – Хальгрим поднялся. – Подумай. Только очень хорошо подумай.

Миха вздохнул и, подвинув поближе второй кусок, повторил:

– Нет.

– Ну и дурак, – как-то совершенно спокойно отозвался Хальгрим. – Тогда придется тебя убить.

– Попробуй.

Миха облизал пальцы и подумал, что почему-то не испугался. Это тоже было ненормально. Тот, прошлый Миха, не любил драк и всяческих их избегал.

Дикарь… дикарь потребовал вернуться к мясу. Раз уж их пока не убили. Перспективы – дело мутное. Мясо – конкретное. А Хальгим надолго остался за дверью.

Ждал, что Миха передумает?

Наверное, это было бы разумным. На редкость разумным. Избавиться от клятвы. Перепоручить и мальчишку, и замок этот, и весь средневековый бедлам человеку, который точно с ним справится. Но… Миха, кажется, и вправду был не в ладах с разумом.

– Ничего, – проворчал он, выпустив когти. – Как-нибудь разберемся.

Глава 10

Город ликовал, приветствуя новую Владычицу. И неспешно ступали белоснежные лошади, спины которых были украшены алыми попонами. В гривы заплели алые же ленты, ими украсили и помост. Поставленный на дюжину колес, тот был огромен.

Делали его в спешке, а потому под роскошными тканями, которыми помост убрали, скрывалось самое обыкновенное темное дерево. И Верховный не мог отделаться от мысли, что это – очередная ложь.

Нет, не восторг.

Люди выходили на улицы. Люди кидали под копыта лошадей цветы. Кричали и взывали к богам. Некоторые расписывали лица алыми красками, другие царапали кожу и тоже рисовали, но уже кровью.

Кружились танцовщицы.

Звенели струны.

Гудели рога.

Гремели медь и сталь. И воины стояли, не позволяя толпе приблизиться к помосту, на котором восседала та, что ныне была равна богам.

Помост был сделан в виде легендарной горы Цапель, с которой некогда боги спустились к людям. Гору выкрасили в желтый цвет, кое-где украсив пластинами настоящего золота. И уже на самую вершину её поставили трон. Девочка на нем, пусть убранная в самые роскошные одежды, казалась совсем крохотной.

Ненастоящей.

И Верховному было страшно. За нее вот, взирающую на людей, удивляющуюся этим людям в их радости, которая так походила на ярость. И за людей же, что ждали чуда.

Надеялись на чудо.

Собственное его место было за помостом, в паланкине, который несли крепкие храмовые рабы. Ради праздника их облачили в золотые одежды, украсив кожу алыми узорами. И Верховный сидел ровно, стараясь отрешиться от гула толпы.

От взглядов её.

К счастью, ныне смотрели не на него. Кто он такой, рядом с Богоподобной?

Мутило.

И слабость вновь вернулась, несмотря на усилия мага. Его настойки и эликсиры помогали, но ненадолго. Пусть так. Теперь, когда Верховный понял, что времени у него почти не осталось, он стал решительней.

Давно следовало бы…

– Слава! – взвизгнул кто-то совсем рядом, выбросив в воздух ленту из шелковых цветов. И та закружилась диковинной змеей.

Ему донесли, что почтенный Советник Инуа занемог.

Сколько он протянет? День или два? Он силен, крепок, но это его не спасет. А вот Кипактли случилось на змею наступить. Как только очутилась она в покоях? Рабы не доглядели. А целители не спасли. Да и то, есть ли спасение от яда пустынной гадюки?

Неисповедимы пути богов.

Даже если приходится помогать им. Главное, что поняли. Присмирели. И стихли те самые, опасные разговоры, которые заставляли Верховного переживать.

Небо и то унялось, перестало сбрасывать звезды, даруя слабую надежду, что все-то, виденное прежде, лишь предупреждение неразумным. Что внявши ему, мир спасется.

Что отступила беда.

Надолго ли?

Верховный откинулся на подушки и смочил губы губкой. Аромат розового масла мешался с тяжелым смрадом гниения. Рука заживала плохо. Плоть отторгала и мази, и масла, которые маг наносил ежедневно. Повязки приходилось менять часто, и это тоже причиняло боль. Но когда маг осторожно предложил маковое молоко, Верховный отказался.

Боль – хорошая цена за все, им сотворенное. Главное, чтобы не попросили больше.

Процессия пересекла весь город, чтобы, оказавшись за воротами его, повернуть по широкой дороге. Та вывела на дамбу. И Верховный с наслаждением вдохнул сырой воздух. Над темными водами гулял ветер, поднимая мелкие волны. Людей здесь почти не было, и потому движение ускорилось. Дорога поднималась, выше и выше, огибая стены города. И отсюда, издали, те казались белоснежными. Солнце выбелило камень. И Верховный смежил веки.

Что бы ни случилось с ним, город должен жить.

Где-то внизу сновали лодки. И люди в них тоже спешили приветствовать ту, что принесла надежду. Девочка, наверное, утомилось. Подобные церемонии и для взрослого человека сложны.

Но она справится.

Умное дитя.

Ласковое. Печальное тоже. Даже котята леопарда, поднесенные ей в дар кем-то из Советников, кто оказался в достаточной мере умен, чтобы все понять правильно, вызвали лишь слабую улыбку. Впрочем, к иным дарам она и вовсе осталась равнодушна.

Верховный откинулся на подушки, попытался как-то пристроить руку, чтобы болела меньше, а когда не вышло, вяло подумал, что, возможно, порой и зелье из макового молочка не так уж вредно. Тотчас устыдился собственных мыслей и заставил себя думать о деле.

От Нинуса давно уж не приходило вестей, и это доставляло некоторое беспокойство. Впрочем, стоило признать, что две Дарительницы Жизни – это слишком много для одного города.

Вернется дитя. И… что тогда?

Снова раскол.

Ссоры.

Совет, который не то, чтобы вовсе смирился, скорее притих, пытаясь понять, что будет дальше, с радостью воспрянет. И найдутся недовольные, которые заявят, что трон должен принадлежать законной дочери. И те, кто возразит, что обе дочери законны, раз уж приняты родом и в равной степени благословлены богами.

Верховный покачал головой.

Мысли эти давно уж не давали ему покоя, заставляя слабое сердце разрываться между долгом и долгом. И оттого радовало, только радовало это вот молчание.

В конце концов, мало ли что могло случиться?

И если так, то… возможно… неудобная проблема разрешиться сама собой?

Хорошо бы.

Праздничное шествие меж тем, пройдя по дамбе и выбравшись на дорогу Птиц, свернуло ко дворцу. Осталось уже немного. Солнце, взобравшись высоко, нещадно палило, изливая высочайшее благословение на смертных. Но вновь же подумалось, что неплохо бы, если бы это благословение было не столь интенсивным.

Но Верховный вновь потянулся к губке.

И приветственно помахал рукой людям, которые вновь обступили дорогу. Люди тоже были потны, пусть и надели лучшие одежды.

Скоро уже.

Вон, высится впереди белоснежная громадина дворца. И вновь величие его заставляет задуматься о собственной ничтожности. А еще о том, что скорее бы уж все завершилось.

Из паланкина Верховного доставали рабы, осторожно, бережно даже. И поставив на ноги, эти ноги разминали, помогая крови расходиться. Ему поднесли теплого молока, приправленного медом и травами, и отерли лицо влажными полотенцами.

– Как ваше самочувствие? – осведомился Владыка Копий. И в голосе его звучала неподдельная обеспокоенность.

– Пройдет, – Верховный сделал шаг. Ноги еще держали, мышцы начало покалывать, и пальцы рабов, разминающие икры, почти не чувствовались. – Старость.

– Вы нужны.

Это было сказано жестко.

– Я здесь, – Верховный ответил с мягкой улыбкой. – Если на то угодно богам.

– Угодно. Я думаю. Без вас будет сложнее.

Но он справится.

Под его рукой сотни, которые были верны Императору. И сохранили верность свою. Ныне во главе избранных встал неистовый Ицтли чья любовь и преданность Дарительнице жизни были несомненны.

И понимал это не только Верховный Жрец.

– Идемте, – Владыка не повернулся спиной, но напротив, выказывая немалое уважение подстроил свой шаг под неторопливую поступь Верховного. – Она устала. И она печалится. Мы не понимаем, почему.

– Потому что отец её умер. И не только он, – Верховному было удивительно, что столь очевидные причины не понятны. – А еще она на самом деле устала. От представления. От почестей. Она и вправду все же дитя.

И дитя сидело на ступеньках, укрытых драгоценными коврами. Её одежды казались ныне несоразмерно роскошными, пусть даже примялись и утратили прежнее великолепие. Она словно запуталась в них.

Лицо её казалось бледным.

А во взгляде жила печаль.

– Ты как? – Верховный опустился на ступеньку рядом.

– Тяжелые, – дитя подняло руку, и с нею распрямился широкий рукав платья, расшитый шишками и птицами. Ткань была плотной, а шитье – золотым и обильным. То тут, то там поблескивали драгоценные камни.

– Тяжелые. Даже для меня, – признался Верховный. – Снимем?

– А можно?

– Конечно.

Она выдохнула и позволила снять верхнее одеяние, под которым обнаружилось еще одно.

И еще.

– Принесите воды, – Верховный нахмурился. Губы у девочки вовсе пересохли и потрескались, и даже золотая краска не могла скрыть того. – Когда ты пила в последний раз?

– Не помню.

Она хотела было подняться, но сил не хватило.

– Не спеши. Эй, – Верховный оглянулся.

Ну да, Советники собрались вместе, что-то обсуждают. Лошадей распрягли и увели рабы, и паланкин убрали. Слуги суетились, но там, внизу, не смея приблизиться к золотой горе. Стража тоже держалась в стороне.

Вот ведь.

Народу тьма, а дитяти позаботиться некому.

– Воды, – рявкнул Верховный с неожиданной для себя самого злостью. – Принесите. И помогите. Кто-нибудь.

И не удивился, когда рядом оказался Владыка Копий, лишь испытал раздражение. Мог бы и раньше сообразить. И не только он.

– Она переутомилась. И перегрелась. Никто не подумал оставить воды или еще чего-нибудь, – Верховный держал горячую руку девочки. – Надо унести. И подумать, что сделать, чтобы это вот не повторилась.

– Прости, – сказал Владыка Копий, склоняя голову. – Я должен был подумать.

Не только он, но и сам Верховный.

Хоть кто-нибудь.

Владыка Копий с легкостью подхватил божественное дитя, и тонкие руки обвили могучую его шею. Девочка пристроила голову на плече и прикрыла глаза. В ней не осталось былого величия, одна лишь бесконечная усталость.

А она ведь не так и сильна.

Она ведь болела и долго. И не может ли случиться, что вновь вернется эта болезнь? Будет весьма некстати. Совершенно некстати будет. Разве боги болеют?

Шли быстро. И теперь уже Верховному приходилось ускорять шаг, но он все одно отстал, ибо, оказавшись в коридорах, Владыка Копий перешел на бег.

К тому времени, как Верховный добрался-таки до покоев юной императрицы, там уже суетились слуги и служанки, рабы и рабыни, и в этой суете было что-то донельзя бестолковое.

Раздражающее.

Девочка лежала на шелковых простынях, нагая и прикрытая лишь тонким покрывалом, которое не могло скрыть всей хрупкости детского тела. Одни косточки.

Рядом сидел маг. Он держал в пальцах тонкое запястье и хмурился.

– Она истощена до крайности, – произнес он, увидев Верховного. – Сильно обезвожена. Когда она ела в последний раз? И что?

Суета усилилась.

– Вон, – Верховный обвел покои, весьма роскошные, но пустые. – Все вон.

Слуги замерли.

– Вон! – теперь голос его вновь гремел. – И принесите… что ей можно?

– Мясной бульон. Кашу.

– Вот это и принесите, – Верховный со вздохом опустился на пол и поглядел на Владыку Копий. – Наша вина… определенно, наша. Слишком много всех здесь, вот и… нужен кто-то один.

– Хорошо бы женщина, – подал голос маг. И поспешил пояснить. – Женщины лучше умеют ладить с детьми. И вообще знают, что им надо.

– Женщина, – согласился Верховный. – Пускай будет женщина, которая возьмется навести здесь порядок.

Владыка Копий склонился и ударил себя в грудь.

И так же, не произнеся ни слова, вышел.

– Он злится? – тихо спросил маг.

– Отнюдь. Скорее чувствует вину. Как и я. Нам стоило бы подумать. Понять, что она не способна еще позаботиться о себе, – Верховный покачал головой. – Она поправится?

– Должна, но… есть кое-что еще, – маг отпустил руку и поднялся. – Надо… поговорить. Я получил послание от моего друга. Того, о котором я вам рассказывал.

– И?

Маг покачал головой и приложил палец к губам.

– Она уснула. Надо проследить, чтобы, когда проснется, ей дали напиться. Вода. Ложка меда. Можно – ягодный отвар. Затем обязательно поесть, хотя бы несколько ложек. Не заставлять, лучше понемногу. И снова напиться. В ближайшие дни ей стоит побольше отдыхать.

– Об этом позаботятся, – Верховный посмотрел на спящего ребенка, и на душе отчего-то было неспокойно. – Я прослежу.

– Тогда хорошо.

Они молчали.

Вернулся Владыка Копий с женщиной. Она не была молода, но и старой назвать её не получалось. Скорее уж пребывала она в той золотой поре женской осени, когда тело еще полно сил.

Первые морщины тронули темную кожу её, а в темных волосах появились нити серебра.

– Моя сестра, Ксочитл.

Женщина поклонилась, прижав ладони к груди. А Верховный подумал, что одета она просто и даже бедно для сестры человека столь важного.

Отчего?

– Её супруг ушел небесною тропой, а она слишком любила его, чтобы обратить взор на другого мужчину. Боги не даровали им детей.

Она выглядела мягкой и самую малость печальной.

– Она редко бывала в свете, но она умна и ласкова. Детей любит. Вырастила всех моих, хотя могла бы и своих еще родить… – это Владыка Копий проворчал в сторону, но не зло.

Сестру он явно любил.

Позже, в собственных покоях, до которых Верховный добрел исключительно на упрямстве – а когда-то его нещадно пороли за оное – он со вздохом растянется на постели. Та покажется вдруг неимоверно жесткой и холодной.

Руки мага коснуться головы.

Шеи.

И сам он, давно растерявший всякое почтение, заворчит:

– Вы совсем себя не бережете. А я здесь один. И двоих просто-напросто не вытяну.

Он поможет напиться.

И станет втирать в ноги дурно пахнущую мазь, от которой затихнет боль в суставах, а сами конечности онемеют. После маг снимет повязки с руки, бросивши их, темные и грязные, в таз. После будет долго и бережно промывать кожу, счищая темные пленки гноя. И столь же долго принюхиваться, выискивая тот самый дурной запах, который станет свидетельством начала конца.

И всякий раз сердце обмирало.

Скажет ли руку отнимать?

– Ты говорил, что у тебя есть новости, – Верховный нарушит тягостное молчание. – Что сказал твой друг?

– Что поищет про тех, кто питается кровью. Что он знает, где. Такие существа появлялись и прежде, в городе магов. В дни великого Исхода или, может, позже. Ты должен понять, что чем дальше в прошлое, тем оно все запутанней.

Маг замолчит. Ненадолго.

А полосы белого шелка лягут поверх ран. Осторожно, но все одно прикосновение причинит боль. И Верховный вновь подумает, что, возможно, лучшим выходом будет руку отнять.

Он бы и сам предложил, наверное. Но понимал: сердце не выдержит.

И маг тоже понимал.

– Еще он написал кое-что о заклятье Зеркала. Он обещал выслать более… развернутый ответ. Но… Зеркало и Отражение не могут существовать одновременно.

Плохо.

– Точнее есть некий срок, в течение которого может в той или иной степени соблюдаться равновесие. От чего этот срок зависит, пока не понятно, однако по истечение его сила будет стремиться занять одно тело. Второе же, впитав эту силу, ослабеет.

– И погибнет.

– Верно. Именно потому Зеркала убивали.

– И… что нам делать?

– Не знаю, – маг будет честен, и это стоит благодарности. – Однако, если позволите… сколь я знаю, Зеркала порой существовали весьма длительное время. Следовательно, речь идет не о днях или даже неделях, но о куда большем временном промежутке. А там… стоит решить, кто именно вам нужен. Зеркало. Или Отражение.

Верховный закрыл глаза.

Зеркало?

Или Отражение?

Или… быть может, решать вовсе не придется? Все в руках богов.

Глава 11

В распахнутые ворота медленно вползали подводы. Жрец остановился, прищурился, разглядывая то ли груженые повозки, то ли низеньких косматых лошадок, что с трудом эти повозки тащили, то ли людей, суетившихся вокруг.

Ветер доносил смрад, исходивший ото рва, в котором давно уже вместо воды плескалась темная жижа из человечьих и скотьих испражнений. Запах этот был столь резким, что Ирграм поморщился.

И почесался.

– Почему мы остановились? – осведомился он, испытывая лишь глубокое раздражение. Вот, казалось бы, цель близка.

Всего-то и надо, спуститься с пригорка.

Войти в замок.

И потребовать… ладно, не потребовать, а вежливо объяснить страже, что он, Ирграм, не оборванец, хотя таковым выглядит, но человек уважаемый, которому просто случилось попасть в неприятную ситуацию. И спутник его – не краснорожая тварь, но тоже человек уважаемый.

И дело у них.

К барону.

– Не уверен, что нам там будут рады.

– Не будут, – со всею определенностью сказал Ирграм. – Тут и думать нечего. Но мага не тронут.

И потянулся к силе. Та отозвалась неохотно, туго, но на ладони вспух огненный шар. Впрочем, красоваться было не перед кем, и шар Ирграм рассеял.

– Так что примут.

– Что ж, – жрец потер шею и огляделся. А потом сказал. – Но стоит все же… предусмотреть неожиданный поворот судьбы.

И извлек из сумки махонькую, почти игрушечную лопату, которая, однако, с легкостью вспорола дерн.

– Ворота закроют на ночь, – счел нужным предупредить Ирграм. – Мы не успеем.

– Мы и так не успели, – жрец копал сосредоточенно, будто не было в мире дела важнее этой вот ямы под чахлым кустом. Куст был единственным на поле, и потому издали выделялся.

Яма росла.

Но медленно, слишком медленно.

Солнце клонилось к закату, воздух стал будто плотнее, тяжелее. Ирграм сделал глубокий вдох и подумал, что, возможно, не стоит спешить в замок.

Вокруг хватало заячьих следов.

Найдет ли Ирграма рытвенник? Или не рискнет выбираться из-под надежного полога леса? Почему-то это обстоятельство волновало его куда сильнее задержки. Он сел подле жреца, подумал, что стоило бы предложить помощь, потом подумал, что, нуждайся в ней жрец, он бы сказал.

А стало быть, можно просто сидеть.

Смотреть на людей, которые были так близко, жевать травинку и наслаждаться тишиной. Впрочем, долго это не продлилось.

Хрустнула ветка.

А в спину уперся взгляд. Нехороший такой. Человеческий. Ирграм застыл, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. И жрец тоже напрягся, потянувшись к сумке.

Расслабились.

– И что у нас тут такое? – сиплый голос разрушил остатки плетения, что еще скрывало всадника от чужих глаз.

Слабенькое.

Амулет сильное и не удержит. А дело именно в нем. Его всадник прикрывает ладонью.

Один?

Нет. Другие дальше. Теперь Ирграм их чуял. И злился. На себя. Хорош маг, называется. Амулет глаза отвел.

– Доброго дня, – произнес он, стараясь говорить спокойно и тоном человека, который имеет право разговаривать на равных. – С кем имею честь беседовать?

– Ишь ты, – восхитился всадник, руку убирая.

Так и есть, амулет.

В виде фибулы, этакий завиток, в котором основа – холодное железо, а уж на нем – костяная пластина, с серебряными рунами. Все одно дурное сочетание, пусть пластина и толста, но без железа плетение держалось бы куда как надежней.

– Встань, оборванец.

Сам всадник хорош. За броней лица не видать, да и предзакатное солнце слепит, заставляя кривиться. Но сама броня говорит о силе. И знатности.

А еще молодости.

Той самой, когда важна, что красота брони, что то, как плащ на нее ложится. А уж удобство всего этого или стоимость – дело третье.

– И кто ты? – копьецо в руке всадника опустилось, целясь в Ирграма. Красивый жест, только вновь же бестолковый.

– Меня зовут Ирграм, – Ирграм отвесил изящный поклон. – Я маг. И служу славному роду Ульграх.

– Ишь ты, – вновь повторил всадник. – Какой наглый оборванец.

– Маг, – Ирграм вырастил на ладони огненный шар, пусть кожа и зачесалась.

Конь всхрапнул и прижал уши к голове, оскалился. Не любят они магов. Или Ирграма? От него, верно, кровью пахнет. А запах крови кони, даже тренированные, не любят куда сильнее, чем магов.

Огненный шар медленно вращался. И повинуясь воле Ирграма, поднимался.

Цвет его, желтый, постепенно светлел. И когда Ирграм подкинул шар, тот взлетел в небо, чтобы рассыпаться яркими искрами. Потом последовал громкий хлопок, и конь шарахнулся, завизжал, вскидываясь на дыбы.

– Тихо! – всадник, впрочем, быстро сладил с жеребцом. – Маг, маг, теперь верю. И что тебе тут понадобилось, маг?

– Я направляюсь в замок де Варрен, – спокойно ответил Ирграм, не спуская со всадника взгляда. А к тому спешили еще двое.

Трое.

Десяток?

С десятком он не справится. Но и люди, если они в своем уме, не рискнут связываться с магом.

– Я должен был встретить мою госпожу, однако произошло несчастье.

– Очень, наверное, несчастное, – проворчал всадник и руку вскинул, останавливая прочих. – Что ж, вот замок де Варрен. А о своем несчастье ты расскажешь господину барону. Ишек, Нур, возьмите этих в седло. А вы там постарайтесь смирно. Маг… еще одного на нашу голову только не хватало.

В этот день Миха выполз во двор. По лестнице он спустился сам, придерживаясь за стену. Миара лишь глянула, хмыкнула этак, выразительно, и исчезла.

Слуга, впрочем, остался.

И раб.

Но к ним Миха даже привык как-то. От них, следовало признать, и польза имелась. Воды вон поднести. Или ночную вазу, к которой Миха привыкал куда дольше, чем к рабам, спящим у кровати.

Во дворе припекало солнышко. Пахло навозом и еще чем-то, то ли хлебом, то ли лошадьми, а то и вовсе непонятною хренью, которая, впрочем, нисколько не раздражала. И Миха, устроившись на бочонке, – личный раб и вправду донельзя полезная штука – прикрыл глаза. Он просто сидел, наслаждаясь днем и солнцем, и тишиной, и еще покоем. Правда, тот продлился недолго.

Гостя, вернее гостью, Дикарь почуял, как только она появилась. И главное, ведь не одна пришла. Баронессе негоже одной ходить.

Миха подавил тяжкий вздох.

Дамы пока держались в стороне, тихо переговариваясь, но в том, что его удостоят беседы, сомнений не было.

– Доброго дня, – вежливо поздоровалась баронесса.

– И вам доброго дня, госпожа, – Миха даже привстал, от избытка вежливости. А еще отметив, что свита стала больше и появились в ней незнакомые лица.

– Сидите, – отмахнулась баронесса.

А выглядеть она стала чуть получше. Главное, не понять, в чем именно это «лучше» проявлялось. То ли морщины разгладились, то ли кожа посветлела, то ли еще что.

С женщинами вообще сложно.

– Рада, что вы выздоравливаете, – продолжила баронесса. – Я молила о том богов.

Она была в белом, а голову венчал высокий колпак. Из-под него по обе стороны головы выглядывали косы, закрученные баранками.

У Михиной одноклассницы такие были. Правда, та обходилась без колпака.

Ну и жемчугов не носила, особенно таких, в три ряда. Нижняя нить вовсе до пояса спускалась. Наверное, это тоже что-то да значило.

– Премного благодарен.

А что еще сказать-то? И надо ли? В этом курятнике, цветастом и благоухающем, чересчур уж благоухающем, аж в носу засвербело, Миха чувствовал себя редким экспонатом.

Или редким идиотом?

Его разглядывали.

Улыбались.

Кивали. Переглядывались. Перешептывались. Порой дамы касались друг друга, привлекая внимания. Трепетали ресницы, и за всем этим трепетанием с перешептываниями вкупе чуялась опасность. Неясная. Зыбкая. Как трясина под моховым ковром.

– Позвольте представить, дорогая Алисия, – баронесса взяла под руку девицу в бледно-голубом платье, украшенном серебряным шитьем. – Это наставник моего сына. Великий воин, которого отыскал мой дорогой супруг. Пусть боги примут душу его в свои чертоги.

– Ваш брат и мой муж тоже великий воин, – произнесла леди Алисия. И от тона её прямо-таки похолодало. А от взгляда Миха поежился.

Какая искренняя незамутненная ненависть.

И ведь они даже не знакомы!

– Поверьте, я знаю, – а вот баронессе ситуация доставляет откровенную радость. – И я не единожды говорила, что буду счастлива, если мой брат найдет время и силы, чтобы обучить моего сына. Но вы же знаете мужчин. Порой они бывают так упрямы.

И притворный вздох.

В руке раскрывается лопасть белоснежного веера, который дрожит, что крыло чайки. А заодно уж прикрывает губы баронессы. И усмешку на них.

– Это верно, – леди Алисия молода. – Нельзя так говорить, но упрямство вашего мужа поставила нас в до крайности неловкую ситуацию.

Сколько ей?

Восемнадцать? Двадцать? Вряд ли многим больше.

И хороша.

Высокая. Статная. С грудью размера третьего, если не четвертого. На груди возлежит ожерелье из темно-синих камней, на пальцах поблескивают перстни. А вот голову украшает не колпак, но какое-то сложное сооружение из сетки, ткани и тех же камушков.

– Тем более этот ваш воин вовсе не выглядит великим, – заметила леди Алисия и губы поджала.

– Это из-за болезни, – баронесса подхватила родственницу под руку. – Он победил в схватке драгра, однако был ранен. И яд твари отравил плоть.

Странно вот так.

Сидишь, слушаешь, а тебя обсуждают, причем так, будто бы тебя тут вовсе нет. Интересно, зачем баронесса эту девицу притащила? Хотя… Михе показать?

Или Миху показать?

И то, и другое сразу?

– Звучит неправдоподобно. Мой муж говорит, что человеку не под силу победить мертвую тварь, – уверенно произнесла леди Алисия и подхватила юбки. – Впрочем, думаю, когда ваш… гость поправится, муж его вызовет. И убьет.

Незамутненная глупость.

Впору восхититься.

– И тогда все увидят, что этот оборванец – врет.

Миха фыркнул.

– А еще он на меня смотрел! – возмутилась леди Алисия. – Нагло!

– Так есть на что, – не удержался Миха.

И тут же язык прикусил.

Вот и зачем дразнить было? Она ведь точно мужу нажалуется. С другой стороны, она бы и так нажаловалась. А если бы вдруг и промолчала, нашелся бы иной повод.

Миха вздохнул.

Надо было как-то побыстрее поправляться, что ли? А то ведь и вправду пришибут да не заметят. И останется тогда этот гребаный мир неулучшенным. И не важно, что Миха пока не придумал, что именно улучшать. Когда-нибудь, но забредет и в его голову гениальная идея.

Если будет, куда забредать.

Дамы удалились, оставив после себя душное облако ароматов, но ветер разнес их и снова умиротворяюще запахло навозом. Миха сделал глубокий вдох.

И сказал:

– Воды принеси.

Раб, что благоразумно держался в тени, исчез. А вернулся с водой. И когда Миха пригубил эту воду, осталось лишь хмыкнуть.

Горьковатая.

И пахнет вовсе не водой. Отравить пытаются?

– Пей, – он протянул кубок рабу, и тот попятился, подтверждая догадку. Вот ведь. А Миха его не обижал. Миха вообще за всеобщее равенство.

Если получится.

– Стоять, – жесткий окрик заставил раба остановиться. Тот испуганно замер, мелко дрожа, не спуская с Михи совершенно безумного взгляда. – Кидаться не советую. Все одно не убьешь. А я тебя – вполне.

Раб икнул.

Стало быть, имелась мыслишка. Вот и на что, собственно говоря, они рассчитывали? Ладно, не они, но этот вот… совсем пацаненок, моложе Михи, ну точнее ровесником здешнему Михе будет.

– Иди сюда.

Раб попятился.

– Стой, я сказал…

Раб развернулся и бросился прочь. Правда, сделал лишь два шага и упал, забившись в конвульсиях. Из приоткрытого рта хлынула пена, смешанная с кровью.

Вот тебе, называется, и посидел на завалинке.

Миха вздохнул и поднялся, отметив, что сидение явно пошло на пользу. Слабость сохранилась, но была не такой уж и всеобъемлющей. Он опустился рядом с телом, коснулся шеи.

– И в кого ты такой дурак-то? – сказал укоризненно, глядя в затухающие глаза. – Неужели и вправду думал, что живым оставят?

Он огляделся.

Стоило бы позвать кого. И… кого? Людей во дворе хватало, только вот Миху эти люди старательно обходили, более того в его сторону и смотреть-то опасались.

Надо же.

– Эй ты, – крикнул Миха, и пробегавший мимо мужичонка замер. – Позови… из магов кого.

– К-кого?

– Кого найдешь, – Миха тронул ногой мертвеца.

И уселся на бочку.

А что ему еще делать-то?

Ждать пришлось по ощущениям довольно долго. Миха и придремал на солнышке, что не мешало Дикарю отслеживать всех, кто подходил ближе, чем нужно. Он-то и услышал торопливые шаги.

– Жив? – поинтересовался Винченцо, переводя дыхание. А ведь запыхался. Бежал?

– Я – вполне, – Миха приоткрыл левый глаз. – Мне кажется, или ты выглядишь хуже, чем было?

– И тебе доброго дня, – маг усмехнулся. – На самом деле чувствую я себя много лучше, но сперва стабилизируются тонкие оболочки тела, энергетические каналы и сам источник, который эти каналы наполняет силой. А уже потом начинается возобновление физического вместилища этой силы.

– То есть, помереть ты не должен? – уточнил Миха.

– Не должен. В теории.

Винченцо чихнул.

– Правду сказал.

– В смысле?

– Примета такая. У меня на родине. Если человек чихнул, то правду сказал.

Маг нахмурился и на лице его отразилась серьезная работа мысли.

– Извини, – он покачал головой. – Но я не вижу взаимосвязи! Если бы люди чихали, когда говорят правду, это… это было бы странно.

– Не бери в голову. Говорю же. Примета. К слову пришлась. А вот он помер, – Миха указал на тело, которое так и лежало. – И меня отравить пытался. Наверное. Ну, я так думаю.

– Уже?

– А что, рано?

– Рановато, – Винченцо подошел к кубку и склонился над ним. Понюхал.

– Вода горькая. Самую малость. Такое вот… не знаю. Я ему и предложил попробовать.

– Разумно.

– А он бежать. Только вот помер.

– Плохо.

– А то, – Миха с трудом подавил зевок. – Странно это. Он же ж не пил.

– А пить и не обязательно, – Винченцо набросил на кубок платок, а потом еще один. И только после этого поднял. Воду выплеснул на камни, перевернул. – Яд был на кубке. Руки покажи.

Миха послушно протянул руки.

На кубке, стало быть. Извращенненько. Стал бы Миха пить, не стал бы, а вот кубок он точно трогал. И свидетельством тому синюшные пятна на ладонях.

– Корень армонии высокой, – Винченцо потер пятнышко. – Надо же… не взял. Наставник говорил, что ты будешь невосприимчив к большинству ядов, но одно дело слышать, а совсем другое убедиться вот так. Думаю, дело в печени каракатицы. И вытяжке из мозгов каменника.

– Что за…

Миха потер пятно. Не зудело, не болело, вообще не ощущалось, будто он просто руку в чернилах измазал.

– Довольно редкая и агрессивная тварь. Водится в горах. Известна своей удивительной невосприимчивостью к магии. И не только к ней. Да. Жаль, что ты его убил.

– Каменника твоего?

– Наставника. Хотя… отец в любом случае не оставил бы его в живых. А с записями Алеф разберется. Он у нас талантливый. И ошибки учтет. Это плохо. Очень плохо.

– Ты сам-то… не того?

– Нет. Армония – растение южное. Пустынное. Местные используют её яд для охоты. Он довольно быстро парализует жертву, но столь же быстро выветривается.

Кубок Винченцо вернул на место.

И руки отряхнул.

– Яд должны были нанести перед тем, как подавать кубок.

– Он?

Миха поднял руку мертвеца. Так и есть, синюшные пятна.

– Вряд ли. Он бы тогда не стал касаться голыми руками. Нет, кто-то третий. Но раб знал. Возможно, в воду и вправду что-то добавили, но безобидное.

– И в чем смысл?

– Ты умираешь. Он умирает. Несчастный случай, – Винченцо пожал плечами. – Раб убил хозяина. Бывает такое.

– Странноватые у вас представления о несчастных случаях.

– Да обычные. Меня тревожит другое.

– Что?

– Это не наш гость, – Винченцо опустился на освободившийся бочонок.

– Почему?

– Во-первых, у него было слишком мало времени. Он прибыл лишь вчера. Добавь пир. Беседы… найти кого-то, кто согласится отравить наследника де Варренов за столь короткий срок? Вряд ли. Тем паче, что явных врагов ты не нажил. А во-вторых, он велел мне приготовить зелье, которое бы лишило тебя силы. Или части силы.

– Чего?

– Он дождется твоего выздоровления. Вызовет на поединок. И убьет. Все честь по чести.

– Только перед этим меня опоят.

Винченцо развел руками. Мол, жизнь – штука такая, лучше самому позаботиться об успехе.

– И ты согласился?

– Я не отказал, – маг вытер руки платком. – В конце концов, зелье и вправду интересный вариант. Никто не рискнет опротестовать результаты честного поединка. А вот кто и кого в нем одолеет… и кто там чего выпьет перед поединком. В общем, почему бы не сварить? Но сейчас я о другом. Хальгрим не стал бы затевать эту вот возню. Она не нужна. У его есть план. И он уверен в успехе. Зачем ему с ядом связываться? Слухи ведь пойдут. Сомнения.

Логично.

– Тогда кто?

– А вот это мы постараемся выяснить, – платок Винченцо убрал в карман, кубок подхватил и поглядел на Миху. – Надо его вниз отнести. В какое-нибудь тихое место, где никто не станет мешать разговору.

Глава 12

Тихим местом оказалась пыточная.

Да и тихим оно было весьма относительно. И как так вышло-то? Сперва во дворе появился барон, и вряд ли случайно прогуливался. Нет. Спешил. Запыхался даже. А увидев труп нахмурился.

– Кто его так?

– Поднимем и спросим, – меланхолично ответил Винченцо. После чего надежда отослать Джера куда-нибудь подальше, занять истинно баронским делом, заглохла.

В самом-то деле, какой вменяемый подросток откажется поучаствовать в темном жутком ритуале поднятия мертвеца?

Собственно, Джер пыточную и предложил.

– Только тащить придется, – сказал он, дважды тело обойдя.

И поглядел на стражников, которые держались поодаль, но вид имели донельзя бравый. Впрочем, намека стража предпочла не услышать. Да и, Миха подозревал, что таскание всяких подозрительных трупов в служебные их обязанности не входило.

– Можно его в корзину сунуть, – Такхвар возник сам собою, словно из-под земли. И на барона поглядел едва ли не с умилением. – И по шахте спустить.

– А…

– Там и вправду глубоко. Вот и сделали шахту. Трупы поднимать сподручнее. Или опускать.

Для дела столь важного позвали еще двоих рабов, которые, может, и не горели желанием участвовать, но выбора у них не было.

Как-то незаметно появилась и осталась Миара, которая кубок подобрала, обнюхала и даже лизнуть не постеснялась. А потом поглядела на Миху так, презадумчиво, явно сделав себе пометку, что если травить, то чем-то понадежнее.

В общем, в пыточную спускались дружной компанией.

Что сказать…

Впечатляло.

Глубоко.

Темно.

Мрачно.

Вниз вела узкая каменная лестница с неровными ступенями, которая еще штопором завивалась, вкручиваясь в скалу. Лестница уперлась в тяжелую дверь с решеткой и парой замков. Особо впечатлил толстенный, с Михину руку, засов. Правда, его слегка тронула ржавчина, да и вовсе пыльновато было.

Душновато.

И с освещением вопрос. Факелы, которые выдал Такхвар, горели неровно, выжигая остатки кислорода, отчего к темноте добавилась духота.

Засов отодвинули.

Дверь отперли.

– Здесь отец держал… разных людей, – почему-то барон смутился.

– Предателей. Воров. Разбойников, – а вот Такхвар явно глядел с одобрением. Не на барона, но на камеры, что вытянулись по обе стороны коридора. – Смутьянов опять же. Помнится, года четыре тому презренный Сердрик, прозванный Молотом, явился на земли вашего отца, дабы предать их разорению. Он был хорошим воином. И людей собрал сотню. Однако ваш благородный отец сумел победить его. И пленить. А после уж судил и предал казни.

– Я не помню, – голос барона звучал тихо и отчего-то виновато.

– Вы были заняты важным делом. Уделяли внимание одной даме…

Барон покраснел.

Или это от факелов. Жарко же.

Миха огляделся. Мрачноватое местечко. Камеры – каменные пятачки, отделенные друг от друга и от коридора решетками. Толстенными, пусть не как засов, но все одно такую не выломаешь, не выпилишь.

– А вот там Сердик и сидел, – Такхвар указал на дубовую дверь, в которой виднелось крохотное окошко. – Теперь там ваш брат.

– Брат?! – Джер икнул.

– Само собой. Неужели матушка вам не рассказала? Госпожа баронесса была весьма благородна и не стала убивать его, пусть бы, возможно, сие было бы благом. Она оставила его для суда. Когда у вас найдется время.

Джер оглянулся. И выражение лица его явно говорила, что не готов он судить.

Совсем не готов.

– Но, к сожалению, он окончательно утратил разум.

– Я… посмотрю? Потом. Позже.

Такхвар поклонился.

– Не сомневайтесь, господин барон, его содержат сообразно званию. Но нам туда… если позволите, я приглашу Урама. Очень ответственный человек. И умелый. Он много лет служил вашему отцу. Верой и правдой. И дело свое знает.

– Д-да, к-конечно.

Кажется, идея расположиться в пыточной перестала казаться такой уж привлекательной.

А тело и вправду доставили. И массивный мрачного вида мужик доставал его из корзины. Он был не сказать, чтобы большим, этот мужик. Скорее уж коренастым, массивным и длинноруким.

Барона он встретил поклоном.

– Куда? – тело мертвого раба он держал с той легкостью, что свидетельствовала о немалой физической силе.

– Туда, – Такхвар указал на стол. – И будь добр, закрепи хорошо. Если я правильно понимаю, вы собираетесь призвать душу к ответу?

– Именно, – Винченцо осматривался с любопытством.

А посмотреть было на что. И Михе подумалось, что, возможно, носить с собой яд – это даже очень неплохой вариант. Мало ли. Вдруг да не гостем сюда спровадят? Лучше уж смерть от отравы, чем это вот.

В отличие от коридора и камер пыточная была освещена и неплохо. Пылала жаровня. Горели факелы и свечи, но дышалось вполне спокойно, чему явно способствовал ряд воздуховодов. Черные дыры их открывались на стене, прямо над полками. На полках же лежал инструмент.

Щипцы, от совсем крохотных до весьма массивных.

Ножи всех форм и размеров.

Какие-то железные шарики, ощетинившиеся шипами. Склянки. Банки. Скребки.

В стороне примостилось массивное кресло с ремнями. И огромный короб, вид которого заставлял Дикаря прижимать уши к голове.

Ему здесь не нравилось.

И не только ему. Иглы, разложенные на темной коже. Короб с ними и резьбою украшен, и серебром поблескивают накладки.

Веревки.

Странная конструкция, вид которой заставляет вспомнить о том, что Михе есть чего скрывать.

– Знаете, – а вот Миара осматривалась с явным интересом. – А ведь на лабораторию похоже. В чем-то. Есть что-то такое… неуловимое.

У дальней стены возвышался шкаф, на полках которого громоздились склянки. Большие и маленькие, вовсе крохотные, которые и брать-то в руки страшно. Из темного мутного стекла. Из стекла светлого и не менее мутного. Прозрачные. И поблескивающие в свете факелов драгоценными искрами.

– Надо же, – Миара сняла крохотный фиал и вытащила пробку. – Зелье пресвятого Улея. Не ожидала. Отличное средство для заживления ран. И способствует росту плоти, и не дает загноиться. А это огненная вода? Интересно, для чего…

– Прижигать, госпожа, – поспешил пояснить палач. – Когда мясо сымаешь куском, то лучше нет, чтоб прижечь.

– Оно-то верно, но будет больновато.

Палач развел руками.

– Ясно. А знаете, здесь, пожалуй, почти все, что нужно… Вин?

Маг подошел к полкам и принялся снимать банку за банкой. В одни он заглядывал, взвешивал, хмурился. Что-то возвращал на место, что-то отставлял в сторону. Из темного фиала капнул на кожу. Поднес каплю под нос сестре и та мотнула головой.

– Только в нужник. «Слезы ундины» не хранятся долго. А они тут сколько стоят? Год?

– Эт еще до меня, – повинился палач, который выглядел весьма расстроенным. – Дед мой, он увлекался всяким…

И нарисовал в воздухе что-то непонятное.

– Все средство искал. Такое, чтоб от всех болезней.

– Такого не бывает, – Миара поставила склянку на пол. – Вы не будете возражать, если я просмотрю?

Возражающих не нашлось.

Следующий флакон был сделан в виде капли с очень вытянутым горлом, которое залили воском, сбоку присобачив кусок пергамента.

– «Вечный сон», если не ошибаюсь. Весьма редкий яд. Делают его из смеси змеиных желез и корней одного растения. Я даже у нас такого не видела. Капли хватит, чтобы человек уснул. Навсегда. Причем не обязательно в еду.

И взгляд её презадумчивый вновь обратился на Миху.

– Даже не думай, – сказал он.

– Я не о тебе, – Миара отмахнулась. И фиал вернула на место. – Я скорее о том, что, где один яд, там и другой. Любезнейший, вы не могли бы подойти?

И произнесла она это нежным голосом, только палач почему-то сглотнул. И глянул на барона этак, испытующе и с надеждой.

– Подойди, – велел Джеррайя.

– Не стоит меня бояться, – улыбка Миары стала еще более радостной. – Я лишь хочу, чтобы ты взглянул на все это… хорошо взглянул. И сказал, чего не хватает?

– Не хватает? – палач смотрел на Миару, что кролик на удава.

– Именно. Может, что-то пропало? Или… конечно, мы слегка нарушили порядок, но вдруг ты вспомнишь?

Она провела пальцем по полке.

И потерла.

– Ты пыль вытираешь?

Палач мотнул головой.

– Ута. Это рабыня. Старая. Хорошая женщина. Аккуратная. Господин её еще когда приставил… она старается. Она бы не стала ничего брать, госпожа!

– Брать… да, может, и не стала бы. Она грамотна?

– Так… откуда же ж? На кой оно ей?

– Ясно. А ты?

Палач потупился.

– Тоже ясно.

– Читать могу. Потиху ежели. Дед учил, да только что оно мне с той грамоты. Тяжко. Голова болит, – он вздохнул тяжко. – Мне б иное чего. Но и иному учил.

– А дед, стало быть, грамотным был?

– Целителем. А после уж в палачи пошел.

– По совместительству, – не удержался Миха.

– Во-во. Так и старый барон сказал. Мол, раз ты, многомудрый Савр, целитель, стало быть, знаешь, как спрошать, чтоб клиент до сроку не отошел. Ну а которые не нужные, тех он деду давал уже, на испытания. Зелий там или еще чего. Дед… он хорошим был.

Вот слабо верилось, честно. С другой стороны очевидно, что в нынешнем мире представления о том, что есть хорошо, а что плохо, несколько отличались от Михиных.

– Он же ж людям помочь хотел. А то ж отец мой помер, как зараза та пришла. И мать. И все-то прочие. Я только не помер, но малый был, не помню, почитай, ничегошеньки. А туточки, госпожа магичка, туточки все на месте, как дедом еще поставлено было. Вы не думайте, я строго все блюду.

– Чудесно.

– От деда записи остались. Мне-то они не нужны, а вам, глядишь, сгодятся, ежели, конечно… надо, – палач опять замялся. Все-таки был он довольно стеснителен для человека его профессии.

– Вот это на самом деле чудесно.

И теперь Миара не шутила.

– И это… того… он туточки список все. Составлял. Чего есть. Несть?

Она чуть прикрыла глаза, сдержала вздох и велела:

– Неси.

А вот очередной фиал исчез в рукаве, правда ненадолго. Почувствовав взгляд, Миара вернула его на полку.

– Яд взяли отсюда, – сказала она. – Сомневаюсь, что в замке так много мест, где можно найти такую замечательную вещь, как корень армонии. И сделал это человек, который точно знает, какие здесь хранятся сокровища.

Такхвар потер подбородок.

– Найдите эту… рабыню.

– А вообще, конечно, – палец Миары скользил по полке. – Удивительнейшая безответственность. Я вижу по меньшей мере дюжину крайне любопытных компонентов. Ими не то, что одного наемника, ими всех, кто в замке, убрать можно.

И улыбка у нее сделалась до крайности мечтательной.

Гадюка.

Вот как есть гадюка.

Но полезная.

А упомянутую рабыню отыскали. Даже нашли. В одной из камер, в которых она убиралась. Правда, никого не удивило, что была она мертва.

Глава 13

Тело, избавленное от одежды, уложили на столе. Кожаные петли захлестнули руки и ноги мертвеца, а через грудь палач деловито перебросил тяжелую цепь. Звенья были из металла толщиною в палец Михи. Вторую такую же протянули над животом, а уж на горле затянули широкую полосу ошейника.

– Отлично, – Винченцо потер руки.

И склонился над трупом.

А ведь хорошо работают. Вдвоем. Миара подает то одну, то другую склянку из кофра, который доставили сюда же. Винченцо то капает, втирая содержимое в кожу, то принимается выводить тонкой кистью на этой вот коже что-то.

И главное, не понять, что, ибо кожа остается чиста.

Но вот в руку его лег нож, и от горла до паха протянулась линия из мелких разрезов, соединявшихся в один престранный узор.

– Хорошо, – Винченцо отступил и склонил голову набок, любуясь собственным творчеством. И главное, что никто-то из людей, собравшихся внизу, не произнес ни слова, пока маги работали.

Мешать опасались?

Миха вот тоже помалкивал. Присел на низенький стульчик с дырками по бокам и на сидушке, стараясь не думать о предназначении этих дырок, и наблюдал.

– Сейчас я наполню сосуд тела силой, и мы призовем душу. Однако времени будет не так и много, – Винченцо поглядел на Миху. – Думай, о чем желаешь спросить. И учти, что они не всегда отвечают.

– А когда отвечают, то не всегда правду, – уточнила Миара.

– Душа ведь солгать не может? – задал барон вопрос, который интересовал не только его.

– Кто тебе сказал такую глупость? – Миара удивилась и вполне искренне. – Поверь, врут все. Даже души.

– Особенно души, – Винченцо поддержал сестру. – Мертвые никогда не упустят случая напакостить живым. Так что… спрашивай. Может, что-то и выйдет.

Он положил руки на голову мертвеца.

А Миара взялась за голые щиколотки. Глянула на брата и коротко кивнула. Потом… нет, не было ни потустороннего сияния, ни внушительного речитатива, от которого замерло бы сердце. Да ничего-то, собственно говоря, не было. Только тело вдруг выгнулось дугой, и рот раскрылся, из него донесся тяжелый хрип, перешедший вой.

От воя этого по спине потянуло холодком, да и появилось желание убраться куда подальше.

Отравили?

Так не дотравили же…

– Кто ты есть? – жесткий голос Винченцо хлестанул по нервам.

– Йа… – мертвец рванулся, пытаясь сбросить руки магов. А когда не вышло, снова выгнулся, вскинул руки, насколько позволяли ремни. И те, толстенные, шитые из воловьей толстой кожи, заскрипели. – Йа…

– Имя!

И маг сильнее сжал голову.

– Ир-х-с…

– Ирхас, – медленно повторил Такхвар, а мертвец открыл глаза. И Михе подумалось, что ну его нахрен такие глубокие впечатления.

Допросы.

И вообще.

Вряд ли парень знает что-то серьезное.

– Ирхас, – Винченцо склонился над мертвецом и тот, зарычав, лязгнул зубами, пытаясь дотянуться до носа. – Ты понимаешь, что мертв?

Мертвец ответил бранью.

Наверное, это означало, что он понимал.

– Отлично. Тебя обманули. И убили. Что тебе обещали? Свободу?

– С-свободу, – голос его был глухим.

А глаза вращались. Причем в разные стороны и с разной скоростью, что добавляло сюрреалистичности происходящему.

– Говори.

– Да… – вот ругался мертвец не хуже живого. Миха оценил. А вот Винченцо криво усмехнулся и сказал.

– Я ведь и иначе могу спросить.

Он слегка надавил на виски, и протяжный вой сотряс каменные стены. В этом звуке было столько боли и отчаяния, что Миха почти решился прекратить допрос.

– Говори! – жестко повторил Винченцо.

– Ты…

– Я могу привязать душу к телу. И оставить её в ней. И приходить сюда. Каждый день. И спрашивать, спрашивать… много спрашивать. Хочешь?

– Отп…сти!

– Отпущу. Ответишь и отпущу.

– Свободу. Мне. И бабушке. Если поможем. Она тут… была… служила. Внизу, – вращение прекратилось, а мертвец облизал губы. – Поставили… обещал свободу. Старик. Она при нем. Помогала. Учил. А потом помер. Она мать родила. Обещал свободу и не дал!

В голове мертвеца появились плаксивые нотки.

– Её оставили. Прибираться. А мать потом померла. При родах. И я был. Тоже. Твари, все вы…

Он захлебнулся руганью и криком.

Если так и дальше пойдет, Миха оглохнет. Или свихнется.

– Погоди, – он встал. Если времени и вправду нет, то стоит поискать другой подход. – Она заслужила свободу, верно? Твоя бабушка. Она тебя вырастила.

Безумный взгляд остановился на нем. Мертвец и голову приподнял. Оскалился.

– И твою матушку. Она умерла, так? Ты сам сказал.

Кивок.

И оскал.

Кровь на зубах. И слюна пузырится, темная.

– Тебя растила бабушка. И она тебя учила, верно? А может, ты сам учился? Ты ведь способный. И мог бы добиться многого. Если бы родился свободным человеком.

Хрип вырвался из глотки.

– Но ты раб. И вещь. Имущество. Это неправильно. Там, откуда я родом, рабов нет.

– Вреш-ш-шь!

– Клянусь именем, – сказал Миха. И почувствовал, что клятва свершилась. И не только он почувствовал. Взгляд мертвеца изменился. Нет, в нем не появилось ни доверия, ни желания рассказать обо всем. – Но это не важно. Мы ведь здесь. И ты мертв. Тебя тоже обманули, как твою бабушку. А еще её убили. Вон она…

Старуха была мертва пару часов. Её нашли в каком-то закутке, рядом с ведром и грязной тряпкой, в луже разлитой воды. Нашли и притащили в подвал.

– Винченцо, будь добр, поверни его, чтобы видеть.

Вой вновь резанул по нервам, и теперь в нем звучало отчаяние. И ненависть.

– У тебя есть выбор, – Миха присел перед мертвецом и посмотрел в глаза. Усилием воли задушил отвращение. И страх, который теперь вдруг появился. Подспудный. Инстинктивный. А с ним и желание немедля избавиться от угрозы. – Ты можешь промолчать. Или соврать. Я тебя отпущу. Я не сторонник пыток. И ты уйдешь. К богам там или еще куда. Главное, что тебя здесь не станет, как и твоей бабушки. А тот, кто вас убил, он будет. Жить. Дышать. Строить планы. Удачно или нет – это покажет время. Главное, что он будет. А вы нет.

Мертвец заскрипел зубами.

– А вот может быть иначе. Я могу наказать его. Не за вас. За себя. Нехорошо травить людей. Но и за вас тоже. За ложь. За то, что он вас убил. Ладно бы тебя, тебя точно в живых не оставили бы. Но её-то зачем?

– Ты…

– Выбор, – Миха выдержал взгляд. – Твой и только твой. Свободный. Ты же хотел свободы, так? Вот и получай. Свободу выбора.

Тихо стало.

В этой тишине слышно, как стучит сердце. Собственное, Михино, потому что он и сам не уверен в том, что делает. Но мертвец скалится. И оскал плавно перерастает в улыбку.

– Х-х-рошо, – он хрипит и облизывает зубы. За языком тянутся нити слюны, отчего-то черной. – Так… хор-рошо. Ты… его… Гхвар. Его звали Гхвар. Он… сам… прих-х-дил… сказал… денег на откуп. Десять медведей. Хватило бы… мне бы хватило.

Миха поглядел на Такхвара, тот осторожно кивнул. Знает, стало быть этого Гхвара.

Ничего, и Миха познакомиться. Со временем.

– Он приказал отравить меня?

– Сказал. Внизу. Много. Отрава. Разная. Много. Надо взять. Такую… отдать ему. А он уже сам. Только взять.

– И ты взял?

– Д-да.

– Почему этот яд?

– К-какой успел. Тут… пусто не бывает. Надо было быстро.

– Ничего не пропало.

– Я… отлил. Он дал. Склянку. Я взял, где больше. И отлил. Мало. Сказал, что. Он сам. Потом.

– И когда я отправил тебя за водой, ты подал знак, так?

– Н-нет. Он сам. Дал. Кубок. Велел отнести.

– И ты понял, что там отрава?

– Д-да.

Вот и все, если подумать. Миха поглядел на Миару, может, еще чего спросить? Только чего? Да и маги выглядят откровенно хреновато. Винченцо вон зеленый весь. И пот катится градом. Губу закусил.

– Что ж… отпускай, – Миха отступил. – Покойся с миром.

Мертвец захрипел.

И затих.

А Винченцо, пошатнувшись, начал заваливаться на бок. Миха его только и успел, что подхватить, правда, запоздало подумалось, что и сам он не так уж и силен. Но с другой стороны мага придержал стражник.

Помогли сесть.

И воды подали.

Винченцо пил жадно, едва не захлебываясь. А вот Миара мягко опустилась на то самое, Михой облюбованное, креслице, и сказала:

– Подозреваю, что почтенный Гхвар, кем бы он ни был, тоже мертв.

И главное, права ведь оказалась.

С вершины пирамиды город казался маленьким, игрушечным даже. Похолодало. Ночь принесла покой, и пусть камни, нагревшись за день, дышали жаром, но Верховный дышал полной грудью.

Боль и та утихла.

– Зачем мы здесь, – маг вот поежился. – Или вы все же решили от меня избавиться?

Это прозвучало почти как шутка.

Это было шуткой.

Почти.

– Если случится такое, я подарю тебе быструю смерть, – пообещал жрец и опустился на камни.

– А… здесь можно? Сидеть? – маг озирался.

И ведь не в первый раз он на вершине.

– Отчего нет?

– Боги ведь.

– И что?

– Я не хочу оскорбить чужих богов.

– Богов оскорбить сложно.

Маг осторожно опустился на плиты. Поежился.

– У вас иначе? – поинтересовался жрец.

Ночь только-только входила в силу. С востока наползала тьма, а на западе еще догорали солнечным пламенем облака. Еще немного и тьма станет непроглядной. Луна ныне тонким серпиком, и не помешает. Зато вот звезды ярки.

Ждут.

– Не знаю, честно говоря. В городе есть храмы, но я в них не заглядывал. Магам… магам боги ни к чему. Им надо верить в род, которому они служат. И в силу этого рода.

– И ты верил?

– Верил. Что мне еще оставалось делать. Так зачем мы здесь? Признаюсь, здесь и вправду спокойно. Никогда-то я не чувствовал себя настолько спокойно. Наверное, поэтому и стал столь говорлив. Извините.

– Ничего, – Верховный понимал его. – Смотри. Небо.

Черное. Бескрайнее. Оно усыпано звездами, и те кажутся глазами, предков ли, богов ли, зверей ли, что ждут небесных охотников.

Не важно.

Они смотрят. Уже молча. И маг начал понимать. А когда небо разодрала белая вспышка, он уверился, что догадка его верна.

Еще вспышка.

И снова.

Небо будто раздирали когти невиданных зверей. И тьма спешила зарастить раны.

– Сегодня двадцать две, – сказал Верховный, когда небо унялось. – Вчера – одиннадцать. До того седмицу было тихо, и я понадеялся, что оно улеглось.

– Нет, – маг все еще глядел ввысь.

Звезды считал?

Они незыблемы. Как много лет тому, когда Верховный только-только попал в храм и был приставлен в ученики звездочета. И отрадно видеть, что на своем месте прекрасная Дева. И смиряет кротостью своей она дикого Змея. А чуть дальше вознес руку с копьем Воин. Все так же готов он разить Химер.

Для звезд время идет иначе.

– Значит, начинается… – маг вздохнул и поднялся на ноги. – Или… просто совпадение?

– Не знаю, – честно ответил Верховный. – Небо порой исторгает звезды. И я велел поднять записи. В прошлый год отмечено сто сорок три падения. За год до того – тридцать девять. Еще раньше – почти две сотни. Их всегда-то больше или меньше. Случаются ночи, когда небеса пылают белым светом, а после наступают иные, полные покоя. И мне хочется верить, что я ошибаюсь.

– Но не выходит? – маг подал руку, и Верховный принял её.

– Нет. На душе неспокойно.

– Теперь и у меня. А знаете, я только сейчас понял, что никогда-то и не смотрел на небо. Я покупал порой звездные карты. В городе есть люди, которые зарабатывают их составлением, хотя давно уже наука отказалась признавать влияние небесных фигур на земную ритуалистику, но старая школа требует учитывать расположение сфер. Так вот, я покупал. Все покупают. А вот чтобы самому смотреть… только здесь.

Верховный поднялся.

Как ни странно, но ныне он чувствовал себя на диво спокойным, будто тяжесть, которую он нес в душе, и вправду разделилась на двоих.

– И это удивительно, – но вот испуганным маг не выглядел. – Небо.

Как и писцы, и наблюдатели, и все те люди, которые привычно делали записи. К утру уже новый лист ляжет на стол Верховного, и в нем подробно будет сказано, сколько звезд покинуло небосвод, и где они были видны.

Может… так и надо?

И все-то его беспокойство происходит от иного. От слабости, от неуверенности в себе? Может, и нет причин ожидать иного?

– О тех временах известно немного, – маг снова заговорил лишь, оказавшись у подножия пирамиды. Спуск был долог и мучителен. Но Верховный сумел.

Правда, теперь с новой силой заныли суставы.

И кости тоже.

Утром он уже не поднимется. Давно не поднимается на пирамиду, отдав право приносить жертву тому, чья рука не дрогнет.

– И то, что известно, на самом деле… я бы не слишком верил.

– Отчего?

– Описания размыты. А те, которые есть, они… написаны были много позже. Со слов тех, кто слышал тех, кто когда-то в годы юные сумел увидеть. Или вовсе писаны были они во славу рода. А стало быть, правды в тех записях, если и есть, то малая толика, – маг остановился, поглядев на Верховного. – И мне бы хотелось сказать, что случившееся единожды не повторится.

– Но?

– Но беда в том, что все может повториться. И огненный дождь, почти уничтоживший мир, в том числе. Я, если вы позволите, вновь отпишу моему другу.

– Буду рад.

– Надежды немного. Но… такие бедствия… я слышал теорию, что любые бедствия возможно предсказать. И приближение их очевидно, но уже потом, после того, как все произошло. Что предваряют их, когда чудеса, когда иные катастрофы, малые, но меняющие мир. И стало быть, если выпадет нам понять, какие приметы возможны, помимо падающих звезд, то… возможно нам удастся понять. Узнать. Почувствовать?

Он замолчал.

И молчал долго. Слишком уж долго. У Верховного возникло недостойное желание поторопить мага. Но вот он вздохнул и ответил.

– Но если и так, то мы будем делать? Если это и вправду… если мир снова встанет на край гибели?

И Верховный честно ответил:

– Не знаю.

Глава 14

Ирграм не удивился, что в замок их не пустили.

Всадники довезли почти до самых стен, вблизи выглядевших именно так, как подобает замковым стенам – серыми каменными и неприступными. Кольцо рва охватывало замок с одной стороны, подбираясь с другой к каменной пропасти, весьма глубокой с виду.

Тут же, по другую сторону рва, куда менее глубокого, нежели пропасть, но все одно внушавшего уважение, встал палаточный лагерь. Тряпичными холмами возвышались шатры, одни поновее и даже почти роскошные, другие – грязные, затасканные, порой и вовсе будто из тряпья сооруженные. Горели костры. Бродили люди.

То тут, то там меж шатрами виднелись убогого вида лачуги, явно стоявшие задолго до лагеря. Сложенные из глины и соломы, с кривыми стенами и гнилыми крышами, они гляделись едва ли не более жалко, нежели те уродливые шатры, которые уже прикрывала темнота.

– Ждите, – велел всадник, уставившись на Ирграма недобрым взглядом. – Я доложу. Эй ты, пригляди за господином магом.

Это уже было предназначено для чумазого мужичонки, что возился со скотиной.

– Покорми там. И пусть умоются, а то глядеть невозможно.

Мужичонка мелко закивал и на всякий случай втянул голову в плечи, но всадник был сегодня добр и к просьбе присовокупил монетку.

А потому нашлось и место возле лачуги.

И корыто.

Корыто, как Ирграм подозревал, использовали для скотины. Но тут уж не до капризов. Умыться и вправду стоило. Пусть даже мыться пришлось под внимательными взглядами стражи, которую оставили.

Так, на всякий случай.

И это тоже было правильно. Хотя и нервировало.

Мылись в корыте. Холодной водой, от прикосновения которой к коже Ирграм вздрагивал. А вот одежду пришлось надевать свою. И он остро ощутил отвращение к этим грязным задубевшим лохмотьям.

Из еды вручили по ломтю подсохшего хлеба и молоко.

А потом началось ожидание.

Нет, Ирграм не рассчитывал, что примут их скоро. Жрец устроился на большом камне, прикрыл глаза и расслабился. Он выглядел спящим, но Ирграм слышал, как ровно и быстро бьется его сердце.

И сердца стражников.

Хозяина, который крутился подле, не спеша уходить. Ирграм и сам уселся на жухлой траве, решив, что, если уж пришлось ждать, то лучше потратить это время на отдых.

Он и не заметил, как провалился в полудрему, из которой вынырнул за мгновенье до того, как жесткое древко копья ткнуло в плечо. Он успел отклониться, уходя от удара, и даже вцепиться в это древко, дернуть на себя. Раздались смех и ругань, и человек, явно не ожидавший подобного, вскочил, отряхиваясь от грязи. Он был зол.

Очень зол.

Ирграм молча подбросил на ладони огненный шар.

– Спокойно, маг, – раздался чуть хрипловатый голос.

– Я спокоен, – оборачиваться Ирграм не стал. Он и без того знал, что люди, еще недавно весело хохотавшие, теперь потянулись к оружию.

И со всеми он не справится.

С некоторыми – вполне. Но это не то, что ему нужно. Им всем сейчас нужно.

– Пусть уберут оружие, – сказал он ровным тоном. – Я не желаю зла. Но и не позволю навредить себе и моему спутнику.

Жрец по-прежнему сидел на камне, но хотя бы спящим не притворялся. В темноте его лицо казалось почти черным, а вот белки глаз посверкивали ярко.

– Ты пришел на нашу землю.

– И не скрываю того. Но я пришел с миром. А вот встретили меня не слишком дружелюбно.

Напряжение спадало. Ирграм чувствовал его. И вместе с тем некоторое сожаление. Сила силой, но в бою всякое возможно.

К примеру, вцепиться клыками в горло врага.

Разодрать.

Глотнуть такой горячей упоительно сладкой крови.

– Что ж, в твоих словах есть правда, – сказали ему. – И если ты действительно пришел, не желая вреда хозяевам этого места, то поклянись в том.

Наглость.

Никто и никогда не смел требовать клятвы. С другой стороны, на этой окраине мира иначе нельзя. Ирграм признавал это.

И клятва сама слетела с губ.

– Выш, встань. И вернись в седло. В следующий раз вздумаешь позорить господина, на земле и останешься, – бросил тот, кто требовал клятву.

И Ирграм оглянулся.

Всадники. На сей раз с дюжину всадников. И кони хорошие. Очень хорошие кони. С массивной грудью. С толстыми ногами. Такие легко понесут рыцаря в полном облачении.

А вот для стражи их держать – роскошь.

– Доброй ночи вам, господин, – Ирграм изобразил поклон, подумав, что в лохмотьях этих выглядит смешно. Впрочем, никто не спешил над ним смеяться.

Смотрели.

Рассматривали.

И он тоже не отказал себе в этакой малости.

Он оценил и коня, и доспех, что прикрывал грудь и морду боевого жеребца, и всадника, столь могучего, что в душе даже шелохнулась искра интереса. Неужели измененный? Но нет, Ирграм почувствовал слабое колебание силы.

Гость был одарен.

– Кто ты?

– Я Ирграм из рода Ульграх, – Ирграм смотрел на всадника, вернее на забрало его шлема. Отблески пламени ложились на него, и казалось, что сама броня вот-вот вспыхнет.

Интересно.

Гость не из простых. Сам барон? Или кто-то из ближнего круга? Все одно честь. И немыслимая. Чтобы владетельный барон выехал навстречу какому-то оборванцу, пусть и утверждающему, будто бы он маг? Неправильно это.

Разве что…

– Я ищу барона де Варрена, к которому имею дело, – продолжил он. – И дело это сулит барону изрядную выгоду.

– Выгода – это хорошо… но вот беда. Мой свояк не так давно отбыл к богам.

Рыцарь даже поглядел на небеса. А вот свита не шелохнулась. Взгляды их были направлены на самого Ирграма, как и острия стрел.

– Сын же его слишком юн, чтобы вникнуть во все дела и принять верное решение.

Плохо.

Очень плохо.

– Однако, смею надеяться, – Ирграм прижал обе руки к груди. – У достойного юноши найдутся советники, готовые помочь ему в нелегких начинаниях.

– Найдутся.

– И в таком случае, могу ли я побеседовать с кем-то из них?

– Несомненно, – рыцарь махнул рукой, и пара стражников спешились, чтобы принять поводья боевого жеребца. Да и рыцарю поднесли скамеечку, помогая спешиться.

Ирграм же отметил, что доспех весьма непрост.

Да и сам рыцарь.

– Я Хальгрим, – сказал тот, подняв забрало. – И прихожусь дядей этому юноше. Хотя я не уверен, что он будет слушать мои советы. Чьи-либо советы.

– Молодость порой весьма упряма.

– Верные слова. Но думаю, если я узнаю суть дела, я смогу помочь. Так что понадобилось здесь еще одному магу из рода Ульграх?

Еще одному?

Значит ли это…

– Моя госпожа здесь? – сердце сдавила ледяная рука страха.

– Если ты про тощую девку скверного нрава, то да. И братец её. А на твоем лице, как полагаю, застыла гримаса счастья?

– Господин весьма прозорлив.

– А то… идем. Поговорим. Не здесь.

Он зашагал к шатрам, которые ныне виднелись темными силуэтами. Костры, горевшие ярко, уже погасли, и рубиновый цвет углей лишь слегка разгонял ночной сумрак.

Ирграму не оставалось ничего, кроме как следовать за рыцарем. Он поморщился. Запахи. Много запахов. Людей. Лошадей. Выгребных ям, которые должны были бы обустроить. Подгоревшей еды. Огня. Последний раздражал отчего-то, вызывая непонятное желание убраться подальше.

Но рыцарь, как назло, переходил от костра к костру. Задерживался ненадолго. Перебрасывался словом-другим, порою шуткой. Смеялся. Спрашивал.

Играл в заботливого хозяина.

Показывал силу?

Кому? Ирграму? Для чего? Впрочем, сам Ирграм старался держаться в тени, что получалось. Пусть даже не использовал он силу, но люди отчего-то не замечали его. Даже когда случалось взглядам задерживаться на его фигуре, на лицах людей появлялось выражение недоуменное. И они отворачивались.

Поспешно.

Будто видели что-то до крайности неправильное.

Пускай.

Его вполне устраивало. Но чем бы ни была эта прогулка, она закончилась.

– Со мной две сотни человек, – заговорил Хальгрим. – Пара десятков в замке, и эти вот… я плачу им. Хорошо плачу.

– Вас любят, – лесть никогда не мешала.

– И ценят. Я удачлив. И они это знают. Как и то, что я справедлив. Многие из тех, кто служил наемником, после пожелали остаться со мной.

Ирграм подавил вздох.

– Несомненно, они счастливы.

– Ты откажешься.

Это не было вопросом, скорее уж утверждением.

– Боюсь, я уже дал клятву.

И не одну.

– И что стоит она, если нарушать её, сколь бы выгодно это ни было.

– Маг, который говорит о чести? – хмыкнул Хальгрим. – Скорее уж дело в том, что ваши клятвы нарушить непросто.

– Но возможно.

– Именно. Я не буду спрашивать тебя о твоих хозяевах. Они слабы, но если ты выбрал служить им, пускай, – латная перчатка скользнула по стволу дерева, сдирая кору. – Я спрошу, как вышло, что маг, тот, который был до тебя, травил мою сестру? Он ведь клялся хозяину служить.

– И мог держаться клятвы, – Ирграм коснулся языком зубов, которые стали слишком большими. – Вернее, клятвы… сложная вещь. Для начала надо понять, кому он клялся. Господину барону? Или всем, в его доме? Но даже так, что вряд ли, ибо слишком уж размытым выглядит подобное условие, должен быть кто-то один, кто имеет право отдавать приказы.

– Пожалуй, – подумав, согласился Хальгрим. – Стало быть, он получил приказ от барона?

– Возможно. Но, быть может, клятва просто позволила ему промолчать. Если он не обязался хранить вашу сестру. Часто клятвы делают на единую кровь, то есть, маг хранит тех, в ком есть эта самая кровь. И попытайся кто-то отравить юного баронета или иных детей де Варрена, он вынужден был бы сказать. Помочь.

– А моя сестра иной крови. Похоже. Подлый вы народ.

– Не подлее прочих, – во времена прежние Ирграм промолчал бы, не желая навлечь на себя гнев. Теперь он изменился.

– Тоже верно. Хорошо. Твоя госпожа, что она любит?

– Простите?

– Цветы там. Золото. Украшения. Что она любит? Я не хочу воевать. На самом деле не хочу. Лучшая выигранная битва – это та, которой удалось избежать. Может, меня и полагают дураком, но я не таков.

А теперь, когда стоило бы заверить собеседника, что Ирграм не сомневается в его уме, он промолчал. И это не осталось незамеченным. Взгляд Хальгрима потяжелел.

– У вас все не как у людей, – теперь рыцарь явно жаловался. – Женщина должна знать свое место, а эта… пускай. Я ищу союзников. И раз ты утверждаешь, что служишь этому роду, то расскажи. Что мне сделать, чтобы заключить с ними союз?

– Не… самая лучшая идея, – выдавил Ирграм. – Госпожа Миара – сложный человек.

– Её брат?

– Сильный маг. Действительно сильный. Но не подлый. С ним можно говорить. Он и услышит. И… он тоже предпочитает избегать битв.

– Он не выглядел сильным, – это было сказано задумчиво. – Почему?

– Возможно, просто не хотел.

– Говорю же, подлые вы твари, – Хальгрим вздохнул. – Что ж. Я велю. Тебя накормят. Дадут одежду. Завтра я привезу твоих… хозяев. Им и расскажешь, что тебе тут понадобилось.

Он хлопнул по стволу и так, что дерево загудело, закачалось.

– Только сперва мне. Я ведь должен знать. И ты понимаешь.

И уставился. Нехорошо так. Сразу и подумалось, что, может статься, до Ульграхов дело и не дойдет. Если рыцарю не понравится услышанное.

С другой стороны речь ведь идет о рабыне.

Пусть дорогой, экзотичной, но всего-навсего рабыне. Какое отношение может иметь она к делам местным. И Ирграм, облизав губы, заговорил.

Он говорил.

И говорил.

И в какой-то момент понял, что, пожалуй, слишком уж много говорит, что подобная откровенность вовсе даже не нормальна, что… он попытался замолчать. И у него получилось.

Почти.

Губы сомкнулись. И пусть причинило это почти боль, Ирграм готов был её вынести. Вот только Хальгрим усмехнулся.

– Ишь ты, упертый, – а потом поглядел куда-то за спину. Ирграм тоже обернулся. А потом выругался. Мысленно, ибо колени подогнулись, а тело, такое предательское тело, сгорбилось. И дрожь сотрясла его от головы до босых пяток.

Этого не может быть.

Не может.

Этого.

Быть.

– Вижу, ты узнал меня, друг Ирграм, – мягко произнес человек, которому здесь было не место. – Что ж, может, оно и к лучшему… но ты продолжай, будь любезен. Не заставляй меня усомниться твоей верности роду.

Глава 15

В огромном зале было душно, дымно и людно. Суетились слуги, спеша расставить блюда, одно другого огромнее. Катили бочонки. Тащили бадьи. Скворчали, покрываясь ароматной кожицей, поросята, подкармливая пламя каплями жира. Собаки сгрудились у камина, повизгивая от нетерпения. И лишь огонь да прутья в руках мальчишек, поставленных следить за мясом, мешали им подобраться к добыче.

Миха потер шею.

Тесновато.

Одежды ему прислали, надо полагать, соответствующие торжественному ужину. Знать бы еще в честь чего это самое торжество.

Он покрутил головой.

Шею сжимал жесткий воротник, который долго крепили к бархатному камзолу, впрочем, как и рукава, у плеча широкие, но сужавшиеся к запястью да так, что тесно становилось. Не покидало ощущение, что стоит дернуться, и роскошная темно-зеленого цвета ткань затрещит. Или завязки развяжутся. Вот смеху-то будет. Хотя, кажется, куда уж больше-то. Сквозь прорези в рукавах выглядывала нижняя рубаха из тонкого полотна, и Дикарь ворчал, что это в корне неправильно.

Такая одежда.

Тесная.

Неудобная. В такой двигаться тяжело. Зато на шею, прямо на кружевной воротник, возложили золотую цепь, толщиною с палец. А на неё повесили золотую же блямбу с камушками.

– Златая цепь на дубе том, – проворчал Миха и от перстней, которые принесли россыпью в шкатулке отказался. Цепь ладно, но с этим добром он не сладит.

– В каком смысле? – Миара, которая шкатулку и притащила, не стала уговаривать.

На редкость понимающей она стала.

И тихой.

Это-то и пугало. Миха и сейчас покосился. Но нет. Стоит, ждет ответа. И вид пресмиренный.

– Да без смысла. Просто. Не рановато ли? – Миха подергал манжету, которую протянули сквозь узкую часть рукава и выпустили этакой белой кружевною волной.

Но хоть рожу пудрить не заставили.

Да и до париков местная цивилизация к огромному Михиному облегчению не додумалась.

– Тебя видели. Во дворе, – на магичке было платье из темно-красной, почти черной ткани, расшитой темною же нитью. Правда, нить поблескивала, да и на ткани переливались камушки. Сама же Миара гляделась довольно бледной. – Ты вышел. Стало быть, ты не так уж и болен. И остаться в своих покоях сейчас – это оскорбить хозяев. Ты ведь не хочешь оскорбить хозяев?

Миха подавил вздох.

Хозяева бы поняли. Ну, барон точно понял бы. Да и баронесса не будет страдать по Михиному отсутствию.

– Повод?

– Повод.

– Все одно найдется, – проворчал Миха, стараясь не отмахнуться от слуги, которому вздумалось именно сейчас воротник поправить.

– Несомненно, – Миара не стала спорить. Отступила. Поглядела. – Ты все еще выглядишь странно.

– Как уж есть.

– Но не оборванцем.

– Спасибо.

– Не мне. Это баронесса приказала. Хотя правильно. Мне тоже следовало бы подумать. Я дам тебе одну вещь. Носи при себе.

Шкатулку с перстнями она отставила на столик.

– Еще один нож? Кстати, спасибо, – Миха протянул клинок, благо, с одеждой принесли и роскошный, расшитый золотом пояс, а к нему – ножны и меч.

К мечу – пару кинжалов.

Нож.

В общем, много чего принесли. Жаль все с собой взять не получится.

– Не за что, – отмахнулась Миара. – Оставь себе. Будешь смотреть и вспоминать меня.

– Я тебя и так не забуду, – Миха потер шею, которая заныла. Горло периодически начинало саднить, то ли продуло, то ли остатки болячки выходили.

– Лестно слышать.

А вот кокетливая улыбка ей не шла. Слишком уж сладкая. Слишком ненастоящая.

Воротник у платья, к слову, высокий. Шею прикрывает. С белой кожи так и не сошли следы его рук.

– К ядам ты не восприимчив, конечно, но яды есть разные. И не только.

Бусина на нити выглядела невзрачною. Даже не бусина, плоский белый камушек с дыркой в центре. Или… не камушек?

– Что это?

– Кость древнего зверя. Очень древнего. Их иногда откапывают. Кости стоят дорого, потому что обладают удивительным сродством к силе. Вообще почти все амулеты делают из костей, самый благоприятный материал, но хорошие амулеты – из костей Древних.

– Зверей? – уточнил Миха.

– И зверей в том числе. Эта принадлежала змееподобной твари, величиною с дом. Я видела голову. Её купил мой отец. А я… я сумела получить кусок. Вот и сделала, – Миара нежно погладила камушек-кость. – Он даст защиту от проклятий. Не всех, конечно, ибо от иных защититься невозможно, но от очень и очень многих.

– Спасибо, но… – брать что-то из её рук? Какую-то магическую хренотень, которую придется носить при себе постоянно?

– Опасаешься? – а вот теперь Миара улыбалась вполне искренне. – Правильно. Стало быть, ты не так и глуп. Учишься. Клянусь, что это лишь амулет, который защищает от проклятий.

– А ты?

Все равно было страшновато.

– У меня еще есть. Я помогла Теону в свое время. А он заплатил, чем мог. И не сомневаюсь, что помнит. Он не станет меня проклинать. Как показывает жизнь, есть много способов освежевать кошку. Надень. Пусть соприкасается с кожей. Если нагреется, стало быть, кто-то рядом использует темную силу.

И вот что ему оставалось?

А Миара, окинув Миху взглядом, сказала:

– Будь добр, проводи меня. Что-то здесь стало неспокойно.

Чужаков в замке не то, чтобы прибавилось. Хальгрим с болезненной показушностью соблюдал договор. И люди его держались за стенами, правда, обжились там изрядно, да и скота на прокорм их уходило немало. Еще бы понять, кто за этот скот с прокормом вкупе платил.

Почему-то Михе казалось, подобные вопросы благородного рыцаря не обрадуют.

– Что мне еще знать нужно? – осведомился он, чувствуя себя… не так.

Неправильно.

Ему бы от магички держаться подальше. Только как? Демонстративно руки за спину спрятать и заявить, что никого он и никуда провожать не станет? И вообще потребовать убраться, раз уж он поздоровел? Только это как-то… глупо.

По-подростковому.

– Для женщины безопасней, когда у окружающих есть четкое представление о мужчине, которому она принадлежит, – Миара повернулась к зеркалу боком. Зеркало было, к слову, небольшим, но весьма неплохого качества.

И оправа роскошная.

Серебряная. С камушками.

– А мне это зачем?

– Возможно, и незачем. Но почему бы и нет? Если тебе приглянется другая женщина, просто скажи.

– И ты исчезнешь? – поинтересовался Миха. Почему-то получилось донельзя ехидно. Магичка лишь пожала плечами.

Ясно.

Исчезать из Михиной жизни она не собирается.

– А из того, о чем ты спрашивал… до крайности любопытная ситуация. Правда, я не слишком хорошо разбираюсь в местных реалиях, но с одной стороны ты не дворянин. За тобой нет ни рода с длинной историей и родичами, готовыми поддержать тебя ли, твои ли претензии, ни собственной силы.

– Вроде наемников?

– Именно. Но с другой стороны ты стал наставником барона де Варрена.

Вот уж счастье какое.

– И более того, тебя признала корона. А это артефакт Древних. С ними не шутят.

– Такхвар говорил, что корону сделали маги. Раньше.

– Может, и был прав. Что мешало Древним быть магами? Идем. Не стоит опаздывать. Это тоже могут счесть проявлением неуважения.

Она не шла – шествовала, и плечи распрямились, голова поднялась, отчего возникло ощущение, что, несмотря на невысокий рост свой, Миара смотрела сверху вниз. На всех. И на Миху тоже.

Смотрели и на неё.

Слуги – с суеверным ужасом, и пятились, стараясь освободить путь. Да и не только они. Стража и та спешила убраться с дороги, держась где-то там, позади.

Стражи стало больше.

Арвис? Если так, то хорошо. Но в заварухе не слишком-то поможет. А стало быть, нужно что-то делать не с наемниками, а с тем, кто их сюда притащил. И вариантов тут было немного.

– Кто они вообще, эти Древние?

– Понятия не имею, – Миара остановилась на входе в зал. – Улыбайся. Будь вежлив. И помалкивай.

Хорошие советы, однако.

– А…

– Есть и пить можешь все. Я проверила. Большая часть ядов давно выдохлись, да и старик был на наше счастье весьма зануден. Он и количество указывал, так что все на месте. Почти все.

– Почти? – как-то эта оговорочка не внушала оптимизма.

И ладно, если отравить попытаются Миху. У него, как выяснилось, иммунитет и вообще… его есть кому с того света поднять.

А если мальчишку?

Или баронессу?

Она как раз появилась, и белое платье её выделялось пятном на фоне ярких нарядов, сопровождавших баронессу дам.

– Я дала им антидот. В теории должно хватить, – Миара шагнула навстречу баронессе и присела, приподняв платье. Голова её склонилась, но вряд ли кого-то обманула показная покорность. – Доброго вечера, госпожа баронесса.

– Доброго, – голос баронессы был мягок. – Счастлива, что боги услышали мои молитвы и дали вам сил, дабы разделить с нами трапезу.

– Это магичка? – ныне леди Алисия была в ярко-бирюзовом. И на голове её виднелось очередное сложное сооружение из волос, сетки, драгоценных камней, лент и ткани. Походило это то ли на тюрбан, то ли на башню. – Она тощая.

И носик сморщила.

Носик был прехорошеньким, как, впрочем, и сама леди Алисия.

– Мой муж говорит, – она обращалась уже к дамам, окружавшим её и баронессу. – Что магички – на редкость развратные создания.

И все уставились на Миару.

К чести её, на лице магички не дрогнул ни один мускул. А улыбка была полна искренней доброжелательности.

– Ни одна порядочная женщина не позволит прикоснуться к себе мужчине, который не является её мужем. И уж точно не станет столь вызывающе нагло держаться на людях!

И носик свой выше задрала.

Дамы поспешно закивали, но как-то без энтузиазма, явно не зная, чью сторону выбрать в этой войне.

– Мой муж не допустит, чтобы подобная особа сидела за одним столом с его женой и его дочерями.

Интересно, она и вправду такая дура или роль свою отыгрывает?

– В таком случае, боюсь, – отозвалась баронесса, наблюдавшая за родственницей с престранным выражением лица, – вам придется ужинать в своих покоях.

На лице леди Алисии вспыхнули алые пятна.

– Вы…

– Госпожа Миара и её брат оказали нам неоценимые услуги, – теперь в голосе баронессы звучал откровенный холод. – А де Варрены всегда обладали отличной памятью. И умели быть благодарны.

– Мой муж…

– И мой брат способен говорить сам за себя. И уж точно не нуждается в том, чтобы его супруга давала от его имени неисполнимые обязательства.

Баронесса слегка наклонила голову.

– Вы не так давно замужем, дорогая. И, верно, еще не усвоили, что одно из главных достоинств хорошей жены – умение вовремя промолчать.

– Знаешь, – тихо сказал Миха, когда баронесса удалилась. – Я уже не знаю, кого из вас боюсь больше.

– Если хочешь совета, то эту, белобрысую стерву.

– Почему?

– Потому что дура.

– И?

– Умный человек не полезет в драку, если не видит от нее выгоды. А вот дурак непредсказуем.

– Не вздумай её травить! – это Миха произнес на самое ухо. А Миара поглядела с укоризной. Мол, вот она-то не дура.

Может, и так, но… кто их, баб, знает.

Место Михе отвели на помосте. Почетное, стало быть. Во главе стола сидел мальчишка, рядом с которым, слегка потеснив, устроился Хальгрим. Он возвышался над Джером, и поневоле возникала мысль, что им бы местами поменяться.

Что Хальгрим куда гармоничнее смотрелся бы в этом огромном темном кресле с гербом де Варренов над головой. Впрочем, герб – дело не принципиальное, можно и иной поставить. Главное, что рядом с дражайшим родственничком Джер выглядел… не выглядел.

Никак.

По левую руку от Джера восседала баронесса, оказавшись прямо напротив леди Алисии и её падчериц, которые к ужину тоже принарядились и теперь шептались о чем-то, то и дело поглядывая на Джера. А тот старательно расправлял плечи, пытаясь выглядеть солиднее.

Не получалось.

За баронессой нашлось место и Михе. Он нисколько не удивился, что рядом оказалась Миара. Винченцо, все еще слегка зеленоватый, был тут же, правда, молчалив и задумчив.

Дамы.

И мужчины из свиты Хальгрима. Лица незнакомые, но все до одного хмурые, словно из камня вырублены. И глядят так дружелюбно, что рука сама к оружию тянется.

И молчание.

Напряженное такое. Бьющее по нервам молчание.

– А расскажите что-нибудь! – не выдержала леди Алисия. – А то и вправду… девочки очень стесняются.

Девочки скромно потупились, уставившись в серебряные тарелки.

– Вы ведь родились далеко отсюда? – вопрос адресовался Михе, но Миара подняла серебряный кубок.

– Смотря, что считать далеким. Город магов находится не близко, но есть земли и куда более дальние.

Леди Алисия нахмурилась и демонстративно поджала губы.

– Я бывал там как-то, – отозвался Хальгрим, вгрызаясь в массивную кость. Жир стекал по его пальцам и бороде, но истинного рыцаря такая мелочь, как хорошие манеры, не беспокоила. – Мрачное местечко. Но за рабов платят изрядно. Да и много полезного прикупить можно.

– Вы, полагаю, успели оценить мастерские, – Миара бросила взгляд на Хальгрима, и ресницы слегка дрогнули.

Все-таки не удержалась.

И главное та, для кого это представление было затеяно, все прекрасно поняла. Налилась румянцем, запыхтела, но кому было дело до леди Алисии.

– Я обратила внимание на ваш доспех. Им занимались в наших мастерских, – Миара очаровательно улыбнулась. – Смею полагать, вы успели оценить?

– И доспех, и то, сколько вы за него содрали, – проворчал Хальгрим, но как-то не зло.

– Хорошие вещи стоят хороших денег.

– Это да, вы, маги, всегда умели видеть выгоду, – он откинулся на спинку стула и вытер руки о скатерть. И вперился в Миару взглядом. Задумчивым таким. Выразительным. – Но магичек я не встречал. Ты первая.

– Высокие рода берегут своих дочерей. Их редко выпускают из Башен.

– На порченный товар купца найти сложно, – не удержалась леди Алисия.

– Отнюдь. У нас не придают такого уж значения невинности. Полагаю, это связано с тем, что любой мало-мальски умелый маг всегда определит свое дитя. Или не свое. А людям, силы лишенным, только и приходится, что надеяться на порядочность жен. Хотя никогда не понимала, какое к ней отношение имеет невинность.

На щеках Алисии проступили алые пятна.

– В городе магов вопросами брака занимается глава рода.

– И у нас, – согласился Хальгрим, который явно слушал с немалым интересом. – Это разумно. Юность не имеет достаточно опыта. И знаний. И вообще у них одна дурь в голове.

Дочери Хальгрима склонили головы, верно под тяжестью дури. Или отцовского взгляда.

– И не только брака… – улыбка Миары стала отстраненной, и появилось ощущение, что мыслями она весьма далека от этой беседы. И вовсе Замка. Но нет, она моргнула.

Подняла кубок выше.

И громко сказала:

– За здоровье барона!

Звонкий её голос наполнил залу, и люди спешно вскакивали, подхватив этот крик. Только Хальгрим поднялся с места не сразу.

Далеко не сразу.

И это вновь же не осталось незамеченным.

Глава 16

Ужин.

Что сказать. Шел своим чередом. Слуги убирали одни блюда, чтобы поставить другие. И дичь сменилась рыбой. Вытянулась на столе огромная щука, больше похожая на бревно. Её щедро обложили моченой брусникой, а рядом насыпали горку мелкой рыбешки.

Подали горшочки с тушеным мясом сома.

И тонкую стружку соленой рыбы.

– Ты ешь, Дикарь, ешь, – Хальгрим указал слуге на Миху. – А то тощий больно. Такого убить – никакой чести.

– Чем больше шкаф, – не удержался Миха. – Тем громче он падает.

Глупая шутка.

Но поняли. И Хальгрим расхохотался. Смех его, подобный грому, заставил баронессу вздрогнуть. А вот мальчишка губу закусил, побелел.

Наставник, мать его.

И чему Миха его научит? Он вообще с детьми не больно-то ладит. Пускай барона ребенком не назовешь, но сути дела это не меняет.

– Эй, мальчик, а чего ты свою невесту прячешь? – поинтересовался Хальгрим, перебирая куски мяса в очередном блюде, которое поднесли ему.

Первому.

Это, кажется, было в корне неправильно.

– Или думал, не узнаю? – Хальгрим вытер пальцы о бороду и вновь погрузил руку в блюдо. Он вытаскивал кусок за куском, крутил их и бросал обратно, чтобы взяться за следующий. – Показал бы, право слово. Заодно уж решим, что с нею делать.

И сощурился.

А мясо так и не выбрал.

– А ты сестра? – он повернулся к баронессе, которая сделалась еще более бледна. – Отчего не обрадовала?

– Оттого, что ты бы не обрадовался, – она выдержала взгляд брата. – Увы, но мой сын не спрашивал моего совета. Однако слово было дадено. И слово не может быть нарушено.

– Это верно, – Хальгрим откинулся на спинку стула. – Честь – дело такое… я ж не спорю.

– А так девочка еще мала. И немного диковата.

– Тоже чужачка? – Хальгрим снова обратился к Михе. – Твой выблядок?

– Она из мешеков, – ответил Джер, сжимая вилку. – И я требую, чтобы к моей невесте относились с уважением. Она спасла мне жизнь. И я… я не позволю её обидеть.

– Сначала дорасти, а потом уже не позволять будешь. А я понять хочу, что здесь происходит.

– Ничего такого, из-за чего следовало бы волноваться, – ответила Миара мягко. – Девочка и вправду из мешеков. Она попалась охотникам. И была вывезена сюда. А здесь уже куплена по поручению старого барона.

Миара сплела пальцы и поглядела на брата.

– Я дал слово де Варренов, – упрямо повторил мальчишка. – И я…

– Помолчишь, пока взрослые разговаривают. Выпороть бы тебя за дурость.

– Бить детей непедагогично, – заметил Миха, пытаясь прожевать кусок чего-то на диво жесткого. Аж челюсть заныла.

– Зато полезно, – Хальгрим хмыкнул. – Итак, у нас есть мешекская девка, которая… она говорить-то может?

– Она учится, – баронесса сложила руки на коленях. – Дитя и на самом деле дичится, но она весьма мила. И любознательна.

А еще способна выдрать из груди сердце и вернуть его.

Но вряд ли об этом расскажут Хальгриму. Даже если вдруг и расскажут, то он не поверит. Миха бы точно не поверил, если бы не видел сам.

– Ей требуется время, чтобы освоится. Еще пару лет. И из нее получится прелестная дева.

Вот тут Миха немного сомневался, но сомнения свои оставил при себе.

– Пусть её приведут, – Хальгрим не собирался отступать.

– Зачем?

– Поглядеть. Или она настолько страшна, что ты прячешь её ото всех?

– Она…

– Приведут, Брит. Прикажи привести эту шваль. Покажи её всем…

– Да что вы себе… – Джер приподнялся.

– Заткнись, щенок. Давно пора научиться держать язык за зубами.

– Может, хватит, – Миха все-таки проглотил мясо непережеванным. Если уж он сырых гадюк переваривал, то и с этой подошвой как-нибудь заворота кишок не получит. Пальцы он облизывать не стал. И вытирать о скатерть.

Салфетка нашлась.

А за столом стало тихо-тихо. И не только за главным. Глаза Хальгрима сузились. А ведь доволен. Стало быть, что? Стало быть, нарочно он… доводил.

Мальчишку.

Баронессу.

Проверял… Миху?

– Есть проблема – решай, – спокойно ответил Миха, глядя в светлые глаза. – С тем, кто эту проблему создал. А то как-то, уж извини, некрасиво. Такой большой грозный рыцарь, храбрый воин, а воюет с детьми да женщинами.

Миха готов был поклясться, что слышал его не только Хальгрим.

И Джер.

Маги, которые печально переглянулись. Миара не сдержала вздоха и, кажется, будь её воля, пнула бы. Но воспитание… воспитание, оказывается, это сила. А вот Хальгрим побелел.

И покраснел.

– Вызов? – поинтересовался он вкрадчиво.

– Если хочешь.

Миха сунул палец под воротник, который вдруг показался на диво тесным, даже жестким. И вспомнился тот его ошейник.

И…

– А ведь могли бы и иначе, – совершенно иным, спокойным тоном заметил Хальгрим. – Но тут уж сам захотел.

Он обвел взглядом зал.

– Три дня, – сказал Хальгрим. – А то убить калеку – чести немного.

Сам он… калека.

Но за отсрочку Миха был благодарен. Оставалось понять, что делать дальше. Ну, кроме как умереть с честью. Умирать вообще, с честью или еще как, не хотелось совершенно.

Но кто ж его спрашивает-то?

– Ты ешь, – добившись своего Хальгрим разом успокоился, даже стал как-то дружелюбен, благостен. – Ешь побольше… а то ведь и вправду… и ты, мальчик, ешь. И ты, дорогая сестра, а то совсем подурнела. Но ничего, потом, как все решится, подыщем тебе какого мужа, из непривиредливых. А то ведь баба без крепкой руки совсем страх теряет.

Миара поймала брата в коридоре.

– Ты меня избегаешь, – сказала она, ухватив за руку. И пальцы стиснули запястье, предупреждая, что уйти от этого разговора не выйдет. – Почему?

– Не знаю, – честно ответил Винченцо. – Прости.

– Я так сильно изменилась?

– Нет.

– Подурнела?

– Ты? – он вполне искренне рассмеялся. – Вряд ли это возможно. А с чего тебя вообще подобная ерунда волнует?

– Не знаю, – Миара руку не разжала, но потянула за собой. А он подчинился.

Всегда ей подчинялся.

И шли молча, по одной из лестниц, которыми замок был пронизан, словно старый дом крысиными норами. Встречались люди. Слуги. Рабы. Стража. И все-то делали вид, что не видят, не замечают. Лишь на крепостной стене, к которой ход вывел, встретили их недружелюбными взглядами.

Нервничают.

И понятно. Люди чувствуют неладное, в этом они любой крысе фору дадут. Чувствуют и пытаются понять, как быть и что делать, чью сторону выбрать, или и вовсе не выбирать, но держаться в стороне?

Наверху гулял ветер.

А ночи сделались холоднее. Лето догорает, еще пару недель и вовсе спадет эта удушающая жара.

– Красиво, правда? – Миара все-таки отпустила руку и обняла себя.

Красиво.

Сумерки. И созвездья костров там, за стеной. Они кажутся далекими, но опытные воины не обманываются. Костры близки. Как и люди, у них сидящие.

– Их стало больше. Каждый вечер становится больше. Ненамного. Один или два… и не просто так.

– Думаю, что да.

– Что он тебе приказал?

– Хальгрим?

– Кто еще? Эти три дня ведь не просто так.

– В благородство не веришь?

Миара выразительно фыркнула.

– Он хочет, чтобы я сварил дурман.

– Тогда понятно, – Миара щурилась. – Что будем делать?

– А есть варианты? Мы привязаны к этому дикарю.

– Дикарем ты его не считаешь, – она снова произнесла это утверждающе. А потом добавила. – Да и я. Он неправильный. Хотя пока не пойму, в чем дело… как же мне библиотеки нормальной не хватает!

– Вернись домой. Покайся.

– Ну да, меня поймут и простят. Даже, может, живой останусь. На некоторое время. Но библиотеки жаль. Пожалуй, больше, чем всего остального, – Миара вздохнула. – Ты изменился. Я изменилась. И… мне кажется, что я тебе не нужна. И ему не особо. И никому, выходит, не нужна. Разве что Теону, но лучше бы я была не нужна ему.

Мимо медленно, нарочито медленно, прошел стражник в полном доспехе. И остановился неподалёку, явно собираясь послушать. Пускай. Миара сотворила знак.

– Я могу убить его.

– Хальгрима? Или…

– Обоих. Иногда даже хочется. Я представляю, что умерла. И так становится хорошо, – на её губах появилась мечтательная улыбка. – Представляешь, не надо больше бежать, не надо прятаться. Не надо ждать удара. Готовиться. Искать того, кто предаст. Гадать, когда же предаст, чтобы успеть раньше… благодать.

– Ты просто устала.

– Давно уже, – она оперлась на стену. – Зельем я сама займусь. Но он захочет попробовать на ком-то.

– Я тоже так думаю, – Хальгрим не был похож на человека, обремененного избытком доверия. – И даст сам. Или поручит кому-то из своих. Кому верит.

– Именно.

– И…

– Зелья бывают разные. Надо подумать, – Миара потянула прядь волос. – Надо хорошо подумать…

– Времени немного.

– Успеется. Только… пожалуйста, не избегай меня больше, ладно? Самой удивительно, но… кажется, мне тоже кто-то да нужен. По-настоящему.

Ложь.

Но так похожа на правду, что отчаянно хочется поверить. И главное, что не только Винченцо. Она и сама готова верить. И потому смотрит так, с надеждой, с болью в глазах.

– Конечно…

От него ждут этого слова. И он произносит.

Почему бы и нет?

– Спасибо.

– И тебе, – странно, но становится немного легче. – Ты… приглядывай за ним, ладно? Хальгрим не станет полагаться только на нас.

Миара чуть склонила голову.

– Зелье.

– Тогда я с ним побуду. Хотя… у Хальгрима возникнут вопросы.

– Скажешь правду. Что в зельях я понимаю лучше.

Верно. Доверия это не прибавит, но его и так нет.

– Ты красивая, – зачем-то сказал Винченцо, пусть и в спину, но Миара остановилась. – Ты очень красивая. Если тебе это надо слышать.

– Надо. Я же все-таки женщина.

Наверное.

Только почему-то Винченцо постоянно об этом забывает. Хотя… сестра ведь. А костров и вправду стало больше. Интересно, кто-нибудь еще заметил это?

Арвис – опытный вояка. Должен был бы.

И не только он.

А Дикарь не спал. Расхаживал по комнате, от стены до стены. И был более обычного похож на зверя. Он обернулся на звук открывающейся двери и застыл.

– Мы полагаем, что тебе не стоит быть одному, – сказал Винченцо. – Хальгрим не будет рисковать.

– Он ведь дал отсрочку. Зачем?

– Не знаю. Но вряд ли из милосердия. Я войду?

– Милосердие здесь вообще, как я посмотрю, не в чести.

– У вас иначе?

– Когда как, – Дикарь кивнул. – Я вот что подумал. Мне бы… потренироваться, что ли? Вспомнить…

Его передернуло. Да и не только его. Винченцо весьма живо ощутил горячее прикосновение кнута к коже. Но согласился, что мысль здравая.

– Это да, не помешало бы.

– Вот. С кем? Местным я не больно доверяю.

– А мне доверяешь?

– Нет, – Дикарь был по-варварски искренен. – Но у тебя вроде бы нет причин меня убивать. Если ты, конечно, не желаешь сам подохнуть. Правда, уж извини, вид у тебя не самый бодрый.

– На себя посмотри, – огрызнулся Винченцо, но больше для порядка. – Но я буду рад оказать тебе помощь.

И поклонился.

И почти не удивился, когда Дикарь повторил поклон.

А потом уселся на пол и скрестил ноги. Махнул рукой, предлагая Винченцо занять какое-нибудь кресло. И сказал:

– А все-таки эта отсрочка действует на нервы. Хочется, конечно, убедить себя, что дело во врожденном благородстве Хальгрима. Что не желает он убивать слишком слабого соперника…

Винченцо с трудом удержался, чтобы не расхохотаться.

– Вот и я о том. Он не настолько самоуверен, чтобы тратить силы на благородство, – Дикарь сунул руку за шиворот и поскребся. – Ноет, зараза… тогда зачем? Формально, как я понимаю, он в своем праве. Но…

Дикарь явно задумался.

– Там, за стенами, люди.

– Наемники, – уточнил Винченцо.

– Один хрен.

– Не скажи. Наемники опасны. Если хорошие.

– А плохих он тащить бы не стал.

– Именно.

Дикарь дернул плечом.

– Сколько их?

– Сперва было чуть больше сотни. Еще пара десятков – личная стража. Но тоже в замок их не пускают.

Он кивнул.

– Костров становится больше, – поделился наблюдением Винченцо. – Однако, думаю, что Арвис это заметил. Он тоже достаточно опытен, чтобы знать, на что обратить внимание.

– Кто их кормит?

– В смысле?

– Они ведь что-то едят, – спокойно повторил Дикарь, разглядывая собственные когти. Когти были темными и плотными, и подумалось, что плоть они разорвут легко.

А вот справятся ли с доспехом?

Особенно заговоренным.

– И едят, и пьют. Там есть колодцы?

– Не знаю, – вынужден был признать Винченцо.

– Узнай. Такхвар… позови его, ладно?

– Сейчас?

– Нет, блядь, давай погодим денька три. Тогда и гадать не придется. Извини. Что-то нервы ни к… демонам стали.

Винченцо улыбнулся.

– Бывает.

Глава 17

С Такхваром явился барон.

А с ним и Ица, которая ступала медленно, обеими руками придерживая подол бархатного платья. Платье было роскошным, а еще даже на вид неудобным. Волосы Ицы прикрывала золотая сетка, и черные пряди пробивались сквозь неё этакими вороньими перьями. На сетке поблескивали жемчужинки, но выглядело это не столько роскошно, сколько нелепо.

– Спасибо, – сказал Миха, поднимаясь. И поклонился.

Если перед кем тут и гнуть спину, так перед ней. И она ответила же поклоном, в котором не было и тени насмешки. А все-то, кто собрался в его комнате – заговорщики, мать его, – сделали вид, что ничего-то не произошло.

Вежливые.

Но выглядела девочка неплохо.

– Ты его убьешь, – барон подал руку невесте, помогая ей забраться на Михину кровать, на которой та и устроилась, кое-как обмяв юбки. – И хорошо.

– Не уверен, – осторожно заметил Такхвар и слегка нахмурился. Правда, больше ничего говорить не стал.

– Не уверен, что убью? – уточнил Миха на всякий случай. – Или не уверен, что если убью, это будет хорошо?

– И то, и другое, – Такхвар подошел к двери и выглянул за нее. – Если господин маг будет столь любезен…

– Будет, – Винченцо устало опустился на пол, у стены. И на стену оперся. – А мне казалось, что хуже, чем дома, уже не будет.

– Это ты зря. Это ты жизнь недооцениваешь.

Винченцо махнул рукой и спина зачесалась. А в груди заныло, неприятно так. Ица тоже сморщилась и чихнула, чтобы вытереть нос рукавом.

Наверное, это было не по этикету, да и барон любезно подал невесте платок, но от него девчонка отмахнулась.

А ведь… обыкновенной она выглядит.

То есть, не то, чтобы у Михи большой опыт. Он от детей в том мире старался держаться подальше. Да и где с ними общаться-то? С такими вот, подросшими, которые вроде и не совсем малышня, но и до взрослых не дотягивают.

Тощая.

Смуглокожая. С лицом, черты лица которого весьма далеки от европеоидных. И что с того? Ничего, наверное.

– Говори уже, – велел маг, глаз не открывая.

– Господин Хальгрим весьма силен. И он умелый воин. Третьего дня он изволил сойтись с Арвисом в тренировочном бою. И не только с ним.

– И впечатлил, – проворчал Миха.

– Именно.

– Насколько впечатлил?

– Весьма. Не Арвиса. Арвис предан госпоже баронессе и вам, господин барон, – Такхвар слегка поклонился. – Он давал клятву. И сдержит её.

– Прочие тоже давали, – Джер сел на кровать и платок, которым Ица не воспользовалась, запихал в рукав. – Хочешь сказать, что это не важно?

– Отчего? Важно. Если господин Хальгрим решит напасть на вас, ваши люди вынуждены будут вступить в бой.

– Но сделают это без особого желания, – добавил Миха, если вдруг у мальчишки остались иллюзии. – А стало быть, бой проиграют.

– Именно, – Такхвар потер сложенными щепотью пальцами подбородок. – Но беда в том, что ваш дядя весьма громко заявляет, что никоим образом не претендует на ваше наследство. Что желает он лишь помочь. Что вы юны и не способны сами отстоять свои земли. Что ваша неопытность очевидна. А госпожа баронесса и вовсе женщина. Что вы оба – легкая добыча.

– И разговоры эти находят нужные уши?

– Именно, господин. Именно. Я слышал, о чем шепчутся слуги. И рабы.

– Вот уж еще мнения рабов мне только не хватало, – проворчал мальчишка, правда без особого энтузиазма.

– Это ты зря, – сидел бы барон поближе, Миха бы ему затрещину отвесил бы, для вразумления. – Когда верхи не могут, а низы хотят, случается… всякое.

На него поглядели все.

И Миха пожал плечами:

– Рабство зло.

– А еще рабы никому не приносили клятву. Но многие из них способны держать оружие. Да, это не воины…

– Сброд.

– Да, но и сброд способен доставить проблемы. Рабы… многое знают. Многое слышат. Они трусливы и не связаны словом чести.

Сиречь не желают умирать за малолетку, если вдруг этот малолетка вздумает подвиг совершить. Тогда как другой человек, сильный и надежный обещает защиту. И поддержание привычного образа жизни. А это уже много.

Впрочем, и среди тех, кто клятву дал, найдется немало людей, которые явно пришли к выводу, что с клятвой поспешили.

Плохо.

И Такхвар кивает, подтверждая, что прав Миха в своих размышлениях.

– Стало быть, многие будут рады, если Хальгрим останется?

– И останется. И не только. Люди ходят за стены. Люди говорят с другими людьми. Его людьми, – Такхвар скрестил руки на груди. – Люди слышат, что Хальгрим – умел. И опытен. И одержал немало побед. Что на землях его все живут в мире и покое. Что там царит порядок. Землепашцы возделывают землю, без страха, что завтра дома их полыхнут огнем, а сами они примерят рабские ошейники. Скотоводы пасут стада, и платят лишь малую дань, не боясь, что завтра эти стада, как и их хозяева станут собственностью какого-нибудь разбойника. Торговцы торгуют.

– Шлюхи тоже при деле, – не выдержал Миха.

Пиар.

Мать его, мир иной, средневековье глухое, а и тут, надо же, как на выборах.

– Именно.

– И верят?

– Отчего бы и нет? Хальгрим запретил обижать людей. И сперва-то наемников побаивались, но те сидят в лагере, не пьют, не буянят, а за скот и работу платят живой деньгой.

– Чудо, – буркнул Винченцо.

– Но понятное. В Хальгриме видят хозяина. Такого, каким был старый барон.

– И каким не был я, – пробормотал Джер, запустив обе руки в волосы. – Проклятье… и ведь они правы.

– В чем?

– В том, что я… я умею выбрать лошадь. Или клинки вот. Вина могу на вкус различить. Некоторые, – он слегка покраснел. – Но вот остальное… хозяин из меня. Не очень хороший.

Это еще мягко сказано.

– Именно, – пальцы Такхвара шевельнулись. – Хальгрим тоже надеется решить дело миром.

– Избавившись от меня, – Миха потер шею, которая вдруг заныла.

– Да.

– И если у него получится, все будут счастливы.

– В большинстве своем, – Такхвар опустил взгляд.

– А ты?

– Я уже стар, господин. Я не верю в то, что человек преодолеет сотни миль, дабы просто помочь своей несчастной сестре. Сестре, которая довольно давно просила о помощи. Но почему-то услышали её лишь сейчас. Нет, господин. Мне кажется, что все не так просто.

И не ему одному.

– Хорошо, – шея ныть не перестала. – Что будет если я его убью?

– То есть, что будет, если он убьет тебя, тебе не интересно? – не выдержал Джер.

Миха пожал плечами и честно ответил:

– Это уже будут не мои проблемы.

И ведь правду же сказал, но мальчишка все равно надулся и запыхтел. А Ица склонила голову набок и поглядела так, превнимательно.

А ведь…

– Вероятно… вашу победу, если она случится… – начал Такхвар, слегка запинаясь.

Надо же, какая глубокая вера в Миху.

– …объявят незаконной. Скажем, обвинят в сговоре с магами. Или в отравлении господина Хальгрима. Да не суть важно. Главное, что его люди взбунтуются.

И нападут.

– Может, его просто отравить? – произнес Миха вслух, так, размышляя. И в глазах барона вспыхнула надежда. – Ну, раз все равно объявят, что я его того… нечестно.

– Увы… господин Хальгрим ныне удалился в лагерь. Он объявил, что будет молиться богам.

– Какое невероятное благочестие, – проворчал Миха.

– А еще, что, если боги ниспошлют ему победу, то он даст свободу всем рабам, коии пожелают её обрести. А слугам заплатит по десяти медных монет.

– Вот же… трепло. Политик хренов, – Миха не удержался. – Извините.

С этакими обещаниями ясно, за кого население болеть станет.

Такхвар молча развел руками.

– Значит, так, – Миха встал. Стоя думалось как-то легче. А если уж вовсе походить, так мысли просто-таки закипали. Главное, не наступить на кого. К примеру, на придремавшего мага. – Во-первых, пошли к этому богомольцу кого…

– Кого?

– Не знаю. Кого не жалко. Условия-то поединка обговорить надо.

– Какие условия? – поинтересовался Джер.

– Какие-никакие… первое. Проходить это все действо будет за пределами замка. Пусть найдут какую полянку там. Или лужок.

– Разумно, – согласился Такхвар. – Люди Хальгрима явно пожелают видеть все.

– Вот-вот. Пусть и видят. Со мной… пойдет маг вон. Все одно, если я помру, то и он.

– Я тоже! – мальчишка встрепенулся и глаза загорелись.

– Ты будешь сидеть в замке. Это, во-вторых. И ворота закроешь. Мост поднимешь. А еще запрешь всех этих… жертв политики где-нибудь там.

– В пыточной? – уточнил Джер.

– Можешь и в пыточной. Но сойдет и сарай, главное, чтобы стены потолще и двери покрепче. И стражу приставить, но из тех, кто и вправду верен.

Мальчишка явно был не согласен, но спорить не стал.

Нахмурился.

Потер переносицу.

– А как я пойму, что они верны?

– Никак, господин, – развел руками Такхвар. – Однако никто, из принесших клятву, не нарушит прямой приказ.

И это уже хорошо.

Хотя… помнится, что и приказы исполнять можно по-разному.

– Ица? – Миха обернулся к девочке, которая увлеченно отковыривала от бархатного подола жемчужину. Та была крохотной, а потому в руки не давалась. – Прости, я бы предпочел, конечно, тебя не втягивать. Но ситуация уж больно неоднозначная. И мне нужно знать, что ты умеешь.

– Ты видел, – совершенно спокойно ответила Ица. – Позвать. Вернуть. Удержать.

– И только?

Она пожала плечами. Мол, что тебе еще надо.

– Не обижайся. Конечно, это все полезно и нужно, но…

– Здесь рядом кто-то, кто говорит с богами, – она чуть прикрыла глаза. – Там. За стеной. Близко. Он пришел ко мне. Он сильный. Еще другой. Тоже сильный.

Ица ненадолго задумалась, а потом вытянула руку и указала на Винченцо.

– Как он.

– То есть, у них и маг имеется?

– Два, – Ица на всякий случай руку подняла и показала пальцы. – Живой и не очень.

Новости одна другой лучше.

– Это вроде… драгра?

– Нет. Там другое. Там не было… тут, – она постучала по груди. – Язык тяжело. Я учить. Хорошо. Стараюсь. Мать мужа говорит. Добрая. Сердится, но тут, внутри, добрая. И вот дала.

Она подняла жемчужную нить.

И снова вздохнула.

Задумалась, шевеля губами, явно подбирая слова.

– Там. Драгра быть совсем мертвый. Тоналле нет. Тейолии нет. Иийотли нет. Ничего нет. Только сила. Тут есть. Все. Но тело мертвый.

Миха ничего не понял и, судя по тому, как переглянулись остальные, не он один. Но он осторожно кивнул. Мертвый, живой – потом разберутся. Главное, за кого он выступит, этот не совсем живой, но и не до конца мертвый маг.

– Он слушать наш боги, – Ица сжала кулачок. – Но его держать старый слово. Жрец снять замки. Но не весь.

– То есть, это кто-то из магов, кто побывал у вас и… и каким-то образом его избавили от части клятв? – уточнил Винченцо. – Погоди… к вам отправили не сказать, чтобы самых лучших, но сильных.

– Жрец отдать его богам. Они вернуть. Но тело мертвый, – Ица развела руками. – Так получиться.

– Вряд ли у мешеков были какие-то еще маги, стало быть… исключительно в теории… это кто-то из наших. Из тех, кто принадлежит роду Ульграх.

Винченцо вскочил и тут же сел обратно.

– Извините. Привычка. Но тогда в теории я могу отдать приказ. Я Ульграх. И всяко старше. Пока… не прошла резолюция об отлучении меня от рода, я в своем праве.

– А послушает?

– Не знаю. Должен. Но она говорила, что часть клятв сняты. Хотя… некоторые снять почти невозможно, – Винченцо задумался. – В любом случае, попробовать стоит. Плохо, что это все, на что она способна.

Ица фыркнула и пробормотала что-то под нос. Вряд ли доброе.

– А ты? – Миха поглядел уже на мага. – На что способен ты?

С одной стороны, это не его битва. С другой, раз уж он с Михой связан, то должен понимать, что вариантов не особо много.

– Честно говоря, состояние мое не слишком… стабильно. Когда ты умер, умерли и мы с Миарой. А потом нас вернули. Я до сих пор не понимаю, как, – он потер лоб раскрытой ладонью. – Это… ненаучно.

Ица снова фыркнула превыразительно.

– Но как уж есть. Потом ты был на краю. Весьма долго. И тянул силы. Из Миары, из меня… да, это не твоя вина, – поспешил заверить Винченцо. – Я о другом. Я только начал восстанавливаться. И то одно, то другое…

– То есть, толку от тебя не будет.

– Смотря чего ты ожидаешь, – маг привстал и снова опустился. – С наемником я справлюсь. И с десятком. И с сотней. Да и с Хальгримом если нужно, хотя это будет означать прямое объявление войны, причем не только его семье, но и всем баронствам.

– То есть?

– Издавна существует некий нейтралитет, скажем так. Маги не вмешиваются напрямую в дела баронств, а те не лезут к магам. Если кто-то хочет идти на службу, то пожалуйста. Хотя, если честно, как правило это те, кто не нашел себя в городе. Слабосилки. Недоучки. По-настоящему сильным магам здесь делать нечего. Мы с Миарой скорее исключение.

Он раскрыл ладонь, и на ней поднялся узкий язык пламени. Огонь был бледно-синим и дрожал.

– Я могу сотворить стену этого огня. Такую, которая пойдет на войско и испепелит его. Я могу заставить землю раскрыться и поглотить это войско. Я могу поднять волну, высотою с башню, и вновь же… я многое могу. Даже сейчас. Но я не знаю, что за маг там.

Винченцо стряхнул огонек с руки.

– И на что способен он.

Плохо.

Хотя вот огненная стена, конечно, вариант…

Глава 18

Утро.

Утро началось до рассвета. Дикарь нервно дернулся, заслышав шаги за дверью.

Винченцо.

– Ты хотел потренироваться, – сказал он, протягивая, однако, не клинок, а флягу. – Выпей.

От фляги пахло травами, но из всей смеси Миха сумел вычленить только характерный аромат ромашки.

– Это укрепляющее.

Укрепиться не помешало бы. Тело пусть и слушалось, да и слабость отступила, но все одно чувствовал себя Миха к подвигу категорически не готовым. Поэтому послушно выпил отвар.

Легче не стало.

И сил не прибавилось. Зато возникло стойкое желание послать все по матушке, можно и по батюшке, и вернуться в койку. Никогда-то он жаворонком не был.

Дикарь помалкивал.

Он вообще мало что понимал, кроме того, что их убить собираются. И эта перспектива возмущала его до глубины души. Оно и понятно. Живешь тут, никого не трогаешь, а тебя и убить.

– Идем, – Винченцо развернулся.

– Рань несусветная, – Миха не сумел подавить зевок и поскреб ребра.

– Именно. Разумные люди спят.

Идти пришлось.

– А мы, стало быть, не разумные? Хотя, чего это я… был бы у меня разум, я бы и дальше жил на болотах. На болотах, чтоб ты знал, неплохо. Тихо. Спокойно. Гадюки жирные. А жабы – так вообще деликатес.

Винченцо слушал ворчание и улыбался. Тихо так. Блаженно. Наверное, тоже представил себе спокойное бытие на болотах.

Нет, и вправду ведь…

Маг отпер дверь и отступил в сторону.

– В пыточную? – уточнил Миха, хотя с виду дверь вроде бы другой была. Но так это с виду. Да и вообще все они тут одна на другую похожи.

– Не совсем. Вчера госпожа баронесса показала мне одно… примечательное место.

Подвал.

Огромный.

Впрочем, Миха уже успел привыкнуть, что у местных архитекторов имелись собственные представления о правильных зданиях. И о подвалах. Нынешний поддерживали колонны из каменных блоков. Отесанные кое-как, поставленные один на другой, те упирались в неровный потолок. А с потолка свисали цепи. На некоторых покачивались древние, затянутые паутиной колеса. Другие просто покачивались, мягко позвякивая. Пахло пылью и плесенью.

– Она сказала, что во времена давние, когда случались… бедствия разного рода, жители замка спускались сюда, – Винченцо поднял над головой факел. – И порой жили здесь месяцами. Правда, в последний раз убежище не помогло.

Убежище, стало быть.

– Так вот ты какой, средневековый бункер, – проворчал Миха, оглядываясь с куда большим интересом. Пол. Стены. Кажется, этот зал вырублен прямо в скале. Темные проемы, то ли ходы, то ли еще залы. А ведь верно. Должны же были хранить и еду, и воду, и прочие нужные вещи.

– Что?

– Да так, ничего… запасы там держали?

– Понятия не имею. Меня вчера проводили сюда. Госпоже баронессе показалось, что здесь завелись крысы.

– А… это да… проблема.

Винченцо слабо усмехнулся и закрепил факел в скобе. Отер руки.

Огляделся.

И сказал:

– Приступим, что ли?

А потом ударил. Сразу и без предупреждения. Воздушная плеть протянула Миху поперек спины, заставив зашипеть от боли. И тело рухнуло на камень, покатилось, пытаясь уйти от следующего удара.

– Ты свихнулся!

– А ты решил, что бессмертен? – Винченцо крутанул запястьем, и плеть вспыхнула синим пламенем. – Решил, что если повезло свалить драгра, если выжил, то теперь можно ничего не делать?

– Я болел!

Миха отскочил и, выгнувшись самым неестественным образом – никогда бы не подумал, что может вот так – поднырнул под плеть. Лицо опалило жаром, даже, кажется, паленым волосом запахло.

– Тогда болей дальше, – плеть рассыпалась, а в Миху полетели ледяные стрелы.

Как-то иначе он себе это представлял.

Где, мать его, премудрый наставник, тонко чувствующий потребности своего подопечного? Где верные друзья? И спарринги, в которых можно показать собственное превосходство? Где… где все это, чтоб его!

Стрела разодрала шкуру, и Дикарь заворчал.

– У меня оружия нет! – возмутился Миха.

– А кто виноват, что ты ходишь без оружия? – Винченцо прищурился. Нехорошо так прищурился. И в следующее мгновенье на Миху понеслась та самая стена синего пламени. Высоченная. Метра два. Она приближалась столь стремительно, что Миха и испугаться по-настоящему не успел.

Его тело прижалось к камню.

И взлетело, пытаясь перемахнуть через эту вот стену. Почти получилось. Зашипела шкура. Обожгло болью. И боль потянула за собой ярость.

Приземлился он на четыре ноги.

И рык, вырвавшийся из горла, заставил мага слегка попятится. Правильно. Хватит. Может, Миха и не прав, но ведь привычки-то у него нет! Он вообще вырос в мире, где ножи живут на кухне, а люди, если и пытаются пришибить друг друга, то делают это интеллигентно, пытаясь остаться в рамках закона.

– Ты забыл, чему тебя учили, – маг снова вызвал плеть. И та щелкнула над головой Михи. – Вспоминай. Это единственный шанс. Давай же!

Чтоб его…

Тело рвануло влево.

И вправо.

И Миха отступил, признавая за Дикарем его право – право добраться до глотки врага. Кажется, он упал. И нарвался-таки, потому что адски заболело плечо. Но это больше не имело значения.

Ничего не имело значения, кроме человека, который вышел навстречу.

Который…

Миха очнулся, стискивая в руках чужое горло. Маг хрипел и бился, пытаясь вырваться, но как-то слабо, что ли.

– Д-доигрался, – Миха с трудом заставил себя разжать руки. И Винченцо рухнул на пол, пытаясь отдышаться. – Идиот.

– От идиота слышу, – Винченцо закашлялся и кашлял долго.

– По спинке постучать? – вежливо поинтересовался Миха.

– Об… обойдусь.

– Что это ты вообще тут устроил? – Миха присел на корточки.

Тело болело.

Нет, не так. Ныли кости. И мышцы. Чесалась шкура. От одежды воняло потом и кровью. Кровью больше. Она и покрывала лохмотья, что остались от рубашки. Миха приподнял руку и хмыкнул, обнаружив пяток светлых полосок. Свежие шрамы, стало быть. К вечеру исчезнут.

– Ты и вправду слишком самоуверен, – Винченцо сел на пол, скрестив ноги, и вытащил очередную флягу. От этой тоже разило травами, и в смеси запахов Миха и ромашки не различил. – Где твой меч? Где вообще хоть какое-то оружие?

– Ну… – Миха поскреб голову и признал. – Я и вправду идиот.

– Именно, – маг отхлебнул первым и скривился. Но флягу протянул Михе. И тот не стал спорить. Нынешний отвар был горьким до того, что горло перехватило. Он даже икнул. – Я понимаю, что ты привык к другому, но…

– Здесь вам не там.

– Именно. Здесь нужно быть готовым, что найдется кто-то, кто будет одной рукой похлопывать по плечу, рассказывать о том, как ты нужен и важен, а другой просто-напросто всадит клинок в печень. И я не уверен, что она сможет помочь во второй раз.

– Как она вообще… ну, Ица? – злость отступила, раздражение тоже.

Маг не виноват.

Маг потирает шею, на которой виднеются красные следы Михиных рук. И вообще повезло ему, что эту шею не сломал.

Дикарь фыркнул. Он ведь не дурак.

Он все понимает.

Все, вашу мать, всё понимают, кроме самого Михи.

– Как она это сделала? Это магия? Целительство?

– Миара говорит, что это не имеет отношения к целительству. Что тут иное. Видишь ли… нет единства представления о том, что есть человек и чем он отличается от животных. И речь не только о физической составляющей, ибо априори мозг человека устроен много сложнее, чем мозг любого животного. Это любой големостроитель знает.

– Ага, – Миха прикусил язык, с которого едва не сорвался очередной глупый вопрос. Оно и понятно, откуда знает. Не из теоретических выкладок.

– Человеческий мозг используют далеко не все, – Винченцо понял и без вопроса. – Только в исключительных случаях, поскольку перенести его без ущерба для создания слишком сложно.

Миха хочет это знать?

Миха этого знать не хочет.

– В общей практике стараются использовать мозг того существа, на базе которого и создается голем. Но речь не о том. Помимо мозга у человека есть душа. Или энергетические оболочки. Или тонкие тела. Термины разняться, как и понимание того, чем по своей сути является названное. Целители способны работать с телом. Срастить кости. Мышцы. Изменить их. И не только их. Особо умелые работают и с мозгом.

Винченцо замолчал, чтобы добавить спустя минуту.

– Говорят, во всяком случае, что есть такие, которые работают. Я не сталкивался лично. Но Миара рассказывала, что бывает и такое, когда разум и тело здоровы, а вот душа больна. Ты пей, пей. Посидим и продолжим.

Вот что-то продолжать Михе не хотелось. И судя по тому, как маг потер горло, не только Михе.

– И что встречается подобное не так уж редко. Наш брат… исследовал одно время подобные случаи. Пытался выделить тонкое тело. Отделить его. Но о результатах не распространялся, только… Миаре было плохо. Очень плохо. Я думал, она не выдержит.

Горечь не проходила.

Зато отступила боль.

– Но Алеф потерял интерес. Думаю, у него не вышло то, чего он хотел. Или наоборот, получилось. Не суть важно, главное, что… в общем, Ица, как мне кажется, работала именно с этими тонкими оболочками. Или душой. Или как не назови, но с тем, что нельзя потрогать. Она удержала твою. И вернула в тело. Ну и с телом тоже. Хотя то, что она делала, совершенно не научно.

– То есть, ты понятия не имеешь, что это было?

– Именно. Я так и сказал.

– И что она вообще может?

Винченцо склонил голову.

Ясно, что ни хрена не ясно и яснее вряд ли станет. А с другой стороны, какая разница, как она это сделала. Главное, что Миха жив. Пока.

Он со стоном поднялся и сказал:

– Продолжим, что ли? Только ты уж… поаккуратнее, ладно? Хальгрим ведь не маг. А значит, пользоваться станет нормальным оружием, – кости заныли, да и само тело сопротивлялось, намекая, что Миха не так уж сильно и поправился. Что ему бы еще недельку-другую в постели полежать.

Но Винченцо тоже встал.

– Возможно, ты прав. Но… если у них есть маг, то рассчитывать на честный поединок не стоит. В принципе рассчитывать на честный поединок не стоит. С мечом ты справишься, а вот остальное…

Он выбросил руку, и в Миху полетели стрелы.

Огненные, чтоб его.

Поганый день продолжился.

До своей комнаты Миха дошел исключительно на упрямстве. И в кровать рухнул, как был, в грязи, крови, лохмотьях и, кажется, саже, которая местами покрывала кожу. Тихо охнул раб.

– Дайте ему напиться. И поесть принесите, – Винченцо тоже шел сам, правда, отчетливо прихрамывая, да правая рука висела плетью. Миха лишь надеялся, что обошлось вывихом, потому как неудобно получится, если перелом.

С другой стороны, он вроде как сам виноват.

– Мяса, – сказал Миха, не открывая глаз, ибо даже это казалось сейчас почти невозможным действием. – Много-много мяса. И хлеба. И молока. И вообще, тащите все, что есть. А ты… я тебя точно когда-нибудь пришибу.

– Сначала на ноги встань, – Винченцо прислонился к стене и тоже глаза закрыл. Синяки на шее налились цветом. Щеку его украшала пара глубоких царапин, которые зарастали, но куда медленнее, чем на Михе. А вот руку он придерживал.

– Встану.

– Вижу, тренировка состоялась и прошла успешно, – заявила Миара, вплывая в комнату. С нею появились слуги и служанки.

С едой.

– Для кого? – лениво поинтересовался Миха.

– Оба живы, значит, для обоих.

– А что, могло быть иначе?

Ответом стало молчание. Ясно. Стало быть, могло.

Миху подняли.

И помогли перебраться за стол, а вот ложку он отобрал, хотя явно готовы были и кормить. Наверное, появись такая надобность, и пожевали бы за Миху.

Чтоб их.

– Садись, маг, – предложил Миха, подхватив ближайший кусок мяса, в который вцепился зубами. Мясо было жирным и мягким, и сок потек по пальцам. А Миха его слизал, потом запоздало вспомнил, что руки стоило бы помыть.

Да и самому не мешало бы.

Дикарь заворчал.

И сомнения исчезли. Сначала пожрать, ибо голод, его терзавший, казался неутолимым, а потом все остальное.

– Повернись, – велела Миара. И Винченцо подчинился. Она коснулась шеи, покачала головой, как показалось, с укоризной. Тронула царапины на лице.

– Я не нарочно! – Миха чуть мясом не подавился. – Он первым начал!

– Мужчины… жить будете. Сядь и не дергайся. Я сейчас руку…

Сустав встал на место с противным хрустом. А ведь с виду такая хрупкая девушка. И главное, вправила весьма умело.

– Повязку наложу чуть позже. Поешь. И помойся. Пусть помогут.

Она повернулась.

– Эй, – Миха ощутил укол совести. – Может, присоединишься?

Дикарь опять заворчал. Он не был настроен делиться.

– К двум грязным вонючим мужикам? Настолько голодным, что ни о чем, кроме еды, они думать не способны? – поинтересовалась Миара с насмешкой. – Пожалуй, воздержусь. Я приду позже.

И удалилась.

Вот ведь. Магичка.

А Винченцо с утробным рыком вцепился в куропатку. И пусть держал он её левой рукой, правую поджимая к груди, но и так неплохо справлялся. И Миха поспешил.

А то ведь еды не так много, как кажется.

Глава 19

Она и вправду вернулась.

Не то, чтобы Миха ждал. Не хватало. Он ел. Долго ел. Потом кое-как помылся, отмахнувшись от помощи рабов, которым больше не верил ни на грош. Он сидел в воде, пока та не остыла, и соскребал со шкуры смесь грязи и пыли, и ту самую золу, и кровь, которая присохла и отходила плохо.

Потом снова ел.

И добравшись до кровати, рухнул в сон. А уже из сна его и вытащил Дикарь.

Миара была в комнате. Сидела на стуле. Ровная спина. Сложенные на коленях руки. Взгляд, устремленный в окно. За окном же темень. Ночь, стало быть.

– Если убивать пришла, поспеши, – сказал Миха, подавив зевок.

– Если бы хотела, я бы уже, – отозвалась магичка, не отрывая взгляда от окна. Миха тоже поглядел. Стекла, вставленные в свинцовую оплетку, были толстыми и мутноватыми.

И наверное, это тоже можно как-то усовершенствовать. В голове что-то крутится про песок, но ничего конкретного. И от этого даже обидно слегка.

Выходит, Миха сам по себе ни на что не годен? Чтоб без компа и всеведущего гугла под рукой? А как же образование? Он ведь не троечником был. И кружки посещал, только от тех кружков в памяти остался едковатый запах жженого дерева и друг-Васька, подбивающий сбежать. Главное, не понятно, куда.

– К тому же, я с тобой связана, – уточнила Миара.

– Кто вас, суицидников, знает.

– Верно, – она опустила голову. – Ты используешь не те слова, которые должен.

– А где написано, что я должен?

– Нигде. Но… я читала о подобных тебе. Примитивное племя. Дикое. Сильные. Выносливые. Способные к частичной смене ипостаси. Но при том живущие в пещерах. Вы пробиваетесь охотой и рыбалкой. Торгуете с местными, куда более цивилизованными племенами.

Миха поскреб бок.

И не стал отвечать. А что ему и вправду сказать-то?

– Ваш язык тоже прост. Некоторые называют его животным. Близким к животному.

Дикарь обиделся. И Миха тоже.

– Сама ты животное.

– В некотором роде, – Миара поднялась. – Мы все в той или иной мере животные.

И не поспоришь ведь.

– Зачем пришла? Побеседовать о смысле жизни?

– Нет. В жизни нет совершенно никакого смысла, – сказано это было с горечью. Но Миара сделала шаг, и платье её соскользнуло на пол.

– Стоять! – Миха резво отодвинулся и руки вытянул. – Что за…

Интересно, пора звать на помощь или уже поздно.

– Я не собираюсь причинять тебе вред.

– Ну да, сплошную пользу.

– Тебе нужна сила. Чтобы восстановиться, – она стояла в двух шагах от кровати. Голая. И… да, проклятье, она была красива.

По-своему.

Невысокая. Худощавая. Гибкая. И грудь имеется, пусть не большая, но… имеется. А еще у него давно никого не было.

Но это и странно.

Ночь.

Обнаженная… ладно, пусть будет красавица или почти. А мысли у Михи явно не те, которые должны бы быть в такой ситуации.

– Я тебе не нравлюсь?

– Скорее внушаешь опасения.

Тихий смех был ответом.

– Ты забавный. Многие были бы рады…

– Считай меня конченым уродом, но я не рад.

А ведь и вправду не рад. Никак. И организм, чтоб его, молчит. Превыразительно так. Впору заволноваться. Миха ведь молодой здоровый мужик. Очень молодой. И реакция у тела должна быть.

Однозначная.

А её нет.

Охренеть.

– Я целитель, – Миара закинула волосы за спину. – Сильный.

– Слышал уже.

– И способна делиться силой, но для этого нужен близкий контакт. Очень близкий.

Она сделала шаг. А Миха вдруг понял, что ему не нравилось во всей этой благостной картинке. Категорически не нравилось. Опущенные плечи. Напряженная спина. И сама её поза. Она стоит, вроде бы не стесняясь собственной наготы, и в то же время чувствуется готовность… бежать?

При малейшей угрозе.

При тени угрозы.

– Тебе ведь самой это не по вкусу, – Миха натянул одеяло повыше и сказал. – Оденься, а то еще простудишься.

– Ты ведешь себя неразумно.

– Это как посмотреть.

Спорить Миара не стала. Развернулась. Подняла свою тряпку, чем бы она ни была, и закуталась. Вернулась в кресло. Села. Закрыла глаза.

– Чтобы восстановиться тебе нужна сила, – Миара говорила спокойно, равнодушно даже. – Твое тело черпает её извне, и этого хватает. Но в мире силы не так много, и потому восстановление занимает время. Я же могу дать больше. У тебя осталось два дня. Этим нужно воспользоваться.

Да.

Наверное.

Если вот так, то все логично и правильно. Или нет? Ведь по сути сама же явилась. Сама предложила. А ощущение мерзковатое.

– Погоди. Ты… пить хочешь?

– Скорее уж выпить, – она сама наполнила кубки, правда, не вином, но травяным отваром. И Миха принял.

Устроившись напротив, он сказал серьезно:

– И часто ты так… лечила?

– Случалось.

– Неприятные воспоминания?

– Вроде того, – Миара поглядела поверх кубка с интересом. – Я тебе настолько не нравлюсь?

– Да нет, – очередные травы оставили сладковатый привкус. – Ты красивая. Честно. И наверное, я веду себя, как неблагодарная скотина.

– Удивительная самокритичность.

– Но дело в том, что… понимаешь… – говорить о таком сложно. Даже с близким человеком. А она? Кто Михе эта девица?

Он задумался.

И понял.

– Я тебя не воспринимаю, – нужные слова подобрать получилось не сразу. – Как женщину.

Миара чуть склонила голову.

– Такое ощущение, что ты… не знаю… сестра?

Сказал и понял, что вот оно.

Правильное.

Сестра.

Она и есть. У него ведь была сестра, там, в другом мире. И с ней бы Миха никогда… да в жизни муть подобная в голову не пришла бы! Он же не извращенец какой! Он… он вообще в этом плане про сестру никогда не думал. И тут тоже. Только не понятно, с чего вдруг.

– Вот значит как, – Миара вдруг рассмеялась, весело и звонко, и громко. – Сестра… ну, маленькая дрянь… вот ведь…

И смех стал громким.

И резанул по нервам своей неестественностью. И кажется, у нее истерика? Или это тоже игра? И главное, не понятно, что Михе-то делать?

Кубок выпал из рук.

Покатился.

– Успокойся, – Миха кубок поднял и вернул на стол. – Слышишь?

Слышит.

И… хорошо, что бить не придется. Или обнимать. Обниматься с гадюкой – так себе занятие. Всхлип. Вздох. И белые руки растирают лицо.

– Нервы сказываются, – Миха протянул свой кубок. – На вот, выпей. Я справлюсь. Я раньше как-то справлялся. И сейчас тоже. А ты… ты просто успокойся, ладно? Вари свои зелья. Если вдруг, то просто отравим этого ублюдка. Один хрен виноватыми выставят. И вообще сразу надо было, а то развели тут политесы.

Нервный смешок был ответом.

– И не обижайся. Ты и вправду… я не слишком хорошим братом был. Дома. И здесь не лучше. Особо ни на что не рассчитывай. Но вот это вот… лечение, чтоб его. Не для меня оно.

– Сопряженные сосуды. И сила из одного перетекает в другой. Выравнивает. Когда второй сосуд почти пуст, это больно. Ощущение, что тебя пьют, пьют и вот-вот выпьют. До донышка.

Миара вернула кубок на стол.

– И ты прав. Приходилось. Не слишком часто. Меня все-таки берегли. Давали возможность восстановиться… но приходилось. Если отец считал нужным. Можно и иначе было. Алеф… это мой брат. Он придумал другой способ.

Её передернуло.

– Физическая близость не обязательна, когда есть общность тонкого тела. Он назвал это синхронизацией. Проще всего достигнуть её через боль.

Миара подняла руку. Бледные пальцы, полупрозрачные ногти.

– В последний раз я едва не умерла. И отец запретил ему продолжать.

– Добрый он у тебя был, я смотрю.

– Не хуже прочих. И не лучше.

Молчание.

Что тут скажешь? Миха никогда не умел утешать. Он всегда отличался редкостной толстокожестью. Ленка говорила. И обижалась. А еще молчала, выразительно так, заставляя гадать, что же Миха опять не того сделал. Он и гадал. Но никогда не угадывал.

– Ты меня не жалеешь? – глаза магички блеснули в темноте.

– Извини.

– Это хорошо. Жалость, она делает слабой. А я сильная. Сильная, – Миара повторила это и стиснула кулачки.

– Сильная, сильная. Дурная только, но это ничего. Исправим.

Ответом была слабая улыбка.

– Так что… ты про Ицу ведь говорила? – спать все равно не выйдет. Копаться в чужом малоприятном прошлом Миха желания не имел, так почему бы не прояснить пару моментов.

– Да.

– Она что-то сделала?

Вот почему, когда надо, каждое слово вытягивать приходится.

– Сделала. Кажется. Правда, может, и не специально, – Миара коснулась пальцами щеки. – Когда связывала наши тонкие тела или души, или что там еще. Так вот, она связала их очень крепко.

– И если я умру, то и ты тоже?

– Именно. Но дело не в этом. Восприятие. Твое. Ты сказал, что видишь во мне сестру. И вероятно, дело в связи… доказано, что близкие родственники имеют связь в тонком мире.

– Ага.

Осталось понять, хорошо это или плохо. Родственниками Миха обзаводиться не планировал.

– Но если так, то… видишь ли, эту связь и пытался создать Алеф. Точнее у него была, но почему-то слабая очень. Это его раздражало. Главное, что если она есть… – Миара замолчала и встала. – Иди. Ложись.

– Я посижу лучше.

– Успокойся. Ты мне тоже не особо интересен, но надо проверить.

– Что?

– Если эта связь на самом деле существует, тогда проблема решена. Я поделюсь с тобой силой. Просто поделюсь. И…

Она добавила очень тихо.

– Это не причинит боли. Никому.

Миара устроилась в изголовье. Она села, вытянув тонкие ноги, и в темноте они казались до отвращения бледными. А еще их покрывал тонкий узор шрамов.

Тянуло спросить, откуда они взялись, но Миха не стал.

– Что делать?

– Ничего. Просто лежи. Можешь попробовать заснуть.

Теплые пальцы коснулись волос. Осторожно так.

– Они у тебя очень жесткие, – задумчиво произнесла Миара. – Куда более жесткие, чем у обычного человека. Наверное, это что-то значит.

– Наверное.

– Спи. Тебе снятся сны? Не кошмары?

– Иногда.

– Тогда представь, что ты хотел бы увидеть.

Знать бы самому. Наверное, дом. Тот, который в другом мире. Хоть бы краем глаза заглянуть, убедиться, что все там живы и здоровы. Мать и отец… сказать бы им, что Миха раскаивается. За глупость.

И братьям.

Обнять бы их. Пусть и во сне. Получить бы затрещину, которая когда-то дико злила. А теперь Миха полжизни отдал бы, чтобы увернуться и бросить:

– Харэ…

Он вдруг понял, что почти видит.

Квартиру родительскую.

Кухня на девять квадратов. Плитка, которую отец клал, и в одном месте накосячил. Стол дубовый. Старая скатерть с вышивкой. Запах хлеба. Мама у плиты. Кастрюля её, красная, в белый горох. И ощущение дома, спокойствия.

Это ощущение окутывало Миху.

И дышать становилось легче. Он видел и маму, такую родную, почти не изменившуюся. Она варила варенье и собирала пенки. Отец сидел у окна. Читал.

– Мама, – Миха хотел было позвать её. И позвал. А она услышала. – Со мной все хорошо, мама. Не надо больше плакать. Я сам дурак. И вернуться не выйдет. Но со мной все хорошо. И будет хорошо. Ты только не плачь больше. Ладно?

Она обернулась.

И шагнула к нему. И столько радости, столько надежды было на лице её, что Миха вновь подумал: каким же он был придурком. Но ничего не сказал. Обнял маму. Пусть и во сне. А она поцеловала его в лоб и сказала:

– Благословляю.

И он распахнул крылья.

Крылья?

Какие, нахрен, крылья?

Обыкновенные. Это ведь сон. Почему во сне не может быть крыльев? И его подхватило, понесло, куда-то прочь. Миха не хотел, но и не сумел сопротивляться. А потом стало безразлично.

Было просто хорошо.

И под крыльями его пролегали пески. Желтые и красные, словно диковинный ковер. Он видел их. А еще видел тонкие цепи караванов, бредущих по пустыне. Белый город, почти пожранный ею. Видел скалы, алые, как пролитая кровь.

И существ, в них обитавших.

Видел, как кружится по поляне шаман, потрясая костями. И грохотал бубен его, сзывая духов. И там, среди них, Миха чувствовал себя… дома?

Снова?

Только это был не его дом.

Шаман остановился, уставившись на Миху. Его лицо, покрытое шрамами и морщинами, походило больше на львиную морду. И торчавшая во все стороны шерсть, очень жесткая, лишь усугубляла сходство.

Костер пылал ярко. И свет его мешал разглядеть существо, что вышло к огню с другой стороны. Зверь? Похоже на то. Зверь этот был огромен и космат. Черная грива стекала с шеи его, продолжаясь по спине узкой полоской. Бока и массивные лапы были исполосованы шрамами, и те казались диковинным узором.

Львиная морда, только… только не бывает таких львов. Миха видел.

Миха был в зоопарке.

Миха знает.

Но зверь стоял. И Миха тоже. Он смотрел в желтые глаза существа… пещерный, что ли? Миха читал, что те были огромными. Наверное, как вот нынешний.

Почему бы в здешнем мире не уцелеть пещерному льву?

Шаман оскалился. И лев оскалился. И они стали похожи, как братья. И подумалось, что может и вправду братья.

– Я не вернусь, – сказал Миха шаману. И когтистая лапа легла на его лоб. А шаман сказал:

– Свой путь. Иди. И да пребудет с тобой сила.

От этого почему-то стало одновременно смешно и больно, но боль была легкой. А сила кипела в крови. Она так и кипела, даже когда лев прыгнул на Миху.

В Миху.

И все рассыпалось. Костер. Шаман. Пустыня. Мир. Исчезло, кроме силы.

И проснулся Миха от избытка этой силы.

А еще от того, что рука затекла. Он открыл глаза и увидел, что в руку эту вцепились. Магичка. Она тоже спала, почти голая, ибо балахон её сбился, смялся. Растрепанная. С отметинами на щеке и влажноватой от испарины кожей. Но дышала она спокойно и даже улыбалась во сне.

Хорошо.

Как ребенок.

И Михе подумалось, что надо быть совершеннейшей скотиной, чтобы нарушить этот вот сон.

Глава 20

Клетка.

Узкая. Тесная. Для животных. Для очень опасных животных, ибо прутья клетки толсты и стоят часто. Сквозь такие и руку не просунешь. Ирграм пробовал.

И руку.

И замок ковырять когтем. Не получалось. На металле оставались царапины, и это весьма забавляло хозяина.

Ублюдок.

– Не злись, мой друг, – сказал Господин тогда, коснувшись, и прикосновение подарило боль, а с ней и забвение. Сквозь него Ирграм услышал: – Эти двое – моя собственность. Позаботься, чтобы их кормили. И хорошо.

Их кормили.

Трижды в день. Приносили сухие лепешки, кашу и воду. Еду оставляли в специальном коробе. Когда-то Ирграм так кормил хищников. А теперь его самого полагали хищником.

И это злило.

А еще злило, что жрец, которого заперли в соседней клетке, был спокоен.

– Она знает, – сказал он в первый же вечер, после чего сел, скрестив ноги, и погрузился в этот свой полусон, из которого выпадал лишь когда приносили еду.

От еды он не отказывался.

А водой умудрялся отирать и тело. Ирграм пил. А вот еда застревала в горле. И это не осталось незамеченным.

– Мне сказали, ты решил голодать, – Хозяин явился под вечер. Он редко покидал палатку, то ли занят был, то ли опасался, что увидят раньше срока.

– Нет, господин.

– Ты злишься на меня?

– Нет, господин, – Ирграм подавил ярость, что клокотала в душе. – Я предан вам и роду.

– Ты изменился. Физически. Я помню тебя прежнего. И нынешний мне интересен. Но сейчас у меня нет времени разбираться, что не так. Поэтому просто скажи, что тебе нужно.

– Отпустите, господин.

– Мы оба понимаем, что эта просьба не разумна, – его разглядывали с холодным интересом, в котором ясно читалось то неприглядное будущее, которое ожидало Ирграма. – Что ты ешь?

– Мясо. Сырое.

– Даже так? Хорошо. Я передам. Тебе принесут сырое мясо. Будь добр, не упрямься. В противном случае тебя будут кормить силой. Ты ведь знаешь, как это происходит.

В том и беда, что Ирграм действительно знал.

– А… он? – рискнул он задать вопрос.

– Мне никогда еще не случалось работать с мешеками. К тому же мне интересно, как они это проделали с тобой. Думаю, нам найдется, о чем поговорить.

И он ушел.

А Ирграм остался. Он заметался по клетке, пару раз даже дернул прутья, без особой надежды. Подобные клетки выдерживали ярость подгорных троллей, что уж говорить о человеке.

Даже если он не совсем человек.

– Ты и будешь вот так сидеть?! – и не имея никого более, Ирграм обратил свой гнев на жреца, который по-прежнему был отвратительно спокоен. – Знаешь, что он с нами сделает? Нет, не здесь. Он увезет нас в Город. А потом разрежет на куски. На малюсенькие кусочки. Он с детства отличался нездоровой любознательностью, мой господин.

Эти слова он выплюнул.

– Вы обещали, что освободите меня от клятв! Ваш проклятый Верховный! И я поверил! Я, наивный, взял и поверил, что это возможно!

– Возможно, – жрец приоткрыл глаза и уставился на Ирграма. – Успокойся. Сядь. Еще не время для гнева.

– А для него есть время?

– Само собой. Гнев тоже способен принести пользу.

– Ну если так, – Ирграм ударил по прутьям, но те не дрогнули. И гнев ушел, осталось лишь безнадежность. Он опустился на пол и сказал: – Тебе не страшно?

– Все в руках богов.

– Это у вас там. В городе богов нет. Там только маги… ублюдочные свихнувшиеся маги.

– Ты и сам маг.

– Я уже не знаю, кто я, – он обнял себя и начал раскачиваться. Влево и вправо. Вправо и влево. Странным образом это успокаивало. – Город… он город. Есть башни магов. Великие рода. Основатели. Те, кого боги и Древние одарили силой. Те, кто сумел эту силу сберечь и преумножить. Они стоят над прочими и правят городом. Мудро.

Из горла вырвался смешок.

– Есть те, кто служит великим родам. Верно. В надежде, что когда-нибудь и им повезет урвать кусок этой власти и силы.

Жрец слушал.

Очень внимательно. А Ирграм говорил. Становилось легче.

– Когда-то давно, когда город лишь возник. А некоторые полагают, что возник он не сам собою, что еще когда был основан Древними. И как знать, сколько в том правды. Не важно. Главное, что именно тогда, во времена незапамятные он и был принят. Кодекс. Великий Кодекс. Кодекс, не дающий магам вцепиться друг другу в глотку.

Ирграм заставил себя замереть, но тогда к горлу вновь подкатила ярость, смешанная со страхом. Нет. Если раскачивания эти помогут, то пускай. Все одно здесь нет никого, кроме жреца. Клетки укрыты в шатре. Правда, стенки его тонки, и этот разговор могут подслушать. Скорее всего слушают, ибо Господин весьма предусмотрителен, но и пускай. Ничего нового этот ублюдок не узнает.

– Все маги равны. Так там написано. Все маги свободны.

– Разве подобное возможно? – жрец вновь поглядел на Ирграма, и столько терпения было во взгляде его, столько спокойствия, что стало невыносимо стыдно за собственную несдержанность. – Свобода для всех в равной степени недостижима. Свобода вовсе недостижима, ибо даже Император не свободен. Никто не свободен.

– И ты?

– Надо мной мой долг. И слово. И служение. Закон. Верховный. Император.

– Тяжко от всего этого.

Жрец лишь пожал плечами.

– Путь чести всегда непрост.

Честь… очередная игрушка… нет её. И свободы тоже нет. Истинная правда. Но надо говорить. Речь позволяет сдержать ярость, а она пугает Ирграма. Есть что-то донельзя животное в его желании броситься на прутья и грызть их.

– На самом деле городу нужны маги. Те, которые послабее, попроще. Те, кто возьмут на себя разного рода дела. Кто будет обеспечивать существование башен. Потому и существуют школы магов. И дар… когда во мне открылся дар, я обрадовался. Это ведь шанс! О нем все мечтают. А у меня вот… и меня приняли. В школу. Учили. Я учился. Я старался. Я верил, что когда-нибудь тоже стану Магистром. Или хотя бы Мастером. И башню возведу. И может, осную свой собственный род. Пусть не Великий, ибо это невозможно, но все одно он войдет в Совет. А это ведь много. Да, да, много…

Его речь стала неразборчива и Ирграм помотал головой. Во рту было сухо. И воды осталось на донышке фляги. Конечно, принесут еще. Господин ведь желает, чтобы его игрушки добрались до города живой. И позаботится о том.

– И прецеденты есть. Иногда кто-то оказывается достаточно уперт и полезен, чтобы ему позволили. Жить. Работать. И платить налоги. О да, да… налоги городу. И Великим родам. Ведь они заботятся о нас всех.

Теперь он рассмеялся. Горько было. Тошно.

– Я показывал неплохие результаты. Но оказалось, что я, пусть и одарен, но бесталанен. Совершенно бесталанен. Я способен повторить чужое заклятье. Выучить. Использовать. Одно, два… десять. Но свое? Создать что-то? Нет, это не то… к тому же трусоват, как видишь. И в целом никчемен.

– Ты слишком строг к себе, друг мой.

– Друг? Ты серьезно?

Жрец чуть склонил голову.

– Друг, – сколько можно смеяться, пока не заболит горло? Не так и много. Да и смех этот неправильный. Он обрывается сам собой. – Я оказался достаточно умен, чтобы понять, что не выживу один. И когда мне сделали предложение, я с радостью согласился. Как же… служить Великому роду. Это ли не честь? Тем более, они оказались весьма… добры. Так мне казалось. Мне предоставили свои покои… в школе я жил в комнате еще с шестью учениками, но и это было больше, чем имелось у меня дома. Но свои покои… одежды… деньги. Много денег. Тогда я понятия не имел, что такое по-настоящему много денег. Меня стали учить. Во благо рода. И я почти возомнил себя незаменимым.

– Но ты прозрел.

– О да и очень скоро. Оказалось, что башни прекрасны только снаружи. А внутри них сокрыто столько дерьма… вся гильдия золотарей не вывезет.

Ирграм пожевал губу.

Он успокаивался. Он не знал, как надолго это спокойствие, но оно было, что хорошо. И получилось даже сесть, копируя позу жреца. Правда, она оказалась на диво неудобной, но Ирграм терпел. Он положил руки на растопыренные колени.

– Клятвы. Вот что меня держало. И страх. Я видел, что бывает с отступниками. С предателями. И с теми, кто просто рискнул вызвать гнев Великого. Или его недовольство. Видел не только я. Ульграх всегда полагали, что людей нужно воспитывать. И напоминать им о бренном.

Он снова стал раскачиваться.

– Магия – это сила… сила, которая меняет… чем её больше, тем сильнее меняет. Я не видел ни одного по-настоящему сильного мага, оставшегося в своем уме. И Ульграх… то, что творили они, не пришло бы в голову нормальному человеку. Нет. Они никого и никогда не трогали без повода, но если уж тот случался, то фантазия их была безгранична.

К горлу подкатила тошнота.

– Я не буду врать, что я лучше. В том и дело, что не лучше. Я… я помогал. Сперва из страха. Потом стало интересно. Очень интересно… это увлекает, на самом деле. В какой-то момент и вправду начинаешь верить, что ты равен богам. Если не всемогущ, то почти, что… не важно.

Жрец глядел с жалостью.

– А теперь я оглядываюсь и понимаю, что был чудовищем. И стал чудовищем. Закономерно, так? А главное, это все не важно, кем я был, как служил… главное, что он… он не вспомнит. Не пожалеет. Они вообще жалеть не умеют. А тебе не страшно. Почему?

Жрец улыбнулся.

И накрыл грудь ладонью.

– Я сам хозяин своему сердцу.

– То есть, можешь умереть по желанию? – Ирграм понял и сразу. И позавидовал. Такой зависти он не испытывал даже в детстве, когда смотрел, как толстый мясник, сидя на огромной колоде, ест. Ест лепешку с жареным мясом. Неспешно. Смакуя. И облизывает жирные пальцы, и сквозь щели полусомкнутых век смотрит на него, Ирграма, оборванца. С насмешкою. С полным осознанием собственного превосходства.

– Сядь, – попросил жрец.

И это была именно просьба.

– Закрой глаза. Слушай себя.

– Зачем?

– Ты говорил, что мы обещали избавить от клятв. И мы избавили. Их больше нет.

– Но я ведь… я… почему я подчиняюсь?!

– Тебя держит привычка. Тела и разума, – спокойно пояснил Ирграм. – Отпусти их. Позволь себе услышать свое тело. И свое сердце.

Легко сказать.

Ирграм закрыл глаза и попытался услышать. Он умел медитировать. Кто из тех, кому выпало родиться с куцым даром, не постиг сего непростого умения? Вот и он…

Но чем поможет медитация сейчас.

– Смири свой гнев. И жди, – очень мягко произнес жрец.

А Ирграм не стал спрашивать, чего именно ждать. И сидел. Долго. Наверное, вечность. Он слушал, как медленно, слишком уж медленно, бьется собственное его сердце.

Когда же солнце покатилось к закату – Ирграм ощутил это даже сквозь плотный полог шатра – ему принесли мясо. Сырое. Сочащееся кровью.

Упоительно вкусное.

Но сердце биться быстрее не стало.

Глава 21

Подвал.

То же место. Те же люди. Правда, на сей раз Миха клинок захватил, но вот как-то, глядя на мага, подумалось, что с клинком оно куда опаснее.

Еще пришибет ненароком.

Мага.

Или наоборот.

– Ты это… – он почесал острием кончик носа. – Ты бы… может… доспех какой? А то мало ли.

Винченцо усмехнулся. И склонил голову. А потом поднял руку, и будто воздух сгустился.

– Что за хрень?

– Доспех. Маги не носят железо.

– Ну смотри. Я предупредил. И постарайся не выводить меня.

– Как раз постараюсь вывести. Или ты думаешь, что Хальгрим будет изысканно вежлив и предупредителен?

– То есть, достанет?

– Попытается, – Винченцо потряс рукой, и мутное марево, руку окутывавшее, развеялось. – Не стоит ждать честного боя. Не с тобой.

– Почему?

– Честно сражаются с равными. А он тебя равным не считает, – сказал и ударил.

Огнем.

Правда, на сей раз стена заставила Миху лишь отступить. От ледяных стрел он отмахнулся. И оказалось, что клинок крошит этот лед весьма даже неплохо.

А еще, что сегодня что-то изменилось. В нем, в Михе. И дело даже не в том, что он больше не чувствовал слабости. И усталость отступила. Нет. Скорее уж сами движения его стали мягки.

Плавны.

И осторожны. Дикарь тихо заворчал, оттесняя Миху. А тот не стал сопротивляться. Но не исчез. Он словно бы наблюдал. Со стороны. За магом, который казался невозмутимо спокойным. Но Дикарь видел.

Слегка сощуренные глаза.

Легкое движение плеч. Тонкие кисти, которые застыли неподвижно, но пальцы шевелятся, выплетая невидимую сеть. И та вдруг вспыхивает над головою Михи, чтобы, застыв на долю мгновенья, обрушиться живым огнем. И пламя скользит по клинку, падает на руку, обжигая, принося мучительную боль.

Но Дикарь боли не боится.

И рычит.

Меч разбивает пламя, как и огонь, чтобы схлеснуться с тонкой змеей плети. И та пытается вырвать, выкрутить клинок.

Не выходит.

Это похоже на танец. Но Миха никогда не умел танцевать. Он вообще отличался поразительной неуклюжестью. И спорт – не его тема. Любой. А тут… главное, не мешать.

Делать то, что он умеет.

Смотреть.

Запоминать. Улавливать легчайшие движения силы. Те, которые не ощущает Дикарь. В какой-то момент танец ускорился, а огня стало так много, что он заполнил весь подвал. И в нем, мерцающая, переливающаяся всеми оттенками серебра, фигура мага показалась нереальною.

Миха сделал шаг.

И еще.

А когда в руке Винченцо появился клинок, радостно заворчал. Дикарь… он не слишком жаловал всю эту магию. Но вот честный бой – совсем иное.

И клинки действительно запели, взрезая плотный раскаленный воздух. Сталкиваясь друг с другом. Сперва осторожно, пробуя чужую силу. Но с каждым мгновеньем ускоряясь. И голоса их завораживали. Один был тонким и нервным. Он словно спешил доказать.

Другой гудел.

И возражал.

И кровь, которая пролилась на древний камень была правильной платой.

– Двигайся! – рявкнул маг почти в лицо. – Быстрее! Так, как учили!

Там, на круге. В месте, которое Миха, казалось бы, забыл. А Дикарь вот вспомнил. И взревел, усиливая нажим. Он больше не пытался щадить мага.

Да и тот не просил пощады.

Только губы облизывал. Раз за разом. И дышал тяжело. И… и когда все вновь изменилось? Тело пронзила быстрая боль. А потом Миха понял, что звуки стали четче. Запахи. Цвета же словно поблекли.

– Стоп! – Винченцо выбросил клинок, с трудом отбивая удар. – Да остановись же ты!

Острие вспороло воздух, коснувшись щеки мага. И алая кровь взбудоражила. Дикарь заворчал, предвкушая…

Стоп.

Это маг. Он не друг, но и не враг. Надо остановиться.

Дикарь не хотел.

Надо.

Он нужен. Он не будет убивать. Он отступает. Быстро. Шаг за шагом. И отступление похоже на бегство, пусть даже кое-как маг и держится. Но ясно же, что кое-как. И мерцающий доспех, что покрыл его, почти не спасает. Почему-то клинок Михи взрезает этот доспех.

Стоп же… так и вправду убить недолго.

Удержать.

И маг падает, пытается подняться…

Стоп!

Твою ж мать! А Миха знал, что ничем хорошим это не закончится. Но усилием воли он перехватывает тело, останавливая удар. Клинок падает, пусть не на мага. И скрежещет остывающий камень.

– Я… – Миха дышит тяжело и говорить тоже сложно, будто в глотке ком ваты. – Я ведь… п-предупреждал.

– Да ну тебя на… – вполне искренне отвечает маг, становясь на четвереньки. Он сплюнул на пол, но густая слюна повисла на нити.

Красная.

– И тебя туда же, – Миха тоже опустился на пол, потому что мышцы дрожали. Мелко так. Мерзко. – Что ты, что твоя сестрица… вы оба долбанутые.

– Ты даже не представляешь, насколько, – маг все-таки сел.

Икнул.

И сидел несколько минут, пытаясь отдышаться.

– Магистр говорил, что ты не сможешь оборачиваться, – наконец, Винченцо заговорил снова. – Надо же. Ошибся.

– В смысле?

Миха потрогал лицо.

И… что-то с ним было не то. Определенно. Правда, зеркал в этом зале не оставили. Кожа жесткая. И бугристая. Или не кожа, а… чешуя?

Похоже на то. И шее есть. Руки… руки как руки, разве что и вправду пальцы мелкой чешуей покрылись, а сквозь нее то тут, то там шерсть пробивалась.

– Твою ж… я красавец.

– Просто неотразим, – подтвердил Винченцо. – Но пока не пройдет, лучше тут побыть. А то ведь не поймут.

Сказал и лег.

На грязный пыльный камень. Ладно, не очень пыльный, поскольку вся пыль сгорела, но оттого не менее грязный. Миха пощупал рубаху, которая опять пестрела прорехами, и подумал, что это еще выяснить надо, что грязнее – он или пол.

И тоже лег.

– А оно пройдет?

– Должно. В теории, – уточнил Винченцо, вытащив знакомую флягу. – Пить будешь?

– Опять отвар?

– А то как же.

– Вот когда закончится все, нажрусь, – Миха флягу принял и ополовинил одним глотком, подумав, что, то ли он привыкать начал, то ли в нынешнем обличье вкусовые рецепторы работают хуже, но горечь почти не ощущалась. – До поросячьего визга.

– Мечты, – Винченцо тоже сделал глоток. – Я так давно хочу… а оно все никак. Не заканчивается.

– Сочувствую. И это… – Миха согнул руку, отметив, что когти не исчезли, но даже будто больше стали. – Твоя сестрица у меня ночевала.

– Она говорила.

– Не в том смысле, извращенцы…

– Почему?

– Потому что, – пробурчал Миха, то убирая, то выпуская когти. Для интереса царапнул одним клинок. На рукояти осталась глубокий след.

И на лезвии.

– Она просто спала. И когда уходил, тоже.

Маг повернул голову и поглядел так, с интересом.

– Да не в том смысле… обычно спала. Легла на бочок и заснула. Похрапывала даже. Хотя нет, вру. Такие не храпят. Вот. А все остальное у вас в голове. И не только у вас, наверное. Слухи пойдут.

– Они уже ходят.

– Теперь еще больше ходить станут. Но жениться я на ней не буду!

– Я уже понял.

– Ты.

– И она тоже. Поверь. Миара вообще понятливая.

– Жаль, что стерва.

– Иначе не выжить. Не порти клинок! – маг дотянулся и хлопнул по руке. – Знаешь, сколько он стоит?

– Понятия не имею, – честно признался Миха. – Надо вставать?

– У тебя еще не прошло.

– А как пройти?

– Ты у меня спрашиваешь? Я обычный человек.

– Скажи еще, что нормальный.

– Относительно.

Ага. Знать бы еще, относительно чего.

– Судя по всему, это боевая форма. Ты ведь должен про нее что-то знать.

Должен. В теории. Но не Миха, а Дикарь. Только он, кажется, немного обиделся, что Миха не позволил ему убить мага. Нет, ну несерьезно же! Одно тело на двоих.

И жить надо в мире.

И желательно, не с чешуйчатою рожей. На чешуйчатых бабы с подозрением смотрят.

Этот аргумент Дикарю был понятен, хотя… там, дома, все наоборот. Ни одна женщина не отказала бы тому, на кого снизошло благословение Великого духа.

Но это там.

Благословение, стало быть? И сон вспомнился. Костер. Шаман. Зверь огромный.

Великий дух.

Михе дозволено было увидеть его. А это не все воины могут. И даже отец Дикаря, который был сильным воином и тоже умел принимать иной облик, Духа не видел. Силу – да, принял.

Хорошо.

А убрать это как?

Просто… только больно. Немного. И потом тоже надо приспособиться, потому что все меняется. Запахи гаснут. Звуки тоже. А вот мир расцветает красками. Даже здесь, в подвале, их много. И надо привыкнуть. Миха закрыл глаза, привыкая.

– Расскажи, – попросил он мага. – Раз уж все одно лежим.

– О чем?

– Хрен его знает. О чем-нибудь. Отвлечься надо… я сон видел. Странный. Сперва твоя сестра… в общем, не важно, – Миха вовремя осекся, подумав, что, наверное, не стоит вываливать так уж все и сразу. Захочет – сама расскажет. – Короче, она петь стала. Типа колыбельную. И я заснул.

– Дом видел?

– Да.

Два.

И маму. И почему-то не хотелось верить, что это только сон. Хотя как оно иначе быть может.

– Повезло. Когда-то давно она и мне пела. Она не только целитель. Миара… об этом говорить не принято, но изначально она могла открывать дороги духов. Но потом в ней проснулся дар целителя. И отец решил, что это целесообразнее. Духи… что в них хорошего?

– То есть, мне не примерещилось.

– Не знаю, – Винченцо лежал, уставившись в потолок. И явно думал о чем-то своем. – Наука… наука понятия не имеет, как сакхемские барабанщицы, которые не обладают ни каплей силы, способны сводить с ума самых одаренных магов. И не только магов. И как белоглазые жрецы севера обращаются в огромную рыбу. Или подчиняют себе птиц. Или вот вас взять… ты превращаешься, хотя по всем канонам науки не должен.

– В жопу твою науку.

– Духи и пути их из того же ряда. Они существуют. Кто-то полагает, будто где-то там есть эхо нашего мира. Или слепок. Или просто другой мир. Но материальное тело не способно покинуть его, в отличие от духов. Вот шаманы, барабанщицы… или те, которые видят, они могут использовать то, что существует на той стороне.

Только вот пользы от этого великому роду никакой.

– Ей запрещено было обращаться к этому дару. А целительский стали развивать, – Винченцо поморщился и сел. – В последний раз она пела мне, когда… не важно. Главное, я тогда не ушел.

– Значит, скажу спасибо.

– Скажи. Её редко благодарят.

– Почему?

Винченцо подал руку.

– Потому что боятся.

– Она же целитель.

– И исцелять может, но… понимаешь, не только исцелять. Для исцеления её привлекали не так уж часто. Да и характер у неё, чего уж тут, поганый. И убивает она легко. Только целители могут убивать настолько легко.

Хрень.

Одна сплошная глобальная хрень.

– Но если у неё вышло, то… она вернется. К тебе. И, пожалуйста, не прогоняй. Серьезно. Она, конечно, еще та дрянь. Но может быть полезной.

Ну да, исключительно.

– Не буду, – Миха руку принял и поднялся. Тело ныло. Кости тоже. На шкуре стремительно зарастали свежие шрамы, но в целом он чувствовал себя на удивление бодро.

Вот сожрать бы еще чего, так вообще счастье было бы.

Глава 22

Слушая выступление советника Кицаоли, Верховный не мог отделаться от мысли, что ничего-то не изменилось. Те же самые речи, цветистые и торжественные, те же самые люди, речам этим внимающие с видом таким, будто бы нет ничего важнее.

Та же борьба за власть.

А кто сидит на троне, так ли это важно?

Правда, за прошедшие несколько дней девочка стала выглядеть лучше. Ушла нездоровая бледность. И слабой она больше не выглядела, а на губах время от времени мелькала улыбка. И ныне вот она играла с котенком леопарда. Второй возился в ногах, пытаясь разжевать витой шнур.

За спиной девочки стояла Ксочитл.

Простые одежды, седина в волосах. И мягкая улыбка, извиняющаяся, словно она понимала, сколь неуместно её присутствие здесь.

Советник замолчал и поклонился. А мягкие лапы зверя поймали пальцы девочки и та рассмеялась, что заставило умудренных опытом мужей слегка нахмурится. Кто-то даже поморщился.

Поджал губы Тескатлипока-младший, поднялся с места и… сел.

– Мне кажется, – нежный голос Ксочитл разрушил напряженную тишину. – И пусть простят меня мудрейшие за своеволие, но… Совет идет так давно. И выслушать нужно многих. Мужчины сильны и яростны, когда речь заходит о по-настоящему важных делах. А женщины слабы. И нам при всем желании не сравниться с мужчинами. А потому умоляю вас сделать перерыв…

Она хлопнула в ладоши, и в залу вошли рабыни с корзинами. Запахло свежим хлебом, и запах этот был столь ярким, что Верховный ощутил голод.

Рабыни раздавали лепешки и медовую воду.

Сладкие шарики с орехами и другую весьма нехитрую снедь.

– Зачем она вообще здесь? – вполголоса произнес кто-то из сидевших рядом. – Прекрасно бы обошлись и сами.

– Возможно, – отозвался Верховный.

– Будет голод, – пальцы девочки пощекотали живот, и котенок заворчал, задергал лапами. – Ветер придет с юга. Ветер принесет пески. И вода уйдет под землю.

Стало тихо.

Очень тихо.

– Госпожа, – Верховный поднялся, пусть и не без труда. – Благодарим, госпожа. Но не будет ли наглостью с моей стороны узнать, каким землям угрожает опасность?

Девочка задумалась.

– Там, – она махнула рукой куда-то влево.

– Карту, – сдержанно произнес Владыка копий. И карта была доставлена. Она легла на полу, и дитя, покинув трон, с интересом подошла к ней. Оглядела.

Двинулась кругом, то и дело останавливаясь.

Вот закрылись глаза. А рот наоборот приоткрылся, и меж губ выскользнул кончик языка, отчего вид у юной императрицы сделался на диво глупым.

Советники молчали.

Все так же пахло хлебом, а котята затеяли возню у подножия трона.

– Тут, – она присела и обеими ладонями накрыла край карты. – Тут море. Будет сильный ветер. И волна. Вот такая!

Она подняла руки над головой.

– И в море огонь родится. Кипеть станет.

Верховный накрыл больную руку здоровой. Кажется, усилия мага все же привели к тому, что рука стала заживать. Во всяком случае, болела она меньше, да и гной почти перестал сочиться. А в трещинах появилась тонкая розоватая кожица.

И это казалось хорошей приметой.

– А тут вода уйдет, – ручки переместились в глубь империи. – Земля заболеет. Сильно.

– Когда?

– Скоро. Ветер уже волнуется…

Проклятье.

Побережье. Там рыбацкие поселки. И небольшие городки, в которых идет торговля. Солеварни. И красильные мастерские. Верфи, на которых строят военные корабли, пусть даже строят и мало, но все же. Там принимают ладьи с юга и севера, с грузом драгоценных приправ, которые охотно меняют на золото и тонкие ткани. Железо. Пенька. Сало. Мед. Да мало ли чего найдется для обмена.

И рыба.

Рыба нужна.

Рыбу ловят сетями, коптят или, вымочив в морской воде, сушат на местном горячем солнце. Мелкою кормят рабов, ибо нет еды более дешевой. Её привозят беднякам, что обретаются в Благословенном городе, и раздают при храмах.

Крупную продают. Не важно… без рыбы будет плохо. Как и без жирных пахотных земель, накрытых маленькими ладошками.

Девочка поднялась с пыхтением и, оглядев всех вокруг, добавила.

– А потом придет смерть. Черная-черная. И заберет многих.

Она замолчала, сунув в рот косицу.

– Госпожа, – Верховный поклонился столь низко, как только мог. – Что мы можем сделать? Как спасти людей?

– Верните, – темные глаза уставились на него.

Сквозь него.

– Верните сердце бога. И тогда, быть может, все случится иначе.

Она покачнулась и коснулась носа. Из ноздри потянулась тонкая алая ниточка. И увидев её, Ксочитл всплеснула руками, бросилась к Императрице, чтобы подхватить на руки.

– Мага зови! – рявкнула она, отбросив всякое смирение. И стало понятно, что сильна в ней кровь, та же, что течет в жилах Владыки Копий. – Пусть тащит свои зелья. А вы…

Ледяной взгляд обвел собравшихся.

– Языки у вас тут длинные. Только и горазды, что болтать. Делом займитесь…

Она удалилась с девочкой на руках, и Верховный почувствовал, как к щекам поднимается кровь. И еще стыд, ибо и вправду день нынешний был потрачен на пустое.

Право слово, какая разница, какими цветами украшать путь к храму? И кому за кем идти в грядущем шествии? Верховный поморщился от стыда и опустился на место.

За магом пошлют.

Да и Ксочитл выглядела вполне способной позаботиться о девочке. Верховный же обвел взглядом Советников.

– Это просто ребенок, – первым нарушил молчание Таслок. – И она вполне может ошибиться.

– Или вовсе придумать это, – махнул рукой Арджи, прозванный Многоруким. – Дети горазды на выдумки.

И мысль эту, показавшуюся вдруг всем на диво удачной, подхватили, потащили, уверяя друг друга, что так оно и есть. И сами же, говорившие, чем дальше, тем сильнее верили, что дело именно в этом.

Детская придумка.

Разве можно воспринимать всерьез детские придумки?

Молчал Владыка копий, хмуро уставившись на карту. На ней яркой звездочкой алело пятно крови. И казалось оно недобрым знаком.

Молчал Хранитель Казны.

Молчал и Гароа, склонив седую голову на грудь. То ли придремал, то ли в раздумья погрузился. Он был стар. Столь стар, что многие вовсе полагали его бессмертным. Но не было ни одного Совета, который бы пропустил Гароа из рода Папоротника. Хотя и не очень понятно было, для чего он появлялся на них, если никогда-то не нарушал он безмятежного молчания, никогда-то не ввязывался в споры и уж тем более не пытался речей говорить.

Но вот дрогнули темные веки.

И шевельнулась рука, лежавшая на колене. И тотчас, повинуясь слабому этому движению, опустился на колени раб, подставляя крепкое плечо. Второй помог старику подняться.

– Хватит, – тихий голос его взрезал гам, словно нож. – Женщина права. Вы только и годны, что болтать. Стыдно.

Взгляд Гароа скользил по лицам, и люди замолкали.

Некоторые отворачивались.

Другие вспыхивали румянцем.

– Вам дано чудо. И возможность. А вы слишком заняты возней и дележкой тех крох власти, которыми обладаете. Вы слепы и бестолковы, – тяжелый посох стукнул о камни.

– Но…

– Мой род не столь могуч, как твой, Арджи Многорукий. И нет у нас тысяч мечей. И нет големов, которых ты так старательно скрываешь ото всех…

Арджи побледнел.

– Можно подумать, один лишь ты ведешь дела с магами, – пробурчал старик. – Гароа никогда не были ни сильны, ни богаты. Но у нас есть то, что утратили вы.

– Ты лжешь!

– Желаешь обвинить меня во лжи? – усмехнулся старик. – Полагаешь, я слишком стар, чтобы выдержать бой?

Арджи выпятил грудь.

Он-то, пребывавший в самом расцвете мужской силы, с малых лет учившийся обращаться с оружием, не сомневался в победе. Даже если найдется кто-то, кто встанет за Гароа.

– Может, и так. Я стар. Да и не были дети Папоротника бойцами. Никогда. За то и даровано нам право не поднимать меча, копья или иного оружия.

– Трусы.

– Хранители памяти, – поправил Гароа. – И тебе, мальчик мой, не стоит пытаться оскорбить меня. Ибо память тоже способна ранить.

– Словами?

– Слова бывают разными. Память… хранит купчую на твою матушку, которую после приняли в род Икуастли, и тот назвал её перед богами дочерью. Прежде чем выдать за твоего отца. А еще расписку о том, что отец твой выплатил старому Икуастли семь мер серебра, а еще подарил земли.

Арджи открыл было рот, но из горла вырвался лишь сип.

– Это наш дар, видеть сокрытое. И беречь его. Когда-то мы были нужны. И важны. Но после случилось так, что память… к ней редко обращаются во времена мира и покоя.

– Ложь! – Арджи схватился за меч.

– Хватит, – Владыка копий поднялся с места. – Не так уж важно, кто там и от кого рожден, если Благословенная не ошиблась. А она не ошиблась.

– Звезды покидают небо, – теперь Гароа стоял, опираясь обеими руками на посох. И лишь молчаливая тень раба возвышалась за его спиной. – Звезды покидают небо чаще, чем обычно. И они вновь становятся ярки.

– Звездопады случались и прежде, – подал голос Иманар, тоже поднимаясь с места. – Каждый год небеса плачут. Но их слезы не становились огнем.

– И не станут. Еще не скоро. Сперва море зарыдает. И земли, некогда богатые, станут мертвы, а иные, мертвые, породят тварей, коим нет названия. Скалы осыплются прахом, а болота породят туманы. И те понесут болезни, что заберут многих. Так все начиналось. А уж после, когда случатся голод и смерть, когда небеса преисполнятся боли человеческой и станут не в силах её удержать, тогда-то и прольется она огнем.

Гароа замолчал.

– Так было написано? – тихо уточнил Верховный.

– Род Папоротника хранит старые свитки, Верховный, – старик слегка склонился, и тень раба качнулась, готовая подхватить слишком легкое его тело. – И если будет угодно тебе, я велю сделать списки.

– Я отправлю жрецов.

Верховный подумал, что он сам должен был бы вспомнить.

А он не вспомнил.

Он… не знал?

Пожалуй.

Род Гароа. Старый. Незначительный. Ничтожный даже. О таких легко забыть.

Гароа опустился на свое место.

– Грядут плохие годы, – повторил он. – А если вы тут и дальше будете мериться славой предков, они станут еще более плохими.

Молчание было ответом. И чувствовалось в нем… недоверие? Пожалуй.

– Надо отправить людей, – это заговорил Владыка Копий, спеша упредить прочих. – К побережью. И в земли Соха. Пусть посмотрят. Послушают, что говорят люди. Если все и вправду так, то… приметы будут.

Знать бы еще какие.

– Ни одно бедствие не начинается вдруг.

– Мы можем отправить корабли в море, – подал голос Неай, оглаживая седую бороду. – Мои люди доходили до островов, где спят огненные горы.

– Это будет хорошо.

– Маги, – Остотс был молод и еще не умел владеть собой. Вот он мотнул головой и скривился, показывая, как неприятно говорить ему о проклятых. – У нас есть один. Пусть позовет еще кого-то. Того, кто смыслит в земле. И пусть тот отправится в Соха.

Мысль была довольно здравой, но…

– Магов было много, – уточнил Верховный. – Но остался один. Прочие… исчезли. И это может стать препятствием.

– Пусть предложит им денег? Много? Маги любят деньги.

– Кто не любит деньги, – проворчал Хранитель Казны с упреком. И разговор продолжился. Пусть недоверие еще ощущалось, но было оно… просто было.

Верховный позволил себе слушать.

Вот только… Сердце бога?

Что это?

И как вернуть его на земли Цапли? Он поймал взгляд Владыки копий. И слегка наклонил голову, показывая, что просьба услышана. И будет еще одна беседа.

С теми, кто готов верить.

– …зерно… мы не должны продавать его боле, какую бы цену ни предлагали. Надо создать хранилища и собирать зерно в них…

Глава 23

Сколько за хвост не тяни, а до кота доберешься.

Вот и утро настало.

Рассвет.

Точнее до рассвета осталось всего ничего. Небо посерело. И там, где-то впереди, уже пролегла характерная тонкая полоса света.

Миха поежился.

Не то, чтобы он нервничал. Поздно уже. Или рано. Или и то, и другое сразу, но вот как-то… не по себе было.

– Не высовываться, – повторил он в третий раз кряду мальчишке. И тот не стал огрызаться, но лишь кивнул. Джер был бледноват и явно переживал, хотя изо всех сил старался не подавать виду.

Госпожа баронесса, как обычно, в белом, сегодня более, чем когда либо, походила на призрака. И смотрела на Миху какими-то больными глазами. Во взгляде её читалась обреченность. А еще то самое упрямство, которое не позволит отступить, даже когда все на самом деле хреново.

– Что бы ни случилось, – Михе было невыносимо смотреть на эту женщину, и он отвернулся. – Не открывать ворота. Даже своим. Пока меня не увидишь.

– А если…

– Тем более не открывать. Поговорить и через стену можно.

– А…

– И переговорщикам тоже, – не было у Михи веры тем, кто внизу. – И тем, кто придет сообщить о моей скоропостижной кончине. И тем, кто станет орать, что начался пожар, потоп, извержение вулкана.

Он вздохнул.

Предчувствие было мерзковатым.

– Слушайся вон… маму. И Такхвара. И… если вдруг все-таки… в общем, отправь девочку домой. Тут ей не выжить. Ладно?

Джер поднял руку и сказал:

– Клянусь!

От затрещины он увернулся.

– Чего?!

– Хватит уже клятвами разбрасываться. Жизнь – штука сложная и не факт, что выйдет исполнить клятву.

– Де Варрены держат слово! – он надулся от обиды.

– В этом я не сомневаюсь. Но повторюсь, жизнь – штука сложная. Порой от нас мало что зависит. И еще, – мысль была здравой, логичной и не понятно, почему до этого Миха сразу не дошел. – Станут говорить, что я помер, погляди на Миару. Коль жива, то и я, стало быть.

Магичка, которая держалась в стороне, ничего не ответила, лишь полы длинного плаща запахнула поплотнее. То ли холодно ей, то ли в принципе.

А пора спускаться.

Время-то конкретное не оговорено, но Миха шкурой чуял – пора. Время, мать его, для подвига.

Во дворе суетился народ. Люди. Лошади. Отдельно в стороне держалась леди Алисия в ярко-алом платье. И рогатый чепец на её голове придавал фигуре её какие-то совсем уж нечеловеческие черты.

– Вы рано встали, дорогая, – ровно сказала баронесса. Лишь глаза слегка сощурились.

– Я не ложилась. Я всю ночь молила богов, чтобы даровали они моему благородному супругу победу, – произнесла леди Алисия мягким голосом. – И теперь спешу воссоединиться с ним, дабы собственными глазами увидеть её.

– Не смею мешать вам, – баронесса произнесла это в сторону. – Вы и дочерей забираете?

Девочки стояли тут же. В алом.

В чуть менее алом, чем сама леди Алисия, но все равно казались они яркими. Ненастоящими.

– Им стоит увидеть победу отца.

– Вы в ней так уверены?

– Боги всегда были милостивы к моему мужу, – леди Алисия взмахнула рукой. – Его меч без устали разил недостойных.

И на Миху уставилась. А к нему аккурат подвели лошадь. Невысокую, крепенькую, вида самого меланхоличного. Именно то, что нужно.

Леди Алисия скривилась.

А Миха поймал Миару за локоть.

– Что эта стерва вообще здесь делает? – тихо поинтересовался он.

– Ты же слышал. Молится.

– Миара…

– Они ведь не в ссоре с баронессой. Формально. А стало быть, нельзя отказать им от дома без веской причины. Женщины, чтоб ты знал, не воюют.

Ну да, конечно. Миха взял и поверил.

– Но держись от них подальше, – Миара была напряжена. – Как правило, мужчины не стесняются привлекать своих невоюющих женщин для… разного рода мелких дел. Конечно, напрямую к битвам отношения не имеющим.

– Зелье…

– Передала еще вчера. Не стоит опасаться. К сегодняшнему утру оно несколько подвыдохлось, да и в целом. Погоди, – она вдруг стала перед ним и обвила шею руками. Прикосновение холодных губ к губам со стороны выглядело поцелуем.

Но шею обожгло.

– Что…

– Это моя кровь, – Миара не спешила отстраняться. Она прищурилась, сделавшись донельзя похожей на кошку, которая лишь притворяется ленивой и расслабленной. – Капля. В стекле. Почувствуешь, что что-то не так, хлопни. Стекло рассыплется. А кровь целителя на многое способна.

– Боги, какое бесстыдство!

– Не завидуй, – огрызнулся Миха и обнял магичку. – Что еще?

Говорить губы в губы не слишком удобно.

– Кровь не только моя. Малявка сама пришла. Предложила. Так что… думаю, будет сюрприз. Что бы они там ни готовили.

Её руки накрыли его руки.

И спрятали в них что-то твердое.

На вопросительный взгляд Миара лишь слегка пожала плечами.

– Там маг. Если вмешается, то щит Каварры спасет. От любого удара спасет. Но хватит его на один раз. Делать ничего не надо. Он сработает сам. Потом рассыплется.

И все же Миара отстранилась.

Вот ведь… а нарочно она. Ведь могла же ночью прийти. Или потом, утром. Или вообще передать свои чудо-средства с братом, который тут же, хмурится, но как-то не всерьез. А она устроила шпионские игры. И не для Михи.

Отступила.

Снова в плащ замоталась, что мышь летучая. И вид делает, будто происходящее вокруг её совершенно не касается.

Миха же кое-как взобрался в седло, чем заработал презрительный фырк леди Алисии. Ну да, великий воин, а верхом ездить не умеет.

Позор и только.

Миха подобрал поводья, нашел взглядом Арвиса, кивнул. Мол, выпускайте.

Замковая решетка поднималась медленно, а мост и вовсе завис, будто раздумывая, стоит ли опускаться. Но нет. Копыта загрохотали по дереву. И леди Алисия, хлестанув тонконогую лошадь плетью, вырвалась вперед. Она полетела, и ветер растащил алое полотнище её наряда.

А следом за ней устремились и падчерицы.

Ехавший рядом маг покачал головой.

– Что-то будет, – сказал он, нарушая молчание. – Предчувствие дерьмовое.

– Не только у тебя. Все-таки надо было травить и не выеживаться, а не это вот все, – пробурчал Миха, силясь не свалиться. Дикарь в верховой езде понимал не больше его, и вообще предпочел бы добраться до места пешком. Идти-то недалече.

Но нет.

Нельзя.

Рядом громыхали доспехом стражники, облаченные по случаю в цвета де Варренов. Покачивалось над головой знамя, да и флажки на древках копий добавляли антуражу.

А по-над землей стелился туман. Белесый. Полупрозрачный. Он словно растворял и звуки, и запахи, и не спешил таять. Медленно поднималось солнце.

А предчувствие крепло.

– Тебе лучше вернуться в замок, – Миха поерзал и едва не сверзся, ибо коню вздумалось шарахнуться вправо. Чудом лишь он удержался в седле. Только зубы клацнули.

– Поздно, – Винченцо прикрыл глаза. – Уже поздно.

Их ждали.

Поляна? Нет, скорее луг. Правда, траву вытоптали, и серая земля, едва прикрытая полотном тумана, казалась мертвой. Сопровождение Хальгрима растянулось полукругом.

Люди.

Кони.

Людей немного. Дюжины две. Остальные где? В лагере? Готовятся? Главное, что их не видно. А вот эти, явившиеся, при оружии. Кони в броне. И сам Хальгрим выделяется, что ростом, что этой вот броней, которая черна и зловеща. Рядом с ним леди Алисия кажется еще более хрупкой.

А девочек не видно.

Миха отметил это и выкинул из головы. Не хватало на такую ерунду отвлекаться.

– Явился, – прогудел Хальгрим, как почудилось, с насмешкой. – А я уж не надеялся.

– Надежда умирает последней.

– Посмотрим, кто тут сегодня умрет, – Хальгрим погладил рукоять меча. Меч был внушительным, причем внушал отнюдь не богатством отделки, а размерами.

Этаким приложить – мало не покажется.

Миха отвечать не стал, но спешился.

– Стало быть, нормального коня у тебя тоже нет?

Он пожал плечами.

Не объяснять же, что в пустынях с конями сложно, а в его родном мире они и вовсе по разряду экзотики проходят.

– А племянничек мой где?

– Дома остался.

– Чего так?

– Рань несусветная. Ребенку выспаться надо, – Миха поскреб шею. А ведь доспех ему честно предлагали. Он его даже примерил, после чего наотрез отказался от подобной чести. Может, оно, конечно, и защищает, но двигаться, железом обвесившись, тяжеловато.

– А ты, как погляжу, заботливый, – Хальгрим оперся на седло. – И разумным кажешься. Может, все-таки миром?

– Я бы и рад, – честно признался Миха. – Да только ты ведь не отступишь, верно? Ни от мальца, ни от девчонки.

– У меня свои планы. А тебе что за дело, если не твоя?

– Не знаю. Должно быть, гуманизм жить мешает.

– Это что за хрень? – Хальгрим явно удивился.

– Хрень и есть, да вот… можешь, честью назвать.

– Рыцарской?

Миха опять плечами пожал.

– Ты не рыцарь. И вовсе человек неблагородный. Какая у тебя честь?

– Какая уж есть, – он потянулся. – Ну… так условия какие? До первой крови?

– До смерти, – Хальгрим поправил поводья. – Сражаемся… как сражаемся. Мои люди свидетелями, что поединок будет честным. Твои вон тоже. Если болен, скажи, дам еще отсрочку.

Ложь.

И вот это Миха почуял явно. Он покачал головой:

– Не стоит.

– Добре.

– Оружие?

– А у кого какое есть. Коня, если хочешь, дам.

– Обойдусь.

– Ну сам смотри, – уговаривать его явно не собирались, впрочем, как отпускать живым. Хальгрим обернулся куда-то. – Эй вы там, кубок несите.

Кубок принесли.

Серебряный. Украшенный чеканкой и камнями, которые ярко переливались на солнышке. А туман растаял. И погода хорошая. Такой бы загорать где-нибудь на берегу реки, а не дурью маяться.

Кубок наполнили вином и поднесли барону. Тот вытащил кинжал и провел по запястью. Темные капли упали в вино, а Хальгрим торжественно произнес:

– Клянусь сражаться честно. И да услышат боги мое слово!

Кубок подали и Михе.

Поклясться? Отчего бы и нет. Хотя клятве Хальгрима он не слишком поверил.

Первым из кубка пригубил барон, явно показывая, что отравы нет.

– Пей, наставник, – произнес он с насмешкой. – Или не веришь?

Веришь, не веришь… Миха повернул кубок к себе тем же краем, которого касался Хальгрим. А то кто ж их, местных умельцев, знает.

Пригубил слегка.

Вернул.

Дальше что? Совместная объединяющая молитва?

Обошлось без неё. Хальгрим тронул бока коня, и тот сделал шаг. Блеснуло солнце на пластинах доспеха. Жеребец наклонил шею и заржал. Звук этот резкий царапнул нервы.

– Стало быть, конь тебе не нужен? – уточнил Хальгрим. – Смотри.

– Смотрю.

Миха не отрывал взгляда от человека, которого нужно было убить. И убивать было категорически нельзя. И вот что с ним делать?

– Люди пусть отойдут, – он облизал пересохшие губы. И Дикарь завозился, спеша оттеснить Миху.

Обострились запахи. Звуки стали резче. Звон металла о металл. Хриплое дыхание Хальгрима, который тоже нервничает. Не так уж он уверен в собственной силе.

Вонь розовой воды.

Прикосновение нежной ладони к доспеху. Рука, которую Хальгрим стряхнул. Он раздражен, и леди Алисия обиженно поджимает губы, но отступает. Не только она. Люди пятятся. Они тоже чувствуют, что бой начнется.

Вот-вот.

Не было сигнала. Ни рева рогов, ни герольда, который провозгласил бы начало поединка. Просто конь вскинул голову, прижимая к ней уши, и снова заржал. А потом, повинуясь легкому движению всадника, сорвался с места.

Тяжелые копыта ударили в землю. И та загудела.

Опустилось забрало, защищая лицо. Копье наклонилось, целя в грудь.

А еще медленно, кружась, словно осенний лист, упал белоснежный платок из руки леди Алисии.

Глава 24

Миха качнулся.

И скользнул в сторону, пропуская и коня, и всадника. Запахло сырой землей, и еще сладковато – перепревшими листьями.

Дикарь оскалился.

– Трус! – женский крик ударил по ушам, но оборачиваться Миха не стал. Взгляд его был прикован к тому человеку, которого все же придется убить.

Вот конь, повинуясь воле всадника, попытался остановиться. Повернуться. И опасно накренился, однако устоял, лишь захрипел, оскалился, явно задыхаясь от ярости.

Упало в разрытую землю копье.

Правильно. Оно не для этого боя. А воздух засвистел, рассекаемый сталью. И хрип коня перешел в визг. Человек же молчал. Теперь он не спешил.

И конь подходил боком, танцуя, явно готовый подняться на дыбы.

Крутанулся меч.

И Миха с легкостью ушел от удара, чтобы на него же ответить. Правда, бил не по всаднику. Острие клинка взрезало попону, и запахло свежей кровью. Конь захрипел.

Но это был хороший конь.

Опытный.

Он закружил, пытаясь дотянуться до мелкого злого человека. И с ним закружился Хальгрим. Они танцевали вдвоем, жеребец и всадник.

Оба – могучие.

Оба закованные в железо. Опытные.

И тоже желавшие дотянуться до Михи. Вот только не получалось. Миха тоже не стоял на месте. Так они и кружились.

– Сражайся, трус!

Вот ведь баба неугомонная… но, кажется, Хальгрим сообразил, что так может продолжаться вечность. А вечности у него не было.

И он остановил коня, чтобы поднять руку.

– Дашь доспех снять?

Миха склонил голову.

Нет, можно было бы и отказаться, вот только доспех хорош и так просто его не пробить.

К Хальгриму тотчас подскочили люди, поднесли лесенку, помогли спешиться. И коня забрали. Жеребец дрожал и лязгал зубами, явно желая ухватить хоть кого-нибудь.

– Господин желает воды? – рядом с Михой появилась девушка того на диво благообразного вида, который сразу внушил подозрения.

– Нет.

– Умыться? Пот отереть? – девушка глядела в землю.

Невысокая. Хрупкая. Светловолосая. Воплощенная невинность.

– Сгинь, – буркнул Миха. И девица исчезла. А ведь пить хотелось. Зверски хотелось. И с каждым мгновеньем жажда накатывала все сильнее. А с нею появилось стойкое желание кликнуть эту самую девицу.

С водой.

С такою холодной сладкою водой. Во рту пересохло. И Миха снял флягу с пояса. Вода в ней успела стать теплой, да и вкус её показался на диво омерзительным. А жажда не унялась.

Да что же это…

Хальгрим пьет. Жадно. Глотая и обливаясь. И вода течет по груди его, впитываясь в и без того промокшую от пота рубаху.

Конечно. Доспех, поддоспешник… как он вообще на ногах-то держится? А пить хочется. Пить… неспроста.

Миха огляделся.

Хмурится Винченцо. Шевелит пальцами и смотрит куда-то… на кого?

На человека, который стоит в стороне.

Что за он?

Серые одежды. Издали можно принять за слугу, вот только держится человек иначе, чем слуги. И тоже смотрит… с улыбкой?

Снисходительной?

Что-то здесь не то… очень не то…

Человек почувствовал взгляд. Повернулся к Михе и слегка прищурился. Вот он поднял руку, поднес к губам и дунул на ладонь. А в следующее мгновенье в лицо пахнуло горячим ветром. Настолько горячим, что, лизнув кожу, он зажег на ней пламя.

И то проникло глубже.

Что за…

Хальгрим отряхнулся. И оскалился. Кажется, именно этого он и ждал. Кожа закипала и… и шла темными пятнами. Все-таки отравили? Вот же ж… а главное, как?

Миха сглотнул.

Спокойно.

Паника еще никому не помогала. Надо думать. Думать и… пятна расползались и затягивались. Но, проклятье, это было больно. И рука сама метнулась к шее, хлопнула, разбивая сосуд с кровью.

Ничего не произошло.

Мгновенье… и Хальгрим выступает. Меч в его руке описывает ленивый полукруг. Теперь он уверен. И… и жарко. Жар пробирается глубже.

Жар плавит кости.

И кровь закипает. Боль такая, что приходится делать над собой усилие, чтобы просто удержаться на ногах. Чтобы не заорать.

Нет уж.

Миха не даст себя… чем его так приложили? И главное, что делать? Бежать? Признав поражение? Разумно. Он выживет и вернется… а он стоит. Смотрит на Хальгрима. Перед глазами плывет, то ли сосуды лопаются, то ли…

Вот гадство.

И рука снова летит к шее, ударяя со всею силой. Кажется, слышится хруст. И эта легкая боль стирается новой. Из носа течет. Изо рта.

Честный поединок?

Клятвы?

Местные клятвы ничего не стоят.

Но по телу растекается прохлада. Медленно. Как медленно.

– А я ведь предлагал, – Хальгрим укоризненно качает головой. Он больше не спешит. И не боится. Он подходит, чтобы добить. И все-то вокруг это понимают.

Но никто не выступит против. Наоборот. Они будут рады, если Миха сдохнет. Вот только хрен им! Всем!

Миха вытер лицо и посмотрел на руку.

Кровь.

И кровью пропиталась рубаха. Кажется, кровь сочится сквозь кожу. Люди отводят взгляд. Его люди. Те, что пришли с Михой. И потом, после, они скажут, что бой был честным.

– Дурак ты, – чужой меч коснулся плеча, рассекая плоть. А Миха даже не стал уходить.

Нет на это сил.

Пусть даже кровь не кипит, но сил… не осталось. Самоуверенный идиот… он, Миха. Но умирать не хочется. И Дикарь согласен.

Ему тоже больно.

А еще он помнит стук бубна в руках шамана. И ярость, которая оглушала. И рык заставляет человека отшатнуться, а когтистая лапа бьет по лицу, вспарывая кожу. Кожа у людей тонкая, куда тоньше шкуры пещерного льва.

Боль не уходит.

Скорее теперь она существует где-то на грани. И Миха держит её, потому как это – их единственный шанс. Он теперь остро чувствует изменения.

И злится.

Тот, прежний, Миха никогда-то не злился. Он был классным парнем. Жаль, что он умер. А нынешний просто смотрит.

Вот ярость искажает лицо Хальгрима, и клинок его летит, готовый увязнуть в мягкой плоти. Но Дикарь уходит от удара, чтобы ударить самому. И когти пробивают ткань и кожу. Они рвут мышцы, да и кости не пощадят, но кости глубоко. И человек достаточно опытен, чтобы отступить.

Он ругается.

И зажимает рану рукой. Он снова серьезен и собран. И клянет себя за то, что потратил время на игру. Кружит. И Миха кружит. Медленно. Но с каждым шагом дышать легче. Боль пульсирует в висках, и кровь еще течет из носа, но почти не мешает.

– Ублюдок, – рычит человек, пытаясь нанести удар.

Но Дикарь быстрее.

И злее.

Сталь скрежещет от сталь. Боль отдает в руку, но Миха уводит клинок. Он скалится, глядя в глаза человека, который явно растерян. Он ведь рассчитывал на иное. Он был уверен в победе.

А теперь уверенности не осталось. И когда клинок Михи добирается-таки до тела, нанося пусть неопасную, но явно болезненную рану, Хальгрим кривится.

Все идет не так.

И он это понимает. А потому пятится, не спуская взгляда с противника. Шаг. И еще. Заманивает? Миха попридержал Дикаря, хотя тот недоволен. Он хочет вцепиться в глотку и чтобы все закончилось.

Миха его понимает.

Но не время.

– Хватит! – крик Хальгрима перекрывает все прочие звуки. – Убей этого ублюдка! Я приказываю!

Он швыряет клинок и поворачивается спиной.

Это зря.

Рукоять кинжала Миары сама скользит в руку. Да и в полет клинок срывается легко, чтобы вонзится аккурат под левую лопатку. И главное, хорошо вошел.

По самую рукоять.

Хальгрим, кажется, и не понял, что произошло. Он покачнулся. Попытался обернуться и…

– Предательство! – громкий женский крик разорвал тишину. – Они убили его! Они… коварно и подло убили моего бедного мужа!

Только Михе почему-то в этом голосе послышалась радость.

Наверное, от боли.

Он хотел было ответить, пусть и понимал, что ответ его не очень-то нужен, когда воздух загудел. А потом лопнул с тонким протяжным звуком. И звук этот ударил по ушам.

Опрокинул.

Потянуло гарью.

Предчувствие мучило Винченцо уж который день кряду. И потому, оказавшись по-за стенами замка, он вздохнул с немалым облегчением. Что бы ни должно было случиться, произойдет оно в ближайшее время.

Никогда-то он не любил ждать.

И не умел.

– Береги себя, – сказала Миара напоследок. И произнесла это серьезно, так, что захотелось поверить.

– Постараюсь. Ты тоже.

– Мне снился сон, – она потерла переносицу. – Теон умер. Умер и просил защиты.

– У тебя?

– У тебя, Вин. Чтобы ты сберег его детей. Но это лишь сон. Сны порой совершенно безумны. И… ты, главное, береги себя.

– Обещаю.

– Все не так, – она кусает губы. – Мы ошиблись, Вин.

– В чем?

– В Хальгриме… он умнее, чем выглядел. Зелье это… ему оно не нужно было. Он не настолько нам верит, чтобы поручить такое. Даже с испытанием. А мы как дети, право слово… там что-то другое. Совсем другое. Он нас отвлек этим зельем, дал поверить, что мы можем его переиграть. А сам…

Права ли она?

Быть может. Хальгрим и вправду довольно опытен. А потому причин верить у него нет. Тогда что?

Дерьмо.

Если не они, то… кто? Тот маг, которого почуяла девчонка?

– Будь осторожен, – повторяет Миара, и в глазах её видится туман. Она словно не здесь. – Просто будь очень, очень осторожен…

– Конечно.

Слова ничего не стоят. И Миара отступила, теряясь среди тех, кто вышел провожать.

Ощущалась общая тревожность.

И страх.

Надежда. Вот только на что? Где-то в окне мелькнула маленькая фигурка в красном платье, и это вдруг показалось хорошей приметой. Хотя в приметы Винченцо никогда-то не верил.

Дальше было обычно.

Дорога.

Луг.

Редкий подлесок, который оставили именно в силу этой вот редкости. Близость лагеря. Шатры. Костры. Характерный запах человеческой стоянки. Скот.

Разговор.

Не то.

Беспокойство не исчезало, но лишь усиливалось. И Винченцо крутил головой, пытаясь уловить источник его. А потому пропустил начало поединка.

– Долго он будет так бегать? – проворчал кто-то из замковой стражи, сопроводив слова выразительным плевком. Победе Дикаря здесь не обрадуются.

Пускай.

Винченцо на людей плевать. Самому выжить бы.

– Заткнись, – отозвался другой. – Или думаешь, что и вправду с Хальгримом придут благословенные времена? Ему своих людей кормить надо.

– Он обещал…

– Мало ли, что и кому кто обещал.

Этот разговор отвлекал. И поединок тоже. Тот был каким-то… неправильным. Настолько неправильным, что не удивило ни проклятье, ни то, что Дикарь выжил.

Люди не способны на такое.

А вот он выжил.

Назло.

И это порадовало. Странно. Винченцо казалось, что он давно уже не способен испытывать радости за других. Но вот поединок прервался, и Винченцо впервые ощутил движение силы. А еще сила эта была до боли знакомой.

Жар.

И запах гари. Запах острый. Едкий до невозможности. Пустынный ветер касается лица. И руки сами взлетают, выставляя щит. Он не успевает.

Он, мать его, не успевает.

Он слишком вымотался. Он был мертв, а теперь вот ожил. И… и ему бы отступить. Уйти.

Сбежать.

А он выставляет щит перед собой и людьми. И слышит собственный голос, словно со стороны:

– Назад!

Стена горячего воздуха ударяется о преграду, и люди вздрагивают. Люди еще не понимают. Они растеряны и злы. Они крутят головами, а там, за стеной щита, ревет сотворенное пламя. Белоснежное. Ослепительно яркое. И первой в нем сгорает женщина. Алые одежды вспыхивают. Её боль долетает до Винченцо эхом, а крик тонет в реве огня. Как и визги лошадей.

Вопли.

– Что за… – замковый страж тянется к оружию.

– В замок. Быстро. Я его не удержу надолго. Скажи моей сестре, что Алеф здесь.

Говорить сложно.

Сила бьется. И отползает. Значит, Винченцо заметили.

– Ну же! Хочешь выжить? Вперед?!

И люди понимают. Винченцо не надо оборачиваться, чтобы видеть. Вот они разворачивают лошадей, и те летят. Их подгонять не надо. Страх лучше плети. Люди распластались по спинам, а откуда-то из-за стены огня со свирепым воем вылетают стрелы. Они рассекают воздух тяжелыми наконечниками, чтобы, задержавшись на долю мгновенья, рухнуть вниз.

Достанут?

Два щита Винченцо не удержать.

А огонь оседает.

Он оставил черные тела деревьев.

И людей. Тех, что стояли по ту сторону поляны. Кто-то еще жив. Кричит. Хрипит. Пепел кружится. Это красиво. На снег похоже.

Серый снег.

Красная кровь.

Винченцо отпускает щит. Странно, что он жив… странно, что… там, на красно-черно-сером поле, среди пепла и мертвецов стоит человек. Он держится на ногах, ошалело оглядываясь, сжимая в руке оплавленный меч.

Кожу его покрывает плотная чешуя.

Глаза желты.

Но он жив. Все еще.

Это хорошо. Винченцо делает шаг. И замирает от громкого хруста. Земля спеклась. И трава тоже стала пеплом. Почему-то от этого больно. Боль яркая. И свет тоже. Он морщится и пропускает миг, когда сила вновь приходит в движение. И эта земля под ногами, которую Винченцо еще недавно жалел, вздрагивает, чтобы распахнуться сухими обожженными губами.

– Беги! – его крик переходит в кашель, ибо пепел, поднятый силой, залепляет лицо и рот. – Беги, мать твою…

И человек вздрагивает.

Оборачивается.

Ну же, идиот… с магом не справиться. Не здесь. Не сейчас.

– Беги, он не убьет меня сразу…

Губы земли смыкаются, и знакомо громко хрустят кости. А следом в лицо пощечиной бьет ветер. На сей раз ледяной. И когти раздирают кожу.

Но Винченцо услышали.

И человек, отбросив ставший бесполезным клинок, срывается в бег. А Винченцо скалится. Несколько минут он протянет. А значит… значит у тех, кто в замке, будут хотя бы эти несколько минут.

Земля, послушная его силе, вскипает, вскидываясь мертвыми корнями, которые пронизывают и землю, и людей. Визжат лошади. Кричат люди. И снова пахнет кровью.

Винченцо вытер нос и оскалился.

С чем-чем, а с кровью он всегда умел ладить.

– Atero. Terrasimo, – слова древнего языка слетают с губ. И кровь каменеет, та, что пролита, и та, что еще жива в жилах людей.

Вот так.

– Повинуйтесь, – его голос звучит слишком громко даже для самого Винчецо, а зубы раздирают кожу на запястье. Собственная кровь привычно солона, но она летит к земле.

К земле, готовой принять и кровь.

И силу.

Глава 25

Миха видел.

Видел лужок, пусть вытоптанный, взрытый копытами и ногами. Людей на его краю. И других, что держались в стороне. Видел женщину в красных одеждах. И её торжествующий взгляд.

А еще смерть.

Она, эта женщина, вспыхнула разом. И другие тоже.

И лужок этот.

Он сам вдруг очутился в самом сердце огненного столпа. И Дикарь беспомощно заскулил, ибо он знал, что такое ярость пламени. А Миха растерялся. Наверное, только растерянностью и объяснишь, что он стоял и пялился вокруг, как конченный придурок.

Придурком он и был.

Руку обожгло болью. И он увидел, что клинок в ней потек. А потом повернулся и увидел уже людей, которые сгорали на глазах.

Так только в кино бывает.

В дурацком, мать его, кино… а тут наяву и… и запаха нет. Белый огонь почти не пахнет, разве что самую малость – грядущей грозой.

Он зачем-то поднял руку. Медленно. Как во сне. И тело было тоже медленным. А воздух – густым.

– Беги! – крик пронзил ту тугую оглушающую тишину, что сковывала Миху.

Он обернулся.

Маг.

Маг стоит, слегка покачиваясь. И пеплом покрыт. Пепел кружится, кружится… пахнет гарью и жареным мясом, отчего к горлу подступает тошнота. Миха то и дело сглатывает слюну.

– Беги, мать твою…

Этот крик отрезвляет.

Отчасти.

Земля под ногами приходит в движение. И Миха делает шаг. А потом еще. Звуки наваливаются лавиной. Их становится слишком много, как и запахов, и всего вокруг. В груди болит.

Спина.

И волосы, кажется, сгорели. Кожу вот не тронуло, что в высшей степени странно. Даже с учетом того, что кожа вновь чешуей покрылась.

– Беги, он не убьет меня сразу, – маг вдруг проваливается в землю, в ту самую, что встает дыбом, норовя Миху опрокинуть. Но он удерживается на ногах.

С трудом.

И делает второй шаг. Третий. А потом срывается на бег, ибо кусок стекла в груди взрывается адской болью, которая лишь подстегивает.

Миха шкурой чувствует, что вот-вот случится что-то… что-то донельзя поганое.

И спасти мага он не спасет.

Но там, в Замке, еще люди. И эти люди умрут, если Миха не спасет. Надо бежать. Он все-таки оборачивается, чтобы увидеть, как треклятая земля выплевывает длинные щупальца.

Корни.

Это просто корни.

Они извиваются, словно змеи, и пронизывают людей. Тех, которые еще живы… в доспехе. При лошадях. И стало быть, Хальгрим готовился нанести удар.

Войско выстроено.

Войско ждало.

Огня ли? Не важно.

Миха сорвался на бег. Как бы там ни было, магу он и вправду не поможет, только сам убьется. А кому от этого польза?

Трусливая мысль. И стыдно до нее. Но он бежит. Без лошади бежать проще. Тело, отходя от ужаса, платит готовностью двигаться. Вперед. Дышать. Воздух горький. Но запаха гари и крови почти нет.

Есть движение.

И замок над стенами которого поднимаются стяги.

К замку устремляются всадники. И медленно тяжко приходит в движение подвесной мост. Вот ведь… засранец малолетний. Сказано же было смирно сидеть.

Сказано…

Миха взлетел на мост последним. И под решетку успел попасть. И очутившись во внутреннем дворе, ошалело оглядевшись, позволил себе выругаться.

Ирграм вздрогнул, ощутив движение силы. И оскалился. Его раздирали гнев и жажда, утолить которую сырое мясо оказалось не способно. Даже куры с кроликами, которых ему подсовывали, лишь слегка притупляли эту жажду.

И вот…

Жрец приоткрыл глаза.

А Ирграм заворчал. И звук этот низкий заставил охранника встрепенуться.

– Не шали, – сказал он, схватившись за меч. И отступил. Попятился, не сводя с Ирграма настороженного взгляда.

– Успокойся, друг мой, – жрец произнес это мягко, но на диво его слова помогли.

Сделать вдох.

И справиться, что со страхом, что с яростью.

– Не окажешь ли ты мне любезность, поведав, что там происходит, – это уже жрец сказал охраннику. Приставленный накануне, тот явно нервничал.

– Ты…

– Прутья крепки. Клетка надежна. Разве не так? – он слегка наклонил голову и улыбнулся. – У тебя есть оружие. Ты силен. Храбр. Опытен.

С каждым его словом человек успокаивался.

Вот он мотнул головой.

И протянул нехотя:

– Маги сцепились. Тепериче всем жарко будет.

– Маги сильны.

– А то…

– Сильному владетелю и служить почетно.

– Да… – человек вернулся к ящику, на котором и сидел. – Магам веры нет. Лживые твари. Я так господину и сказал. Да разве ж он послушает?

Ирграм замер, опасаясь разрушить то непонятное чародейство, которым пользовался жрец. А он ведь пользовался! Иначе разве стал бы наемник вообще разговаривать.

Пальцы жреца шевелились.

Взгляд его был слегка рассеян. Но при том выглядел жрец весьма обеспокоенным.

– Я видел твоего господина. Он могуч.

– Надо ему оно было? Нет же… с магами связался… это все она, хитрая тварь… скромница… я ему говорил, что от мажьего ублюдка добра не жди. А он злился. Как же. В жены взял. Хорошую жену извел за ради этой сучки. Ему обещали, что детей родит сильных. С даром. У господина тоже дар был, но слабый. Поверил…

С каждым словом человек говорил все тише и тише.

– А она его предаст! Только и смотрит, как бы в спину ударить… нет веры, никакой веры нет…

Ирграм поглядел на жреца и тот покачал головой и глаза закрыл.

Наемник же встрепенулся и выругался. А потом выглянул из шатра. Запахло силой. И кровью. Кровью – особенно ярко, да и силу Ирграм чувствовал шкурой, разлитую в воздухе, едкую. Она обжигала и заставляла то вздрагивать, прижиматься к грязному полу, то вскидываться и скалиться, пытаясь напугать невидимого соперника рыком.

– Тише, друг мой, тише, – жрец протянул сквозь прутья руку. – Думаю, тебе стоит сделать глоток крови.

Ирграм заворчал.

– Сейчас. Я не уверен, что происходит, но мне кажется, что собственный разум тебе пригодится.

Запястье было смуглым и грязным, как и жрец, как и сам Ирграм. Но клыки пробили кожу. И рот обожгло кровью. Она показалась столь горячей, что Ирграм едва не выплюнул её. Но он заставил себя сделать глоток. И еще один.

И стало легче.

Безумие отпустило, как и страх перед бушевавшей вовне бурей.

Ирграм с трудом заставил себя отпустить руку.

– Спасибо, – просипел он. И в горле запершило. – Я… становлюсь зверем. Кажется. Но, может, и к лучшему. Был я тоже не человеком.

Жрец слегка наклонил голову.

А потом все затихло.

Эхо силы стремительно таяло, а с ним и переполнявшее Ирграма возбуждение, которое сменялось обычною уже апатией. И он лег, свернулся клубком, прикрыл глаза, надеясь, что все-таки сумеет провалиться в сон. И почти получилось. Сквозь полудрему он слышал крики и голоса, далекие, но с нынешним его слухом Ирграм, пожалуй, мог бы различить каждое сказанное слово, если бы было желание.

Желания не было.

И он лежал.

Вот вскочил стражник. И поклонился.

– Ты не спишь, – спокойно произнес Алеф.

– Нет, – Ирграм открыл глаза и сел. – Дремлю. Здесь нечем больше заняться.

Выглядел Алеф Великий несколько… потрепанным? Пожалуй. И раздраженным до крайности.

– Ты мне нужен.

От него пахло кровью и болью. А еще слабостью. И эта нота, непривычная, заставляла Ирграма принюхиваться, приглядываться, отмечая малейшие несуразности.

Свежую кровь на шее.

И шрамы, уже затянувшиеся, но все одно выступавшие белесыми рубцами. Неловко подвернутую руку. Грязь на обычно белоснежной рубахе. И на лице. След ожога на шее, который до сих пор не затянулся, но выпустил россыпь водянистых пузырей.

Неужели Алеф Великий настолько исчерпал себя, что не справился с этакой малостью, как ожог.

– Все оказалось несколько сложнее, чем я предполагал, – Алеф стоял, скрестив руки на груди. – И не то, чтобы я не могу вовсе обойтись без твоей помощи. Но с нею будет однозначно легче.

– Думаешь, я стану помогать? – Ирграм оскалился.

– Думаю, это в твоих интересах. Или тебе нравится здесь?

– Нет.

– Видишь, признание проблемы – первый шаг к её решению.

Алеф коснулся замка.

– Выходи. Тебе принесут воду и свежую одежду. Поторопись. Будет печально, если он все-таки умрет.

И повернулся спиной.

Это не знак доверия, не стоило обманываться. Скорее уж Алеф не считает его, Ирграма, опасным. Ну да, что его дар по сравнению с благородной кровью?

Да и сам Ирграм… он всегда был трусом.

И слабым.

И… ничего не изменилось. Разве что на руках появились когти, а во рту клыки, которые неприятно давили на губы. Но ничего, Ирграм привык. Главное, что клыки от трусости не избавили.

Он выбрался из клетки боком, неловко как-то, и долго стоял, пытаясь вспомнить, каково это, стоять на двух ногах.

Принесли воду.

И еще одежду. Ирграм ощущал страх, исходивший от людей. И где-то даже понимал его.

– Я вернусь, – сказал он жрецу, что наблюдал за происходившим молча. – Я не оставлю тебя здесь. И если… вдруг… ты обещал мне быструю смерть. Если иначе не выйдет, я отвечу тем же.

Жрец чуть склонил голову и сказал:

– Спасибо.

– Что мне нужно знать? Важно? И… просто?

– Не спеши. Жди.

– Чего?

– Она придет. И тогда ей нужны будут верные слуги.

Понятно, что ни хрена не понятно. И это злит. Но Ирграм привычно уже давит в себе злость, что получается, хотя и не сразу.

– Помни, что ты человек.

Он постарается.

Его ждут. Слуга, вжимающий голову в плечи, и пара наемников, до того мрачных, что сразу возникают опасения. Там, снаружи, солнце. И Ирграм жмурится, до того ярок его свет. Он даже делает шаг, испытывая преогромное желание спрятаться под сенью шатра, но останавливает себя.

Слуга спешит.

Он старается не смотреть на Ирграма. Вокруг пахнет смертью. Гарью. Пеплом. Кровью. Болью. Кто-то кричит долго и протяжно, но крик обрывается. И люди вздрагивают. Наемники сжимают оружие, но, кажется, отдают себе отчет, что оно не поможет.

К счастью, идти недалеко. Эти три шатра стоят, касаясь друг друга тонкими стенками. Заговоренный шелк гладок и переливается на солнышке. Алые и желтые цвета его кажутся до отвращения яркими, неуместными.

У главного входа застыл голем.

Небольшой.

И Ирграм не видел его прежде. Длинное звериное тело, поросшее жестким волосом. Мускулистые лапы с внушительного вида когтями. Львинообразная голова. Морда чуть вытянута. Клыки выглядывают из-под верхней припухшей губы. Скорпионий хвост загибается, и тонкое жало, такое глянцевое, блестящее, почти касается макушки.

Наемники отступают.

Слуга еще больше сжимается. Стало быть, из местных, непривычный к големам.

– Заходи, – голос Алефа доносится из шатра. – И поспеши, пока я не решил, что ты слишком медлителен и ни на что не годен.

Голем провожает Ирграма взглядом. Глаза у него желтые и по-совиному круглые, и в этой желтизне почти не различима узкая полоска зрачка.

– Ваша новая работа?

– Не моя. Мне некогда заниматься подобной ерундой, но матушка почему-то решила, что мне нужна охрана, – в шатре к запаху крови добавлялся другой, едкий, травянистый.

Зелий.

– Займись инструментом, – Алеф махнул куда-то в угол. – К сожалению, мой помощник оказался слишком медлителен и туп. Он позволил себя убить.

Алеф слегка поморщился.

Стол.

И человек на столе. Изломанный, покрытый коркой сажи и спекшейся крови. Обгоревшая кожа лохмотьями. И лица почти не различить.

Почти.

Ирграм отворачивается. Ему ли лезть в эти дела? А инструмент неплох. Алеф всегда выбирал лучшее. И на узорчатом столике поблескивали сталью хирургические и ампутационные ножи. Скальпели. Ножницы. Иглодержатели и иглы. Зажимы. Зонды. Шпатели и расширители. Лигатуры.

Пальцы касались стали, и отпускало.

Ирграм успокаивался.

Ему случалось ассистировать прежде.

Пилы.

Щипцы.

Долото.

Совершенные очертания. Завораживающие.

Слуга, тихий и молчаливый, явно прибывший вместе с Алефом, подал раствор для мытья рук.

Сам же маг склонился над телом. Повернул голову влево. Вправо. Приоткрыл рот, коснувшись затянутых черной пленкой зубов.

– Он жив, – зачем-то сказал Ирграм.

– Без тебя знаю. Надо решить… – Алеф задумался. Он продолжал осмотр, осторожно, даже трепетно касаясь тела. И вовсе не потому, что не желал причинить боли. О чужой боли он никогда не думал.

А вот о деле…

– Могу ли я спросить, господин, что вы планируете делать?

– Самому бы понять, – Алеф не рассердился на вопрос. Он вообще редко испытывал сильные эмоции, что, пожалуй, даже тогда, в прошлом, вызывало больший страх, нежели излишняя эмоциональность Теона. – Определенно, он нужен мне живым. Но вот стоит ли сохранять конечности? Кости раздроблены. И будь здесь моя дорогая сестра, это не стало бы проблемой.

Он потер пальцами подбородок.

– Ладно. Посмотрим. Начнем с малого… будь добр, избавь его от одежды.

– Кожа повреждена.

– Потом наложишь повязки. Сейчас просто убери лишнее, – отмахнулся Алеф.

– Фиксировать?

– Он все равно без сознания, но… пожалуй, ты прав. Эй ты, помоги, – Алеф указал пальцем в слугу. – И пусть принесут горячей воды. Это надо очистить, а то в такой грязи работать невозможно. И постарайся не травмировать его больше необходимого.

Ирграм поклонился.

Дальше работали молча. Он снимал одежду, порой с кусками кожи, которая отходила легко, освобождая красные темные мышцы. И тогда Иргам спешно покрывал рану белесой пленкой кровеостанавливающего зелья.

В какой-то момент человек на столе дернулся было и приоткрыл рот, но Алеф положил ладонь на голову его и велел:

– Спи.

Тело вновь обмякло.

– Вы достигли новых высот, господин.

– Скорее уж научился паре фокусов, не более того. Тебе ли не знать, что менталисты из нас слабые. Следи за дыханием и сердцем.

Ирграм поклонился.

– И еще… пожалуй, тебе придется навестить мою дорогую сестру. И передать ей пару слов. Конечно, вряд ли она прислушается… хотя она всегда относилась к этому ублюдку с удивительной нежностью.

Он протянул руку, и Ирграм вложил в нее скальпель.

Дальше работали в тишине. И стоило признать, что Алеф действовал весьма умело. Пусть и не обладал он способностями целителя, но анатомию знал отлично. Да и практика сказывалась.

Пациент был силен.

Тело его, пусть и истощенное до крайности, спешило зарастить раны. И тем удивительней были действия Алефа. Он не спешил лечить.

Он…

Рассек мышцы.

Убрал грудину с частью ребер, обнажив сердце, которое билось ровно и спокойно. И сам же отступил, любуясь делом рук своих.

– Ублюдок, конечно, но материал, следует признать, отличный… – пробормотал Алеф, выкладывая в ране сложный узор из белесых камней.

Тех самых камней, которые отняли у Ирграма.

И вот, что ему было нужно.

Вопросительный взгляд маг проигнорировал. А камни связал воедино тонкой золотой проволокой, концы которой воткнул в сердечную сумку. И сердце, дрогнув, остановилось.

Ненадолго.

А потом застучало с новой силой, но как-то сбивчиво, бестолково.

– Это всегда самый неприятный момент. Я до сих пор не понял, от чего зависит процент успеха, – Алеф осторожно коснулся камня, вливая в него искру силы. И та полетела от одного к другому, а от него – к сердцу. Проволока задрожала и… рассыпалась?

Ирграм моргнул.

Нет, не рассыпалась, но распалась на тончайшие, тоньше паутины, волокна, которые стремительно расползались, оплетая, пронизывая сердечную сумку. И само сердце.

Это… это…

– Сеть Ардана, – сказал Алеф, как почудилось, с немалой гордостью. – Если бы ты знал, до чего непросто было восстановить это заклятье.

– Оно запрещено, – Ирграм сказал и застыл.

Теона подобное замечание разозлило бы, но Алеф только махнул рукой.

– Там да. На людях. Но он ублюдок, и мы здесь. Всегда было интересно, чем отличается человек обычный от одаренного. От сильного одаренного.

Обычных одаренных он изучил.

Как и людей.

Ирграм сглотнул.

– Зашей его. Ноги… сам решай. Но лучше, если будут целыми. В конце концов, навредить мне он теперь не сможет, а вот пригодится вполне.

Алеф покинул шатер, а слуга с поклоном подал серебряный таз, в котором, в витальном растворе, плавала грудина с кусками ребер.

Ирграм молча вернул её.

И подумал, что, возможно, подарить смерть жрецу стоит уже сегодня. И себе заодно уж. Сеть Ардана… он читал о ней.

А что?

Заклятье? Проклятье? Что-то третье? Из арсенала Древних. Золотая сеть, пронизывающая все тело человека. И нет способа избавиться от нее, ибо слишком тонки нити.

Хрупки.

И способны причинить нечеловеческую боль.

На мага он поглядел с жалостью, и занялся ногами. Будет господин доволен или нет, не важно. У Ирграма есть дело. А значит, и возможность оттянуть возвращение, в клетку ли, к господину ли.

Глава 26

Баронесса слушала.

И мальчишка. Миара. Все-то в треклятом замке. Сперва стражника, который задыхаясь, захлебываясь все говорил, говорил, а Миха пытался понять, что он говорит. Не получалось. Он вроде слышал и понимал отдельные слова, но вот вместе они не складывались.

– Стало быть, наш брат нас предал, – произнесла баронесса громко, так, чтобы слышали все, собравшиеся во дворе. – И был наказан. Маг, с которым он связался, подло убил его!

И сказано это было так, что не оставалось сомнений: именно этой версии и стоит придерживаться. А что там было раньше… кому интересны детали?

– Этот маг явно пожелает захватить нас. Но мы не сдадимся.

Особой уверенности на лицах людей Миха не заметил. Даже подумалось, что они как раз предпочли бы сдаться.

– Сегодня же я отпишу моему отцу. И попрошу о помощи баронства. Маги не имеют права вмешиваться в дела свободных людей!

Пафосу еще бы поменьше.

И уверенности, что кому-то вообще будет дело до местной возни, побольше. Да и… помощь, конечно, хорошо. Но чем она собирается за неё платить?

Не Михиною ли многострадальной шкурой?

– Идем, – Миара оказалась рядом и, ухватив за руку, потянула. – Она еще долго говорить будет.

– А смысл?

– Никакого. Но людям надо во что-то верить. И лучше сказать, во что именно.

– Не бойтесь! – голос баронессы заполнил двор. – Ибо еще во времена древние, когда люди были слабы и ничтожны, де Варрены сумели защитить…

– Она надеется на силу артефактов Древних.

– А они помогут? – уточнил Миха без особой надежды.

– Без малейшего понятия. Что-то они умеют, но… если бы их артефакты так легко было призвать к жизни. Все зависит от того, сумеет ли мальчишка их разбудить.

– Его ведь признали. Так?

– Признали. Но это еще не значит, что его воле подчиняться. И что в них вообще осталось сил на нечто большее, чем признание.

Подняв юбки, магичка взбежала по лестнице.

– Куда ты меня тащишь.

– Туда, где нам не помешают. Ты видел, что произошло?

– Отчасти. Только ни хрена не понял, – вынужден был признать Миха.

– Расскажешь.

В её покоях ничего не изменилось.

Почти ничего.

Тот же ковер. Кровать. Сундуки вдоль стен. Сильный раздражающий запах трав. А вот и полки в углу, на которых выстроились до боли знакомые склянки и флаконы. Миара толкнула на стул.

– Сядь. И раздевайся.

– Совсем?

Она поморщилась.

– Не самое время для шуток. И поспеши. Эта дрянь, которая в тебе, опасна. Хотя… странно, что ты вообще жив. Ты получился на диво выносливым.

– Я… оно прошло.

– Тебе так кажется. Полагаю, дело в крови и, скорее всего, даже не в моей. Я бы вытрясла из этой мелкой дряни правду, но, подозреваю, мне не позволят. Но ничего.

Миара снимала с полки один флакон за другим, смешивая их содержимое в кубке, куда плеснула вина. И действовала с ловкостью опытного бармена.

Капля.

И еще одна, но чего-то тягучего, черного, напоминающего то ли загустевшую кровь, то ли деготь. Щепотка порошка. И снова жидкость, которую Миара отмеряла на глаз.

– Я это пить не буду, – на всякий случай предупредил Миха, избавляясь от одежды.

– Пить и не надо. Рассказывай.

Что там рассказывать? Рассказчик из него еще более дерьмовый, чем попаданец. Вот и вышло, сумбурно, криво, но, кажется, она поняла. Во всяком случае Миара кивнула.

– Дыхание Арды. И вправду ты то ли удивительно везучий, то ли… живучий. Но травить я тебя не рискну.

– Спасибо.

– Не за что. Дыхание Арды… это не совсем яд. Хотя сложно сказать… выходит, у него получилось. Вот дерьмо! – она все-таки уронила склянку с черным мелким порошком, который рассыпался, растекся по полу. – Дерьмо, дерьмо…

– Успокойся!

– Мне… передали. Алеф. Ты не понимаешь.

– Не понимаю. Объяснишь. Сделала глубокий вдох.

Она подчинилась.

Надо же. Стерва, а… боится? Именно, что боится. До дрожи, до белых глаз и белых же губ, которые кусает, не скрывая страха.

– Вот так. Вспомни, кто ты.

– И кто я?

– Долбанутая на всю голову стерва.

– Это комплимент такой?

– Что ты еще от дикаря хочешь.

– И верно, – Миара вытерла руки об юбку и, наклонившись, подняла банку. Сделала легкое движение рукой, и черная дорожка порошка собралась в шар. А шар убрался в банку. – Значит, это не просто сон… ты дурно на меня влияешь. Сядь. И повернись. Дыхание Арды из арсенала Древних. До нас дошли не только артефакты, но и книги. Немногие. Что-то было уничтожено, что-то потерялось… одно время в Городе, скажем так, заговорили, что все наследие Древних, что оно устарело. Что наука ушла далеко вперед, что не след оборачиваться… думаю, Совет это придумал. Хотя, конечно, их рецепты невероятно сложны. И бывает так, что ты делаешь все, как надо, а оно не выходит.

Миара коснулась пальцами кожи, и это прикосновение причинило боль.

– Терпи.

– Терплю, – проворчал Миха. По спине растекалось что-то холодное, в то же время стремительно впитывавшееся в кожу.

– Алеф… он всегда интересовался теми временами. А отец позволял. Или, скорее, не имел возможности запретить. Сложно запретить что-то гению.

– Он гений?

– Еще какой… странно только, что он убил Теона.

– Думаешь?

– Я видела его во сне. Сны сейчас стали отвратительно яркими. Даже желание появилось остаться в них. Это… это не совсем нормально.

Понять бы, что здесь вообще нормально.

– Власть его никогда не интересовала. Другое дело – наука. Наверное, Теон сделал что-то не то… ожидаемо. Он как раз умом не отличался. Может, решил, что Алеф ему соперник и попытался убить? Или подчинить? Не важно. Или… Алеф просто увидел что-то, для чего ему понадобилась власть над родом.

– Что?

– Артефакты Древних? – предположила Миара. – Посиди. Сейчас будет неприятно, но эту отраву иначе не вытащить.

Миха стиснул зубы.

Неприятно?

Мать его… да ощущение, что шкура его кусками сползает.

– Взять то же «Дыхание Арды». Оно и яд, поскольку в составе используются вытяжки из некоторых растений, того же лютика ядовитого. Сам по себе он не сказать, чтобы так уж опасен, но вместе с беладонной и корнем черной кровохлебки смесь получается весьма любопытная. Добавим яд пустынной гадюки. Это все растирается и возгоняется до парообразного состояния. Парами пропитываются костяные пластины. И кости не подойдут любые, нет, кости должны быть Древних.

– З-с-верей? – просипел Миха.

– Можно и зверей. Но лучше самих Древних. Они настаиваются в парах несколько недель. И уже на этом этапе становятся предельно ядовиты.

Однако это еще не конец.

Хорошо, что магичка болтает. И смотрит в сторону. Вот в руках её появилось полотенце, которое легло на Михины плечи, одновременно и согревая, и успокаивая.

– Затем необходимо напитать состав силой. Очень-очень осторожно… помнится, когда он пробовал в первый раз, колба лопнула, а дым растекся. Выжил тогда только Алеф. И то пришлось менять ему печень. Не только её, но именно с печенью пришлось повозиться. Тогда Вин был как никогда близок к смерти. У него с Алефом высокая степень сродства.

А согласие на донорство органов здесь не требуется.

Миара сняла полотенце и ловко его отжала. В темный таз посыпались алые капли.

– Твой брат…

– Который?

– Винченцо. Он мог бы уйти.

– Мог.

– И бросить. Нас. Меня.

– В иных обстоятельствах это было бы разумно.

– В иных?

– Твоя смерть – и наша тоже. Но он жив. Пока, – Миара поморщилась.

– Тебя это не радует?

– Не знаю. Я… наверное, к нему привыкла. Это не любовь, не подумай. И даже не привязанность. Нас отучают иметь привязанности. Но я огорчусь, если он умрет столь бездарно. Однако и мысль о том, что его будут мучить, мне неприятна.

– Будут ли?

– Да. Не специально. Алеф ничего не делает просто так, тем более не будет пытать ради пытки. Но хороший материал для экспериментов найти непросто. Поэтому он и не убил детей Теона. Я так полагаю. Хотя тоже могу ошибиться. Снам нельзя верить.

Улыбка её была в равной степени нервной и безумной.

– Так вот, «Дыхание Арды». Завершающее действие – это ритуал, который позволяет снять слепок… не знаю, как правильно назвать. Вещества? Состава? Главное, что получается… это похоже на проклятье. Я так думаю. Запечатанное в кости. Нематериальное. Безопасное до тех пор, пока его создатель не решает его выпустить.

– Как твой брат на меня?

– Он умный, – Миара протянула полотенце. – Оботрись. Думаю, весьма скоро сюда пожалует баронесса. Или пошлет кого-нибудь. – Алеф наверняка заглянул в бумаги, которые ему Вин отдал. Еще там, в городе. И сделал свои выводы. Интересно то, что «Дыхание Арды» может быть весьма направленным. В Хрониках сохранились пара интересных… эпизодов.

– Как я выжил?

– Наверное, чудом.

– Ощущение было, что меня на изнанку вывернет. Потом… я твою капсулу разбил. Ту, что под кожей.

– Моя кровь вряд ли защитила бы. От обычных ядов – помогла бы. Но это… Значит, эта поганка…

– Сама такая.

– Я и не спорю, – Миара подала таз. – Отжимай. Я прикажу принести теплую воду. А от второго удара моя защита помогла. Скорее всего он надеялся добить тебя обыкновенным огненным штормом.

Ни хрена себе у них тут обыкновенности.

– Знаешь, мне хотелось бы увидеть лицо Алефа, когда он понял, что ты жив.

И снова улыбка. На сей раз мечтательная.

– Он никогда не ошибался…

– А тот взрыв?

– Разве это ошибка? Так… небольшая оплошность. Но созданные им заклятья ли, артефакты, они всегда работали. Идеально работали. А теперь…

Миха выжил.

И кажется, это обстоятельство весьма бы не понравилось одному конкретному угребку. А что это значит? А то и значит, что в ближайшее время Михина и без того непростая жизнь еще больше осложнится.

В дверь постучали и слуга, протиснувшись бочком, пролепетал:

– Госпожа баронесса желает вас видеть.

Кого именно, уточнять он не стал, но Миха молча обтерся полотенцем.

– Какие у нас шансы? – задал он единственный по-настоящему важный вопрос.

– Не знаю, – Миара протянула грязную рубашку, в которой зияли дыры. – Зависит от того, справится ли мальчишка с артефактами.

Вот и Михе хотелось бы знать.

Госпожа баронесса облачилась в алое. И сходство с той, с другой женщиной, которая растворилась в ревущей стене огня, было настолько сильным, что Миха замер.

Подкатила тошнота.

– Белый вам был больше к лицу, – сказал он. Кажется, именно в этом случае стоило бы промолчать. Но он устал притворяться.

Да и не умел никогда.

– Я не так молода, как леди Алисия? – не преминула уточнить баронесса.

– Мама!

Вот же.

Тут война и маг свихнувшийся под стенами, а её заботит, кто кого моложе и красивей.

– Если вас это порадует, то её больше нет.

– Мне говорили. Что стало с моими племянницами?

– Понятия не имею. Я их не видел. Там, на поляне, их не было.

К счастью.

Они ведь… сколько им? С виду было лет по тринадцать-четырнадцать. По местным меркам – невесты.

– Я очень надеюсь, что они живы, – не слишком искренне произнесла баронесса и указала на стул. – Сколько вообще уцелело людей?

– Много, – подумав, был вынужден признать Миха. – Там, на поляне… сперва мне показалось, что пришли все, но это вряд ли. С полсотни, может, и набралось. А может, и того меньше. Лагерь стоял в стороне. И бил маг от него.

– Стало быть, он уничтожил моего брата и его доверенных лиц, – баронесса задумалась и поглядела на сына. – Если так… возможно, мы сумеем договориться.

– Я бы на это не рассчитывала, – произнесла Миара, которой присесть не предложили. Но она сама опустилась на свободный стул. Кажется, именно тот, что был поставлен для Михи.

Баронесса поморщилась.

И губы поджала, явно демонстрируя недовольство.

– Алеф не слишком любит покидать башню. Настолько не любит, что на моей памяти лишь дважды выбирался за её пределы, – Миара сложила руки на коленях. – Поэтому сюда его привела по-настоящему серьезная причина.

– Ты?

– Вряд ли. Конечно, он не откажется вернуть меня в семью, – Миара кривовато усмехнулась. – Но я отдаю себе отчет, что не настолько важна. Скорее уж речь о вещах по-настоящему редких.

Она замолчала, позволяя остальным додумать.

А думать…

Вот если взять все и разом.

Если от самого начала… а что там было сначала?

– От магов одни беды, – баронесса откинулась на спинку кресла. – Он потребует регалии?

– Вероятно.

– Откуда он вообще о них узнал?

– От моего отца? – предположила Миара. – Он ведь бывал здесь. Помогал справиться с эпидемией и её последствиями… вполне возможно, он что-то узнал. Или, быть может, присутствовал, когда ваш почтенный супруг примерил эти самые регалии.

Она чуть прикрыла глаза.

А Миха подумал, что вполне все правдоподобно. Венец и эту круглую хреновину ведь особо не прятали. Правда, Такхвар утверждал, что сделали их маги… и возможно, что сами люди в это верили.

Барон.

– Почему он не забрал их сразу?

– Договор? Клятва? Или понимание, что некоторые вещи не стоит трогать… скажем так, если регалии признали вашего супруга, то пытаться отнять их довольно опасно. Вещи Древних своенравны. Более того, допускаю, что отец, изучив их, пришел к выводу, что, несмотря на кажущуюся ценность, для нашего рода регалии бесполезны. Скажем, если их задача – хранить это место. Только это. И только посредством людей с определенными свойствами крови.

И вновь же звучит логично.

– Добавим клятву… ваш супруг показался мне весьма осторожным человеком.

– Он и был осторожным.

– И не стал бы связываться с магом, не позаботившись о своей безопасности… так что да, артефакты представляли интерес, но не тот, что заставил бы отца рискнуть. Хотя признаю, что могу не знать чего-то важного. Главное, что отец отступил. Полагаю, на время. Он… весьма ценил долгосрочное планирование.

Миара провела пальцем по шее, по темной отметине, что выглядывала по-над узким пышным воротником платья.

– Наш маг, его прислал твой отец, – кривоватый палец баронессы вытянулся в сторону Миары.

– Понятия не имею. Но вполне возможно.

– Он его прислал, чтобы этот ублюдок травил меня. Чтобы погубил меня. И моего сына! Чтобы… чтобы всех, кто был свидетелем… он сговорился с этой тварью!

– Вполне допускаю, – спокойно согласилась Миара.

А Миха опять подумал, что если так, то картинка, пожалуй, складывается. Придворный маг в компании с покойной ныне второй баронессой, да при поддержке извне, многое мог бы.

И наемников отыскать.

И устроить глобальный несчастный случай на выезде наследника де Варренов из города. И даже вескую причину этой поездки устроить.

– Я жив, – барон стоял за креслом матери, положив руки на его спинку.

– Случается, – отозвалась Миара вполне миролюбиво. – Отец… или не отец, даже если это уже Алеф, он бы точно не стал заниматься подобным лично. Поручил бы кому-нибудь.

А тот еще кому-то.

Обыкновенный, мать его, человеческий фактор, совмещенный с волей случая. Вот и вышло, что вышло.

– Что стало бы с регалиями, если бы погибли и ваш супруг, и ваш сын?

– Они достались бы второму наследнику.

– Это тому, который обезумел? – уточнила Миара.

– Да.

– А если бы его обвинили в убийстве брата?

– То… не знаю. Есть и другие наследники, но… я не уверена, что их кровь приняли бы.

– А тут еще и ваша смерть… весьма подозрительная. В ней тоже можно кого-нибудь обвинить. К примеру, ревнивую младшую жену.

Миха сунул палец в ухо. От этих интриг у него мозги заворачиваются. А баронесса, кажется, все поняла и правильно.

– Хальгрим…

– Появился очень своевременно. Мне кажется, ему сообщали о том, что происходит. Кто-то из тех, кто живет в замке… не нервничайте вы так, а то и вправду удар хватит, – Миара сцепила пальцы. – Вы еще не настолько здоровы, как вам кажется.

– Твари.

– Не без того, – ответом было легкое пожатие плеч. – Но сейчас важно другое. Нужны ли Алефу эти регалии…

– Или?

– Или что-то еще? Что-то, о чем ни вы, ни я, ни кто либо иной не знает. Что-то, что, быть может, скрывается за запертой дверью…

– Смерть, – шевельнулись губы баронессы. – Там только смерть.

– Что нам делать? – барон был бледен, но держался для своих лет неплохо. – Если… если они нападут на замок…

– Мы умрем, – Миара откинулась на спинку кресла. – Будь там лишь люди, я бы справилась. И не только я. Вин тоже сумел бы… но Алеф… он ведь вряд ли один. Наверняка притащил дюжину големов да пару-тройку артефактов. Не говоря уже о том, что он сильнее меня. Много сильнее.

Стало очень тихо.

– Правда, есть небольшой шанс, – она поднялась. – В легендах… в очень и очень старых легендах… вещи Древних творили чудеса. Просто попробуйте их оживить.

– А если…

– Если нет, то придется договариваться с Алефом. Но я бы не рассчитывала, что кого-нибудь оставят в живых. Он не любит свидетелей.

Глава 27

Винченцо пришел в себя от боли.

Боль раздирала изнутри. И особенно в груди. Казалось, что само сердце его рассыпалось на осколки, причем острые, раздирающие плоть. Но эти осколки продолжали цепляться друг за друга.

И функционировать.

Последнее было особенно погано.

Он лежал, пытаясь осознать себя.

Получалось хреновато.

То есть сам факт, что Винченцо еще жив, не доставлял радости. Ранен? Несомненно. Последнее, что он помнил, это звук рассыпающегося щита и удар раскаленной земли.

Запах пепла.

Крови.

Он сделал вдох.

– Господин, – тихий голос был смутно знаком. – Пить хотите.

Да.

И нет. Лучше бы сдохнуть. Но губ касается влажная тряпка, и капли воды, смешанной со стабилизатором, стекают сквозь губы.

Язык сухой и тяжелый.

Глаза склеены. Но глотательный рефлекс работает. И Винченцо пьет эту воду. По капле. С каждым глотком боль не столько отступает, сколько становится информативной.

Ноги.

Ноги почти не чувствуются. Плохо. Он провалился и не стал тратить время, чтобы выбраться. Ноги точно размозжило. Внутри… тоже огонь.

Особенно в груди.

Лица коснулось что-то влажное. Кем бы ни был человек, которого поставили приглядывать за Винченцо, действовал он весьма умело.

– Я…

– Потерпите, господин. Я позову господина.

По-дурацки звучит, если подумать. Но думать тяжело. Винченцо попытался пошевелить рукой, но хмыкнул. То ли и руки отнялись, то ли, что куда вероятнее, их зафиксировали.

Винченцо попробовал пошевелить головой, что получилось, пусть и не с первой попытки. Но в подбородок впился жесткий край ремня.

Что ж, рваться он не собирался.

Состояние не то. Да и фиксировать пациентов брат умел. Странно, конечно, что его вовсе в живых оставили. Сам Винченцо рисковать не стал бы. Но, верно, у Алефа имелись планы.

Он прикрыл глаза.

И потянулся к силе, искры которой дрожали внутри. Что-то было не так. Неправильно. И дело даже не в том, что силы этой остались жалкие капли. Выложился он неплохо. А то, что еще было, уходило, чтобы восстановить тело.

Пускай.

Только все равно что-то…

…было.

Неправильно.

Приближение Алефа Винченцо ощутил издалека. И поморщился. Ему бы еще пару часов, а лучше сутки-другие тишины. Пусть бы их не хватило, чтобы войти в силу и тем паче сразиться с Алефом, но разговаривать он мог бы.

– Ты в сознании, – сказал Алеф, остановившись в шаге. – Истощен. Изранен. Говорить пока не можешь.

– Нет.

– Можешь? Ты куда более вынослив. Ирграм, напои его. Вот, три капли на стакан. Через час повторишь. И каждый час.

– С-з…бтлив… вый.

– Мне бы не хотелось потерять тебя раньше времени, – это было сказано сухо и даже равнодушно. – Поверь, я не испытываю по отношению к тебе или к Миаре негативных эмоций.

Верить было легко.

Винченцо вообще любил волшебные истории.

Голову чуть приподняли.

– Надеюсь, ты не станешь капризничать? – осведомился Алеф. – Укрепляющий раствор поможет тебе стабилизироваться.

Винченцо послушно сделал глоток. Знакомая горечь. И это странным образом примирило с ситуацией.

– В твоем нынешнем состоянии есть свои преимущества.

Заскрипело дерево. Стул? Брат сел. И позу принял любимую. Наверняка. Плечи чуть вперед, спина выгибается некрасивым горбом. Локти упираются в подлокотники, чтобы сцепленные вместе руки касались подбородка.

– Ты выслушаешь меня. А потом подумаешь над сказанным.

Как будто у Винченцо есть выбор.

– И будем надеяться, что ты придешь к тем же выводам, что и я.

– Н-нет?

– В противном случае, мне придется прибегнуть к иным методам убеждения. А я все же предпочитаю добиваться добровольного сотрудничества. Приподними ему голову и промой глаза. Не видишь, кровь спеклась.

Голову приподняли. А лица вновь коснулась мокрая тряпка. Затем чьи-то пальцы осторожно потянули веки, разрывая их, сросшихся друг с другом. И Винченцо едва не ослеп.

– Правое глазное яблоко повреждено, господин, – доложил тот же тихий и знакомый голос. – Стекловидное тело пробито.

– Ничего страшного, – Алеф наверняка приподнялся. – Восстановится.

Белый.

Так много белого. Яркого. Этот цвет вызывает тошноту, и Винченцо несколько мгновений борется и с ней, и с собственной слабостью.

– К сожалению, отец решил, что я ошибся.

– Н-нет?

– Я никогда не ошибаюсь, – теперь в голосе прозвучало эхо раздражения. – А он не пожелал даже проверить мои выкладки. Решил, что я преувеличиваю. Поэтому я вынужден был позволить Миаре убить его. И да, это я потребовал выслать вас.

Свет перед глазами расплывался, выплевывая одно цветовое пятно за другим. Пятна эти плыли, мерцали, складываясь в уродливые размытые картины.

Алеф.

Алеф нисколько не изменился с прошлой встречи. Разве что одежда его несколько измята, а на рукавах – пятна. Он не взял с собой жен, которые бы позаботились об одежде. А слуги слишком бояться, чтобы тревожить хозяина из-за такой мелочи, как пятна.

– Надо же, – Алеф наклонился и вытянул руку. – Смотри на мой палец… получается сфокусировать взгляд?

– Д-да.

– Отлично. Второй глаз, если не восстановится, пересадим. Это неприятно, но того стоит.

Алеф накрыл ладонью грудь. Вес его ладони показался невыносимым. Но ложь. Все-то Винченцо вынес.

– Но это позже.

– Нги…

– Добрый Ирграм позаботился о том, чтобы сложить осколки костей, но, говоря по правде, я не уверен, что из этого что-то да выйдет. Плоть слаба и уязвима. Возможно, ноги придется отнять.

Вин прикрыл глаза. Правый и вправду видел плохо. А левый жгло. И свет был таким ярким.

– Но ничего страшного. Ноги восстановить проще, чем глаза. Кости, мышцы, сосуды… сам должен понимать.

Винченцо понимал.

– Однако давай о деле. Ирграм, подойди, будь добр.

Тень встала рядом с Винченцо.

– Мне нужно, чтобы и ты это услышал.

Поклон.

– Кого-то придется отправить к Миаре, и лучше кого-нибудь, кто ей знаком. Она ведь упряма… все началось с той башни. Башни Звездочета. Помнишь?

– Да.

Сложно забыть.

Древние.

И башня. Как рассказать о том, чего сам не понимаешь. Гладкий металл… сколько времени прошло? А он все одно гладкий, словно и не металл – стекло. Ни пятнышка ржавчины. Да что там о ржавчине говорить, когда самый острый нож не оставляет на этом металле следа.

И не только нож.

Огонь.

Кислоты. И даже желчь пустынного змея, который песок переваривает. Башня оставалась сияющей и недоступной.

Не слишком высокая. Широкая снизу, кверху она сужалась, выпуская короткие то ли крылья, то ли сети, правда, сплетенные из того же металла. Порой в сетях появлялись шары. Сперва крохотные, словно капли, они имели обыкновение расти, пока не становились величиною с голову человека. А после этого просто исчезали.

В башню пытались заглянуть многие.

Но только Алефу она открылась.

И он вошел.

Не один, отнюдь. Отец тоже присутствовал. И Винченцо. Великая честь. Или скорее уж необходимость. Отец не мог не приглядывать за Алефом, как не мог и позволить Теону оказаться там же, где и он. Кто знает, что ждало их в башне?

Род не должен осиротеть.

– Я открыл её на месяц раньше, чем сказал отцу, – признался Алеф. И узкие тонкие руки его дернулись. – Я знал, что он не позволит мне войти самому. А затем просто уничтожит все, что там отыщет.

– Он…

– Он полагал, что хранилище рода Ульграх – самое надежное место для сокровищ. А все ведь рассчитывали, что в башне найдутся сокровища.

К слову, отец тоже не сказал остальным, что был там.

О да, он устроил очередное великое представление, собрав членов Совета. И Алеф показательно отворил дверь в башню, после чего её официально объявили вскрытой.

– Мне нужно было увидеть то, что находится там, в естественных условиях. Я хотел понять, как оно работает. Она, – уточнил Алеф. – Мы мало знаем о Древних.

И он хотел узнать больше.

Любопытный.

Всегда любопытный. Болезненно. И порой это любопытство превращалось в одержимость.

– И я склонен полагать, что это не случайность. Совет приложил много усилий, чтобы до нас дошли лишь жалкие обрывки тех знаний, – это уже было сказано с раздражением. – Я не понимаю, для чего это было сделано. Вероятно, из страха. Даже те крохи, которыми мы ныне располагаем, позволяют создавать воистину разрушительные заклятья. Хотя да, они сложны. Но опять же, мне кажется, что эта сложность – искусственного происхождения, что она идет от нашего непонимания. Мы подобны дикарям, которые пытаются сотворить чудо из говна и палок.

Резковато.

Но ведь похоже на правду. Этак еще немного и Винченцо проникнется. Особенно, если второй глаз видеть начнет. И ноги не отрежут. Отрезанные ноги как-то плохо способствуют взаимопониманию.

– Ч-што… т-там… бло?

Тряпка вновь коснулась губ, и капли проскользнули в горло. Ирграм держался в стороне, но о деле не забывал. Что-то с ним не то.

Впрочем, тут со всеми что-то и не то.

– Самое интересное, что ничего-то, кроме того, что ты видел. Я оставил её в том виде, в котором башня предстала передо мной.

Пролеты.

Узкая лестница из того же металла. Металл казался тонким и ненадежным. И лестница, подвешенная на нитях из него, казалось, парила в воздухе. Она походила на гигантскую серебряную змею.

А внутреннюю поверхность башни покрывала чешуя серебристых пластин.

Их оказалось много.

Настолько много, что потом, позже, их вывозили почти год, честно разделив между родами. Хотя, кажется, никто не обрадовался.

Все-таки пластины – это не то, на что отец надеялся.

– Помнишь, мы вынесли шар?

Стеклянный на подставке из проволоки. Из той же, что держала лестницу. Шар был крупным, с голову человека, а проволока почти невесомой.

И нести пришлось осторожно. А Винченцо не отпускала мысль, что шар вот-вот выскользнет.

– Это устройство для чтения. Вернее не совсем. Пластины – источник информации. Их нужно расположить определенным образом, активировать, и тогда шар покажет.

– Ч-што?

– А вот тут как повезет. Честно говоря, я так и не понял, каким образом они различали их. Иногда открываются какие-то знаки. Чертежи. Иногда – картинки. Некоторые даже двигались. Это завораживало. Порой ничего не происходило, возможно, пластины были повреждены. Я увидел наш город с высоты птичьего полета. И даже не понял, что это другой город, такой, каковым он был около двадцати лет тому. Около сотни. И двух сотен. Картинки менялись. Пусть не сразу, но я разобрался, научился не то, чтобы управлять этим аппаратом полностью. Ты знаешь, что за две сотни лет очертания города почти не изменились?

Неужели он выбрался из своих лабораторий только для того, чтобы поделиться этим чудесным открытием? Хотя… говоря по правде, и сам Винченцо не отказался бы посмотреть.

Если это возможно.

Возможно ли?

Но Алеф не лжет. Он никогда прежде не лгал. И сейчас зачем?

– Правда, часть башен, которые принадлежали молодым Мастерам, как я понял, пришли в запустение и были разрушены. Трущобы разрослись. И количество нищих значительно увеличилось.

Его беспокоит это?

– На первый взгляд, это ничего не значит. Но именно на первый. Город умирает.

И это не та причина.

Недостаточная.

– Не только город, – Алеф пошевелил бледными пальцами. – То, что я говорил отцу об источнике, правда.

– М…мш…

– Мешеки? Да, тоже. Высока вероятность, что новый источник откроется именно на их территории.

– Вр-нсть? – язык прилипал к нёбу. И отклеивать его приходилось усилием. Всякий раз создавалось ощущение, что с ним отдерется и кусок мяса.

– Вероятность. Когда я научился читать пластины, изрядную долю времени я потратил на то, чтобы рассортировать их. Да и… отец… я не спешил показывать ему. Пришлось… заниматься в свободное от дел рода время. Так вот, те пластины, что не открывались, я откладывал отдельно. Как и те, что содержали мало полезную информацию. Схемы. Графики. Знаки какие-то. Некоторые я узнавал, но большая часть была не понятна. Пока я не наткнулся на то, что можно назвать детской книгой. Символ и картинка. Ничего не напоминает?

– Гхрам. та?

– Именно. Это был своего рода учебник. Грамоты. Чтения. У них другой принцип, знаешь? Хотя откуда тебе, – он поднялся. Общая привычка. Винченцо тоже легче думалось в движении. Или скорее Алеф возбужден? Ему не с кем было поделиться открытием? Это объяснило бы необычайную нынешнюю говорливость. – Символ не равен букве. Нет. Символ может обозначать слог. Или даже слово. Но тогда нужно уточнения. Я долго сидел. Пытался понять. Разобраться. То, что мы полагаем языком Древних, по сути – лишь примитивная его вариация. И создавалась она явно искусственно. Для кого? Для слуг? Рабов?

Он замер и чуть дернул плечом.

– Не важно. Главное, что мне повезло. Много раз повезло. Найти ключ к башне. Войти. Забрать по-настоящему ценную вещь… эти идиоты её распилили бы. Наткнуться на книги. Воспользоваться этими книгами. Да… пожалуй, да… так вот, мир стоит на краю гибели.

– Чшто?

Щека Алефа дернулась. И глаза сузились. Нехорошо так. Предупреждающе.

– К-к-ак? Ты. Узс-нал.

Говорить все еще тяжело.

– Книга. Та самая. Сначала язык. Слова. Учился, как ребенок. Их ребенок. Потом… что идет после того, как дети постигнут буквы?

– Ткст.

– Именно. Сперва это были простые фразы. Причем та вещь, она произносила их. И я следом. И раз за разом. Пока не скажу правильно, дальше не пускала.

Это должно было изрядно злить Алефа.

– Потом рассказы. Небольшие. Про мир. Про мир, которого не стало.

И вот теперь он подобрался к по-настоящему важному.

– Сперва это походило на сказку. Древние полагали, что наша земля, что она круглая. И висит в бездне. Эта бездна необъятна. Солнце – суть пылающая звезда. И мир наш вращается вокруг неё.

Голова заболела. То ли от излишка знаний, то ли сама по себе.

Алеф же очертил полукруг.

– В бездне находятся и другие тела. К примеру, они считали, что звезды подобны нашему Солнцу. Но они находятся далеко, поэтому и представляются нам маленькими. А еще есть миры. Разные. Одни изо льда сотворены, другие из пламени. Есть те, что лишь камень. А есть и мертвые. Эти миры сталкиваются и плодят осколки, а те разлетаются в великой пустоте. Но все следует своим незримым путям.

Он ненадолго замолчал.

– Представить подобное сложно, но… движущиеся картинки были весьма убедительны. Там имелась и карта… точнее шар, изображавший мир. С очертаниями земель и океанов. Я сверил эти очертания с известными нам картами и вынужден был признать, что имеется определенное сходство.

Только это ничего не доказывает.

Даже Древние могли ошибаться.

– Там много имелось. Разного. Мир Древних поразителен. Честно говоря, я подозреваю, что понял лишь малую часть… всего. Времени не хватило, но разберусь… важно другое. Их цивилизация насчитывала сотни, тысячи лет.

А потом взяла и исчезла?

– Они достигли небывалого могущества! Представь! Они создали големов, которые летали по воздуху, словно птицы…

И Мастер Годрус сотворил что-то подобное, но гением его не признали.

– …в то же время перевозя сотни человек в своей утробе! Они выходили в великую бездну! И даже создали в ней дом, который и вел наблюдения. Они много делали из железа, наполняя его силой. И там, наверху, – Алеф взмахнул рукой. – Думаю, еще остались их творения.

Вот только все одно ни хрена не понятно.

– Это, впрочем, не важно. Важно другое. Раз в тысячу лет или даже чуть больше, если я правильно перевел, потому что с языком их все-таки сложно, но путь нашего мира пересекается с путем мира иного, мертвого. Это тело, окруженное многими осколками, что окружают его, подобно свите. И когда миры подходят слишком близко друг к другу, эти камни устремляются к нашему миру. Они пронизывают облака, его укрывающие, и те кипят от жара.

Винченцо сразу понял.

– Огн… ждь?

– Верно. Огненный дождь. Они знали об этом! И не только знали! – Алеф все-таки не смог скрыть своего возбуждения. – Они умели от него защищаться!

Глава 28

Верховный обошел зверя, от которого уже изрядно пованивало, пусть и везли его, обложив льдом и ароматными ветвями.

Морской зверь был огромен.

И удивителен.

Его тело, такое длинное и в то же время тонкое, с трудом уместилось во внутреннем дворе. Серебристая чешуя, покрывавшая его, потускнела, как и крупные, навыкате, глаза. Голову зверя держали рабы, они и поворачивали, чтобы удобнее было разглядывать и раззявленную пасть, в которой виднелись тонкие, словно иглы, зубы.

В великом множестве.

И не в один ряд выросшие.

Длинные выросты наподобие перьев. Жесткие плавники.

– Это рыба? Или все-таки зверь? – уточнил Верховный у купца, который лежал, распластавшись на камнях. – Встань.

Говорил он ласково.

И покосился на Императрицу, что осторожно ступала по плитам. В руках дитя держало котенка леопарда, одного из двух, ныне всюду следовавших за своею владычицей. Второй сидел в корзинке, которую несли рабы. За девочкой следовала и её верная Ксочитл.

Надо будет сказать, чтобы сменила она одежды. Скромность, несомненно, похвальное качество, но уж больно бросается она в глаза.

– Расскажи! – звонкий голос девочки вспугнул мух, что слетались к телу зверя, несмотря на ветки душноцвета, которыми его обложили. – Ты его поймал?

И ножкой топнула от нетерпения, отчего купец посерел и вовсе за грудь схватился.

– Не стоит бояться, друг мой, – Верховный щелкнул пальцами, и несчастному поднесли кубок с травяным отваром. – Нами движет лишь любопытство. Никогда-то не видели мы здесь существ, подобных этому.

– Д-да, г-господин, – он все же сумел совладать с собой, этот излишне пухлый, растерянный человек. – Э-т-то… его именуют рыбьим императором… да простите мне мою дерзость… я не имел и в мыслях оскорбить… так его называют простолюдины… рабы…

– Конечно, мы понимаем.

Купец сглотнул.

– Как тебя зовут? – мягко спросил Верховный. – И как получилось у тебя добыть… подобное чудовище? Оно ведь больше любой лодки, верно?

– Т-таско, г-господин. Меня зовут Таско из рода Нимучари. Это малый род. Мой отец был купцом, как и его отец, и отец его отца. Наш славный предок многие лета тому занимался ловлей рыбы и весьма преуспел в том, – он успокаивался, и лишь дрожащие руки выдавали волнение. – Ныне семье моей принадлежат три сотни кораблей, больших и малых, а еще лодки, которые выходят в море, дабы взять дары его. Мы ловим рыбу, а еще спускаемся ко дну морскому, где средь россыпей раковин ищем те, что хранят в своем нутре драгоценные жемчужины.

Морда твари была тупой и какой-то скошенной.

Урод.

– А еще добываем устриц и мидий, ловим крабов, чье мясо сладко и нежно, и тянем зеленые водоросли, которые сушим. Из них получаем целебный порошок, да и сами они годны в пищу, правда лишь для рабов и скота.

Императрица слушала внимательно.

– Но в нынешнем году на море начались бури. Они, несомненно, случались и прежде, и даже были такие, что длились не один день, но все ж меж бурями море успокаивалось.

Он сделал вдох, чтобы продолжить.

– Одна окрасила воды в алый цвет. И запах от них стал исходить дурной, а вся-то рыба, что попадалась в сети наши, оказывалась мертвою. После и вовсе её почти не стало. И всякий раз мои корабли вынуждены были уходить все дальше и дальше. Пока однажды вовсе не увидели кипящие воды, серебряные от рыбы, их переполнявшей. Мои люди обрадовались, ибо подумали, что вот оно, изобильное место.

Купец вернул пустой кубок.

– Семь кораблей выпустили свои сети. Но вдруг неведомая сила разорвала их!

Его слушали.

Все.

И Хранитель Казны, зажимавший нос пальцами, хотя вонь была не столь и сильна. И Владыка Копий. И Советники, пришедшие полюбоваться диковинным зверем.

– И тогда снова они выпустили сети, и вновь же остались от них лишь клочья. Но тогда увидели люди не множество рыб, но лишь одну, столь огромную, что и вправду была она больше корабля. Многие испугались и стали говорить, что пришло время вернуться, что иначе создание морской бездны проглотит и корабли, и людей. Иные и вовсе пали ниц, взывая к богам, моля о пощаде. Но мой драгоценный сын, благодарю богов за то, что подарили его, не растерялся. Велел он взять копья и связать их, а еще крепить к ним веревки да прочнее. И сам же, встав на носу корабля, ждал. Долго ждал, пока покажется сие чудовище…

Верховный почти потерял интерес к рассказу, в котором, кажется, правды было немного.

– Он поразил его. И существо сие издало крик. И море вскипело! – кажется, купец окончательно освоился, и даже несколько увлекся. Он вскинул руки над головой. – Воды морские разверзлись, выпуская создание столь ужасное, что даже храбрейшие из храбрых испытали ужас. Оно раскрыло пасть и дыхнуло смрадным дыханием, которое многих людей поразило. Но мой сын не растерялся. Нет. Он взял другое копье и, призвав всех богов, попросив сделать его удар неотразимым, а руки сильной, поразил проклятое чудовище!

Руки опали.

– Долго он сражался. И тварь уничтожила четыре из семи кораблей. И волны, ею поднимаемые, смыли многих людей, сделавши их добычей. Но боги наделили моего сына силой, позволивши одолеть ужас глубин! И тогда-то велел он подцепить тушу и тащить её к берегу.

Купец выдохнул. И как почудилось, с немалым облегчением.

– И там уже, на берегу, случилось так, что один старик весьма древний, узнал тварь. И сказал, что именуется она рыбьим императором. Что слышал он о ней от своего отца, а тому сказывал его отец. Что живут подобные создания в бездне морской, где всегда царят мрак и холод. А наверх поднимаются редко, предвестником великих бед.

– Каких? – не выдержал кто-то.

Но купец лишь развел руками.

– Разве ведомо то мне, обыкновенному человеку? Но тот старик говорил, что великая тьма пробуждается на дне ущелья, столь глубокого, что ни человеку, ни рыбе не достичь его, и гонит она тварей глубинных наверх. Уж не знаю, сколько в словах его правды. Я лишь в слабости своей показал сию рыбу почтенному Ицхраку, владетельному господину земель наших. А он уж, узрев сие чудо, велел обложить тело льдом и отправить в Благословенный город.

Вот только сам не явился.

– Твоя история была весьма интересна, – заговорила девочка, а Ксочитл отступила на шаг, будто бы никто не видел, что минуту до того она что-то нашептывала Императрице. – И мы счастливы знать, что на наших землях люди все еще сильны и храбры! Что не бояться они ни красных вод, ни невиданных зверей. И готовы сразиться с ними во славу Империи!

Советники закивали.

И даже захлопали, пусть и без особого вдохновения.

– И ты, и сын твой достойны награды, – пронзительный взгляд девочки остановился на Верховном. И почудилась в нем насмешка. – Некогда твой предок сумел из рыбака стать купцом. А его сыновья и внуки приумножили то малое, что получили в наследство. И это говорит о том, что, пусть кровь твоя не благородна по праву рождения, но дух и разум воистину сильны. Что до прочего… то в моем праве дать ту малость, которой не хватает вам. Право на имя. И право на герб.

Купец пал ниц.

– И земли. Те, которыми ты владеешь. Пусть их занесут в список родовых земель, – девочка погладила звереныша, который на руках её лежал тихо и разве что жмурился. – А еще пусть выплатят тебе тысячу золотых монет за труд. И еще тысячу серебряных, чтобы раздал ты их своим людям. Храбрость не должна остаться без награды.

– Пусть боги продлят ваши дни вечность! – просипел купец в землю.

А вот Хранитель Казны не сумел скрыть своего недовольства. Пусть и на долю мгновенья мелькнуло оно, однако не скрылось от внимания Императрицы.

– Пусть этого зверя замеряют и опишут, сделают рисунки, а после тело выварят, дабы освободить кости. Кости же надлежит собрать в скелет, а его сохранить в назидание потомкам.

Императрица замолчала и, сунув котенка кому-то из слуг, взяла за руку Ксочитл. Так они и отправились со двора. За ними потянулась и свита. И в опустевшем дворе остались лишь Хранитель казны и Верховный.

Ну и купец, что не рисковал подняться.

– Она излишне щедра, – пробормотал Хранитель казны, зажимая нос пальцами. – Такие деньги за дохлую рыбу.

– За очень большую и невиданную прежде рыбу, – уточнил Верховный. – Или, уж скорее, за труд и храбрость. Встань, человек.

Купец поднялся, пусть и с трудом. Он дрожал и, кажется, не мог поверить, что все-то завершилась. А в глазах его страх боролся с недоверием.

– Слово будет исполнено, – помог ему Верховный. – И я также благодарю тебя за службу, ибо ясно, что грядут непростые времена. И тем нужнее будут верные люди.

Хранитель казны проворчал что-то непонятное. Грядущие времена волновали его куда меньше утраченных денег.

– Но путь ваш был далек и тяжел, вы, верно, устали.

– Я… – купец явно смутился еще больше.

– Устали. Но я был бы весьма благодарен, если бы вы нашли в себе силы разделить со мною скромную трапезу, – Верховный оперся на посох, который вручил ему маг. – Вы ведь не откажетесь?

– Д-да… т-то есть не, не откажусь. Прошу простить, я… никогда… прежде… и не думал.

Не думал.

И в ином разе не попал бы сюда, ибо нашлись бы желающие представить дивное создания очам императрицы. А купцу в лучшем случае кинули бы с пяток золотых.

И это тоже признак.

Чем больше Верховный думал, тем больше находил таких вот признаков болезни. Пусть болел не человек, но сама Империя.

– Сочту за честь, – выдавил купец, глядя на землю, явно раздумывая, не пасть ли ниц.

– Не стоит, – Верховный покачал головой. – Вы ныне равны мне.

Ложь.

Но приятная.

– И лишь Император волей своей стоит выше.

А это правда. И Хранитель казны склоняет голову.

– Я пошлю раба. Он принесет деньги, – сказал он. – А сейчас мне пора.

– Д-да… к-конечно. С-спасибо вам огромное…

Купец озирался. И все же встал за плечом Верховного, подстроившись под неспешный шаг его. Умный человек. И все понимает правильно.

И рассказать может куда больше, чем поведал там, во дворе.

Но плохо… все плохо… куда хуже, чем Верховный предполагал.

Позже, уже в покоях Верховного, за столом, который был накрыт для дорогого гостя, купец сперва осторожно, с опаскою, начал говорить. И с каждым произнесенным словом он успокаивался.

Смелел.

– Голод пока не начался, ибо земля родит, и урожай обещает быть обильным, но рыбы почти не осталось. Крабы те и вовсе, – он махнул рукой. – Еще в том году совсем перестали попадаться. Но цены выросли, да… а тут рыба ушла. Куда? И надолго ли? Красные воды – дурные. Пахнут нехорошо. В руку берешь, то ничего. Человек не умирает. Даже если с головой искупается, то все одно живой. Мы раба на три дня опустили в клетке. Выжил. Даже почесухи не случилось. А вот рыба дохнет. И никто не скажет, в чем причина. Старики-то такого не помнят.

Он развел руками.

– Мы ходили на день и на два, и на три даже. Лодки наши малы, а потому больше не выйдет. И там, где воды светлеют, обретая исконный цвет, там рыба жива.

Купец опустил пальцы в чашу с ароматной водой.

– А иные люди, что выходят в море? Что говорят они? – уточнил Верховный, знаком велев сменить блюда. И мясо убрали, а на столе появилось легкое вино и медовый хмель, что веселит разум. Подали легкий травяной взвар, сладкие шарики и сухие лепешки, смазанные смесью из толченых ягод и меда.

– Всякое. Не всему след верить, но… есть у меня старый друг. Китобой. У него три корабля и все уходят куда дальше моих, – купец мёд лишь пригубил. – Он еще когда заговорил, что киты ушли со старых дорог, что дурная это примета. А мы еще смеялись, но теперь… весной он вышел в море. И не вернулся.

Он покачал головой.

– Старухи говорят, будто морские птицы кричат о беде. Но сколько веры тем старухам? А тут еще… слухи дурные. Многие думают, не уйти ли куда… кто-то даже дом продал, но таких мало. Море ведь. Как без него? Оно кормит. Оно и держит. Что нам делать, о Великий?

И Верховный не нашелся с ответом.

Глава 29

Ночь.

И огни на крепостной стене. Ожидание. Муторное. Мучающее. Люди были напряжены, и Миха остро чувствовал их страх. А еще готовность отступить.

Слухи.

Они гуляли, они плодились, что клопы в старой перине. Они обрастали подробностями, пугая даже тех, кто готов был сражаться. И пожалуй, если бы под стенами крепости стоял лишь наемники, было бы проще.

Но маг…

Великий маг.

Маг, поразивший Хальгрима и всех его людей, по мановению руки обративший их в пепел. Разве можно устоять перед ним? И люди сжимали оружие, осознавая, сколь ничтожно оно. А отчаяние росло.

Никому не хотелось умирать.

И если так, в бою, имелись хоть какие шансы, то что противопоставить магу?

Отчаяние оставило след и на лице баронессы, которая вдруг превратилась в обыкновенную, не очень молодую, нервозную женщину, пусть бы и пытающуюся держаться с достоинством. Но её выдавали суетливые движения пальцев. Она то трогала лицо, словно пытаясь пересчитать все-то морщины на нем, то принималась мять ткань, то перебирала жемчуга, то вновь возвращалась к лицу.

Её голос сделался высок, и в нем то и дело проскальзывали истеричные ноты.

А еще она категорически не желала отпускать от себя сына. И Джер, рвавшийся на стены, смирился. Нет, если бы она требовала, если бы пыталась запретить, он бы поступил по-своему. Но она лишь смотрела, с откровенным ужасом, с тем, от которого белеют губы, и шевелила этими побелевшими губами, не произнося ни слова.

И Джер вздохнул.

Сказал:

– Спать пора. Всем. Завтра будет день, тогда и решим.

На голове его сияла алым светом корона, в руках мальчишка сжимал державу, но и только. Чем бы ни были эти артефакты Древних, они не спешили раскрывать свои тайны.

Ну и вообще делать хоть что-то.

Нет, может статься, если маг направит на замок заклятье, то развеется, столкнувшись с силой Древних, но в этом Миха что-то да сомневался.

А еще не понимал.

Самое ведь время. Противник испуган. Деморализован. Почти повержен. Ударь. Добей. И диктуй свою волю. А маг тянул.

Обессилел?

Слабо верилось.

В общем, как бы то ни было, ночевать Миха решил на стене. Пусть на него косились и явно недобро, будто все-то разом уверились, что нынешние беды происходят единственно от Михи, но и плевать. Он устроился за массивным зубцом, прикрыл глаза, позволив Дикарю следить за происходящим.

Тот и следил.

Вот мелькнула быстрая тень. Летучая мышь? И еще одна, но больше… сова? Возможно. Тень скользила беззвучно, чтобы исчезнуть в одной из башен. Прогрохотал патруль, не особо стараясь двигаться тихо. Наоборот, почти над самым ухом лязгнуло железо.

– Сдохнем все… – послышалось чуть позже. – Вот увидишь. Не надо было ей кобениться. Все-таки брат. Брат, небось, не навредил бы.

– Не скажи… – говорили шепотом. – А то не знаешь… тут вон из-за коровы перегрызуться, что брат с сестрой, что вся родня. А целый замок.

– И чего теперь…

– Ничего. Старик уверяет, будто замок не взять и магу. Мол, Древние не попустят, только…

– Думаешь, врет?

– Думаю, что мальчишке не совладать. Хозяин еще когда баил, что сила нужна. А какая в нем сила…

Они замолчали и ушли, оставив Миху в полудреме раздумывать над услышанным.

А незадолго до рассвета затрубил рог, пробуждая придремавший-таки замок к жизни. Миха встрепенулся, и Дикарь отступил, позволяя самому справиться с таким неподатливым после сна телом. А он слегка замерз, да и мышцы закоченели.

Рог надрывался.

А внизу…

Внизу клубился туман. Он растекался белесой жижей, в которой тонули и костры наемников, и шатры их, и вовсе весь мир. Туман становился плотнее. И он жил. Вот из него вылепилась одна фигура, то ли зверя, то ли человека. Правда, просуществовала она несколько мгновений, чтобы рассыпаться белесым пухом. И тот истаял. А в другом месте поднялся горб. И горб этот рос, становясь больше и больше.

Миха мотнул головой и прислушался к себе.

Он не ощущал опасности. Скорее уж напротив, Дикарь был на диво спокоен. То ли туманов не боялся, то ли именно этот, конкретный, не вызывал в нем опасений.

У ворот собрались люди.

И сами ворота, тяжелые, окованные полосами железа, перехваченные цепями, не казались более сколь бы то ни было надежной защитой.

Арвис выстроил стражу полукругом.

Доспехи.

Щиты.

Копья.

Что это значит против магии? Да ничего.

Баронесса вновь в белом, и теперь уже этот цвет казался до отвращения неудачным, слишком уж он был близок туману. Да и сама женщина теперь казалась его порождением.

Джер в доспехе. Ему неудобно, но он сжимает боевой топор в одной руке, а вторую возложил на рукоять меча.

Миара… в стороне.

И не по своей воле. На нее старательно не смотрят, делая вид, будто нет её здесь вовсе. Зря.

– Что это? – Миха подошел к магичке, которая куталась в плащ. – Ваши штучки?

– Нет, – она покачала головой. – Подняться можно?

– Я не думаю, что стоит ей доверять, – голос баронессы звенел от напряжения.

– Надо же, как быстро меняются люди, – ответила Миара тихо. – Надо было и тебя убить.

– Слышали?! – баронесса вытянула руку. – Она призналась…

– Довольно, – рявкнул Миха. – Не хватало еще самим передраться.

Пальцы Миары сжали его руку.

– Но…

– Хватит, мама. Он прав. Никому не будет легче, если мы переругаемся. Тем более здесь. На людях, – Джер выступил вперед. – Возвращайся.

– Но…

– Тебе на стенах не место. Нужно успокоить женщин, – он произнес это спокойно, но тоном, не терпящим возражений. – Если поднимется паника, плохо будет всем. Пусть греют воду. И вообще… ты знаешь, что делать.

– Ты…

– Я тоже знаю, что делать, – он коснулся шлема. – И позаботься о моей невесте. Я буду очень огорчен, если с ней что-нибудь случится. Очень.

Это было сказано так, что услышали все.

– Идем, – Миара потянула. – Что бы это ни было, я чувствую отголосок силы, но не могу сказать, что она враждебна. Скорее уж… такое чувство, будто… будто это просто сила. Много силы. Так бывает рядом с источником. Правда, я рядом с источником никогда не бывала… то есть настолько рядом, чтобы видеть.

Она поднималась, подхватив юбки. И не отпуская Михиной руки.

– Я плохо спала. Я не могла решить. Это странно. Раньше я всегда легко принимала решения. Самое разумное для меня – уйти. И для тебя тоже. Забрать мальчишку, раз уж ты к нему привязан словом. Хотя конечно в данных обстоятельсвтах наиболее разумно – расторгнуть договор. Это можно. Но ты не согласишься.

Джер громко пыхтел. И слушал.

Не отставал.

– Но вот забрать и уйти – это вполне вариант.

– Я не оставлю здесь матушку.

– Именно. Матушку. Невесту. Еще две дюжины человек, у которых есть свои те, кого они не оставят, – проворчала Миара. – Как же с вами сложно!

Туман не распался и не поредел. Он все еще играл, если это можно так назвать, создавая одну за другой странные фигуры. В одних угадывались силуэты башен, другие походили на диковинных существ, длинноногих, голенастых.

Уродливых.

– Уходи, – сказал Миха. – Тебя-то ничто не держит.

– В том и проблема! – она убрала руку и встряхнулась всем телом, как собака, выбравшаяся из воды. – Я… я бы ушла! Я ведь могу уйти и просто надеяться, что ты выживешь.

– Уходи. Тебя никто не держит, – Джер оперся на каменный зубец. – Это вообще что такое?

– С виду туман, но он ведет себя не так, как должен туман, – произнес Такхвар, а Миха даже не стал задаваться вопросом, как и когда тот возник. Возник и ладно. Глядишь, еще и польза от него будет. – Впрочем, порой здесь случаются туманы… в них нежить обычно бродит.

Еще и нежить.

Миха покачал головой.

– Я не ощущаю жизни, – Миара вытянула руки и растопырила пальцы. Дурацкая, если подумать, поза. Никакого величия, никакой загадочности. – И не-жизни тоже. А до уйти… я собиралась. Это ведь самое логичное. Правильное.

– Почему не ушла? – поинтересовался Джер.

– Не знаю! Я… не знаю! Мне очень неприятно думать об уходе. Это мелкая засранка виновата!

– Не называй её так.

– Или нет? Я не уверена до конца. Я никогда не испытывала любви к родственникам, потому что они не испытывали любви ко мне. Или просто вообще не способна… но мне неприятно думать, что Вин остался где-то там, – она мотнула головой. – Настолько, что мне хочется туда пойти. Поговорить с Алефом. Предложить ему что-нибудь в обмен на Вина. Но это ведь… это неразумно! Во-первых, мне нечего ему предложить. Во-вторых, Алеф не тот человек, с кем можно заключить сделку. Скорее уж он не упустит случая посадить меня на цепь. И я бы тоже не упустила… тогда почему? Почему у меня в голове весь этот бред?

– Это называется привязанность.

– Дерьмо это, а не привязанность, – Миара резко уронила руки. – Нет там ничего. Просто сырая сила. Скорее всего выброс… я читала что-то такое.

Она потерла лоб.

– И почему мне плохо от мысли, что сейчас плохо Вину?

– Может, потому что ты не такая стерва, которой пытаешься казаться? – предположил Миха.

Миара фыркнула.

– Мне хочется убить.

– Кого?

– Кого-нибудь. Лучше, если Алефа… ты бы знал, с каким наслаждением я бы вогнала клинок ему в глаз.

– Почему в глаз?

– Так надежнее. У магов, у всех, а не только у целителей, высокие способности к восстановлению. Поэтому бить надо так, чтобы разрушить мозг.

– Учту.

– Жаль, что он не подпустит меня на расстояние удара, – это магичка произнесла с весьма искренним сожалением. – Он достаточно умен, чтобы вовсе не позволить себя коснуться. Я думала и про яды… всю ночь думала. Вру. Про них я думать начала еще там, в городе. Там и возможности были, хотя, конечно, сложно работать, когда за тобой следят.

– Кто?

– Все, – она облизала губы. – Кто-то из служанок доносил отцу, кто-то его женам, кто-то братьям… женам братьев. Всем и сразу. Главное, что очень сложно сварить по-настоящему хороший яд, когда вот так вот…

Миха поверил.

– А тут ни лаборатории толковой нет. Ни материалов, – она вздохнула. – Да и как? Разве что пойти его же путем… рецепты Древних. Но где их взять-то?

Туман окончательно поредел. Он отступал, словно морская волна, оставляя белесые тающие ошметки то тут, то там. Со стены они походили на огромных медуз, которые медленно рассыпались под собственной тяжестью.

– Вот и что мне делать-то? – спросила Миара, прищурившись. Она смотрела куда-то в серую предрассветную муть. И видела что-то, чего не видел Миха.

Дикарь забеспокоился.

– Понятия не имею. Я только одного мага убил и то, как понимаю, случайно, – честно ответил Миха. – Но вообще у меня такое чувство, что твой брат попытается решить дело миром.

– С чего ты взял?

– Он не напал. Вчера.

– И?

– Ты видела, в каком состоянии вернулись люди? Они были в ужасе. И ты сама, когда услышала о нем, тоже…

– Я и сейчас в ужасе, – Миара нервно дернула плечом.

– Это другой ужас. Ты боишься, но ты готова ответить. Как уж получится – дело десятое, но в принципе готова. Ты не побежишь. Не отступишь. Не сдашься на милость победителю. А вчера, если бы он подошел к стенам, если бы ударил, могло бы повернуться по-всякому. И вот вопрос, почему он не воспользовался ситуацией?

– Потому что он ученый. Не воин.

Серая муть светлела. И в ней темными тенями проступали силуэты деревьев. Вон и шатры показались за второй линией. А уж дальше заблестели далекие огоньки костров.

Людей вот видно не было.

– Алеф привык действовать по плану. По очень четкому плану. В лаборатории иначе нельзя. Каждый шаг должен быть выверен. Обдуман. Как правило все… – Миара сделала сложный знак пальцем, будто пытаясь что-то нарисовать в тающей мгле. – Импровизации в лучшем случае ведут к утрате материала. В худшем… по-всякому. Вот он и привык. План. Действие. Оценка. Новый план.

– А разработать план на несколько шагов вперед?

– Он и был разработан. Только… понимаешь, никто не выжил бы после «Дыхания Арды». Это невозможно. А ты выжил. Добавь Винченцо, благодаря которому люди смогли уйти.

Она замолчала.

– Хальгрима это бы не остановило, – подал голос Джер, до того молчавший. – Он бы точно воспользовался моментом.

– Что ж, – Миара обернулась и одарила барона радостной улыбкой. – В таком случае нам стоит порадоваться, что ваш дорогой дядя скоропостижно скончался.

Только что-то подсказывало Михе, что радость эта не будет долгой.

И он, наконец, понял, на что смотрела магичка: на два огромных холма, которые пришли в движение, повинуясь силе и слову мага. Вот вздрогнул первый, стоявший перед линией шатров. И медленно, натужно поднялся на ноги.

А за ним и второй.

Миха видел лишь очертания. Размытые фигуры, какие-то ломаные, несуразные, будто слепленные наспех.

– Големы, – сказала Миара с улыбкой. – День обещает быть насыщенным…

Снова затрубили рога. А мальчишка с силой сдавил несчастную державу и на Миху поглядел с такой надеждой, что стало стыдно.

Наставник.

Да какой он, на хрен, наставник?

– Разберемся, – выдал Миха, стараясь улыбаться, только улыбка наверняка получилась кривой. – И с големами тоже.

Они приближались медленно, неспешно, ибо тот, кто управлял ими, точно знал: деваться из Замка некуда.

Глава 30

Ирграм переводил взгляд со жреца на Алефа, который нервно расхаживал по шатру и что-то бормотал. Господин был возбужден, и это пугало, ибо во времена прежние подобное состояние предшествовало очередной идее, возможно гениальной, но всяко требующей проверки.

Он остановился.

Развернулся на пятках.

– Ты ведь слышал? – сказал он, ткнув пальцем в клетку, в которой еще недавно сидел сам Ирграм. – То, что я говорил брату?

– Да, господин, – надо поклониться и низко.

Как ни странно, но именно Алеф, законный сын, любимый сын, гений, столь тщательно оберегаемый родом и отцом, был весьма требователен к слугам.

И не только.

– Понял ли ты хоть что-то? В принципе, ты всегда был довольно сообразителен, особенно с учетом твоего происхождения. Но дело такое… я сомневаюсь даже понял ли мой брат всю важность, но с ним у меня будет еще время на беседы.

И от бесед этих магу никуда не деться. Золотая сеть разрастается, пронизывая тело его. И счастье, что Алеф смилостивился или уж скорее испугался, что потеряет новую свою игрушку, оттого и позволил погрузить несчастного в сон.

Ирграм бы, пожалуй, тоже не отказался бы.

Пару дней забвения.

Или недель.

Вечность. Пока все не закончится.

– Не суть важно. Главное, я видел их!

– Древних, господин?! – Ирграм согнулся еще ниже. Нынешнее его тело было хорошо тем, что не испытывало неудобств, обычных для прошлого. И ныне, согнутый, он мог стоять сколь угодно долго.

– Именно. Видишь, я не зря тебя хвалил… та машина показывала… я сперва пребывал в замешательстве, но потом, оглядевшись, понял. Это же очевидно! Зачем Древним запечатлевать иные народы? Не раз и не два, но мне попадались изображения людей. Людей непривычного вида! Людей… таких, как он! – Алеф указал пальцем на жреца. – Темнокожих, темноволосых, темнооких. С чертами лица, весьма отличными от привычных нам.

Жрец не шелохнулся.

И не было ясно, понимает ли он сказанное. Вовсе слышит ли мага. А если и слышит, то доходят ли слова до разума и сердца.

– Я изучал. Я выкупил черепа мешеков времен последней войны. И сравнивал их с теми, что принадлежат белым людям. Разным людям. И мне удалось вывести несколько весьма существенных различий.

Он потер руки.

– Господин полагает…

– Мешеки – суть потомки Древних, – на губах Алефа появилась весьма знакомая мечтательная улыбка. – Полагаю, одичавшие, давно позабывшие о том, кто они есть. Но все одно они – потомки Древних.

Жрец приоткрыл глаз.

Полуобнаженный, ибо новой одежды ему не принесли, а от старой остались лишь грязные лохмотья, которых едва хватало, чтобы прикрыть чресла, он походил на дикаря.

Древние и… мешеки?

Великие созидатели, чьи творения пережили многое, и… мешеки?

– Когда я понял… когда осознал… я нашел все, что мог о мешеках. И множество легенд сходились в одном. Они пришли из-за края мира. Оттуда, куда некогда, многие годы тому, ушли Древние. Они вернулись во времена огня и смерти, чтобы завоевать мир. И каким-то чудесным образом сумели остановить гибель его. А после уже создали Империю. Нет, несомненно, она – суть жалкое подобие той, что существовала некогда, но все же… все же мы знаем мало. В книгах встречались упоминания о том, что мешеки весьма ценят чистоту крови и всячески стремятся её сохранить. И не потому ли, что это стремление – отголосок памяти о том, кем они были? Что ты скажешь? Ты ведь слышишь меня?

Жрец не шелохнулся.

– Тогда… тогда я думал, что времени у нас полно. И сказал отцу… мне нужно было, чтобы кто-то из наших оказался там. Чтобы дал мне материал для исследований. Вот и… пришлось действовать. По обстоятельствам. Отец бы не понял… я придумал про источник. А потом выплыли эти слезы неба… и оказалось, что плевать на источник, на все… но тут Миара помогла. Толковая девочка, но излишне впечатлительная. В общем…

Алеф остановился. Резко. И столь же резко успокоился, что с ним тоже бывало прежде.

– Мне нужно, чтобы ты отправился к ней. И донес кое-что… там, в замке, находится то, что принадлежит мне. И в свое время мне пришлось постараться, чтобы получить это, но… случилось нечто непредвиденное, огорчительное.

Ирграм вздрогнул.

Как-то не хотелось ему огорчать господина.

– В свое время мне удалось выйти на нужных людей. И мы договорились. Я сделал им пару сложных артефактов. Действительно сложных. А они обязались достать мне дитя чистой крови.

Жрец открыл глаза.

И закрыл.

Только и этого быстрого взгляда хватило, чтобы горло Ирграма сдавила невидимая рука.

– Но людям нельзя верить… люди безответственны. Наглы и безответственны. Непреодолимые обстоятельства… они просто продали мой материал другому! И сослались на посредника, мол, тот не исполнил договоренности. Он не исполнил, а страдать должен я? И что мне от головы этого посредника? Какой в этой голове смысл… не важно. Ты пойдешь к моей сестре. И скажешь, что я готов отпустить её на все четыре стороны. В конце концов, сама вернется. Она любопытна. И замок не трону. И людей. Но мне нужно мое дитя. Ясно?

– Д-да, г-господин, – клыки мешали говорить.

– И да… и еще то существо, которое сегодня дралось. Оно ведь выжило. Мне интересно, почему…

– Вы… всегда были любопытны, г-господин.

Алеф кивнул.

– Иди. Только оденься приличней и голема возьми… големы пригодятся. Там, в замке, должны понять, что мы не шутим… и да, – он щелкнул пальцами. – Обычные люди весьма ценят родственные связи, возьми с собой девиц. В знак моей доброй воли.

Сам он обошел клетку и замер в шаге от неё.

– И поспеши, Ирграм… времени у нас мало. Очень, очень мало…

– Времени у тебя вовсе не осталось, – ответил жрец на языке мешеков, но Ирграм понял. И Алеф, кажется, тоже.

Он улыбнулся так, по-доброму, и ответил:

– Поэтому мне придется поспешить. Если ты, не знаю твоего имени, да и не важно оно, не пожелаешь мне помочь. Но я очень постараюсь, чтобы ты пожелал. В конце концов, от этого зависит судьба мира.

Трубы возвестили о том, что что-то да изменилось.

Снова.

Миха подумал, что он начинает привыкать к хриплому этому реву. Он отряхнул воду с волос, потянулся и отправился к воротам.

Големы.

В ближайшем рассмотрении они оказались еще более уродливыми, чем это представлялось издали. Уплощенные тела покачивались меж многосуставчатых лап, которых Миха насчитал четыре пары. Тонкие шеи поднимались высоко над землей, и головы казались совсем уж мелкими. Скользили длинные хвосты, усеянные костяными пластинами.

Подобные же пластины покрывали и грудь голема. Из некоторых сизыми иглами выступали шипы, которые издали гляделись вовсе не страшными. Големы двигались неспешно. А за ними, тоже не особо спеша, явно не желая высовываться, держались люди.

– Ров их задержит. Да и стены, – с некоторым сомнением произнес Арвис. – Големы по стенам не поднимутся. Эти.

Они и ко рву лезть не стали. Подошли и остановились.

Теперь уже видно стало, что броня их сизая покрывает тела плотно, ибо между островками костяных наростов кожа покрыта такою же серой чешуей.

К спинам големов ремнями и цепями, и наверняка не только ими, крепились уродливого вида сооружения. Больше всего походили они на престранный гибрид деревенского туалета и беседки, которую зачем-то укрыли железными пластинами. Сбоку свисали куски ткани, они же трепетали на выступах по краям этих боевых будок.

– И что дальше? – поинтересовался Миха у напряженного Арвиса.

– Говорить будут, – не оборачиваясь, ответил тот. – Видишь?

И вправду над спиной первого голема поднялась тонкая спица, а уж на ней – алый стяг.

Перемирие?

– К воротам надо. Господин барон…

– Останется в замке, – завершил Миха. И добавил. – Магам верить нельзя.

Фыркнула Миара, но как-то не слишком выразительно.

– Я пойду…

– И я, – она все еще не оставила плащ, хотя теперь солнце палило нещадно. – Если это Алеф, то прислал он за мной.

И голову задрала.

Экая поразительная самоуверенность. Но желающих возразить не нашлось.

– Мост опускайте, – Арвис произнес это, не скрывая раздражения. И Миха его понимал. Все-таки… пусть и стяг вывесили, переговоров ожидая, но кто знает этого Алефа. Может, глубоко плевать ему на местные порядки. И переговоры – не более чем удобный способ ворваться в замок.

Но…

Джер держался рядом до самых ворот. И за меч держался. И выглядел так, что у Михи появились нехорошие подозрения. Как бы вновь господин барон геройствовать не начал. Но нет. Он отступил.

И сказал:

– Будь осторожен.

А потом громко, чтобы все слышали, добавил:

– Я доверяю тебе свое слово! И свое право!

Наверное, это означало многое, но Миха лишь кивнул в ответ. Надо будет разобраться с местными порядками. Когда-нибудь.

Со скрипом поднялась решетка, чтобы пропустить его, Миару и четверку стражников, которым выпала высокая честь сопровождать Миху. Запоздало подумалось, что для столь торжественного выхода стоило бы приодеться, но потом подумалось, что на самом деле магу на Миху плевать.

Ему что-то другое надо.

Решетка опустилась стремительно, отсекая путь назад. И с грохотом, который ударил по нервам, заставив Миару вздрогнуть. Она лишь вытянулась. И улыбнулась. Улыбка эта намертво прикипела к бледному лицу магички.

А мост опускался.

С протяжным скрипом. Неторопливо. Вот сейчас он коснется земли. И если големы рванут вперед, то ворота они вынесут. Миха стиснул меч, который показался на диво неудобным, даже бесполезным оружием.

Но големы остались неподвижны. Разве что со спины левого скатился пухлый человек в мятой одежде. Сидела она так, будто шили её на кого-то повыше и помассивней, а человеку просто отдали, что есть.

– Ирграм? – Миара, кажется, удивилась.

Но не слишком.

– Что он… не важно. Странно, конечно, но…

– Он кто?

– Маг. Из тех, что служит семье. Но он должен быть в Империи, при дворе Императора.

Человек приближался медленно, и двигался как-то… нервно, что ли? Боком. Он то и дело останавливался, крутил головой, глядя то на големов, то на Миху.

Точно не мог определиться, кто здесь опаснее.

А ведь твари-то с близкого расстояния внушают. Нет, они и со стены казались большими, но теперь Миха окончательно осознал, насколько они огромны. Ноги-столпы. Бугристая броня, которая наверняка выдержит удар стрелы. И не только стрелы. Хвост… один взмах и от ворот мало что останется. Да и стена не так, чтобы выдержит. То есть, может, выдержит, а может, и нет.

Проверять не хотелось.

– Г-госпожа, – слегка заикаясь, произнес человек. Он подошел довольно близко, чтобы остановиться в паре шагов от Миары. – Рад приветствовать вас, г-госпожа.

Дикарь заворчал.

Вот ведь. Големы его не то, чтобы испугали, скорее уж он не осознавал всецело их опасности. А вот человек этот заставил Дикаря ощетиниться.

С чего бы?

Запах… вот запах странный. Нет, не пота, не навоза, не немытого тела, а иной… мертвечины? Как-то, если не так, то весьма похоже, пах драгра.

И это заставляло подобраться.

– И я рада встрече, почтенный Ирграм, – нараспев произнесла Миара. – Счастлива видеть вас в добром здравии. Стало быть, это вас отправил мой дорогой брат? Как он к слову?

– К-который?

– Оба.

– Господин Алеф пребывает в добром здравии. Господин Винченцо жив и жизни его не угрожает опасность, хотя, вероятно, ему придется отнять ноги.

Миара слегка нахмурилась.

– Сдавление было сильным, кости раздробило. Я составил, как умел… к сожалению, более талантливые помощники господина Алефа погибли, а я… я никогда не был силен в целительстве, – Ирграм развел руками и главное, выглядел он расстроенным.

Искренне расстроенным.

– Пока воспаления не началось, и если повезет, то раны заживут.

– Он…

– Господин Алеф в милости своей велел погрузить господина Винченцо в сон, дабы не испытывал он боли и иных неудобств, мешающих исцелению.

Охренеть. Какая поразительная, мать его, забота!

Но с другой стороны, маг жив.

Это хорошо.

Он, конечно, еще тот засранец, но Миха к нему успел привыкнуть. И… надо будет как-то вытащить его. Желательно побыстрее.

Правда, вопрос, как?

– Я рада это слышать, Ирграм. И рада, что ты рядом с ним. Ты всегда был верным добрым человеком.

Щека Ирграма дернулось.

А еще было в нем что-то такое… в корне неправильное. Вот было и все тут. Эту самую неправильность Дикарь всей шкурой ощущал.

– И потому тебе не стоит опасаться. Я не гневаюсь. Не на тебя.

– С-спасибо, г-госпожа.

– Так что тебе велено передать?

– Г-господин Алеф желал бы беседовать с вами, – Ирграм согнул спину. – Он будет рад воссоединению семьи.

Теперь уж щека дернулась у Миары.

– Но так же готов принять любое ваше решение. Если вы пожелаете продолжить свой путь, господин Алеф не будет препятствовать. А еще он не тронет ни это место, ни этих людей. Более того, он в знак своего расположения, он готов заключить договор о мире и дружбе.

Это было сказано чуть громче, чем следовало. И стало быть, не для Миары с Михой, но для стражи, которая держалась в отдалении.

– Подтерждая добрые свои намерения он отправляет вам этих девушек…

Девушек почти сталкивают со спины голема, белые, трясущиеся от ужаса. И кажется, не понимающие, что происходит.

– Господин Алеф сожалеет о произошедшем. И понимает, что появление его принесло некоторые неудобства. И готов их компенсировать. Он подарит владетельному барону голема…

Ирграм замолчал. Ненадолго.

– Если ему вернут то, что принадлежит господину.

– Артефакты Древних? – насмешливо поинтересовалась Миара.

– Нет, – Ирграм покачал головой. – Дитя крови мешеков.

Стало тихо.

Очень-очень тихо.

– Господин готов ждать ответа. До утра. В случае отказа, он вынужден будет действовать. П-простите, г-госпожа, – Ирграм поклонился и отступил.

А Михе подумалось, что он в дерьмо не вляпывается. Он из него выбираться не успевает…

Глава 31

Служанка подала чашу с горячим вином и удалилась. От вина пахло пряностями, и Миха не сразу решился пригубить его. Параноиком становится.

Хотя… с такой-то жизнью чего ждать?

Баронесса заняла место у окна. И полуденное солнце высвечивало бледное лицо её, подчеркивая глубокие морщины. Да и вовсе она вновь казалось немолодой, болезненной женщиной.

Или не казалась, но была?

Рядом на низеньком стульчике устроился Джер. Без доспеха, но в том же венце, на котором поблескивали алым светом камни. Шарик державы он положил на колени, придерживая одной рукой.

Такхвар стоял.

И Арвис.

Миаре досталась низкая скамеечка, на которую та устроилась с видом равнодушным. Может, и в самом деле плевать было.

Миха же стоял.

И почему-то чувствовал себя виноватым. Хотя уж точно для того не имелось причин.

– Стало быть, твоему брату нужна ты? – в третий, кажется, раз уточнила баронесса. – И… несчастное дитя?

– Да.

– И потом он уйдет?

– Возможно, – Миара разглядывала собственные руки. Пальцы её были тонкими и вовсе казались полупрозрачными. – Или нет.

– Мы можем потребовать клятву.

– Нет, – Миха все-таки сделал глоток, а заодно уж и подумал, что обед давно прошел, не говоря уже о завтраке. И прошел ведь мимо Михи. Там, на крепостной стене, не кормили.

Плохо.

Люди ведь тоже голодные стоят, а это не добавляет ни веры в доброго барона, ни в целом боевого духа. Надо будет поинтересоваться, пусть хоть бутерброды какие сделают или что тут принято.

– Эти клятвы ничего не стоят.

– Смотря какие, – задумчиво произнесла Миара и вздохнула. – Но ты прав. Почти любую клятву можно обойти. Хотя бы… скажем, он уйдет, а спустя день-другой вернется. Или не сам, но отправит кого-нибудь. Ему даже не нужно будет вслух обозначать свое желание. Хватит и намеков.

Она сцепила пальцы и прикрыла глаза.

– Мы можем составить договор. И его скрепить клятвой.

– Нет, – покачал головой Джер. – Не можем.

– Дорогой…

– Нет, мама. Я дал слово. Ица будет моей женой. Когда повзрослеет настолько, чтобы это было возможно. Но и пока она моя невеста, я обязан защищать её. А ты говоришь… ты ведь не всерьез?

Всерьез.

И ведь даже у Михи мелькнула мыслишка, что вот он, почти идеальный вариант. Да, девочку жаль, но… себя-то всегда жальче.

И не только себя.

Если начнется война, сколько людей погибнет? Вот и получается дерьмовая математика. Одна жизнь или сотни? Хрень.

Полная.

– Дорогой, – мягко заговорила баронесса. – Мне тоже не по нраву эта мысль, но… нужно смотреть на вещи здраво. Что ты можешь противопоставить магу?

– Другого мага?

– Не меня, – Миара покачала головой. – Я все-таки целитель и в открытом бою от меня пользы мало. Хотя… вот чуму могу наслать. На наемников. Но не поручусь, что она ими ограничится. С чумой никогда и ни в чем нельзя быть уверенным.

А ведь она вполне себе серьезно.

– Н-не надо чуму, – замотал головой Джер.

– Видишь, дорогой. У нас просто нет другого выбора…

– Есть.

– Мы все умрем!

– Во-первых, мы пока живы. Во-вторых… мама, что стоит слово, которое держишь лишь тогда, когда тебе это ничего не стоит?

– Ты… ты стал слишком идеалистичен.

Джер пожал плечами.

– Такхвар, хоть ты объясни ему!

– Госпожа, я не вправе указывать господину барону, как ему поступать.

– Арвис?

– Госпожа, люди… встревожены.

– Они поднимут мятеж?

Молчание.

Стало быть, вероятность не исключена.

– Этот разговор не имеет смысла, – Миара поднялась. – Алеф в любом случае уничтожит замок. Сейчас. Немного позже…

– Это мы знаем лишь с её слов.

– Мама, хватит, – Джер поднялся.

Баронесса поджала губы.

– Тогда ты должен уйти.

– Куда?

– К моему отцу.

– К тому, который послал тебе помощь? – Миха готов был поклясться, что в голосе мальчишки прозвучала насмешка. – Думаешь, он обрадуется? Хотя… несомненно, обрадуется. Как же… маг придет и уйдет, ему тут делать нечего, а земли останутся. Замок? Его восстановят. Твой отец и восстановит. Но не для меня. Это я уже не говорю о том, что не ясно, как быть с тобой. Или вот с моей невестой. Ей тоже бежать? А люди? Наплевать на них? И что тогда будут говорить о де Варренах?

– Что ты поступил разумно.

– Ну да… разумно и трусливо. Да и… скажите, госпожа Миара, ваш брат достаточно умен?

– Его многие считают гением.

– То есть, подобный вариант он предусмотрит?

– Вероятно.

– И мой так называемый побег закончится…

– Печально, – Миара поправила плащ, который почти соскользнул. – За замком наблюдают. И не только люди. Так что… если, конечно, здесь нет потайного хода на пару дней пути…

Судя по выражению лица баронессы, хода не было. Во всяком случае такого, чтобы на пару дней пути.

– Что ж, – Джер перекатился с пятки на носок и обратно. – Нам остается одно. Убить этого ублюдка. Извините, госпожа.

– Ничего, мальчик. Пусть законность его происхождения и не вызывает сомнений, но в остальном ты исключительно прав.

Пальцы щелкнули.

– Но убить его вряд ли получится.

– Почему?

– Потому что ему даже чуму вызывать не надо. Хватит огня. Или ветра. Ты когда-нибудь видел огненный шторм?

– Нет.

– Возможно, увидишь. Это впечатляет, – говорила она на редкость спокойно и даже с улыбкой. – Убить его… он не даст такой возможности. Ни мне. Ни тебе. Ни…

Взгляд её остановился на Михе.

– Но мы ведь можем поторговаться? – в животе заурчало, и Миха с тоской подумал, что с этими советами и ужин пройдет.

Снова мимо.

– Скажем… ты пожелаешь убедиться, что с Винченцо все в порядке.

– С ним не все в порядке.

– Пускай. Но он хотя бы жив.

Миара чуть склонила голову.

– Заодно уж поговорить об условиях твоего возвращения… – Миха потер шею. – Ты можешь отправить кого-то? Попросить о встрече. Заодно, может, получится выяснить, что ему на самом деле надо. Тем более он не рискнет напасть. Не вот так. Этот огненный шторм ведь не выбирает, кого жечь? А ему нужна ты. И Ица. Значит, пока есть шанс получить желаемое, он не рискнет воевать.

А накормить, Миху накормили.

Позже.

И пусть мясо было холодным, а хлеб – жестковатым, но само их наличие несколько примирило с жизнью. А потому, верно, в голову пришла вполне себе здравая идея – посоветоваться с той, кого эти переговоры касались.

Чепец на черных волосах Ицы смотрелся столь же нелепо, как и платье из какой-то желтой переливчатой ткани. На ткани поблескивали янтарные бусинки, а цвет её лишь подчеркивал смуглость кожи. Миха отметил и босые ноги, что выглядывали из-под подола, и чулки, которые Ица держала в руках.

– Сбежала, – поинтересовался он. – Вовремя. Я тебя искал.

– Дурное думать, – сказала Ица, пытаясь засунуть чулок в рукав. – Боится.

– Баронесса?

А ведь и вправду, с нее станется учинить что-то по-своему. К примеру, накинуть на голову девчонке мешок и передать в заботливые руки мага. И главное, ведь не объяснишь, что никому от этого легче не станет.

Миха вздохнул.

– Джер?

– Ушел. Там. На стену. Воевать. Мужчины воюют, – это она произнесла с явным неодобрением. – Она сказать, что мне надо молиться. У меня другие боги. А все одно надо. И идти. Куда? Никуда не идти, а тут…

Выходит, опасения Михи не беспочвенны.

– Знаешь, ты правильно сделала, что ушла.

– Надо, – Ица вытащила чулок, который в рукав все не запихивался и сказала. – Туда.

– Туда? – Миха указал на стену. – Там маг. Он требует тебя.

Глаза Ицы нехорошо блеснули.

– Я не знаю, с чего он взял… вообще откуда… мало что знаю. Мы с Миарой собираемся встретиться с ним. И я попытаюсь его убить. Подозреваю, что это будет не так просто.

Он замолчал.

Что еще сказать? Что если Миха-таки героически помрет, то Ице надо бежать? Но куда? И как.

– Я с тобой.

– Что?

– Ты обещать. Ты помочь мне. Найти мага. Тот, кто маму убить, – спокойно ответила Ица, сдирая с головы чепец. – Он прийти за мной. Он хотеть получить меня. Пусть. Значит, он знать. Про маму.

– Деточка, – Миха присел на корточки и поглядел в черные глаза. – Это неразумно. В высшей степени неразумно. Это маг. Сильный. Он едва не прибил Вина. Если еще не прибил.

– Нет. Жив. Только плохо. Что-то сделать. Не понимаю. Надо глядеть.

– Вот. А тебя и вовсе… тебя бы спрятать, да только куда?

– Никуда, – Ица протянула руку и теплые пальцы погладили Миху по щеке. – Хороший. Но глупый. Не надо прятать. Надо убить мага.

Действительно. Как это Миха сам не догадался.

– Ица…

– Он знать. Он сильный. Сильные знать больше слабых. Я спросить.

– А если он не ответит? Ты, конечно, творишь чудеса. Я так не могу. И вряд ли когда смогу. Это… это, знаешь, впечатляет. Твоя способность вытаскивать мертвецов. И пригодится она. Но тот человек, который там… он может и не оценить.

Она слушала.

Только выражение лица не изменилось. Такое же упрямое.

– Более того… он ведь не драгра. И если и вправду умен, то не позволит тебе прикоснуться. Понимаешь? Ты погибнешь, и ничего не добьешься.

– И ты.

– И я скорее всего, но… у меня выбора нет.

– Почему?

– Точнее есть, но уж больно поганый. Бросить всех тут и сбежать? Прихватить тебя, Джера… он не пойдет, потому что гордый. Мальчишка, конечно, но… я его понимаю. Миара? Она уйдет. И при толике удачи мы выберемся. Но… это не то. Неправильно. Не знаю почему, но неправильно. Понимаешь?

Вряд ли.

Миха и сам себе объяснить не может. Здравый смысл ведь ясно говорит, что Миха тут не особо нужен, что это местные дела. Местные проблемы. А он… он случайно вляпался.

Только все равно.

– Держись рядом, – сказал он. И добавил. – Тебе переодеться бы еще.

Ица кивнула.

– А… где Джер, знаешь?

И снова кивнула.

Мальчишка сидел на стене. Он прислонился к ней, запрокинул голову так, что видна стала тощая синеватая шея. Глаза его были закрыты.

Но появление Михи он не пропустил.

– Тоже будешь уговаривать бежать?

– Тоже?

– Матушка уверяет, что мы должны попробовать.

– И только?

– Да нет. Много она говорила. Арвис с ней согласен. Он… понимаешь, я ведь вроде как за всех отвечаю. И выходит, что из-за гордости своей я погублю всех.

Он явно повторял чужие слова.

И на Миху смотрел с надеждой. Вдруг да тот скажет, что на самом деле все вовсе не так уж и плохо. Что… что есть шанс и чудо вот-вот свершится. Что у Михи даже план есть этого самого чуда.

Только плана не было.

– Я вот подумал, что смогу… – он поднял круглую державу. – Если они такие…

– Крутые? – подсказал Миха.

– Вот-вот… ну всем они вроде как нужны. Были. Лучше бы они. Их бы я отдал. Наверное.

Миха не стал переубеждать.

– Только… смысл-то? Ну, в них? Я и тряс. И кровью капал, если уж они на крови. И приказать пытался. Ничего не вышло. Понимаешь?

– Понимаю.

– Тогда в чем смысл? Камушки и только… – Джер разжал руку, и круглая держава бахнулась о камни, она покатилась, остановившись у Михиного сапога.

Он же наклонился и поднял.

Нужны они магу, не нужны. Работают или как, но не стоит разбрасываться древностями. На белом металле выделялись камни и липкие пятна крови Джера.

– Руку-то не сильно порезал?

– Так, малость самую. Может… может, ты возьмешь? – Джер снял с головы корону и протянул Михе. Но тот покачал головой. Баронессу этакий выверт точно не порадует, а воевать еще и с ней Миха не хотел. Да и… что он с этой короной делать-то будет?

– Матушка твоя не одобрит.

– Это да… сложно с ней. Я вроде барон, а все равно Арвис больше её слушает. Нет, если прикажу, то подчинится. И он. И остальные тоже. И даже матушка. Но ведь это не то!

– Ничего. Они просто сомневаются. И боятся. Это нормально, бояться.

– Ну да… – прозвучало не слишком уверенно.

– Страх нужен, – Миха крутил в пальцах державу в слабой надежде найти хоть что-то, что помогло бы разобраться в этой штуке. Кнопку бы какую… а лучше инструкцию понятную, что делать, чтобы пробудить к жизни великую силу. – Страх… он устанавливает границы. И помогает выжить. Плохо, когда ты полностью ему подчиняешься.

Внизу, вдоль рва, медленно брел голем. С высоты он казался не таким уж большим. И ступал, покачиваясь со стороны в сторону. А с ним покачивалась и будка на спине. И Миха думал, что если снять погонщика, то остановится ли голем?

Или наоборот придет в ярость?

А там… сумеет ли маг взять его под контроль? Или эту самую ярость можно будет против мага и направить?

– И что нам делать?

– Пока запереться. И надеяться на лучшее.

– Просто сидеть?

– Просто сидеть, – металл в руках нагревался, и камни показались вдруг колючими. Они высунулись, словно шипы.

– Ждать, пока нас убьют?

– Для начала просто ждать. Но… можешь что-то да подготовить. Не знаю. Луки там. Арбалеты. Может, есть что посерьезней?

– У отца имелись метательные машины, – задумчиво произнес Джер. – И башенные луки тоже. Только шкуру голема они не пробьют.

– Не важно. Главное, чтобы люди занялись делом. Чем больше они сидят и думают, тем больше всякой херни им в головы лезет. Поэтому пусть машины проверяют, луки смазывают… да хоть полы моют!

– Я понял, – Джер поднялся.

– И женщин займи. Там… твоя матушка знает. Есть убежище. Хорошее такое. Так что пусть обустраиваются. Припасы. Вода.

Мысль вдруг показалась донельзя здравой.

– Места для отдыха. Ну, она сама должна понимать, что там понадобится. Всем пересидеть не выйдет, но если вдруг маг решит просто… вдарить, то шанс для укрывшихся будет.

– Хорошо. А… ты?

– А мы пойдем.

– И я.

– Нет.

– Потому что я еще мал?

– Потому что ты нужен здесь, – Миха погладил ставший острым камень, и не удивился, когда это острие пропороло шкуру. – Потому что ты де Варрен. Последний из рода. И на тебя смотрят. Ты их надежда. И ты если пойдет слух, что ты погиб, все рухнет. Твоя матушка просто не сумеет удержать власть.

Джер мрачно сопел.

– Клятву приносили тебе. Не ей. И случись тебе умереть… даже только слуху пойти о твоей смерти, а он, поверь, пойдет, весьма скоро её отправят следом. Просто, чтобы получить шанс на побег. Даже если этот шанс будет лишь в их голове. Но… люди таковы.

– На что ты надеешься?

– Не знаю, – честно сказал Миха. – Но вдруг да что-то получится… да и Вина вытащить надо бы.

– А…

– Ица с нами.

– Это как-то…

– Да, сам не в восторге. Но переубедить не вышло. А останавливать не рискну. Только ей бы одежду нормальную, а не вот это вот.

Джер покачал головой. И как-то очень по-взрослому получилось.

– Возвращайся, – сказал он. – И ты тоже, мелкая. Мне еще на тебе жениться.

Ица только фыркнула.

Глава 32

Миара была в красном.

Да что ж их всех тут к красному тянет? Смысл в этом цвете какой, глубокий и хорошо закопанный? Правда, она выбрала платье того темно-вишневого оттенка, который может показаться вовсе черным. И главное, платье простое, навроде халата с широкими рукавами. Только пояс витой, с золотою нитью. И золотом же вспыхивает вышивка на вороте.

На рукавах.

И темные пятна на шее смотрятся почти украшением.

– Цвета рода Ульграх, – пояснила она.

Волосы она заплела в две косы.

И на голову надела узкую полоску металла, в которой тоже камни поблескивали. Темные. Почти черные. Венец?

– Не знал, что ты принцесса.

– Я маг из рода Ульграх, – она кривовато усмехнулась. – Как оно может быть иначе?

И руку протянула. Тяжелые браслеты на запястье донельзя походили на кандалы.

Тонкая цепь на шее.

Витая.

И дракон на ней. Дракон был из золота, с каменными глазами, правда, в кои-то веки не красными, но ярко-желтыми.

– А это особо могучий артефакт?

– Нет. Просто… подарок.

– Чей?

– Матери. Она была издалека… точнее её матушка. Из страны, которая находится за много дней пути. И она принадлежала знатному роду. Но на них напали. Родителей убили. А её продали. Случается.

Ну да, обычная история.

– Она учила мою матушку языку. И песням. И еще делать разные вещи. Матушка училась… правда, потом оказалось, что в этом нет смысла. У рода Ульграх есть и ювелиры отличные, и артефакторы. Но вот… осталось.

Она нежно погладила дракона.

– Когда-то я мечтала, что вернусь туда… в ту далекую-далекую страну. Правда, зачем? Не знаю. Не важно. Алефа злит несовершенство. А эта побрякушка напрочь несовершенна, – улыбка Миары стала злее. – Готов?

– Вроде того.

Подвели лошадей. Для Миары – крупного жеребца темной масти, который поглядывал на людей с подозрением, Михе же досталась невысокий плотный мерин.

Первой в седле, впрочем, оказалась Ица.

А ведь в мужской одежде – нашлась в замке и такая – она и походила на мальчишку.

Главное, никто ведь и слова не сказал против. Кроме Джера. Тот, правда, тоже ничего не говорил, только хмурился так… превыразительно. А во взглядах остальных Михе мерещилась надежда. Неужели думают, что он согласился?

Что… все остальное – хитрый план?

Думают.

И уверяют друг друга. И потому даже дышать легче стало.

Ворота отворялись с протяжным скрипом, который бил по нервам, заставляя снова и снова перебирать возможные варианты.

Не получалось.

Ничего.

Мага… Миара наверняка что-то да захватила. Яд? Проклятье? Все сразу? Она не из тех, кто смиряется просто… с другой стороны и верить ей не стоит. С неё вполне станется склониться перед силой.

На время.

И Миху сдать.

Его ведь не обязательно убивать. Можно запереть где-нибудь, в клетке там, в темнице. Практика показывает, что местные неплохо разбираются в обустройстве темниц. Он будет жить. И будет жить магичка. Остается Ица.

Неучтенный фактор.

На что она способна?

Хрен его знает. А потому…

Лошади зафырчали, почуяв голема. А тот застыл в десятке шагов. И лишь длинная шея покачивалась слегка, то ли от ветра, то ли сама по себе.

Миха как-то подобрал поводья, подумав, что если его коняга взбрыкнет, то получится до крайности неудобно. А еще, если уж он живым останется, надо будет вопросом верховой езды всерьез заняться. Все одно альтернативы лошадям в ближайшем будущем не предвидится.

Миара свистнула, и звук это резкий заставил лошадей прибавить шагу.

Дорога.

Посты на дороге.

Люди расступаются, не делая попыток задержать или навязать свои неоценимые услуги. И смотрят… да как на покойников и смотрят. Чтоб их. Этак Миха и сам поверит, а ему нельзя.

У него дело.

И ребенок тоже. Он-то, к слову, спокоен. Ица вцепилась в лошадиную гриву и знай себе, головой по сторонам крутит.

Смотрит.

А на душе неспокойно, потому что… да просто неспокойно.

Вот и лужок знакомый. Точнее уже не лужок, а пятно выжженной земли, из которой то тут, то там выглядывали уродливые кривые щупальца. Корни?

Миара чуть придержала коня.

– Надо же, он сильнее, чем я думала.

– Кто?

– Вин. Сумел поднять. С органической материей, если она не подготовлена, редко кто сладить способен.

Их ждали.

Сперва Миха увидела шатры. Огромные такие. Они возвышались над прочими, да и не только размером выделялись, но каким-то нездоровым сиянием. И не золото это, а… а будто фольга?

– Ткань обрабатывают специальными растворами, – пояснила Миара светским тоном. – Она становится очень крепкой. А еще не пропускает воду. И ветер тоже. Да и в целом идеальный вариант для походных шатров.

А вот и люди.

И лошади.

Что одни, что другие – в доспехах. Над копьями дрожат флажки. Слева на огромной палке покачивается знамя – темно-пурпурная, почти черная ткань с белоснежным орлом, который стискивает в лапах змею.

– Ульграх – славный род, – Миара остановила коня.

А Михин и сам встал, только вздохнул тяжко. Как-то не нравилось ему здесь. Не ему одному кстати.

– Весьма древний.

Люди расступились, пропуская… мантикору? Или еще одного голема, правда, поменьше. Только Миха готов был поклясться, что этот будет едва ли не опаснее тех двух, которые бродили рядом с замком. Пусть и невелик, но… львиное гибкое тело скользило меж людей. Зверь ступал мягко, бесшумно. Уродливые ноздри его раздувались, втягивая запахи. А над головой, едва-едва не касаясь макушки, покачивался блестящий скорпионий хвост.

Близость зверя взволновала лошадей.

Да и людей тоже.

Миха чувствовал страх, правда, не понять чей. А тварь, выбравшись за черту, остановилась, села на узкую задницу – при этом суставчатый хвост лег полукругом – и принялась вылизывать переднюю лапу.

Вот ведь… котик.

Ица заерзала.

– Ждем, – спокойно сказала Миара, положив ладонь на конскую шею. – Раз химероид здесь, стало быть, и братец недалеко.

Миха кивнул.

Ждать он был готов. Еще бы знать, чего ждут.

Кого.

Не этого ли… а ведь похож на Винченцо. Правда, не сказать, в чем именно сходство проявлялось. Алеф был высок. И худ. Пожалуй, еще немного и худобу эту можно будет назвать болезненной. Он тоже обрядился в красное.

Темно-вишневый халат с широкими рукавами и вышивкой. Те же орлы.

Змеи.

Золотой пояс.

Высокая шапка, отороченная белым мехом. И бледный камень на её верхушке. Камень поблескивал в солнечных лучах, и это привлекало внимание.

– Рад приветствовать тебя, моя дорогая сестра, – произнес Алеф и поклонился, сложив руки на животе. – Я тосковал по тебе. И ныне сердце мое преисполнилось радости. Наконец, вся семья снова в сборе.

– Не могу ответить тем же, дорогой брат, – Миара слегка наклонилась. – Но не будешь ли ты так любезен…

– Конечно, – Алеф вяло махнул рукой, и пара слуг тотчас притащила лесенку. Кто-то из рыцарей подал руку, помогая спуститься.

А вот Миха сам справился.

Кое-как.

И Ицу снял, убрав за спину. Хотя та тотчас вылезла. Она была напряжена и не сводила с мага взгляда.

– Не спеши, – Миха осторожно сжал крохотную руку. – Здесь слишком много людей. Лишних.

Ица сжала пальцы в ответ.

Поняла?

Хрена с два у них что-то выйдет, но… люди боятся мага. И если его не станет, то, как знать, может и получится договориться с ними. Но пока он жив, они будут сражаться на его стороне. Просто из чувства самосохранения.

– Где Вин? – Миара подошла к Михе и взяла его под руку. – Что с ним?

– Спит. И ты сама можешь в том убедиться. Наш верный… – это было произнесено с явной насмешкой. – Слуга Ирграм заботится о нем.

Алеф чуть отступил в сторону и указал на шатры.

– Прошу, дорогая. К слову, ты не представишь мне своих… спутников?

– Надо ли? С каких это пор ты снисходишь до знакомства с дикарями?

– С тех самых, с которых этим дикарям удается выжить там, где они не должны бы…

– Вот дикарь он и есть… имени я не помню.

Ложь.

И все понимают.

– Но он полезен. Сам понимаешь, слабой женщине так сложно в этом мире одной… без защиты.

– Поверь, дорогая сестра, что теперь я позабочусь о тебе.

Щека Миары чуть дернулась.

– А это дитя… то, что я думаю?

– Не могу знать, о чем ты думаешь, но мне нужен мой брат.

– Я тоже твой брат.

– Тот мой брат, который никогда не пытался убить меня, – уточнила магичка.

– Брось, Ми, это был просто эксперимент. Не слишком удачный, признаю. И более того, обещаю, что в будущем я не стану привлекать тебя к подобным… поверь, я и вправду не хочу тебе зла. Более того, вы мне оба нужны. К сожалению… Теон показал себя не самым умным человеком, а один я не справлюсь.

Идти было недалеко.

И снова впереди скользила химера, время от времени приостанавливаясь, и тогда хвост её слегка покачивался, а у Михи появлялось нехорошее ощущение, что тварь вот-вот нападет.

Не только у него.

Люди явно старались держаться подальше от чудовища. Но у шатра оно остановилось, крутанулось и улеглось, обернув хвост вокруг тела. Массивная голова опустилась на лапы, а желтые глаза закрылись.

Алеф же указал на шатер.

– Прошу.

И полог убрал. Вежливый. Но опасный. Не стоит обманываться, что при нем нет оружия, что вовсе не выглядит он сколь бы то ни было сильным.

Он очень опасен.

Он… не повернется к Михе спиной. А если и повернется, то желтые глаза Химеры проследят, чтобы в эту спину не ударили.

Надо… ждать?

Ица шагнула за Миарой, и Миху потянула следом.

Внутри пахло больницей. Пожалуй. Нет, точно. До боли знакомый характерный аромат, от которого чешется в носу. И Дикарь ворчит.

Запахи его нервируют.

Да и в целом обстановочка не самая располагающая.

Стол.

Столы.

Длинный и глянцевый, поблескивающий металлом. И оттого лежащий на столе человек кажется несуразно маленьким. Да и вовсе на человека он не похож. Что-то буро-черное, спекшееся.

Миара делает вдох.

И давит в себе, что страх, что ярость.

– Ему, несомненно, досталось, – Алеф разводит руками. – Но он сам виноват.

В чем?

Но Миха молчит. А Ица отпускает руку и осторожно, шажком, приближается к столу. Смуглые пальцы касаются сперва металла. Потом ремней, что выходят из этого металла. Ремни с виду широкие и толстые. Такие не разорвать. Да и вряд ли у человека – все-таки человека – вовсе хватит сил пошевелиться.

– Я могу… – Миара поднимает руки к лицу. Пальцы её дрожат.

– Несомненно. Я бы даже просил тебя…

Миха отступил.

От него здесь точно не было толку. А вот за магом он присмотрит. Правда… рискнуть? Приблизиться? Атаковать? Один рывок. Удар. И шею свернуть. Но… маг смотрит на Миху. С усмешкой. Будто ждет чего-то такого.

Ну уж нет.

Миха заставил себя отвернуться. Лучше смотреть на… что? На Миару, которая склонилась над телом с одной стороны? На задумчивую Ицу с другой? Та просто стоит, сунув палец в нос, и пялится куда-то на стену шатра. На другой стол?

На инструмент, что разложен на нем? Инструмент этот, вновь же сияющий, заставляет вспомнить пыточную. И мысли сворачивают совсем уж не туда.

На… человека, который сидит рядом, сгорбившись, уткнувшись локтями в колени. Это тот, который приходил к замку. Тот, чье присутствие раздражало Дикаря. И ныне не лучше.

Дикарь заворчал.

А вот человек… он просто сидел, слегка покачиваясь влево.

Вправо.

Влево.

И замереть. И снова влево. При этом движения были странны. Миха даже не сразу понял, в чем странность. Двигались лишь плечи. А вот ноги, слегка растопыренные, босые, оставались неподвижными.

Ирграм глотал слюну.

Слюны было слишком много, и глотать приходилось часто. Он справлялся. Но еще немного и слюна потечет по подбородку.

Плохо.

Стыдно.

И страшно. Что-то случится. Ирграм знал. Чувствовал. И с каждым мгновеньем чувство грядущей беды крепло.

Что делать?

Что ему делать?

Он бросил быстрый взгляд на господина, который держался в стороне, наблюдая за остальными.

Миара…

Хитрая опасная тварь… нельзя верить. Не ей.

Даже Винченцо лучше… хотя сложно, сложно сказать, кто из них лучше. Все маги двуличны. Опасны. И сам Ирграм.

Пальцы дрожали.

Он силой воли остановил дрожь. Это из-за… крови… ему нужна кровь. Не та, которую ему приносили, кроликов, коров… даже людей. Господин хотел посмотреть, будут ли отличия.

Были.

Кровь людей насыщала и успокаивала, но… недостаточно?

Он стиснул кулаки.

Думай.

Времени почти не осталось. Времени…

– Ирграм, – жесткий окрик заставил замереть. И вялое сердце пропустило удар.

– Да, госпожа.

– Вода. Пусть принесут горячую воду. Алеф…

– Да, дорогая?

– У тебя, надеюсь, есть кровеостанавливающие зелья? Да и в целом хоть что-то…

– И кровеостанавливающие, и ранозаживляющие. Какие именно тебе нужны, дорогая? – и такая искренняя забота звучит в его голосе, что Ирграм забывает сглотнуть.

И слюна вытекает изо рта.

Он поспешно смахивает нить рукой. Надо успокоиться. Надо подготовиться. К чему? Он не знает. Но чувствует, чувствует… и выбирается из шатра, чтобы столкнуться нос к носу с големом. Тварь открывает желтые глаза и скалится.

Ирграм же скалится в ответ, а гулкий рык заставляет голема прижаться к земле. Суставчатый хвост взлетает над головой, но как-то слишком медленно.

Ирграм успеет перехватить.

И… и голема он не боится.

Осознание этого позволяет успокоиться. Правда руки все еще дрожат, но раб, что выслушивает указания, дрожит и того сильнее. А в бесцветных глазах его плещется ужас. И не перед господином, нет.

Перед ним.

Перед Ирграмом.

Почему?

Голем отползает, не смея скалиться, что тоже странно. Но о странностях некогда думать.

А госпожа колдует. Еще одна тварь. И стерва. Опасная, впрочем, как все маги, но и умелая. Её движения скупы и точны. Её пальцы летают над телом, не касаясь его. И кажется, что она трогает одной ей видимые струны. Но и этого хватает, чтобы выравнялось дыхание.

– Ассистировать будешь?

– Думаю, Ирграм справится. Как специалист он неплох.

– С ним-то ты что сделал?

Как же выводит их привычка говорить о нем, будто Ирграма здесь вовсе и нет. Он снова вытер слюну и облизал губы. Зубы стали еще больше.

Кажется.

Острые.

И тянет вцепиться в глотку. Господину… он стоит рядом. От него остро пахнет травами и маслами. И запах этот, мешаясь с запахом пота – даже маги потеют – сводит с ума. Надо сосредоточиться.

Надо…

– Повязки давно пора менять. И что вы использовали? – голос госпожи был полон плохо скрываемого раздражения. – Алеф, только не говори, что «молочко».

– Оно универсально.

– Не при таких ранах! При ожогах оно вызывает раздражение и размягчает корку. А она нужна. Она – защита…

Ирграм сделал шаг.

Крохотный.

И еще один. На него не смотрели. Маги. А девчонка – не в счет. У нее глаза черные. Совсем черные. Так не бывает.

Она?

Та самая? Жрец её ждал.

Ждал, ждал… дождался. И что дальше? Почему она просто стоит и смотрит? Почему ничего не делает?!

Сосредоточиться.

На чем? Как можно сосредоточиться, когда мысли спутаны, а разум вообще плывет. Проклятье!

Дышать.

Вдох и… еще шажок. К столу. Он ведь будет ассистировать. Он имеет право приблизится. К столу. Смотреть надо на него. И на госпожу. Можно на девчонку, что не сводит с Ирграма взгляда.

Или на этого вот, непонятного, то ли наемника, то ли охранника, что госпожу сопровождает.

Впрочем, для охранника он держится слишком уж независимо. И господину интересен, пусть даже тот скрывает интерес. Но Ирграм хорошо изучил их.

Всех.

Госпожа распрямляется.

– Ножницы, – она протягивает руку, и Ирграм вкладывает в неё ножницы. Те взрезают окаменевшие повязки, из-под которых сочится смесь сукровицы и гноя.

Запах нехороший.

Его Ирграм ощущает издалека. И запах этот заставляет кривиться. Но как ни странно, именно он возвращает способность думать.

Ждать.

И не смотреть на Алефа.

Алеф.

Ирграм повторил это имя снова и снова. Имя.

Не господин.

Даже в мыслях. Именно. Он… он должен избавиться от этой зависимости. И от страха. И… клятв нет. Ему так сказали. Но можно ли верить жрецу?

– Воду… Ирграм, не спи. И аккуратнее, в конце концов! Это же… да, вот так. Что у тебя с руками? Не важно. Потом разберемся… ты ведь должен был быть там, у мешеков?

– Я был, г-госпожа, – почему-то он споткнулся на этом слове. Но его ошибка осталась незамеченной.

Кажется.

– И?

– М-меня п-попросили о п-помощи, – говорить, когда язык то и дело цепляется за зубы, непросто. – И я не с-сумел отказать.

– Ясно, – это было сказано так, что Ирграм понял: на самом деле ей все равно, что с ним случилось.

Всегда было все равно.

Есть род.

И слуги рода. Их много. Слишком много, чтобы помнить о каждом. А потом…

Руки действовали сами. Привычно. Слегка сбрызнуть ткани размягчающим раствором. Снять повязку. Снять корку, которая выглядит воспаленной. Обработать свежую рану, избавив её от гноя. Покрыть новым слоем мази, на сей раз густой, тягучей. Она и каменела, соприкасаясь с плотью.

Интересно, почему Алеф не использовал её сразу? Он ведь не мог не знать. Слишком умен. Слишком опытен. Так почему?

Не потому ли, что мазь на смоле дерева Уру дорога?

Или дело в ином?

Не думать.

– Дитя, подойди, – раздался тихий голос господина.

Нет.

У Ирграма нет больше хозяев. Он свободен.

Алеф. Этого ублюдка зовут Алеф. А женщину – Миара. И они не хозяева. Не господа. Просто… просто те, кто мешает.

Ирграм поспешно сглотнул слюну.

А еще подумал, что у магов кровь должна быть особенно сладкой.

Глава 33

О Михе словно и забыли все.

Хотя, конечно, кто он такой, чтобы о нем помнить? Забавный дикарь. Да, посчастливилось выжить, но это еще не повод отвлекаться.

И опасности он не представляет.

Не для мага.

Маги, как Миха успел понять, весьма самоуверенные засранцы. Но ничего. Он постоит, притворяясь удивленным. Пораженным. И все такое прочее.

Он даже пялится на этого вот, в мятой одежде, не будет. Лучше на Миару смотреть. Она хотя бы красивая. И преобразилась. Куда-то подевались, что насмешливость, что страх.

На лице – сосредоточенность.

Движения четкие. И явно знает, что делает. Вот пальцы коснулись головы.

Шеи.

Серебристого хитро изогнутого инструмента, который вошел в раскрытую рану, и Миху слегка замутило. Один инструмент сменился другим.

Запахло… гноем.

Гадство.

Где гной, там и сепсис. А в мире, где антибиотиков не знают, это приговор. Или… магия – тоже своего рода антибиотик? Следовало признать, что выглядел Винченцо на диво погано. Там, дома, и то вряд ли спасли бы, а тут… вдруг да повезет?

Нет, Миха не чувствовал себя обязанным. И вообще… он не друг магу. А маг ему. Да, были какие-то общие интересы, но это же не повод в друзья записывать.

Дикарь вздохнул.

А Миха отвернулся. Нет, на это смотреть никаких нервов не хватит. А ведь матушка подбивала в медицинский идти. Хорошо, что не послушал. Мозгов у Михи на медицину не хватило. Теперь же понимает, что не в мозгах дело.

Слишком он… брезгливый?

Пожалуй что.

А ведь смотрит не только он. Смотрят и на него. Дикарь вот взгляд уловил и напрягся. Не нравится ему этот вот тип, который держится словно бы в стороне, играя гостеприимного хозяина.

Сволочь.

И Миха с Дикарем согласился, только уточнил, что сволочь опасная. Но… насколько? С оторванной головой он вряд ли выживет, только… для этого еще подобраться надо бы. Поближе. А сволочь не только опасная, но и умная, поэтому близко Миху не подпустят.

К тому же не стоит забывать о твари, которая сторожит шатер. Вряд ли она безучастной останется.

И как…

Думать надо.

Думать.

– Дитя, подойди, – сказал маг, и Миха подавил вздох. Ни хрена не придумалось, а действовать…

Ица спокойно отпустила руку Винченцо.

И обернулась.

Сделала шаг.

Остановилась, вперившись взглядом в мага. И забрезжила надежда, что вот сейчас она протянет руку и… или что-то да сделает. Такое, что разом мага повергнет, а Миху избавит от необходимости совершать очередной подвиг. Правда, следует признать, что подвиги у него выходят какие-то… кривоватые.

Плевать.

– Ближе, – маг произнес это довольно жестко.

Но Ица только голову набок склонила.

– Ты убить? – спросила она.

– Кого?

– Маму.

Она указала на себя.

– Моя. Мама. Умереть. Её проклясть.

Миха подобрался.

Что-то изменилось. Неуловимо. Будто толченого стекла за шиворот сыпанули.

– Что ж, такое случается. Не уверен, что это я, хотя заказ был, – маг слегка пожал плечами. – Но это не важно.

Бесшумно в шатер скользнула тварь со скорпионьим хвостом. Её желтые глаза вперились в Миху. А он осознал, что с обоими не справится.

– Кто? – продолжила допрос Ица, кажется, не особо смутившись.

– Дитя, ты принадлежишь мне. Я заплатил за тебя и…

– Нет, – она коснулась шеи. – Не ты. Никто. Я не принадлежать никто.

Тварь оскалилась, демонстрируя внушительные клыки.

С обоими…

А с нею? У Михи не отобрали оружие, и рука сама легла на рукоять меча.

– Алеф! – окрик Миары разорвал напряженную тишину. – Что ты с ним сотворил, скотина?!

Щека Алефа дернулась. И он обернулся в сторону Миары, которая, склонившись над телом, что-то пристально разглядывала.

– Что это за…

Она не договорила, но просто выбросила руку в сторону. Резкое. Нервное движение. Растопыренные пальцы. И клубок живой тьмы, что, сорвавшись с них, полетел в Алефа.

А следом, со второй руки, измазанной в крови и гное, сорвался второй.

Колючий.

И Миха, скользнув в сторону, вытащил клинок. Может, с двумя он и не справится, но вот химера, получив пинок в бок, кувыркнулась. Рев её оглушил. А сама она, перекатившись через спину, вскочила на ноги. Суставчатый хвост хлестанул плетью, и острие жала скользнуло по груди, вспоров кожаную куртку.

Яд пах лилиями.

Миха рубанул по хвосту, ничуть не удивившись, что клинок просто соскользнул с гладкого хитина. И хвост дернулся, взмыл суставчатой змеей, а запах стал сильнее. Этот запах раздражал.

Вызывал ярость.

И тело отозвалось на неё, привычно покрываясь плотной чешуей.

Ирграм точно знал, когда все началось.

Вот Миара выбросила сгусток первозданной тьмы. Где только взяла? А следом и иглы Ашура полетели, но лишь затем, чтобы увязнуть в щите Алефа.

– Зря ты, – сухо сказал он, вскидывая руку. И бледное запястье прорезали черные нити.

Он что…

Он нарушил запрет? Основа основ Кодекса. Хотя… остались ли там, в Городе, хоть какие основы.

Как…

Ирграм встряхнулся. Не время. Потом. Надо ближе.

Грозный рев голема заставил замереть. На долю мгновенья. Но тварь пыталась достать того то ли охранника, то ли наемника. А главное, что у неё не выходило.

В руках Алефа медленно распускался черный цветок.

Лилия Шабры.

Это…

Запрещено.

Невозможно. И… и все-таки… черные нити поползли по шее мага, скрывая такое белое горло. Ирграм сделал шаг ближе. Еще ближе…

Шатер наполнился ароматом цветочного дурмана. И стало быть, времени немного. Яд сперва вызовет всплеск ярости, а затем подарит забвение.

Сколько у него есть?

Удар сердца, чтобы оказаться за спиной девочки, которая замерла, вперившись в Алефа взглядом. И губы её шевелятся, но ни слова не произнесено вслух.

Два.

И он встает перед той, что нужна и жрецу, и магу, заслоняя его от господина.

Три. Губы задираются, и клыки давят на нижнюю. Слюны слишком много. Она течет ручейками, и кажется, выглядит Ирграм довольно жалко.

Четыре.

Рассыпается прахом первозданная тьма и громко, протяжно кричит Миара. Какие женщины громкие. Чересчур.

Не важно.

Черная лилия оборачивается прахом, и к яду примешивается та самая запретная тьма, которая наполняет шатер. Но странное дело, она не пугает. Напротив. Она воспринимается чем-то донельзя родным. Близким. Потерянным и обретенным. Эта тьма унимает страх. И подгоняет сердце.

Эта тьма заставляет сглотнуть слюну, а потом та уходит.

И чувства обостряются.

Визг голема смешивается с хрипом магички, которая опускается на пол, сжимая горло руками. Она пытается устоять на ногах, но дар Древних разъедает и щиты, и амулеты.

Голем катится. Его шкура слишком тонка, и тьма с радостью выпивает эту жертву, разрастаясь и обретая плоть. Рядом крутится человек, который… который бессилен против предвечной, но почему-то жив. Он явно ослеп. И к нему не стоит приближаться, раз уж человек до сих под держится на ногах. Но теперь в шатре пахнет кровью. И нет в мире ничего-то лучше этого запаха.

Пускай.

Еще шаг.

И Алеф все-таки ощущает опасность. Он поворачивается, вскидывает руку. Вот только здесь и сейчас его силы ничтожны. Он сам себя лишил их, потянувшись к запретному. Пусть тьма и не коснулась его.

Но это пока.

Нельзя ей верить. Нельзя думать, что слава рода и сила его помогут. Не здесь. Не сейчас. Тьма сожрет их всех, маленьких ничтожных человечков.

А вот Ирграм…

Пальцы стискивают плечи мага. И тот хрипит, пытаясь вырваться. А Ирграма затапливает чужое удивление. Оно постепенно сменяется страхом. Сперва слабым, смешаным с недоумением. Ведь как могло выйти, что он, ничтожный Ирграм, выжил.

Добрался.

И…

Страх нарастает.

– Ты…

– Я, господин, – произнес Ирграм за мгновенье до того, как клыки его пробили кожу. Тонкую. И не слишком чистую. Ведь маги тоже потеют. А мытье господин не слишком жаловал.

Зато кровь у него и вправду сладкой была.

Настолько сладкой, что Ирграм застонал от удовольствия. А потом… потом взял и приказал тьме успокоиться. И главное, та услышала.

Звездец.

Полный, мать его, звездец.

Миха, в очередной раз увернувшись от твари, ткнул клинком, в мягкий бок, и получил ответный удар когтистой лапой. Кровь застучала в висках.

И боль отрезвила.

Ненадолго.

Хотелось убивать. Здесь и сейчас. Клинок, пробив шкуру, вошел в мягкое тело, но то дернулось, и Миху повело, ему пришлось вывернуть руку, чтобы удержать рукоять.

Вытянуть.

Вой твари оглушил.

А удар хвоста по ногам опрокинул наземь. Что-то зазвенело. Посыпалось на Миху. А над головой расцвела тьма. Она появилась черным цветком в руках мага, а потом тот вырвался и вывернулся, выплескивая что-то такое, что заставило голема распластаться на полу. Да и у Михи появилось желание оказаться где-нибудь подальше.

Надо было бить мага.

Вот просто надо было изначально бить именно мага.

Он перевернулся, встав на одно колено.

Тьма… она была плотной, как туман, только черный. И пахла болотом. От запаха этого, смешанного с тягучим ароматом цветов, Миху окончательно повело. В какой-то момент он вовсе перестал понимать, где находится. И тьма вцепилась в шкуру.

Взвыл голем.

И Миха тоже. Чешуя? Что бы ни сотворил маг, это жрало чешую.

– Ица…

Молчание.

И горло дерет. И глаза… глаза – уязвимое место. А его будто в бочку с кислотой окунули.

– Миара…

Всхлип.

Слева? Справа? Маг сволочь. Тварь редкостная… идти… надо. Куда?

Скулит кто-то… не туда. Там голем. Тварь. И хорошо, что тьма накрыла и его, иначе Михе не поздоровилось бы.

Кто-нибудь… и тьма не может длиться вечно.

Объем опять же.

Думай, Миха. Думай. Хоть на что-то ты способен… это заклятье. Хрен его знает, какое, но оно не может накрывать весь мир. Значит… значит, надо просто выбраться за пределы действия. Знать бы, где еще эти пределы…

Миха тряхнул головой.

Кажется, кровь пошла. Из носа. И из ушей. Вовсе он не бессмертный, как решил. Идти. Шаг. И еще. Тут он никому не поможет. Это как с пожаром. Выбраться. Найти путь. И вернуться.

– Ица… – голос его звучит шепотом. – Ты где…

Руки касаются чьи-то пальцы, и Миха усилием воли заставляет себя сдержаться. Не ударить.

Пальцы хрупкие.

Ица?

Похоже на то.

Еще бы магичку… но нет, не сейчас. Она магичка. Она должна защититься от этой хрени, чем бы та ни была.

– Идем, – снова шепот-шелест.

Но пальцы удерживают на месте. А с следующее мгновенье опять что-то происходит. Что-то такое… в груди появляется жжение. Кожа горит.

Тьма же рассеивается.

Нет, не рассеивается, она отползает, медленно, словно нехотя. Она устремляется к человеку… в человека. Он сидит на теле мага, вцепившись обеими руками в плечи его. Человек устроился на груди мага и, приникнув к его шее… жрал?

Именно.

Миха моргнул.

Глаза слезились и, кажется, кровили. Шкура так точно кровила… и от этой крови ему… мерещилось? Пожалуй. Не бывает такого.

Тьма стекалась к этому человеку.

По капле.

По ниточке.

Она наполняла его тело, и кожа, ставшая полупрозрачной, не способна была укрыть эту тьму. Мать его так…

– Вампиров нам только не хватало, – просипел Миха и покачнулся. Силы ушли, и чтобы устоять, ему пришлось ухватиться за стол.

Он мотнул головой.

Надо…

Что-то надо сделать.

А упырь оторвался от мага и, как-то неестественно вывернувшись, словно в нем вовсе не было позвоночника, оскалился. Из глотки его донесся глухой рык, а Миха подумал, что боец из него сейчас никакой.

– Нет, – сказала Ица.

И сделала шаг к вампиру.

Она вытянула руку.

И тот потянулся к этой руке. Он медленно сполз с тела… интересно, маг мертв? Хорошо бы. Но пока неподвижен, надо убедиться. И добить. В любом случае добить. Голову вон… маги без головы Михе определенно нравились больше тех, что голову сохранили.

Да.

Но и малое его движение заставило вампира замереть.

Черный.

Это из-за тьмы. И чернота неровная, пятнами, будто… будто с отбеливателем постирали. Плевать. Главное, он точно не человек. Лицо вон уплощенное. Нос почти исчез, остался небольшой выступ и крупные щели, которые то раскрывались, то закрывались. Подбородок скошенный. Губы тонкие. И короткие. Не прикрывают ни клыков, ни мелких острых зубов. Слишком уж мелких и острых.

И еще их многовато как-то.

По губам скользнул черный язык, а тварь качнулась навстречу Ице. Да что она… качнулась и, коснувшись тонких пальцев, замерла. Только вздрагивала мелко и часто. И…

– С-спасибо, – выдавил упырь, моргая.

А глаза у него круглые и чуть навыкате. Веки же плотные и складками. Он щурится, явно свет не по нраву.

– Ты есть.

– Есть… – он попытался подняться, двигаясь как-то по-старчески. Даже закряхтел. – Я – человек.

Миха не стал спорить и… огляделся.

Да уж… был приличный шатер, а теперь? Столик опрокинут. Инструменты на полу. И не только они. Какие-то пузырьки, большей частью битые… таз вон, со вмятиною. И стол тот, мелкий, развален пополам. На ткани шатра дыры. И черные пятна медленно расползаются. Этак и вовсе рухнет.

Единственное, что более-менее уцелело – это стол с Винченцо, который был по-прежнему недвижим и вообще выглядел не слишком-то живым. Миара медленно поднималась с пола. Её руки, её лицо были покрыты чем-то темным, того густого вишневого оттенка, который выглядел почти нарядно.

Кровь.

Это, мать его, кровь.

Миха мотнул головой.

Тварь… тварь лежала тут же, под опрокинутым столом, из-под которого выглядывал суставчатый хвост, правда, уже не блестящий, а словно кислотой разъеденный.

– Я человек, – уверенней повторил вампир и разогнулся.

Почти.

А Ица шагнула к магу.

– Погоди, – Миха все-таки заставил себя отлепиться от стола. Его покачивало. Но способность думать вернулась. И на ногах он стоял. Почти уверенно стоял.

Да.

– Этот ублюдок может быть жив.

– Жив, – подтвердила Ица.

И упырь кивнул.

Все-таки душевный тут мир… этак, глядишь, и эльфы с феями обнаружатся. Правда, что-то подсказывало, что далеки они будут от тех, сказочных, которые премудрые и предобрые.

Ну так какой мир, такие и феи.

Миха сделал еще шаг, перехватив меч поудобнее.

– Нет, – Ица подняла руку. – Он нужен. Говорить. Мне. Я знать. Надо.

– Не самая лучшая идея, – горло еще драло, и Миха его потрогал. Потом поглядел на руки свои, не удивляясь, что и они покрыты той самой липкой темно-вишневой кровью.

Еще бы немного…

– Если он очнется, нам всем будет худо.

– Соглашусь, – подала голос Миара, сгибаясь под столом.

Её вырвало и, кажется, чем-то черным, густым. Что за…

– Поэтому…

– Нет, – на сей раз звучало жестче, почти приказом. И Ица встала на пути. – Я… говорить. Я взять его сердце. И он быть тихо.

И вот что с ней делать? Маг пока лежал, такой безопасный и даже безобидный. С распоротым горлом, с одеждой, залитой кровью. И эту кровь упырь торопливо стирал с подбородка.

– Алеф силен. Он… найдет способ.

– Есть… еще кое-что, – упырь покосился на мага. – Вы должны знать… Миара.

Надо же. А на имени споткнулся. И Миара дернулась. Что-то не то? А что?

– Он… если он умрет, то и он тоже, – упырь указал на тело, что все так же тихо лежало на столе. И ведь Миха даже где-то завидовал. А что, ни забот, ни хлопот. Даже если помрешь, и то не сразу заметишь. – Алеф… использовал… на вашем брате… золотую сеть.

И по тому, как выругалась Миара, правда, закашлявшись на половине фразы, Миха догадался, что она точно знает, о чем идет речь.

А вот Ица склонила голову на бок и спросила:

– Что есть?

– Погань одна, – сплюнула Миара и поглядела на Винченцо презадумчиво. Даже где-т ос печалью. – Золотая сеть Арды… это город Древних. В нем многое нашли, вот и называют. Запретное заклятье. Утерянное.

– Ближе к делу, – проворчал Миха. Что-то подсказывало, что времени у них осталось не так и много.

Даже странно, что до сих пор никто не сунулся.

Или нет?

Кому охота вляпаться в разборки магов.

– Ближе… это такая штука… сеть. Из золота… зачарованного. Она оплетает сердце, – Миара стояла полусогнувшись и вытирая лицо рукавом. – И привязана к хозяину. Как… не знаю. Как-то. В хрониках… когда испытывали… достаточно приказ отдать, и тот, у кого сеть… он исполнит. Или умрет. А если хозяин вдруг…

Она развела руками.

Понятно, стало быть. Что ж, мага было жаль.

Ица пнула тело и сказала:

– Туда. Ты сказать, сердце?

Миара кивнула.

– Тогда надо менять сердце. И все быть хорошо.

Надо же… и вправду как просто. Только у Миары вторая щека дернулась. Нервы… все болезни от нервов. Только венерические от удовольствия.

Глава 34

Мага подняли.

Упырь. Он, невысокий, какой-то целиком нескладный, оказался на диво силен. Во всяком случае, тело он подхватил без видимых усилий. И уложил на тот же стол, на котором уже лежал Винченцо. Благо, маг был тощим, а стол широким. Винченцо подвинули, хотя Миара и проворчала, что в его состоянии это не безопасно.

Но Ица погрозила пальцем, и магичка заткнулась.

А Миха вот присел на тушу голема. Больше один хрен не на что. И ноги вытянул. В тушу на всякий случай мечом ткнул, мало ли.

– Ты помогать собираешься? – брюзгливо осведомилась Миара, и рукавом кое-как обтерла кровь с лица. Зря. Кожу её покрывали мелкие то ли порезы, то ли проколы. И кожа эта распухла, под левым глазом особенно. Он почти заплыл, и лицо магички перекосилось.

Губы раздулись. А на шее выступили новые пятна.

– Чем? – поинтересовался Миха.

Двигаться не хотелось.

Ничего не хотелось.

Его охватило странное оцепенение. И Миара, подойдя поближе, заглянула в глаза. А потом пощечину отвесила. Звонкую.

– Больно же! – возмутился Миха.

– Очнись. Не так уж ты надышался, чтобы помереть, – она дернула за волосы.

– Ай… чего надышался?

– Химероид выпускает яд, который испаряется, – пояснил почему-то вампир. Вот он деловито затягивал кожаные петли на руках мага. – Сперва он вызывает помутнение рассудка, ярость, а следом приходит апатия.

Твою…

Миха не отказал себе в удовольствии ткнуть голема мечом еще раз.

– Он уже мертв, – Миара прижала распухшую ладонь к шее. – А времени у нас мало. Они не могли не понимать, что здесь что-то происходит. И потому… девочка, ты действительно можешь спасти моего брата? Этого.

Миара указала на Винченцо.

Ну да, мало ли, вдруг да перепутает.

Ица склонила голову на бок.

– Ты держать его. Я делать. Сильный. Жить. Слабый – нет.

– Он сильный… он очень сильный, только устал, наверное, – эта нежность, с которой она поглядела на брата, заставила поежится. От этакой горячей родственной любви и на том свете не спасешься. – Боль утомляет. И он устал. Я тоже. Но да, я помогу. Говори, что делать, маленькая поганка. И… если у тебя получится, я это запомню.

Прозвучало почти угрозой.

Миха же, ковыляя, подобрался к выходу из шатра и осторожно выглянул наружу. Прислушался. Тихо. Ни криков, ни лязга оружия… ничего. Будто так и надо.

Хорошо.

Для Михи.

Упырь тоже выглянул и поморщился, закрыв глаза ладонью.

– Слепит? – вежливо осведомился Миха.

– Солнце, – столь же вежливо ответил упырь. – Раньше я как-то… спокойнее его воспринимал. А теперь вот…

Он поскреб руку.

А ведь чернота почти прошла, и кожа сделалась белой, рыхловатой. На ней явно выделялось красное пятно свежего ожога.

– Ты бы это, отшел…

– Они не посмеют приблизится, – сказал упырь и вправду отступая вглубь шатра. – Его боялись. Очень. И продолжают бояться. Алеф не слишком жаловал обычных людей. Поэтому никто не сунется, пока он не позовет.

Значит, время есть.

– Или до вечера.

– А…

– Никому и в голову не придет, что мага такого уровня могут убить какие-то там…

Ну да. Конечно. Миха поскребся и покосился на мага такого уровня, в груди которого задумчиво ковырялась Ица. Миара стояла там же, внимательно наблюдая за девочкой. Но мешаться не мешалась. Только руки держала на голове Алефа.

– Чтобы не проснулся, – пояснил упырь. – Госпожа умеет держать пациентов… Миара. Госпожа Миара. Миара.

Он облизал губы, а Миха отметил, что язык его остался черным, что уголь. И клыки не исчезли.

– Может, и хорошо… он бы удивился, очнувшись, – упырь поскреб шею и поморщился. – Даже здесь слишком ярко. Почему?

– Ну… вампиры как-то плохо переносят солнечный свет, – поделился сокровенным знанием Миха.

А еще подумал, что да, проснуться и обнаружить дыру в груди – это очень даже удивительно. Не говоря уже об остальном.

– Мы ведь тут пошумели…

– Алеф, – его упырь упорно именовал по имени. – Часто проводил здесь… исследования. Как я понимаю. Шум – часть их. Вот что химеры нет, так это да, подозрительно. С другой стороны все равно не рискнут. Время есть.

Знать бы, сколько еще.

– Вампиры. Ты знал, таких как я?

– Слышал, – Миха отступил от входа. Маг там или как, но ведь могут и наблюдать за шатром. И Михина наглая рожа точно вызовет подозрения. – Там, где я жил раньше, о вампирах ходило много историй. Правда, не поручусь, что правдивых.

– Но свет мне действительно не нравится.

– Как ты вообще…

– Умер, – упырь вздохнул и, согнувшись, проковылял к столу. – Я так думаю. На мне клятвы были. Они пообещали избавить. И я умер. А потом ожил. Клятвы ведь до смерти… а после, выходит, что и не действуют.

Это было сказано презадумчиво.

– Только нужно было понять, что я на самом деле мертвый.

– Чуть-чуть, – не отрываясь от ковыряния в чужой груди, отозвалась Ица. Теперь её руки шарились в грудной клетке Винченцо. Одно сердце, темно-красное, живое, лежало тут же, на столе. При этом оно продолжало биться.

Выглядело все, надо сказать, жутковато.

– Знаешь, – Миара оторвала взгляд от Ицы. – Мне казалось, я многое умею, но…

– Много, – согласилась Ица. – Это другое. Я не как ты. Другого не уметь. А это делать. Тут запутаться. На, держи.

И сунула в руки магички темный ком, от которого к дыре в груди потянулись тончайшие нити, будто паутина.

– Их нельзя просто разорвать! – голос Миары чуть дрогнул. – Он тогда умрет.

– Я знать.

Ица осторожно потянула за одну нить.

И та вышла. Вторая… третья… она просто наматывала их на пальцы. И лежащее на столе тело время от времени вздрагивало.

– Ему…

– Держи, – строго приказала Ица. – Ты уметь. Не дать умереть. Если умереть, то все.

– Она… странная, – упырь держался чуть в стороне.

А Миха согласился, что таки да, странная. Нормальные девочки не копаются в чужих потрохах. Но если подумать, то они все тут… странные. Мягко говоря.

– Как у тебя получилось? – Миха кивнул на Алефа, которого магичке пришлось отпустить. А ремни как-то не внушали уверенности. И надо бы встать там, чтобы, если вдруг маг очнется, отключить его.

– Не знаю, – упырь опять подобрался к выходу.

Что ему неймется.

– Я просто крови хотел… голод такой… а у него сладкая. Только…

Он неловко пожал плечами. И подумалось, что упырь какой-то стеснительный.

– Но да. Он должен был меня убить. А вместо этого… может, тьма предвечная? Или просто… он ведь пытался, руку поднял, а потом раз и все.

Раз и…

Миха подошел к столу. Под сапогами хрустело стекло. И голема дохлого стоило бы убрать куда, чтобы не споткнуться ненароком. Пахло по-прежнему больницей, только теперь к запаху лекарств добавился еще один, характерный – крови.

– Может, в твоей слюне что-то? Вот у летучих мышей-вампиров в слюне есть обезболивающие вещества. И те, которые мешают крови сворачиваться. А ты покрупнее мыши будешь. И с точки зрения логики, тебе бы жертву обездвижить.

Теперь уже на лежащего Алефа уставились все.

– Потом разберемся, – Миара положила сердце на живот. – Не отвлекай, будь добр. Мне все-таки не хотелось бы, чтобы Вин умер.

И наклонилась над телом, из которого Ица продолжала тащить нити.

Одну за…

Смотреть на все это было мерзко. А вот упырь поскреб щеку и сказал:

– Если так, то… мне повезло.

Не только ему.

Всем повезло. Интересно, пора уже местным богам хвалу воздавать, или еще рановато?

– Мне… у меня там… знакомый, – упырь опять сделал шаг к выходу из шатра, но отступил. – Заперт. Сидит. Хороший человек. И знает много.

Он поглядел на Миху с надеждой.

А что он?

– Я бы и сам сходил, но солнце жжется…

– Погоди, – Миха вновь отодвинул плотную ткань. Изнутри она не блестела, но выглядела довольно толстой. – Сперва с этой парой разберемся, а потом… если твоему знакомому не угрожает непосредственная опасность…

– Нет. Не должна. Алеф его берег. Он из мешеков.

– Жрец, – не отрываясь от процесса сказала Ица. – Сильный. Хорошо. Полезно будет.

Кому именно, уточнять не стала. А нити… нити заканчивались. Правда, теперь они опутывали пальцы Ицы плотными коконами. Но это не помешало ей взять в руки сердце, к которому эти нити тянулись, слегка потереть о грязные штаны и, вздохнув, сунуть в грудь Алефа. Потом она также спокойно стянула эти комки-скатки нитей и тоже запихала в дыру. Вытерла руку о штаны и взяла второе сердце. Поглядела на мага.

На Миару.

– Надолго меня не хватит, – тихо сказала та. – Ему слишком больно. А я… я много не возьму.

– Не хочешь.

– Не хочу, – согласилась Миара. – Я тоже… устала от боли. Понимаешь? Хотя… что ты, засранка, понять можешь.

– Дура.

– Сама такая.

Ица молча сунула сердце в грудь и даже надавила, чтобы влезло. А потом положила руку сверху.

– Сил мало. У него. Совсем плохо.

– Там… Ирграм!

– Да? – от окрика упырь вздрогнул и оскалился. Э нет, только еще этого не хватало.

– Спокойно, – сказал Миха. – Она тебе не враг.

Правда, вряд ли поверит, но хотя бы скалиться перестал.

– Что из зелий уцелело? Есть… есть хоть что-то? Надо было взять с собой…

– Д-да… г-госпожа…

– Да не мучайся, зови по имени.

Упырь ловко нырнул куда-то под стол. И зашелестел. Заскрипело что-то, зазвенело стекло. Хрустнуло.

– Флакон с темной водой есть.

– Отлично…

– Настой корня лунницы… и кажется, еще тройчатая смесь на крови водного змея.

– Все давай. Так… найди в чем смешать… воды… есть тут вода?

Миха молча протянул флягу. Может, не самая чистая, не говоря уже о дистилляции, но какая есть. Горлышко он не сильно слюнявил. А упырь и кубок нашел.

– Добавляй… три капли лунницы… дюжину – тройчатой смеси. Сам знаешь… так, теперь… где-то там валялись жировые шарики…

Миха поднял что-то мелкое и с острым запахом.

– Четыре надо.

И четыре нашлось.

Миара кивнула. Бросила в кубок еще что-то, размешала пальцем. Задумалась ненадолго. А потом вытащила клинок и полоснула себя по запястью. Из вскрытой раны полилась кровь.

Её Миара перемешала опять же пальцем.

А потом глянула на Миху.

– Подержи ему голову. И рот открой. Только немного приподними.

Прикасаться к темной оплавленной коже было страшно. Но Миха подчинился. И голову приподнял осторожно.

– Рот! – рявкнула Миара. – Да не спи! Сунь палец в рот!

Миха сунул.

– Извини, если что, – пробормотал он, хотя вряд ли маг мог его слышать.

– И голову наклони, чтобы не захлебнулся. Теперь держи… просто держи.

Она наклонила кубок, и из него потекла темная густая жижа. На губы. Через губы. Винченцо сделал глоток. И еще один. Закашлялся, дернулся, пытаясь вырваться из рук.

– Пей! – Миара не позволила выпустить голову. – Давай, ты можешь. Пей и станет легче.

И он глотнул.

По телу прошла судорога. А Ица отступила. Ткнула пальцем в бок и произнесла:

– Теперь ты его держи. Я дальше не мочь. Два раза один путь не пройти.

Потом также ткнула в Алефа и с печалью отметила.

– Этот сдох. Совсем.

Вздохнула и добавила:

– Скотина.

Миха мысленно с нею согласился: еще какая. Нельзя же вот так обманывать надежды маленьких девочек.

– А если… – он посмотрел на Миару. Поднимал же Вин покойника. И допрашивал. Почему бы снова не попробовать. Но магичка покачала головой.

– Боюсь, не выйдет. Он маг, в отличие от того мальчишки. Мага вернуть куда сложнее. Мага, который принадлежит к Высокому роду, и вовсе невозможно. И хватит крутить Вину голову, отпускай уже. Только пригляди. Если рвать станет, то придержи, а то ведь точно захлебнется, – Миара вытерла грязные пальцы о грязное же платье и огляделась. – Знаете… мне вот одно интересно, как мы отсюда выбираться станем?

Глава 35

Винченцо выплывал из забытья рывками.

Раз.

И боль.

Она оглушила, заставляя вернуться в беспамятство, где, надо признать, было по-своему хорошо и даже уютно.

Два. Снова боль. Иная. Раздирающая тело. Но короткая. Разум слишком слаб, вот Винченцо с радостью поддался этой вот слабости. Правда, надолго ему наслаждаться покоем не позволили.

Три.

Болит все. И сразу. Особенно у груди. Почему-то перед глазами стоит марево, а скозь него виден некто огромный, запустивший обе руки в эту самую грудь. Зрелище, говоря по правде, преотвратное. Но Винченцо терпит.

Смотрит.

И его награждают покоем. Сложно сказать, сколько проходит времени.

– Надо дождаться ночи, – голос смутно знаком. – И там попытаемся потихоньку… эй ты, как там…

– Ирграм.

Ирграм давал воду. Он неплохой человек. Но Алефа боится. И правильно. Это разумно, бояться свихнувшегося мага. Винченцо тоже вот боялся. Всегда.

– Как думаешь, не сунутся?

– Не знаю. Еще пару часов точно не рискнут. А потом… не знаю.

– Пара часов – это хорошо.

Миара. Она рядом.

И силой делится. Теперь Винченцо чувствует. Наверное, благодаря этой вот нити силы, что протянулась между ними, он вообще в себя пришел. Хотя лучше бы не приходил.

Больно, мать его.

Ноги огнем горят. Да и остальное не лучше. Дышать получается через раз. И звук собственного дыхания, сиплого, судорожного, давит на нервы.

– Да в любом случае незаметно не выйдет, – Дикарь.

Рядом.

А где Алеф?

И почему он молчит? Сдох? Хорошо бы. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. И в то же время плохо.

– Почему?

Миара отпустила руку. И нить натянулась, но не исчезла. Ладонь же легла на лоб Винченцо.

– Потому что если сами мы могли бы рискнуть убраться тихо, то что с ним делать?

Это он про Винченцо, наверное. Про кого же еще.

– Ты ведь не собираешься его бросить?

Смешной вопрос.

Если Винченцо слишком слаб, то его стоит бросить. Это разумно. А Миара всегда была очень и очень разумной.

– Нет.

Ерунда какая.

– Я на него столько сил потратила и теперь бросать?! – в её голосе даже эхо возмущения слышится, но притворное. Нет, наверняка, Винченцо не знает. Но хочется верить, что она искренна. Хоть кто-то должен быть искренним. Иногда. – И вообще… ты, поганец, мог бы и глаза открыть.

Мог?

Наверное.

Тяжело.

– Его слишком долго поили сонным зельем, – влез Ирграм. – Распоряжение… Алефа.

Веки свинцовые. А руки ватой набиты. И дышать неудобно. В груди точно камень. А Винченцо все равно дышит. Из упрямства.

– Вот… на закорках его тоже не понесешь. Так? – Дикарь наклоняется к самому лицу. От него пахнет кровью и еще чем-то, причем запах весьма даже приятный. – Не выдержит.

– Пожалуй, – Миара сама разлепила веки. Наклонилась. – Проклятье, ему и глаз повредили.

Что она прицепилась к такой мелочи. Глаз – ерунда. Куда больше Винченцо заботило то, куда подевался Алеф.

Нельзя… убивать нельзя.

– Да не ерзай ты! Тоже мне… я только посмотрю. Искра попала? Воспаления не нечалось, а стало быть, шансы неплохие. Хуже если зрительный нерв задет, но тут я пока ничего не скажу. Кстати, ноги тебе придется перебирать. Кости начали срастаться, но составили их не слишком хорошо. Так что, как доберемся до спокойного места, будем ломать.

– Простите, госпожа Миара, – Ирграм держался в стороне, и его Винченцо не видел. Остальных, впрочем, он тоже видел не слишком хорошо.

– А…рх…

– Алеф? – Миара убрала руки от глаз, правда, лишь затем, чтобы ощупать лицо и грудь. – Скончался.

– Скоропостижно, – добавил Дикарь.

Как?

Как такое возможно?

– Ты знал, что этот угребок завязался с первозданной тьмой? – руки Миары причиняли боль, правда, её же и убирали. – И едва… в общем, это не важно. Сейчас он действительно мертв.

Плохо.

Кто бы подумал, что Винченцо станет переживать по поводу этой вот кончины, но… если то, что Алеф рассказал, правда, то… он был нужен.

Живым.

Твою ж…

– Надо же, а он расстроился, – удивилась Миара. – Нет, в самом деле! Он на тебе золотую сеть использовал, к слову, успешно, а ты расстраиваешься? Хотя ладно, потом расскажешь, что этому уроду надо было.

Уроду.

Но… если он прав? Если… Алеф никогда не лгал. Не считал нужным. А ошибиться? Он ведь мог ошибиться? В языке Древних, в… в трактовке всего увиденного? И если так, то это ладно… а если нет?

Если Алеф не ошибался?

И Древние тоже?

– Не ерзай, а то опять усыплю, – Миара убрала руки. – Ты прав… еще бы пару дней, но сейчас Вин не переживет небрежной перевозки. Тут телега нужна. И чтобы ехала медленно, чтобы не растрясли.

И выражение её лица сделалось донельзя задумчивым.

Все замолчали.

Винченцо смежил веки. Пусть свет проникал сквозь полог шатра рассеянным, но все равно причинял боль.

– А если… внаглую? – предположил Дикарь. – Просто объявить, что ты победила этого вот… в бою. В честном бою. И стало быть, конфликт исчерпан. Пусть выдают лошадей там, телегу и прочее, а сами могут быть свободны.

– Безумие, – Миара, впрочем, произнесла это не слишком уверенно. – Но…

– Люди боятся вашего брата, госпожа Миара. Боялись. Очень. После того, что было… там, на поляне, он показал истинную мощь мага. А если вы его одолели…

– Только отмыть тебя надо будет, – добавил Дикарь. – И как-нибудь морду лица поправить…

– Чем тебе мое лицо не нравится?

– Да всем нравится. Только пожеванное слегка… ну, и опухло.

Миара умела ругаться. И если бы Винченцо мог, он бы рассмеялся. Но сейчас он мог лишь лежать и слушать. Причем почему-то от услышанного хотелось улыбаться. Напрочь противоестественное желание, особенно, когда корежит от боли.

– С другой стороны, – меланхолично продолжил Дикарь. – Может, оно и к лучшему. Сразу видно, что бой был тяжелым…

– Издеваешься?

– Думаю. Вслух.

С другой стороны Винченцо тоже потрогали и эти руки были небольшими, но очень горячими. Впрочем, на прикосновение их сердце отозвалось сломанным ритмом. А в глазах потемнело.

– Рискнут они воевать с магом? – поинтересовался Дикарь.

Нет.

Не те, кто в здравом уме. Люди давно бы ушли, если бы не боялись, что маг ударит в спину. А теперь…

– Нет, пожалуй, – Миара зашипела. – Убери от него руки, ты хуже делаешь!

– Сама дура, – огрызнулась Ица.

Но руки убрала.

– Так, тихо… в общем… план таков. Оттираем тебя. Сможешь там… ну на всякий случай чего-нибудь намагичить? Для убедительности? Чумы не надо, но вот там столп огня или молнию какую?

– Смогу, – проворчала Миара.

– Вот и отлично…

Винченцо прикрыл глаза. На этот раз забвение было мягким, пуховым даже.

Миха поскреб щеку. Кожа зудела. И на щеках, и на шее, и руки вон тоже, словно комарьем обглоданные. Хотя нормальное комарье не способно было прокусить Михину кожу.

Маги, чтоб их.

Один мертвый. Второй – полумертвый, а третья довольно живая, но героических черт облику не хватает. План, надо признать, дерьмоватый, но… вот с другой стороны, что делать?

Дождаться ночи и свалить?

Не факт, что получится. Может, мага и не особо любят, но за шатром приглядывать будут. Хотя бы из чувства самосохранения. Да и Вина… на руках не вынесешь, на плечах – не выживет. Точно телега нужна, раз уж реанимобилей по близости не наблюдается.

Бросать… как-то не особо.

Он, конечно, и не друг, но ведь дело не в нем даже. Дело в том, что Миха будет себя поганцем чувствовать. А оно ему надо?

То-то и оно.

Ица…

Нет, втахаря не выйдет. Даже если позволят ночи дождаться.

Выпустить кого, чтобы пробрался в замок и сигнал подал? Опять же… кого? Миху? Дойти-то он дойдет, но как знать, что будет с этими, с оставшимися… Миару? Ей могут и не поверить.

Или сделать вид, что не верят.

Упыря? Еще веселее. Как бы его не пришибли от избытку радостных вестей. Тем паче баронесса точно ситуацией воспользуется. А чего она там удумает, Миха не знал.

Вот и остается…

Миаре он подал флягу с водой. А платок у нее нашелся. Кровь она кое-как с лица оттерла. Потрогала распухшие щеки и поморщилась.

– Ублюдок.

– Это ты про кого? – уточнил Миха.

– Сволочь! Вот… вот не был бы он покойником…

Покойником маг был. Таким, с виду вполне нормальным, тихим. Не дышал. Сердце не билось, дышать тоже не дышал. Миха спихнул тело на землю, а потом, обойдя по кругу, приноровился и рубанул.

– Спасибо, конечно, – пробормотала Миара. – Но можно было и без того.

– Да я так, – Миха пинком откатил голову. – На всякий случай. А то мало ли.

Все задумались, и магичка, покосившись на Ицу, которая уселась на тушу голема и самозабвенно ковырялась в носу, кивнула. И вправду. Мало ли.

– Заодно уж и гостей встретим… кто тут над наемниками старший? Кто тут вообще старший?

– Н-не знаю, г-господин, – слегка заикаясь, произнес упырь. И голову в плечи втянул. Надо же, какой робкий. Или это его просто Миха смущает. – Мне не разрешено было выходить из шатра.

И поморщился.

Солнце.

– Ты вон туда, под стол заберись, – посоветовал Миха. – И накинь чего, чтоб от ультрафиолета защититься. Стало быть так… я пойду… крикну, чтоб позвали главного. Или главных.

– А если…

– Если решат нападать, тогда будет хреново.

Миха надеялся, что все-таки не решат. Ради чего им воевать? Замок? Без мага они его не возьмут… правда, мелькнула запоздалая мыслишка.

– Стоп. Что с големами?

Если кто-то позовет тех чудовищ, и без того не самые великие шансы выбраться упадут даже не до нуля, до отрицательных величин.

– Големы подчиняются погонщикам. А погонщики будут слушаться господина… – упырь осекся и уставился на обезглавленное тело.

– А если господина нет?

– Погонщики принадлежат роду? – мягко уточнила Миара. Правда, речь у нее стала не самой разборчивой. Это магичку злило. Как и то, что губы продолжали опухать.

Чтоб у нее аллергии не началось.

Не хватало тут только отенка Квинке или еще какой хрени. Интересно, вообще может быть аллергия на магию? Ибо то, что Алеф использовал, явно выходило за пределы стандартных возможностей.

– Д-думаю, что да.

– Тогда я просто прикажу им. Алефа нет. Винченцо… в теории он становится главой рода. Ну, если Теон и вправду убит. А я думаю, что он убит. Иначе пришел бы он.

– Вряд ли Вин способен чего-то приказать.

– Он – нет, но пока он болен… – улыбка на губах Миары была предвкушающей. – То и я могу. Временно исполнять обязанности главы рода.

И глаза так нехорошо блеснули.

Что ж… если оно так… големы – определенно веский аргумент в грядущих переговорах.

Выходил Миха из шатра с некоторой опаской. Вышел. И остановился, прищурившись. Солнце и ему показалось невыносимо ярким, резким. Он и прикрыл глаза ладонью. Во второй руке Миха держал голову. Было в этом что-то варварское, но не тащить же в доказательство весь труп.

Головы хватит.

– Эй, – крикнул он, остановившись на пороге. – С кем тут поговорить можно?

Свистнув, стрела впилась в землю у ног Михи.

– Ребят, я серьезно… а то ведь говорить могу и не я. С магом же общий язык найти сложнее.

Вторая стрела вошла рядом с первой.

Снайперы, мать их. А главное, не понятно, откуда стреляли.

И что дальше?

Ждать?

Набраться терпения. И вид делать, будто ничего-то этакого не происходит. Голова… подумаешь, голова… она, если так, то и не тяжелая особо. И держать удобно. Волосы у мага как раз подходящей длины.

Миха поглядел вправо.

Влево.

И сел. На землю. Отметил, что солнце давно за полдень перевалило. И на земле пролегли длинные тени. Сама же земля, разогретая, дышала жаром. Да и сверху припекало, но Дикарю это даже нравилось. Голову он положил рядом, авось, не потеряется.

Так и сидел.

Долго?

Сложно сказать. Успел и придремать, но из этой полудремы Дикарь его вывел, как только ощутил изменения.

Миха приоткрыл левый глаз.

Потом и правый.

Все-таки разговор.

К нему медленно приближались трое. Миха потянулся. И медленно, стараясь не делать резких движений, поднялся. Замер, вперившись взглядом в переговорщиков.

А явно они.

В доспехе, пусть и не полном. Один высокий и светловолосый, вида самого что ни на есть омерзительно благородного. Такого только в киношке и снимать. В героической роли.

Второй пониже, пошире. В рыжих космах его проклюнулась лысина, да и седины в них хватало, она двумя полосами стекала на бороду, которую мужик перехватил колечком.

Третий же гляделся и вовсе бледным. Невысокий. Тощий. Кольчуга явно с чужого плеча снята, висит складками. Но Дикарю он внушал опасения. А Дикарь, как Миха успел убедиться, в людях разбирался неплохо.

– Доброго дня, – сказал Миха, решив проявить вежливость.

Мама учила, что с людьми надо здороваться.

– Ты кто?

– Дикарь, – Миха поднял голову и протянул. – Вот. Узнаете?

Почему-то желания разглядеть голову поближе ни у кого не возникло.

– Варвар, – поморщился светловолосый. – Я – барон Альверм, старый друг и соратник благородного Хальгрима. И я видел, как ты подло, коварно поверг его.

– Да неужели? – Миха склонил голову. – А вот я тебя там что-то не видел. Хотя запомнил бы. Тебя так точно.

Светловолосы поджал губы.

– Брось, Аль, – голос у рыжего оказался низким и глухим. – Все, кто там был… ушли к богам. Мир их памяти. Чего ты хочешь, Дикарь?

– Уйти.

– Уходи, – рыжий махнул рукой.

– Я не один. Со мной магичка. И… – Миха замялся. Как-то не удосужился он прояснить момент с упырем. Его существование вообще нормально? – И остальные. Еще нужна телега для раненого.

– Гель! Что ты с ним возишься…

– Заткнись, – сказал рыжий, и сразу стало ясно, кто здесь старший. – Почему мы должны это тебе дать?

– Потому что у нас не осталось причин для войны. Хальгрим мертв.

– Ты его убил.

– Иначе он бы убил меня.

Рыжий кивнул, соглашаясь, что это и вправду аргумент.

– Но и его, и его жену уничтожил маг. А еще ваших людей, которые там были. Я же убил мага.

– Ты?

– Его сестра. И она ныне старшая в роду. А стало быть…

– Големы, – тихо произнес третий. – Их погонщики.

– Именно, – Миха голову-таки поставил на землю. – Так вот, Хальгрим мертв. Вы пришли с ним. А потом, как полагаю, вынуждены были остаться. Маг… с магами не шутят.

Молчат.

Смотрят.

– Теперь этого мага нет. Но есть другой. И вы, конечно, можете рискнуть, проверить, так ли хороша она на деле, но… зачем? Что вы получите в итоге? Миара призовет големов.

– Если успеет.

– Успеет. Маги живучие, – Миха старался говорить уверенно. – А если и нет, что ей мешает отдать им приказ? У них есть способы. И тогда вы убьете нас, големы вас. Какой во всем этом смысл?

– Для Дикаря он слишком болтлив, – бросил в сторону Альверм и показательно возложил руку на рукоять меча. – Мои люди сильны! И справятся…

– Может, и так, – согласился Миха. – Справятся. Со мной. С магичкой. С големами. А дальше-то что? Без големов замок вам не взять. А там не будут сидеть на жопе и глядеть. Вы ведь вряд ли обойдетесь без потерь, верно? И что помешает им выйти и добить? Заодно уж репутацию себе мальчик поднимет.

– Он дело говорит, – снова подал голос третий. – Это чужая война.

– Но…

– Что вам было обещано? – поинтересовался Миха.

– Деньги, Дикарь. Что еще может быть интересно наемникам? – рыжий почесал бороду. – И Хальгрим заплатил. Задаток. Но… люди не поймут. Мы все-таки потеряли кое-кого. И кто возместит ущерб?

Торг?

Торг – это хорошо. Да и сам разговор – тоже хорошо. Были бы в силе, не стали бы договариваться.

– И сколько вам обещали?

– Две тысячи золотых…

– Врешь, – перебил Миха благородного барона. – Извините. Врете.

Все же они не настолько хорошо знакомы, чтобы тыкать человеку.

– Да как ты…

– Пятьсот, – осадил бледный. – Нашему отряду. И по четыреста им.

– Призовые…

– А где ты тут призы видишь. Хальгрим заплатил четверть. Остальное обещал после того, как замок возьмет.

– Что ж, – Миха заложил руки за спину. – Могу лишь сочувствие выразить. Барон мертв.

– Но ты живой.

– И потому имею к вам предложение…

И пауза.

Заодно осторожно переместиться вправо. Все-таки взгляд лучника Миха чувствует. Точнее не он, а Дикарь.

– Молодому барону понадобятся люди. Свои. Толковые. Способные держать слово.

– А кто ты такой, чтобы говорить от имени молодого барона? – не удержался благородный Альверм. А Миха подумал, что вот с ним он точно не уживется.

– Дикарь.

– Наставник, – пояснил бледный. – И помолчи уже…

Альгрим поджал губы. Но возражать не посмел. Как и рыжий, тот только крякнул в сторонку. Выходит, ошибся Миха с тем, кто главный.

А ведь глаза у наемника нехорошие.

Пустые глаза.

– Деньги… – из шатра вышла Миара. – Все упирается в деньги…

Её платье выглядело… ладно, немного мятым, но не критично.

Темные волосы.

И темная полумаска, скрывавшая верхнюю половину лица. Слегка опухшие губы. Темный след на шее. Бледные руки. Белый платок в них.

– Госпожа, – этот, бледный, первым согнул спину. – Прошу простить нашу дерзость…

Следом поспешно склонился рыжий. А вот благородный барон одарил магичку внимательным взглядом. И даже приосанился. Это он, конечно, зря… но нос свернуть захотелось.

Чисто по-братски.

– Будем честны, – Миара встала рядом. Пахло от нее травами и кровью, но Миха надеялся, что эти запахи слышны лишь ему. – Вы не заработали этих денег. Замок не взят. Ваш господин погиб. А вы, вместо того, чтобы отомстить его убийце…

Взгляды скрестились на Михе.

– Настоящему убийце, брось, Тень, ты слишком умен для этих игр. Так вот, вы просто перешли на другую сторону.

– Никто в здравом уме не станет спорить с родам Ульграх, – тихо произнес тот, кого она назвала Тенью. А ведь подходит кличка. Незаметный. Тихий. И опасный.

Только на кой хрен он чужую кольчугу напялил?

– И верно. Надеюсь, со смертью моего… несчастного брата…

– Несчастного?

– Того, кто потерял голову сложно назвать счастливым, – пожала плечами Миара. – Так вот, надеюсь, с его смертью ваше нежелание ссориться не исчезло?

– Но… – барон открыл было рот и закрыл. – Госпожа, я счастлив…

– Вы можете оставить аванс себе. Я договорюсь с баронессой… она разумная женщина.

– Баронесса? – скривился рыжий.

– Баронесса де Варрен. Полагаю, именно она возьмет под опеку дочерей покойного Хальгрима. И его долги в том числе. Как и долги перед ним.

Барон дернул носом. А рыжий посмотрел куда-то в сторону. Миха тоже посмотрел, но ничего толком не увидел.

– Вы не уберегли хозяина. И она может потребовать виру. Но не станет. А вы не станете делать вид, что вам и вправду кто-то что-то да должен.

– Госпожа весьма добра…

– Эй, да она просто… да это же…

– Заткнись уже. Прошу простить, сиятельная госпожа, – Тень говорил тихо, но доходчиво. – Альверн весьма молод. И неопытен.

– Да я…

– Он собрал отряд, но не понимает, что жизнь наемника сложна и полна опасностей. Но уверяю, среди его людей хватает особ здравомыслящих.

– А прочим мы намекнем, что не след устраивать свару, – кивнул рыжий. – Что до предложения, то… ежели всерьез, то я бы послушал.

– Всерьез, – Миара величественно кивнула. – И в доказательство моих слов… прошу.

Она сняла с пояса кошель, который протянула Тени.

– Считайте это задатком…

– Да что вы в самом деле, не видите, что она слаба… просто баба…

Дикарь дернулся. И успел вытащить клинок, но и только. А вот Альгрим ничего не успел. Он даже, наверное, не сразу понял, что умер. Несколько мгновений стоял, нелепо открыв рот. И только. Из левого виска торчала рукоять ножа. А Тень спрятал руки в широкие рукава кольчуги.

– Он приходился покойному барону родичем. Каким-то там… вот и возомнил себя. За душой ни гроша, людей нанял на деньги Хальгрима, а туда же, командовать.

Тело осело в пыль.

А Миха скользнул, вставая между Миарой и лучником. Мало ли, чего тому примерещиться.

– Возьми, – Тень передал кошель рыжему. – Раздай людям. Я займусь телегой. И… госпожа… молю о милости.

Он поклонился, хотя теперь Миха не верил этой показной покорности.

– Но среди моих людей тоже есть раненые.

– Пусть везут сюда, – Миара не стала отказываться. – Только распорядись, чтобы нашли какой-никакой еды. И воды. И вообще пришли кого порядок навести.

Глава 36

Ирграм чувствовал себя… не так.

Неудобно.

И все-то подсказывало, что самым разумным будет убраться подальше, что… что не след ему задерживаться. Пока никто не видит, пока… пока они не опомнились.

Но солнце припекало.

И свет его, даже разреженный пологом шатра, причинял боль. Сама же мысль о том, чтобы шагнуть наружу, приводила в ужас. Ирграм точно знал, что тогда случится что-то плохое.

Очень.

И потому просто сел.

На пол.

Так и сидел. Смотрел. На остальных. На то, как рубили голову. Выходили… на госпожу, что принялась оттирать кровь с лица, когда же не вышло, выругалась.

На маску, что возникла при касании к коже.

Иллюзия.

Долго не продержится. А скоро вечер. Закат. Солнце уйдет.

Госпожа вышла. И Ирграм остался один. Или… нет. Был еще маг, который провалился в забытье. И эта странная девочка, что сидела на трупе Алефа.

Девочка повернулась к нему и прищурилась.

– Мертвый, – сказала она и указала пальцем. – Сюда. Идь.

Ирграм хотел было возразить, но подчинился. А подойдя к ней, склонил голову. И теплые ладони сжали виски. В глаза его заглянули, а он сам утонул в черноте чужих. Не бывает у людей настолько черных, угольных глаз.

Она смотрела.

Хмурилась.

А потом сказала:

– Чуть исправлю. Тут. Больше нет. Не могу.

Тонкие пальцы вдруг пробили плечи, заставляя опуститься на колени. И ноги сами подломились. Ирграм не закричал лишь потому, что от боли свело горло. И из него вырвался лишь сдавленный вздох. Рука же девочки нырнула в грудь. Ирграм чувствовал её там, внутри. И чувство это было довольно мерзким.

– Так, – длилось все недолго. А пальцы она вытерла о рубашку Ирграма. – Встань. Теперь… ты пить кровь. Надо. Зверь. Или вот.

Палец указал на химероида.

– Но еще людь. Пить кровь людь. Надо. Простых. Или маг. Маг долго хватать.

Ирграм сглотнул слюну, отметив, что он и вправду не ощущает голода.

– Есть нет. Тело мертвый. Я связать. Оно не быть рассыпаться. Бах и все, – девочка развела руками.

– С-спасибо.

– Ты странный. Но сильный. Пить кровь. Стать еще… – она подняла руку над полом. – Скоро совсем-совсем.

Ирграм слушал внимательно. Пусть пока он не слишком понимает сказанное, но потом, позже обдумает.

– Солнце, – пожаловался он, не удержавшись и поскребши шею. А когти отросли. И чуть загнулись. С виду они были острыми, но его шкуру не пробили. – Больно.

– Боги не принять дар, – девочка кивнула. – Солнце есть бог.

– Господин… покойный. Он говорил, что солнце – это огромный шар огня. Только очень далеко.

– Бог мог есть шар огня, – возразила девочка. А Ирграм подумал, что, в принципе, и вправду. Что мешает богу быть шаром огня?

Говорить стало не о чем, и оба замолчали.

А потом вернулась Миара.

И тот, который с ней.

– Ирграм! – голос заставил вздрогнуть. – Сейчас понесут раненых. И… надеюсь, ты будешь ассистировать?

Куда он денется.

– Госпожа… М-миара, – он все же сумел снова произнести её имя. – Алеф держал взаперти одного человека. Моего знакомого.

– Вот раненых принесут, тогда и распорядишься, чтобы его тоже сюда доставили. Его лечить надо?

– Нет.

– Отлично, – она щелчком пальцев развеяла маску. – И… нам все-таки повезло.

Наверное. Нет, даже со всею определенностью повезло. Потому что… потому что разговор мог по-всякому пойти.

И закончится не перемирием, хотя, конечно, весьма условным, а той же стрелой в горло.

– Тень разумен, – Миара огляделась и щелкнула пальцами. – Надо здесь убраться. Винченцо… ты переложишь его?

– Куда?

– Не знаю… в угол. Главное, чтобы никто не наступил. Стол еще пригодится. Инструмент… у Алефа должны быть другие запасы. Ты…

– Мне не было дозволено заглянуть в личный шатер, – сказал упырь, старательно отводя взгляд. – Но, полагаю, госпожа Миара права.

– Права, права… – проворчала магичка, озираясь. – Проклятье!

– Я могу посмотреть, – вызвался Миха, хотя без особого желания.

– Нет. Он вряд ли оставил шатер без защиты, а я к тебе не то, чтобы привязалась, но… не важно. Соваться без подготовки будет глупо, да… разве что…

Взгляд её ненадолго остановился на Ирграме, но Миара тряхнула головой.

– Сначала раненые.

– Этот, – Миха все же не то, чтобы местным людям и договорам, на полянке заключенным, вовсе не доверял. Но вот остались некоторые сомнения. – Тень. Ты его знаешь?

– Наемник. Хороший. С именем. Репутацией. И в городе давно работает. Знает про магов. Братец мой его нанял, больше некому. Тень не стал бы связываться с людьми. А вот в сопровождение – почему нет? И нет, он точно не рискнет причинить мне вред.

– А мне?

– Тебе не знаю. Сам разбирайся.

Чудесно.

Миха на всякий случай решил держаться подальше.

– Но, повторюсь, он очень разумный человек. Иные не выживают. Так… сейчас принесут воду. И займется кто-нибудь уборкой?!

Миха осторожно скользнул к выходу из шатра. К уборке он еще с тех, давних времен, испытывал чувство, близкое к священному трепету.

Как-нибудь…

Тем более по ту сторону шатра обнаружились люди. Без оружия и вида такого, прехарактерного.

– Там, – Миха указал на шатер и внушительным шепотом добавил. – Уборку делать надо.

Верховный смотрел на человека с виду столь древнего, что, казалось, тронь его и рассыплется. Человек был худ и смуглая морщинистая кожа его облепляла кости, обрисовывая едва ли не каждую впадинку на них. Проступали полудуги ребер. Торчали тонкие ключицы. Выпирал позвоночник.

Шея изогнулась под тяжестью головы. И бесцветные волосы, собранные в косицы, свисали тонкими нитями. В волосах виднелись костяные фигурки.

Глаза человека гноились.

И запах от него исходил пренеприятный.

Человек пошевелил губами, и мальчишка-раб поспешил разогнуться.

– Господин рад приветствовать Великого в скромной обители своей! – произнес он громко. А человек едва заметно вздрогнул.

Глаза его прикрылись.

А рот вновь шелохнулся.

– Он вообще…

– О, поверьте, – тихо ответил Хранитель памяти Гароа, – мой прадед выглядит немощным, но на самом деле внутренний огонь его пылает жарко.

Как бы он вовсе не испепелил.

Но недобрую эту мысль Верховный оставил при себе. В конце концов, он лишь гость в этом доме. Пусть и званый.

– Правда, понять его сложно, но… – он щелкнул пальцами. И массивный раб, что возвышался над стариком, послушно подхватил хрупкое тело. Воздвигнув его на плечи, раб медленно двинулся, а уж за ним пошел и Гароа.

Он ступал медленно, но в походке его не было величавости. И трость в руке подрагивала. А еще Верховный отметил неестественную бледность, испарину на лбу.

– Он приказал позвать вас. Он сказал, что время пришло.

Дом Гароа, пусть и поставленный в не самом худшем месте, не отличался роскошью. Он был низок, приземист, сад же давно пришел в запустение. Пруд затянуло ряской, через которую то тут, то там поднимались темные листья кувшинок.

Внутри же все дышало пылью.

Но стоило спуститься, и запах пыли сменился иным – ароматических масел. Верховный озирался.

Вот коридор стал шире.

Стены обрели покровы из благородного мрамора. Вдоль них вытянулись каменные чаши, в которых ярко горел огонь.

Еще ниже.

И на мраморе появились барельефы.

– Это…

– Когда-то давно, еще в мире ином, род Гароа был удостоен великой чести, – Гароа остановился, коснувшись стены. Пальцы его полетели по вырезанным волнам, над которыми поднимались ужасающего вида корабли. Они были велики, но еще больше казались чудовища, что поднимались из глубин. И корабли шли над раскрытыми пастями их. – Тогда, когда старый мир умер, а новый готовился родиться из крови да пламени, мы несли на корабли не золото, не драгоценные камни, не оружие и даже не зерно, хотя и оно было нужно. Мы несли знания.

Кто помнил о том?

Император?

Он должен был. Но почему не сказал? Не доверял? Или же дело не в доверии.

Ниже.

И мрамор обретает характерный желтый оттенок, то ли от огня, то ли от возраста. Воздух становится тяжел, пусть бы даже в стене открываются черные зевы воздуховодов. Со скрипом вращается огромное колесо, к которому приставлена пара рабов.

– Эта машина прогоняет дурной воздух снизу, а сверху втягивает хороший. Однако дышать здесь все одно тяжело. Впрочем, самые нижние уровни вовсе заполнены иным воздухом. В рукописях его называют мертвым. Он и вправду убивает. Канарейку быстро, человека медленно. Но даже очень сильный раб не способен пройти к Хранилищу.

Стало слегка не по себе. Нет, Гароа не походили на безумцев, да и в Храме знали, куда отправился Верховный.

– Есть еще одна машина. Она поднимет мертвый воздух, дабы сменился он обыкновенным. Это мы сделали еще вчера.

Ступеньки.

И на сей раз никакого мрамора. Старый камень. Темный. Такой Верховный видел в подземельях храма. И до чего знаком он, что цветом, что кровяными жилами, прорезавшими плоть.

Дверь.

И вновь колеса. Два. Рабы крутят их старательно. И еще некоторые отдыхают тут же, ожидая своей очереди. Обнаженные тела блестят от пота. А от ошейников к стене тянутся тонкие, но весьма прочные с виду цепи.

– Если они промедлят, то сами умрут, – пояснил Гароа. А после тише добавил. – Это тайна.

И стало быть, рабы все одно обречены.

Пускай.

Гароа поднял клетку с мелкой птахой, которая засуетилась, защебетала.

– Она покажет, если вдруг случится неприятность.

– А мы не можем… скажем… послать кого-то?

– Боюсь, что нет. Я и сам был здесь лишь раз. В тот день, когда достиг возраста мужчины. Тогда мой отец провел меня по Хранилищу. Он открывал двери и показывал. Рассказывал. Но и только. После мы ушли. И спустя сутки мертвый газ заполнил коридор. Признаться, я толком и не знаю, что там.

Хранитель памяти, который забыл?

Смешно.

Или скорее Хранители… те, кто гордился великой честью, те, кто должен был беречь знание и берег столь рьяно, что едва ли в мире остался человек, способный этим знанием воспользоваться.

Верховный, впрочем, благоразумно оставил мысли при себе.

Покачав головой, он двинулся следом за Гароа. Страх? Был. Даже не страх, некоторая обычная человеческая неуверенность. Все же ощущалась тяжесть камня над головой. И величие его. Да и дышать пришлось ртом. И когда Гароа протянул влажный платок, Верховный не стал отказываться.

– Прадед иногда спускается. Мне кажется, что он разочарован. Моим отцом. Мной. Сколь знаю, некогда он желал составить полный перечень того, что хранится, но хватало иных важных дел. Чтоб вы знали, мы собираем и храним все списки… мы можем сказать, сколько рабов было ввезено и продано на рынках Империи в прошлом году. Их возраст и пол. Их цену, среднюю ли, самую ли высокую или наоборот. И о том же, но десятью годами ранее. Сотней… мы можем узнать, сколько людей умерло и было погребено, и сколько появилось на свет. Свободных, само собой. Храмы делают записи.

– Я знаю.

– И для нас в том числе.

А вот этого Верховный уже не знал. И поджал губы. Выходит…

– Так было от первых дней. И осталось, – пояснил Гароа. – С каждым годом требуется все больше сил. Но в прежние времена нас поддерживали. Император. Казначейство. Мы получали и писцов, и деньги. Вы же сами знаете, до чего это… дорого. Ныне мы выращиваем писцов сами. Грамотные рабы всегда в цене. Вот и приходится, да… и общие перечни уж десяток лет не составляем. Кому они нужны? Людей едва хватает на то, чтобы разложить то, что мы получаем, по секциям.

– Зачем? – задал Верховный вопрос, который единственно интересовал его.

Гароа пожал плечами и ответил:

– Так заведено. Издревле.

Хороший ответ.

А смысл?

Каков смысл хранить свитки, если… впрочем, кто его спрашивает?

– Род ослаб, – вновь пожаловался Гароа. – Не хватает людей. Не хватает места. А Император не снисходил до ответа на смиренные просьбы наши.

Внизу пахло… нехорошо.

Гнилью? Тленом? Чем-то иным, незнакомым. И Верховный поспешно прижал ко рту рукав одеяния. Оставалось лишь надеяться, что пришел он не зря.

Меж тем огромный раб, который нес старика, остановился перед очередной дверью. Сделана она была из железа. И заперта на массивные засовы. Но раб их сдвинул с легкостью.

Дверь отворилась с протяжным скрипом.

Пахнуло… дурным.

И не сказать, что было в этом запахе такого, опасного, но раб отступил. И Гароа замолчал. Зато старик, казавшийся уже вовсе неживым, встрепенулся. Его тощая рука хлопнула раба по макушке. И тот переступил порог.

На что это походило?

На храмовое хранилище. Верховному случалось бывать в нем. И он помнил. Огромное пространство, подавляющее, темное. И эту тьму не способно было разогнать пламя факелов. Но вот раб, переваливась с ноги на ногу, отправился куда-то вглубь. Огонек его факела почти исчез, но в следующее мгновение вспыхнул свет. Тот был столь ярок, что Верховный закрыл глаза, пытаясь справиться с непрошенными слезами.

Не удалось.

И слезы покатились по щекам.

Он не стал стирать их. Но лишь поморщился. И все-таки открыл глаза. Зала… зала по-прежнему казалась огромной. Она уходила куда-то вдаль, но разглядеть, куда именно, не выходило. Слева и справа возвышались полки, сделанные из… металла?

Белого?

Серебро? Платина? Что-то иное?

Верховный осторожно приблизился.

– Это…

– Это наследие, – Гароа отвесил низкий поклон. – Прадед говорил, что место сие существовало. Что существование его было предсказано, и роду лишь оставалось отыскать утраченное и сохранить его.

Сохранить… что?

Под рукой Верховного все же был металл. Пусть странный необычного виду, но стоит ли удивляться обыкновенному железу? Куда сильнее впечатляют сами эти сооружения. Книжные полки? Только стоят на них не книги. И даже не свитки.

Пластины?

Того же металла. Гладкие… или нет? Сверху они гладкие. Снизу тоже. А вот по краю, пусть тот был невеликой толщины, вился странный узор.

И узор ли?

Зазубрины?

Зарубки?

Кто их нанес? И для чего?

Верховный поглядел на Гароа, ожидая разъяснений.

Глава 37

Миара с раздражением плеснула воды в лицо. Отряхнулась. Огляделась. И зашипела, аккурат, что гадюка.

– Ненавижу, когда они умирают, – она смахнула пот со лба. Пот был темным, смешанным с кровью и далеко не магички.

Закатанные рукава платья.

Влажные волосы.

Лицо распухло сильнее прежнего, особенно левая сторона, что не добавляло настроения. Слуга поспешно убрал миску с водой, второй подал свежую.

В шатре пахло… да той же больницей.

Только отделением хирургии. Нет, Михе бывать не случалось, но в его воображении там должно было пахнуть именно так: потом, кровью и гноем.

Гноем – особенно сильно.

– Знаешь, – Миха молча подал флягу с теплой водой, которую Миара осушила парой глотков. И закрыла глаза, позволяя себе несколько мгновений отдыха. – Я как-то иначе это себе представлял.

– Что?

– Работу мага-целителя.

– Как?

– Не знаю. Но вот… как-то… чтобы вот не так… крови…

Крови было много.

На столе, который даже не пробовали отмывать между пациентами. В тазах, куда скидывали мятые тряпки. Кровь покрывала инстурмент и одежду, руки, лица людей, благо, в шатре появились и те, кто вызвался помогать госпоже магичке.

Может, и не совсем, чтобы добровольно. Но какое это имеет значение?

– Руками взмахнуть? – Миара и взмахнула. Правда поморщилась. Руки были мокрыми. Рукава, пусть и закатанные до локтя, тоже. – Или просто?

– Ты ж маг.

– Маг… – фыркнула она, успокаиваясь. – Есть там еще кто?

– Да, г-госпожа, но… там… такое… – слуга попятился, почему-то косясь на Миху, причем с надеждой, будто прикидывая, получится ли за Миху спрятаться. – П-последний, но н-надежды мало, и г-господин велел сказать, что… это его человек, но он все понимает. Однако… ес-сли у вас п-получится п-помочь, его б-благодарность будет велика.

Парень.

Молодой совсем. Едва ли старше Джера, а если и старше, то ненамного. Он почти обнажен, и желтоватая кожа покрыта потом. Лицо его сведено судорого, но он дышит. Судорожно. Тяжко.

А ведь ран навскидку и нет. Таких, чтобы тяжелые.

Рука. Левая. Перемотанная грязными тряпками.

Не жилец. Дикарь втянул сладковатый запах гнили, исходивший от паренька. И вынес приговор. Определенно, не жилец.

Но Миара вздохнула. И сказала:

– Подойди. Раз уж так интересно, то помогай.

Миха подумал, что зря ему было так интересно. И вообще не так уж было и интересно, потому что стоило приблизиться, и запах стал отчетливей.

– А ты стол помыть не хочешь? – поинтересовался он, глядя, как парня просто-напросто сваливают на этот, уже не красивый и не блестящий, стол.

Парнишка и не застонал, только голова мотнулась, и светлые волосы потемнели от чужой крови.

– А смысл? – Миара потрясла руками. – Ирграм, будь добр, подай…

Упырь молча протянул ножницы, загнутые под хитрым углом. И повязки он снял, с частью кожи, отправив просто на пол.

Слуги беззвучно метнулись, убирая.

Миара протянула руку.

И ножницы сменились ножом. Скальпель? Ланцет? Что там еще? Главное, даже с виду он был далек от чистоты, не говоря уже о такой лишней в нынешнем мире вещи, как стерильность.

Нож рассек потемневшую плоть.

– Что ты видишь? – поинтересовалась Миара.

– Издеваешься? – Миха не сумел скрыть отвращения. Нет, одно дело там убивать в честном бою и вообще… а это – махровый садизм. И главное, магичке он по душе. – Руку надо отнимать.

Её покрывали темные язвы. Где-то они проваливались, и кажется, если тронуть, то расползутся не остатки кожи, но сами мышцы. Если там они вообще остались.

– И то… если воспаление пошло дальше, то, к сожалению.

Миха подумал и в памяти всплыло слово из курса медподготовки.

– Сепсис. Заражение крови. Без антибиотиков не спасти.

– Без чего? – заинтересовалась Миара.

– Антибиотики… такое вещество, которое убивает бактерии.

Миара приподняла бровь, всем видом показывая, что ждет пояснений.

– Это… это такие крохотные существа. Одноклеточные. Они живут повсюду. И в ранах заводятся. В ранах они плохие. Пожирают плоть, выделяют ядовитые вещества, а те попадают в кровь. Ну и так вот… антибиотики этих бактерий убивают.

– Ясно. Потом расскажешь подробнее, – Миара повернулась к раненому. – Ты прав. Видишь…

– Что?

– Он получил ожог. Относительно небольшой. Эй ты!

Как ни странно, но на окрик отозвались.

– Д-да?

– Ожог был?

Мужчина в мятой рубахе неопределенного цвета согнулся.

– Да, госпожа.

– Ты его лечил?

– Да, госпожа, – голос его слегка дрогнул.

– Как?

– Так… небольшой ожог вроде. Вскрыл пузыри, а потом мочой. Господина, – на всякий случай уточнил он. – Всегда так лечили.

– Идиот, – Миара махнула рукой. – Иди…

– С мочой зараза и попала.

– Вот… склонна с тобой согласиться. Смотри, будь рана в не столь запущенном состоянии, я бы просто вскрыла её, почистила и использовала бы некоторые составы, благо, хватает добротных. Потом несколько дней наблюдала бы, но, скорее всего, тем бы и ограничилась. Он молод. Силен. Справился бы.

Мальчишка приоткрыл глаза.

– М-ма…

– Примерещилось, – отозвалась Миара и положила ладонь на лоб. – Однако в силу того, что зараза действительно попала в кровь, этот метод напрочь бесполезен. И ты прав, еще вчера он мог бы отделаться утратой руки. Сегодня…

– Он… он умрет? – подал голос сопровождающий.

– Возможно… но держи его. И крепко. Ирграм, чисти рану. Гной выпускай. Мышцы необходимо будет иссечь.

Упырь кивнул.

Миара же пошевелила пальцами.

– Сейчас я довольно слаба… но, если повезет… ему…

Пальцы слабо светились.

И свечение это расползалось по ладоням, и выше, поднималось к локтю, вот уже охватывая всю руку.

Миара наклонилась и, коснувшись губ губами, выдохнула в них этот кипящий белый свет. И парнишка выгнулся дугой.

– Держи!

Свет расползался. Миха видел эту хрень и… и то, как пятнами пошла кожа. Странно, что неравномерно, но где-то она осталась прежней, а… а под ней медленно проступали русла кровеносных сосудов.

Парень хрипел и изгибался.

А ладонь Миары надавила на грудь.

– Держи крепко! Это больно.

Да уж… кожа на щеке полыхнула и сполза, обнажив черные мышцы, которые на глазах Михи покрылись сизоватой влажной пленкой.

Парень дернулся. Раз. Другой.

И снова забился в судороге.

Он взмахнул рукой, пытаясь оттолкнуть Миху, и заорал.

– Держи! – это Миха крикнул уже тому, второму, что стоял возле стола. И тот, моргнув, навалился на ноги, прижимая их. Парня трясло, его то выгибало, то корежило. Изо рта хлынула то ли кровь, то ли слюна, с ней смешанная.

Он не захлебнулся лишь потому, что Миара ловко повернула голову набок. Так и держала.

Когда судороги стихли, она отступила.

– Его отереть надо. Теплой водой. Чистой тряпкой. Так… настой я, надеюсь, найду. Добавишь в воду. Поить. Много. Даже если не хочет. Травники есть? Завари ромашку, толокнянку и золотую розгу. Поить много. Мочиться будет, старайся, чтобы не на кожу.

Кожи почти не осталось, по всему телу.

Но сейчас парень хотя бы дышал. Да и запаха смерти Миха больше не чувствовал.

– Пока кожа останется голой. Будет больно.

– М-маковое молочко?

– Можешь дать. Когда им больно, они орать начинают, – пожаловалась Миара, пытаясь оттереть измазанные черным пальцы о юбку. Юбка, впрочем, также не отличалась чистотой. А пальцы дрожали. – Идем…

Она развернулась и направилась к выходу из шатра.

Там уже вдохнула холодный вечерний воздух и зажмурилась.

– Это чудо было каким-то… нечудесным с виду.

– Тебе не угодишь, – сказала Миара, не открывая глаз.

– Ладно, извини.

– Ничего. Подобные случаи… я могу попробовать. Поделиться силой.

– Как…

– Нет, иначе. Он мне не родич, да и не любовник, – она фыркнула. – Однако если спать со всеми больными это уже не целительство выйдет. Так что есть иные способы. Не такие эффективные. И сложнее немного. Но тоже работает.

– И он выживет?

– Как повезет. Шанс я дала. Я вытащила заразу. Сожгла её. Если до утра не скончается, можно будет попробовать дальше.

– Дальше?

– А ты как думал? Такое вмешательство всегда опасно. У него теперь повреждены легкие. И почки. Печень. Желудок. Кишечник, полагаю, тоже. Но это все восстановится. Если он будет жить.

– А будет?

Миара пожала плечами.

– Должен. Не зря же я силы тратила. Но ты ведь о другом спрашивал. Так… да, я могу прирастить к телу отсеченную руку. Или ногу. Могу пересадить сердце, почки… печень. Не любую. Лучше всего подходит та, которая от близких родственников. Алефу я вот пересаживала. И Теону как-то пришлось. Могу продлить жизнь. И восстановить отдельные органы. Многое могу, но… это требует сил.

Она сделала вдох и пригладила влажные волосы.

– Много сил. Их хватит… на двоих? Троих? Пятерых? А остальные? Куда проще использовать знания и умения, слегка подкрепляя их силой, чем просто силу.

Наверное, она была права.

– И все-таки хочется чуда, – признался Миха.

– Кому не хочется чуда…

Миара замолчала.

Она стояла, подставив лицо ветру, закрыв глаза, улыбаясь каким-то своим мыслям. Миха просто не мешал. Спешить… а куда им спешить.

Еще бы пожрать кто принес.

И вообще жизнь, кажется, приходит если не в норму, то в её подобие.

Тихий вдох.

И выдох.

– Ты тут?

– Куда я денусь.

– Действительно, – Миара потрогала лицо. – Но… ты думал, что мы дальше делать будем?

– Домой вернемся?

Ирграм все-таки выбрался из шатра. А мелкая девчонка, которая ну никак не могла быть той, которую они искали, ибо дочери императоров выглядеть должны иначе, прилично, увязалась следом. И стоило ему заикнуться, что безопаснее было бы ей в шатре остаться, она лишь глянула.

Так глянуло, что мертвое сердце заныло.

И…

Пускай. Ирграм что? Он должен был привести к девчонке? Он… привел.

К ней. Её. Какая разница?

Главное обжигающее солнце почти скрылось. И пусть даже алый диск его еще виднелся над землей, но наползавшие сумерки принесли облегчение.

И дышалось легче.

И шкуру не жгло.

Ирграм втянул воздух, пронизанный сотнями ароматов. Там, в стороне, ярко горели костры. Дым их мешался с сумерками, делая их более плотными. Но дым этот вонял, как и люди, что собрались вокруг костров. Они держались в стороне, что от Ирграма, что от шатра мертвого господина.

Господина.

Мертвого.

Ирграм нервно облизал губу, сдерживая дрожь. Он сделал. Он сумел. Он…

Идти недалеко. И охраны у шатра больше нет. Беспокойно колотиться сердце, вдруг да… с наемников станется отомстить. Пусть даже не магу, но его имуществу. Но нет. В шатре сумрачно, тихо.

Глаза Ирграма легко привыкают к темноте. Он видит клетки, и человека, что по-прежнему сидит, будто… будто Ирграм и не уходил. Та же поза, те же колени раздвинутые и руки, на них лежащие. Та же невозмутимость, которая, впрочем, пропадает быстро.

– Госпожа! – голос жреца полон незамутненной радости. И от этого становится неловко. Странно. И страннее, что девчонка не спешит подходить.

Стоит.

Смотрит.

Видит хоть что-то? Глаза человеческие слабы. А она еще и мелкая.

Ирграм подошел к клетке. Ключи он еще когда снял, благо, никого-то тело мертвого мага не интересовало, а вот теперь пригодились. Нужный нашелся сразу. Все же Ирграм долго служил роду Ульграх. И в ключах научился разбираться.

В том числе в ключах.

Жрец выбрался. И все же по неловким движениям его было видно, что сидение в клетке не прошло даром. Он почти выпал и несколько мгновений просто стоял, вцепившись в плечо Ирграма.

А потом плечо отпустил и распластался на земле.

– Госпожа, – произнес он. И добавил на языке мешеков. – Госпожа… несказанно счастлив видеть вас!

Девочка подошла.

Молча.

Встала, скрестив руки на груди.

– Я послан нести благую весть миру! – продолжил жрец, продолжая вжиматься в землю. – Ибо вернулась надежда его! И надежда Империи.

Ирграм поскреб себя за ухом.

И подумал, что туда, в проклятый город мешеков, он не вернется. А… куда вернется? И надо ли? Может, пока Миара занята, точнее слишком утомлена, чтобы думать о том, куда подевался Ирграм, стоит уйти? Лес рядом. Ирграм доберется до него.

А с ним и до рытвенника.

И там…

– Мир будет спасен! – возвестил жрец, наконец, решившись оторвать голову. А девочка вздохнула и ответила:

– Как же ты мне надоел.

Глава 38

Раб махнул рукой, призывая идти следом, и Верховный двинулся вдоль огромных полок. Он шел нарочито медленно, заставляя себя смотреть и запоминать.

Смотреть…

Полки.

Металл. И на полках металл. Потолок… высокий. Только в храме, пожалуй, есть настолько высокие потолки. И во дворце Императора. Но там их поддерживают колонны. А здесь? Или полки эти, упираясь в потолок, и являются своего рода колоннами? Разглядеть не получается.

Как и сам потолок.

Он светится. И ярко. Резко даже. Отчего почти сразу начинает болеть голова, и глаза слезятся. И Верховному приходится опускать взгляд. Но потом, через несколько шагов, он снова поднимает голову, пытаясь понять, откуда исходит этот свет.

Почему он столь ярок?

Ярче даже камней, которые используют маги.

Раб держится впереди. А вот Гароа отстал. И это кажется недобрым знаком. Сердце снова несется вскачь. Слишком все вокруг… иное.

Странное.

Это пугает само по себе.

Но полки, которые теперь кажутся сродни стенам, расступаются. Пространство, свободное от них, невелико. И Верховный озирается, вдруг понимая, что вряд ли отыщет дорогу обратно. Слишком уж все вокруг одинаковое.

Надо было…

Что?

Он смотрит на пол, такой же металлически-сизый, гладкий до того, что, кажется, еще немного и Верховный увидит свое в нем отражение. Но нет. Даже тени не ложатся, что тоже противоестественно.

Но вьется под ногами тонкая, едва заметная нить. Она поблескивает золотом, и Верховный с трудом сдерживается, чтобы не наклониться, не коснуться этой нити пальцами.

Раб же просто переступает через неё.

Он идет к странному сооружению, что высилось в центре вычерченного на полу круга. Оно походило на пирамиду с широким основанием, что вырастало из гладкого этого пола. Оно, изначально имея тот же, серо-стальной цвет, меняло его к вершине. Сперва сталь прорезывали золотые нити, позже к ним добавлялись зеленые, красные. И сплетаясь меж собой, они создавали диковинный узор.

И вновь же хотелось коснуться его.

Но раб вытянул руку и промычал что-то неразборчивое. Впрочем, Верховный понял. И спорить не стал. Преисполнившись смирения, он встал подле черты, глядя, как широкие такие грубые с виду руки раба коснулись творения Древних.

В подземельях Храма имелись… да, пожалуй, что имелись не такие вот пирамиды, но вещи неясного свойства и сумрачного происхождения. Вещи, которые пытались изучать, но после заперли, отнеся к числу иных сокровищ.

Теперь же…

Вершина пирамиды раскрылась диковинным бутоном. И часть лепестков поднялась выше, а часть опустилась, и бутон превратился в ложе, на которое раб бережно уложил старшего из Гароа.

Стоило ему отступить, и нити, что красные, что зеленые, пришли в движение. Они опутали тело, кажется, некоторые даже пробили кожу.

Лишь опыт позволил Верховному удержаться от крика. И не выказать отвращения, ведь взгляд старика, ныне на удивление ясный, был прикован к его лицу.

– Ты хорошо держишься, – раздался сухой скрипучий голос. – Мой никчемушный правнук по сей день не решается пройти дальше первого уровня. А ты… ты держишься хорошо.

Это говорил не старик. Его губы не двигались. А над его головой шевелились тончайшие золотые нити. Будто клубок воздушных змей.

– Но я чувствую и твой страх, и твое удивление. Это понятно. Мне ничего не угрожает.

– Я уже понял, – Верховный все же поклонился. Не потому что должен, но человек, который рискнул воспользоваться творением Древних, и сумел подчинить удивительную машину – а Верховный осознал, что видет перед собой именно механизм, пусть и невероятно сложный – был достоин уважения.

– И хорошо. Я не обманулся. Было бы обидно. Времени у меня осталось не так и много. Оно продлевает жизнь. Не знаю как. Но продлевает. Только ничто не может длиться вечно.

Старик смежил веки.

А раб затоптался рядом, заухал.

– Тише. Все хорошо. Тело слабо. Разум… разум заслужил отдых. Я решил открыться тебе, Верховный, ибо то, что я видел, что слышал о тебе говорит, что ты – человек достойный и искренне радеющий об Империи. Мне же не хотелось, чтобы все это пропало.

– Благодарю, – Верховный вновь поклонился. С него не убудет. Ибо то, что открылось ему, было сродни чуду. А чудеса стоят толики благодарности.

– Когда-то давно… когда я был ребенком…

Говорила тоже машина.

У нее не было рта и даже рога, которым она могла бы усиливать звук губ, но голос звучал. И каждое слово было ясным.

– Меня привел сюда мой дед. Он мне казался старым. А ныне и я сам таков. Мой род был призван хранить знания.

– Древних?

– Именно.

– Лишь хранить?

– Увы. Может, прежде… задолго до моего деда и его деда, и даже столетия прежде, мы способны были на большее. Но род… род Гароа давно ослаб. Оскудел. И не только людьми, но силой духа. Мои потомки больше торговцы, пусть и торгуют они знанием. Пускай. Мир подходит к краю.

Старик замолчал, а золотые змеи задвигались. Их танец внушал трепет и ужас, но все же желание коснуться этого чуда никуда не исчезло. Напротив, появилась мысль, что, быть может, окажись Верховный на месте старика, он бы…

– Пластины – суть книги. Древних. Эта машина предназначена для чтения их. Не только. Она управляет. Не знаю как. Дед… тоже… его прадед знал. Забыли. Утратили. Попробуй. Мы берегли. Боялись изучать. Повредить. А в итоге потеряли и те крохи, которыми владели. Ошибка… исправь.

Он замолчал. А раб забеспокоился.

– Плохо… мне мало осталось. Она длит жизнь. Сама. Ляжешь. И откроется… смотри. Я не знаю языка их. Но книги… в книгах все. Не дай пропасть. Мои правнуки… полагают, что слишком много сил тратим… зря… подземелья… к чему.

Верховный не торопил.

Он… он пытался осмыслить.

В библиотеке Храма много рукописей. Есть свитки, что хранятся там сотни и сотни лет, укрытые в особые тубы для сохранности. И есть книги. Всякие. Есть списки родов. И воинов.

Истории покорения земель.

Сказки… куда без сказок.

Повествования о деяниях Императоров. Или великих полководцев. Но все-то там, все что есть… вся храмовая библиотека не займет и части этого огромного зала. Что уж говорить о книгах Древних?

– Ты здесь?

– Здесь, – отозвался Верховный.

– Хор-р-шо. Я… внуку передал. Сталось бы просто закрыть. Храму… все переходит Храму, – голос обрывался. – Позаботься.

– Как пользоваться этим?

– Кто знает, – показалось, что в голосе человека прозвучала насмешка. – Ищи… я еще продержусь пару дней. Хватит, чтобы ты успел… Храм пусть позаботится о роде Гароа.

– Клянусь.

– Мы больше не Хранители памяти, но… больше ничего не умеем.

Скрипучий голос замолчал.

– Вынимай, – это было сказано жестко, и бледные нити опали, а раб осторожно, бережно вытащил сухое тело. Старик же вновь сомкнул пергаментные веки. Он еще дышал, но как-то поверхностно.

Слабо.

Плохо.

Он должен вернуться живым. И продержаться несколько дней, пока доверенные жрецы не разберуться со всем вот… почему не обратился раньше?

Тянул.

Дотянул.

Того и гляди наследие Древних будет утрачено. А ведь это… если пластины и вправду книги, то… сколько они хранились? Столетия? Тысячелетия? Даже самый крепкий пергамент с годами обретает хрупкость. А металл? Металл подвержен ржавчине. Хотя здесь, в этом вот странном месте, металл сияет.

Мысли метались.

И Верховного бросало то в жар, то в холод… тайна… нельзя говорить о подобном никому. Иначе… Советники не поймут. Найдутся дураки, которые пожелают забрать все это себе, особенно, если кто-то узнает о машине Древних и способности её продлять жизнь.

Нет…

Осторожно надо.

С опаскою.

Верховный кивнул собственным мыслям. И бросив последний взгляд – лепестки смыкались, превращаясь в неделимую с виду конструкцию, двинулся к выходу.

Гароа…

– Дед, – Гароа бросился к старику, но тот что-то просипел, и Гароа склонился пред ним.

– Мне бы хотелось побеседовать с вами, – сказал Верховный как можно более мягко. – Ваш почтенный… простите, не знаю его имени.

– Мы всегда были Гароа, – тихо произнес толстяк. – Все… мои дети… дети моих детей. Мои братья. Безымянные хранители. А вот теперь… он не верит, что мы справимся.

– И все же, думаю, стоит продолжить беседу в ином месте.

Внутренний двор. Пруд, затянутый ряской. Темные листья кувшинок. Под ними скользят тени рыб, весьма внушительных, как Верховному показалось. Беседка, укрывающая от солнца.

И травяной отвар, разлитый в круглые чаши.

– Что с нами будет? – тихо спросил Гароа.

– Ничего. Я бы предпочел, чтобы все осталось, как есть.

– Просто… осталось? – он не верил, что Верховный забудет об увиденном. И правильно. Кто бы на его месте забыл?

– Для всех. Гароа… были хранителями памяти и ими останутся. Но Храм, осознавая, сколь важным делом вы занимаетесь, готов прийти на помощь.

Кривоватая усмешка.

А ведь он тоже стар, именно этот Гароа. Отчего же не воспользовался той машиной? Не желает? Сомнительно. Кто бы не желал продлить собственную жизнь? Верховный вот благодарен богам за отсрочку, но сколь велика она? И маг постоянно пеняет за то, что Верховный себя не бережет.

Сердце у него слабое.

И не только сердце.

Интересно, способна ли машина это исправить.

– Помощь…

– Вы говорили, что не хватает людей и золота. У Храма есть и то, и другое. Мы отправим рабов, которые помогут вам разобраться с записями. И писцов. И что еще нужно?

– А взамен вы заберете…

– Нет, не думаю, что стоит что-то трогать. Скорее уж я… и те, кого я сочту достойным, получат доступ к этому… тайному месту, – Верховному приходилось подбирать слова. И Гароа понял.

Вздохнул даже с облегчением.

– Оно внушает ужас.

– Скорее заставляет проникнуться величием ушедших. Что вы знаете об этом месте?

– А дед…

– Он был не слишком многословен.

– Ну да… есть такое. Он и стар. Давно бы умер. Все ждали, чтобы умер… думаете, моему сыну охота было становиться писцом? Он мечтал быть воином… но Гароа не воюют. И не пытаются стать частью канцелярии Императора. Они не служат ни Хранителю Казны, ни кому бы то ни было… да, некогда роду была оказана великая честь. Но что с неё-то? Кто теперь помнит о Гароа? На нас смотрят как на…

Он махнул рукой.

– И его правда. Он понял. Поздно, но понял… мои правнуки изберут свой собственный путь. Я не стану им мешать. Не стану навязывать все это. К нам привозят свитки. Много-много свитков, которые мы даже не читаем. Просто складываем. Одни налево, другие направо. Иные метим красным, как важные, но честно говоря… что может быть важного в списках проданных рабов? Или в том, сколько с какой земли получено зерна? Мы храним все, от имен до решений судей, даже мелких…

Гароа замолчал.

– Выходит, я жалуюсь. На судьбу.

– Кому хоть раз не хотелось бы пожаловаться на свою судьбу.

– Может, и так, но… поверьте… то место, оно пугает. А еще оно совершенно бесполезно. Или думаете, дед не пытался прочесть? Когда-то он проводил там дни и ночи, но… только и сумел, что продлить собственную жизнь. А ни одна из книг, из этих вот книг, ему не открылась!

– Тише, – попросил Верховный. И Гароа склонил голову.

– Быть может, у вас получится и тогда…

– Я слышал, что вашей правнучке исполнилось девять. Хороший возраст. Славный…

Гароа вздрогнул.

– Императрица тоже дитя. А детям нужно с кем-то играть… и как вы смотрите на то, чтобы отправить вашу…

– Инцтли.

– Вот, ко двору? Поверьте, Императрица очень скучает в одиночестве.

Гароа прижал обе руки к груди и поклонился.

– Род Гароа всегда был верен Империи.

– И это радует. Это главное. И ваши внуки…

– Правнуки.

– Правнуки. Кем они хотят стать? Храм действительно готов помочь верным слугам Империи. А с прочим… с прочим мы разберемся. И поверьте, я тоже умею помнить.

В пруду плеснула рыба.

Глава 39

Голем медленно опустил голову, и Миха получил возможность преподробнейшим образом эту самую морду разглядеть. Была она не сказать, чтобы большой, особенно по сравнению с телом голема. Вытянутой, с выпуклыми какими-то стеклянными глазами желтого цвета, и узкими прорезями ноздрей. Морду покрывала мелкая буроватая чешуя.

А вот зубы внушали. Тонкие, что иглы, слегка загнутые, они явно намекали на хищную природу твари. Миха прикинул, что жрать она должна немеряно.

И как-то вот… слегка не по себе стало.

Со спины голема соскользнул человек, который согнулся перед Миарой.

Второй голем замер чуть в отдалении.

– Рад приветствовать госпожу, – пробормотал погонщик, поджимая локтем длинный хлыст. Хлыст выглядел тонким и в целом слишком уж хрупким, чтобы на него надеяться.

Да и человек не внушал.

– Как тебя зовут?

– Ташим, госпожа.

– Ты старший?

– Да, госпожа.

– Твой ученик знает, кому подчиняется?

– Да, госпожа.

Скучный, если подумать, разговор. Да и в целом… утро не слишком веселое. Кто-то из раненых не дожил до утра, чем несказанно разочаровал магичку. Та за ночь опухла еще больше, что тоже не добавило ей настроения. Причем опухла лишь левая сторона лица, отчего само это лицо теперь казалось перекошенным. Мелкие раны провалились, из некоторых сочился гной. И выглядело все это не слишком вдохновляюще.

Михе тоже досталось. Пусть даже ранки зажили, но они продолжали чесаться, словно треклятая тьма, забравшись под кожу, продолжала разъедать изнутри. Зуд просто сводил с ума. И зелье, что Миара сотворила на скорую руку, лишь слегка уняла его.

– Наберись терпения, – нервно огрызнулась магичка, когда Миха вздумал пожаловаться. Не то, чтобы на самом деле, скорее уж для поддержания беседы. Но получилось, будто он и вправду ноет.

И он заткнулся.

Отошел в сторону, не мешая ей распоряжаться. Только приглядывал. За ней вот. За наемниками, которые явно не удержались бы, почуй они слабость. Но с другой стороны маячила невыразительная фигура Тени, навевая мысли… о всяком.

Потому и вели себя наемники смирно.

Кто-то убрался.

Кто-то согласился на контракт, и Миара долго, муторно уточняла условия его. А Миха думал, что как-то оно в воображении веселее выходило. Тут же выясняли, сколько денег выделять на людей, на лошадей, какие крупы выделять на прокорм и тем и другим, кто платит за починку сбруи, компенсации… рыжий торговался с азартом, даже, показалось, нарочно доводил магичку. Хотя и останавливался вовремя.

Потом были подводы.

Телеги с соломой. Вынос раненых. И рядом с Винченцо, который так в себя и не пришел, Миара приказала уложить того самого паренька, ставшего жертвой народной медицины. Он тоже был без сознания, хотя и выглядел не так погано, как накануне.

В телегу забралась и Ица.

Рядом, с ног до головы завернувшись в плотную материю, устроился упырь. А вот краснолицый тип, освобожденный из клетки, гордо пошел рядом, правда, придерживаясь за край телеги рукой. Тип Михе не понравился. Было в нем что-то этакое, то ли взгляд, преисполненный снисходительной жалости, то ли просто морда лица, но хотелось в упомянутую морду двинуть.

Миха сдерживался.

И даже на коня взоперся куда ловчее прежнего. Или показалось? Ну и за Миарой, что на жеребце смотрелась так, что хоть прям сейчас батальное полотно пиши, пристроился.

Так и поехали.

К големам.

К замку де Варренов, который хранил молчание.

Вот Миара махнула рукой, и погонщик поспешно отступил. На голема он вскарабкался с обезьянтьей ловкостью.

– Как они вообще, – поинтересовался Миха. – Управляют?

Миара одарила его мрачным взглядом, но ответить ответила:

– Смотря какими. Эти – довольно примитивны по сути своей. Сильны. При необходимости агрессивны, но все равно тупы до крайности. Но чувствительны к определенному воздействию. Магическому. Погонщики… как правило погонщиками становятся люди, которые имеют дар, но очень и очень слабый. Даже не дар – искру. Её хватает, чтобы установить связь. И дальше управляет человек.

– Силой мысли?

– Силой силы. И передатчиком. Хотя это, конечно, не слишком рационально. Одаренных не так и много и тратить их на подобное…. – она покачала головой и тронула жеребца. – Современные големы в большинстве своем не требуют непосредственного участия погонщика. Эти вот – да. Им надо давать указания простые и четкие. Но вот тот же химероид обладал неким подобием собственного разума. И в погонщике не нуждался. Другое дело, что создать его куда сложнее. Как и тебя.

Миха подумал и солгасился.

И еще раз подумал, что ему повезло. Обошлось без погонщика.

– С другой стороны… – взгляд Миары стал рассеянным. – Следует признать, что в наличии погонщиков были свои преимущества. Далеко не всегда от голема нужны инициативность и способность думать.

А в замок пускать не спешили.

Даже когда големы отошли.

И Миара спешилась.

И Миха тоже спешился, с превеликой, к слову, радостью.

И подошел к воротам, правда, не слишком близко, поскольку очередная стрела, свистнувшая над ухом, тонко намекнула, что гостям тут не рады.

– Эй, – он крикнул и рукой махнул. – Барона позовите!

Услышали?

Снизу не разглядеть.

Снизу, если подумать, стены замка выглядят внушительно, поднимаются этакой каменной горой, на которую не залезть. Но до нее еще доберись попробуй.

Ворота подняты.

Ото рва несет гнилью, и вода в нем зелена.

– Знаешь, у меня такое нехорошее чувство… – Миара задумалась. – Что нас попытаются не пустить.

– Может, и так, – Миха пожал плечами.

– И что будем делать?

– Вернемся в лагерь. Ты вылечишь своего братца.

– А потом?

– Потом… понятия не имею. Он же ж вроде как наследник, так?

Миара чуть склонила голову.

– Вот, будете с наследством разбираться.

– Это да… это нужно… и в Город вернуться стоит. Пока там не поняли, что Алефа нет. А поймут и…

– И?

– У рода Ульграх множество врагов. И поверь, они своего не упустят. Хотя… даже если Вин вернется, он будет еще слаб. К тому же, пусть отец его признал, но никто не забыл, что он бастард.

– А ты?

– Я? – вот теперь Миара удивилась.

– Тебя он ведь тоже признал?

– Естественно. Если бы нет… видишь ли, даже очень ценный раб останется рабом. Случись с ним что, можно стребовать компенсацию и только. Это оставляет простор для маневра.

Она поглядела куда-то вверх.

– Знаешь, а ведь для неё это весьма… заманчивый вариант.

– Для баронессы? – Миха и сам о том подумал. А что, брат мертв, маг тоже мертв, и стало быть, еще два в замке – совершеннейшее излишество, как и сам Миха. Маги опасны. Миха… Миха тоже опасен.

Влияет он на юного барона.

Только как с клятвой быть?

– Потому, когда стало очевидно, что мой дар силен, отец и принял меня в род. Заодно это дало возможность начать торги. Да и в целом… женщина не может быть главой рода.

– Почему?

– Потому что женщина.

Ну да, как Миха не понял-то?

– Я могу лишь временно взять… – она сделала знак рукой. – Обязанности главы рода. Но говорить со мной всерьез? Или слушать? Нет, не станут.

– Заставь.

– Каким образом?

– Не знаю. Чуму там напусти. Или отрави кого. Ты вообще сама должна знать.

– Совет не обрадуется.

– А с хера ли тебе совет радовать? – честно говоря на дела магов Михе было глубоко плевать. – Но Вин… если у вас там гадюшник, он не потянет. Просто не потянет. Слишком он…

– Прямой? И слабый?

– Не слабый. Скорее уж порядочный. Насколько это вообще… для мага возможно.

Заскрипел и пришел в движение мост. Он опускался медленно, словно нехотя. И Миха не мог отделаться от ощущения, что там, в замке, была своя битва.

Вопрос лишь в том, кто победил.

Барон.

Барон де Варрен выехал навстречу. На огромном жеребце вороной масти. Морду и шею коня прикрывали пластины доспеха. Над макушкой покачивалось пышное перо, вновь же красное. А с жопы до самой земли спускалось покрывало, белое, с серебряным узором. Да и Джер гляделся впечатляюще.

В доспехе.

С пучком перьев, торчащих из шлема. С мечом на поясе и важным выражением лица.

Он остановил коня и сказал:

– Я в тебе не сомневался!

Причем так, что прямо руки зачесались подзатыльника отвесить. Миха, стало быть, сомневался. А этот вот… засранец малолетний.

И наверное, Джер что-то такое ощутил, если поерзал и сказал:

– Прошу в замок!

Загудели рога.

А Миха сунул палец в ухо, пытаясь как-то заглушить на диво омерзительный звук их. И еще подумал, что, может, за торжественной встречей пир последует, чтоб не менее торжественный.

Или хотя бы накормят.

Винченцо открыл глаза. И закрыл.

Больно. Особенно правый.

– Смирно лежи, – раздался раздраженный голос Миары. – Я не для того почти до дна себя вычерпала, чтобы ты сейчас все испортил.

Где он?

И… что с ним?

– Чешется? – пальцы раздвинули веко. – Хорошо. Ткани регенерируют. Знаешь, тот старик, палач, сходи на его могилу. Поблагодари. Если бы не вытяжка из бледной черемицы, остался бы ты без глаза.

Сходит.

Потом.

Если он вообще будет способен ходить. Память… возвращалась. И уходила. И снова возвращалась. Правда, кусками, и эти куски никак не желали соединяться.

Ерунда получалась.

Полная.

– Т…тмы… мых… где? – горло жесткое. Язык прилипает к зубам. И пить хочется зверски. Миара чувствует. Вот к пациентам она всегда относилась с нежностью, которая когда-то бесила изрядно, а теперь Винченцо пил.

По капле.

Осторожно слизывая с губ. И глядя на…

– Ч-што…

– Это? – она провела пальцами по щеке, покрытой мелкими язвочками. – Прощальный подарок Алефа. Тьма первозданная… надеюсь, со временем пройдет. Но если и нет…

Значит, этот кусок памяти правда.

– Вы его…

– Сам издох. В процессе… честно! – Миара и руки подняла. – Что-то там у него не заладилось. Или у нее. Маленькая поганка изрядно переживает. А вот ты живой. И знаешь, я, кажется, этому рада. Если, конечно, ты не собираешься становиться ублюдком.

– Нет.

Винченцо прикрыл зудящий глаз. А потом и второй.

– Хотелось бы верить… правда, конечно, никто не собирается становиться ублюдком. Как-то оно само собой выходит. Но ты понимаешь, что ты теперь глава рода.

– Й-а? – получилось тягуче.

А сама мысль в голове не укладывалась. Категорически. Ублюдок не может стать главой рода.

Просто не может.

– Ты. Алеф убил Теона. Я почти уверена в этом. А мы убили Алефа. И теперь ты старший мужчина в роду. Нет, конечно, эти сучки попробуют оспорить… у Алефа остались дети.

– И у Теона?

– Пока да. Но… понимаешь, когда они поймут, что Алефа нет, то к чему им конкуренты? Они всегда были жадными стервами. Нет. Нам надо возвращаться. Или не надо? Если подумать, то… то что там нас ждет?

Ничего хорошего.

Винченцо все же глаза открыл, как-то все равно зудит, а ему Миару бы видеть.

– Н-надо.

– Зачем? Тебе так хочется занять покои отца? Или башню Алефа?

– Боишься?

Желания не было.

Было искушение… забыть. Все, о чем говорил Алеф. Он гений, но гении всегда безумны, тем более одержимые. А Алеф всегда был одержим Древними.

И стоит уверить себя, что…

Даже не во лжи. Лгать бы Алеф точно не стал. Какой в этом смысл? Скорее уж в том, что он ошибся. Или Древние. Вряд ли они были столь уж непогрешимы.

А если и не ошиблись…

Если когда-нибудь все и вправду повториться. Столкновение миров. Огненный дождь… это же не обязательно скоро. Наоборот. Может статься, что катастрофа произойдет через сто лет. Или двести. Или пятьсот. Тысячу.

Зачем Винченцо беспокоиться о том, что случится через тысячу лет.

– Я вот думала, – Миара устроилась на краю постели. – Мы ведь вполне можем остаться здесь. У нас есть големы. Это вполне себе аргумент. Из местных больше никто не рискнет соваться. Тем более, когда ты тут… когда узнают, что ты победил Алефа.

– Я?

– Ну не я же, – Миара потупилась и разгладила складочки на платье. – Все равно никто не поверит.

Искушение…

Искушение было огромным.

– Баронесса, конечно, не слишком обрадуется, но и выставить нас не рискнет. В конце концов, или мы все-таки найдем общий язык, и она поймет, что мы полезны. Или…

– Или?

– Она все еще не здорова. Её так долго травили, что… всякое может произойти. Тем более в последнее время выглядит она бледноватой.

И выражение лица скорбное. Скорбь у Миары особенно хорошо получалась. Когда Миара давала себе труд её изображать.

Тихая спокойная жизнь… они ведь и вправду на многое способны.

Укрепить замок.

Дороги проложить. Винченцо далеко не только боевой маг. А Миара… она лечить может. Просто лечить. Невзирая на положение, связи родовые, на отцовские запреты или, наоборот, приказы. На все то, что мешало там.

И… их, может, и не полюбят. Плевать. Любви всеобщей им и не надо. Главное, что примут. Главное, что здесь, в Вольных баронствах, просто не найдется человека, которого стоит опасаться.

А город…

Там и вправду все непросто.

– Знаешь, мне не нравится твой взгляд, – мрачно произнесла Миара. – Ты все-таки… зачем тебе это? Стать главой рода… как скоро ты превратишься в такого же выродка, каким был наш дорогой папочка?

– Н-нет.

– Не превратишься? Сомневаюсь. Дело даже не в желании… там все… благо рода… жизнь рода. Вся эта хрень, которую нам внушали. Остальные… кто первым рискнет попробовать нас на прочность? Ауфы? Нашшара? Или дорогие родичи… жены у Алефа остались.

А у них родня.

Связи.

Одно дело, когда муж жив, и совсем другое, когда его не стало. И никто не осудит слабую женщину, оказавшуюся в непростой ситуации, что она обратилась за помощью к сородичам.

– Другое, – Винченцо облизал губы. – Алеф… сказал кое-что…

– Гадость какую-нибудь.

– Вроде. Того. Надо… где Дикарь?

– А он тебе на кой?

– Не знаю. Просто… и девчонка… она из мешеков. Тоже. Но потом. Позже.

– Там еще жрец есть. Его тоже звать? – меланхолично уточнила Миара.

– Зови.

– Чудесно… – она поднялась и поглядела. – А ведь самое интересное, ты ведь не шутишь… что же он такого тебе рассказал?

То, что делает возвращение необходимым, потому что… сто лет, двести… не так это и много, если подумать. А бросить все, как есть, неправильно.

Это…

Это просто неправильно и все тут.

И Винченцо, облизав губы, принялся рассказывать. Кратко. Осторожно. Подбирая слова. Миара поймет. Если кто и поймет, то только она.

Глава 40

В личных покоях баронессы было тесновато.

Сама она, вновь вырядившаяся в белое, устроилась у окна. И свет, проникая сквозь мутноватые стекла, подчеркивал дряблую кожу и глубокие морщины. За прошедшие пару дней баронесса постарела.

Или это кажется?

Джеру достался стул с высокой резной спинкой.

Ица, вновь наряженная в бархат и шелк, сообразно статусу, спокойно устроилась на низенькой скамеечке. Рядом с нею замер смуглолицый жрец, вид которого явно заставлял баронессу нервничать. Жрец, пусть и отмытый, облаченный в простое платье, все же выглядел слишком иным.

Чуждым.

Миха прислонился к стене. И глаза прикрыл.

Поесть им не дали. Помыться – вот да.

Переодеться.

А дальше госпожа баронесса пожелала… чего она там пожелала, Миха не понял. Да и нет нужды. Кто слугам правду скажет? И сейчас вот тоже, если и скажут, то не всю.

Арвис здесь неспроста.

Стоит за креслом госпожи, всем видом показывая, кому здесь служит. Пускай себе… Такхвара нет. Как и Миары. Но это понятно, она рядом с братом, что хорошо.

Выживет.

Теперь точно выживет. Так она сказала. А Миха поверил и обрадовался. Немного. В конце концов, мир здешний таков, что научишься радоваться и мелочам. А маг… он, может, и не друг, но и не сволочь. А это уже много.

– Я пригласила вас, – взгляд баронессы нет-нет, да задерживался на жреце. Вот, к слову, странно. Не того он полета птица, чтобы здесь присутствовать. Стало быть… стало быть, чего-то Миха не понимает.

Ничего.

Сейчас объяснят.

В животе заурчало и подумалось, что могли бы для начала и покормить. С сытым человеком, небось, договориться проще. А ведь договариваться будут.

Точно.

– Чтобы высказать свою глубокую признательность. Род де Варрен не забудет оказанной услуги… – голос баронессы звучал громко и торжественно. Будь Миха не таким голодным, может, и проникся бы. – Но вместе с тем новые обстоятельства вынуждают нас искать новые пути.

Миха с трудом подавил зевок.

А еще смутное ощущение, что услышанное ему не понравится. И главное, что ощущение не только у него. Вон, Джер тоже хмурится и на мамочку поглядывает мрачно.

Но молчит.

Баронесса сложила руки на коленях. Спину вытянула. Подбородок подняла.

– Случилось так, что ко мне обратился человек достойный, – легкий кивок в сторону жреца, который спешит согнуть спину. Но вот как-то так, что становится ясно – этот поклон не более, чем дань уважения женщине, от которой сейчас зависит многое.

Что?

Ица молчит.

Сидит, перебирает жемчужины на длинной нити. И по лицу её не понять, о чем она думает.

– По несчастному стечению обстоятельств, он оказался в плену у мага, да пожрет бездна проклятую душу его, – вот последняя часть фразы была весьма искренней. – Однако чудо случилось.

Одно известное Михе чудо хмыкнуло, но тихо.

– И теперь он достиг своей цели! Благородный Нинус был послан, дабы отыскать дитя, коварно похищенное из родного дома…

Еще немного и Миха слезу пустит.

Дитя вот поморщилось. Похоже, грядущая перспектива возвращения и воссоединения с семьей не слишком её радовала.

– Род де Варрен уже больше ста лет жил в мире с соседями. И желал бы, чтобы мир сей длился вечно.

Она набрала воздуха.

И сказала:

– А потому мы обязаны проследить, чтобы дитя вернулось к родителям.

Стало тихо.

Взгляд баронессы уперся в Джера. А ведь… она с ним говорила. Раньше. До того, как собрала всех. И объясняла. Про клятву, которая, конечно, принесена, а потому её надо исполнить. Но когда-нибудь потом. Позже. Когда Ица повзрослеет. И вообще как знать, как к этой клятве отнесутся с той, с другой стороны.

И может статься…

– Она – моя невеста, – проворчал Джер, но как-то неуверенно. И на Миху поглядел. И во взгляде его читалось совершеннейшая растерянность. Одно дело девчонку магу выдать, и совсем другое – родителям.

– Несомненно, – жрец поклонился. Говорил он неплохо, разве что картавил слегка, то ли сам по себе, то ли в силу различий меж языками. – И я счастлив буду возвестить господину моему, что Боги благословили его дочь достойным юношей…

Взгляд достойного юноши сделался совсем уж тосклив.

– А кто у нас родители? – уточнил Миха, пока тоже не совсем понимая, что ему делать.

И надо ли.

Родители – это ведь… родители.

Его собственные с ума бы сходили, а потом бы все отдали, чтобы Миху вернуть. Они бы и сейчас все отдали, только его возвращение невозможно.

А вот Ица…

– Матушка – благородная…

– Она умереть, – перебила Ица. – Раньше. Её убить маг.

– Увы, мы все скорбим…

– Врать, – кажется, особого пиетета перед жрецом она не испытывала. – Вы все говорить, что она плохая. Она… не так. Нужен другой. Ты быть, когда ей плохо. И молчать. Ты говорить, что маг нет. Нельзя.

Она стиснула кулачки и жрец слегка побледнел. И согнулся куда как ниже, чем перед баронессой.

Боится?

А ведь явно боится. И не гнева, а… чего тогда?

– Спокойно, – Миха это сказал не жрецу, а девочке, и та выдохнула, кивнула коротко и, поднявшись с лавочки, подошла к Михе, чтобы взять его за руку. Она же и прижалась, явно показывая, кого здесь будет слушать. – Ясно. Матушка твоя умерла.

Он не удержался, коснулся черных волос, которые попытались уложить в прическу, но те все равно выбились и торчали острыми прядками.

– А с отцом что?

– Тоже. Умер, – пожав плечами, сказала девочка.

– К-как? – а вот теперь жрец распрямился, и смуглое лицо его стало серым.

– Давно уже, – отмахнулась Ица. – Она сказать.

– Кто?

– Та, что теперь я.

Ничего не понятно. Кажется, не только Михе.

– Маг, – повторила Ица. – Он делать…

Она поморщилась и заговорила на другом языке, Михе совершенно непонятном. Но вот жрец слушал внимательно, жадно и… с благоговением?

И когда Ица замолчала, облизал сероватые губы.

– Моя госпожа, да продлят Боги дни её, а солнце прольет на голову её многие милости, в мудрости своей…

– Короче, – попросил Миха. И девочка добавила пару слов. Резких.

– Проклятые, да будут души их обречены быть пожранными великим Змеем, перед тем, как похитить дитя, провели ритуал. И другое дитя, крови простой, приняло на себя обличье благословенной Иольяманицин…

Ица.

Этого вот Миха точно не запомнит. А если и запомнит, то язык в узел завяжет, пытаясь произнести. Так что… Ица.

– …и стало ею, дабы умереть для всех, – он все же немного разогнулся. – Но в величайшей милости своей боги не дозволили свершиться страшному. И девица была исцелена. А мой господин принял её, как родную дочь, но не забыл о той, что кровь от крови его. И послал меня, дабы вернуть благословенную Иольяманицин.

– Так, погоди, – перебил жреца Миха. – Стало быть…

Стало быть, без магов не обошлось, и что они там наворотили могут сказать только сами маги. А маги как раз и отсутствовали.

– Госпожа видит глазами той, что ныне заняла место её, – продолжил жрец. – А потому ведет больше моего. И сказанное её заставляет рыдать мою душу от горя. Ибо нет новости печальнее, нежели та, которую услышал я ныне.

Захотелось дать в морду.

И судя по всему не только у Михи подобное желание возникло. Вот что за люди-то! Конкретно спрашиваешь, а они тут начинают из словес узоры выплетать.

– Величайшее горе поразило земли мешеков…

– Папа. Умереть, – вздохнула Ица. – Жаль.

– Так… а папа у нас кто?

– Император, – ответил жрец.

Да вы издеваетесь, мать вашу!

Миха поглядел на баронессу, которая тоже выглядела несколько растерянной. На Джера. На… Ицу.

– А…

Жрец распластался на полу.

– Дарованная солнцем! Подательница жизни! – голос его звучал глухо. – Мать всех мешеков…

Императрица.

Мать твою… императрицы вот Михе еще не хватало. Мелкой. Наглой. Ковыряющейся в носу. И способной выдрать человеческое сердце.

– Нет, – сказала Ица жестко. – Там есть. Одна. Пусть. Хорошо. Она там. Я тут.

И развернувшись, вышла, правда, не выпустив Михиной руки. А он позволил себя увести, потому что… потому что хрен его знает, что делать.

С императрицей.

С баронессой, которая явно надеялась избавиться от неугодной невесты. С Джером, что… парень неплохой, да и обязательства остались, которые наверняка матушке его не понравится.

Баронесса знает Джера.

Очень хорошо знает. Так, как мать может знать сына.

И управится с ним легко, объявит бароном, а сама встанет за плечом белой тенью. Мудрой. И конкуренты по влиянию на неокрепший разум ей нахрен не нужны. А стало быть, и Миха не нужен. Лишний он. Был полезен, а теперь… теперь точно лишним стал. И ему, конечно, предложат варианты.

Разные.

Но вряд ли Михе они понравятся.

Еще, конечно, маги.

От них избавиться не так и просто, но если не выйдет избавиться, то всегда можно заключить взаимовыгодный союз. Потому-то и встретили их с почтением. И…

Голова лопнет.

– Послушай, – в коридоре Миха все же остановился. – Не то, чтобы я… в общем, это и вправду шанс. Для тебя.

Черные глаза.

Черные волосы. Смуглое лицо. Она не слишком красива. Даже для ребенка. А повзрослеет? Тут другие стандарты и… и она все равно не станет красивой.

Какая разница?

Может, и никакой.

– Джер, он парень неплохой. И клятву держит. Пытается. И будет дальше пытаться. Искренне. Но… может выйти так, что жениться на тебе он женится, а любить не будет. Понимаешь? Если повезет, станет ценить. Как друга там или еще… но вот… мужчины, они порой бестолковые.

– Как ты? – усмехнулась Ица.

– Точно. И здесь… здесь ведь для тебя все другое. Правила. Обычаи. Баронесса опять же. Останешься, она попытается тебя перекроить. Так, чтобы ей было удобно. И её сыну. И… может, и вправду домой? Хочешь, я тебя сопровожу? А то не нравится мне этот смуглорожий.

– Он… – Ица добавила что-то на своем. – Он так… думать. Вера. Боги. Главное, боги. Люди нет.

– Фанатик что ли?

Она пожала плечами, явно не понимая смысла слова.

– Ясно. Не важно. Там дома, ты ведь станешь Императрицей?

Снова пожатие плечами.

– Или… ты говорила, там уже есть Императрица?

А две – это многовато на один трон. Даже когда они дети. И что это значит? Вариантов немного. Императрица останется одна и…

Твою мать.

Дерьмо же.

Кругом одно дерьмо.

– Наверное, можно как-то это… решить? – Миха прикусил язык, понимая, что начинает врать. А врать детям нехорошо. Особенно таким, которые понимают, когда им врут.

Ица вот понимала.

– Ясно… но тут тоже. Жрец, если и вправду фанатик, от тебя не отстанет. Конечно, можно Миару попросить, и одним жрецом будет меньше. Но честно, я как-то… как-то вот не нравится мне такой подход. Да и то, что он сказал, тайной не останется.

– Да, – ответила Ица. – Времени мало. Надо идти.

– Куда?

– Туда, – она махнула куда-то вдаль. – За сердцем.

– Чьим? – обреченно поинтересовался Миха, заранее предчувствуя, что ответ ему не понравится.

– Бога, – ответила Ица. – Нам надо сердце бога.

Миха поднял взгляд на потолок. Серый. С подпалинами. То ли огонь постарался. То ли плесень. А может, и то, и другое. Но… опять же, какая разница?

– Хорошо, – он велел себе успокоиться. – А зачем оно нам надо?

Ица поглядела на него с упреком. Мол, как можно не понимать вещей столь простых. Вздохнула и все-таки снизошла до ответа:

– Мир спасать.

Конец второй части

Content

Карина Дёмина
Наставник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40