АНОНИМYС

В. В. Тетрадь с рисунками на полях

© текст АНОНИМYС

© ИП Воробьёв В. А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

WWW.SOYUZ.RU

Глава первая. Призраки Форта Росс

Микроскопический городишко Йерба Буэна, основанный испанцами в тысяча семьсот семьдесят шестом году на берегу Тихого океана у пролива Золотые Ворота, был настолько ничтожным, что, согласно преданиям, лошади, коровы и овцы в нем уверенно преобладали над родом человеческим. Этого, впрочем, следовало ожидать: Йерба Буэна с испанского переводится как «добрая трава», наличие же оной предполагает пасущийся на этой самой траве крупный и мелкий рогатый скот, а вовсе не людей, которые, при всей их изощренности и прихотливости до прямого жевания травы доходят редко и предпочитают что-то более удобоваримое. Впрочем, уверенно говорить о количественном, а, главное, качественном превосходстве скота над хомо сапиенсами в тогдашней Йерба Буэне трудно, поскольку коров, овец и лошадей регулярно пересчитывали их хозяева, людям же никто точного учета не вел.

В тысяча восемьсот двадцать первом году Мексика стала самостоятельной, и Йерба Буэна от испанцев перешла под мексиканскую руку, что, однако, никак не повлияло ни на людей, ни на опекаемых ими сельскохозяйственных животных. На этом, правда, приключения городка не кончились – в конце американо-мексиканской войны он отошел к Соединенным Штатам и переменил название на Сан-Франциско.

Но подлинную революцию здесь произвело не переименование даже, а калифорнийская золотая лихорадка. В тысяча восемьсот сорок восьмом году на реке с патриотическим названием Американ-Ривер обнаружилось золото. Немедленно вслед за этим в Калифорнию со всего света ринулись сотни тысяч бескорыстных поклонников благородного металла, именуемых в народе золотоискателями. За какие-то пару лет население Сан-Франциско увеличилось с тысячи человек до двадцати пяти тысяч, которые навели там такого шороху, какого мир не знал со времен изгнания из рая Адама и Евы.

Меньше чем через десять лет золотая лихорадка выдохлась, однако за это время старозаветные порядки истребились тут окончательно, и все последующие десятилетия человеческое поголовье города росло такими темпами, которые не снились даже кроликам. К началу двадцатого века Сан-Франциско населяли без малого триста сорок три тысячи человек, а сам город, по твердому убеждению местных жителей, сделался американским Парижем. Нужно ли говорить, что из здешних обывателей настоящего Парижа никто и в глаза не видел? Но разве те патриоты, кто называет свои родные края земным раем, видели рай настоящий, небесный? Нет, да этого и не требуется – достаточно лишь всеобъемлющей, всепоглощающей любви к своей земле, а уж этого у граждан Сан-Франциско хватило бы на три города.

Впрочем, как гласит пословица, в семье не без урода, или, точнее говоря, одна паршивая овца все стадо может довести до цугундера. Таковой овцой следовало бы считать мистера Эндрю Тимоти, инженера, работавшего в конструкторском бюро Швана, Бэттери-стрит, дом 6. Справедливости ради заметим, что паршивость этой овцы была под большим вопросом – вся вина господина Тимоти перед американским человечеством состояла в том, что по происхождению он был русским и больше любил не родную Калифорнию, а никогда им не виданные просторы дикой заснеженной России. Просторы эти в красках живописал его отец, Питер Тимоти, который, впрочем, тоже их не видел, но ему, в свою очередь, поведал о них дед Эндрю – Майкл Тимоти.

В связи с вышесказанным стоит, вероятно, уточнить что имя молодого человека при крещении звучало как Андрей Тимофеев. Но, как говорится, с волками жить – по-волчьи выть. Понятно, что ни один добропорядочный американец в жизни бы не выговорил столь сложного имени, как Андрей и столь сложной фамилии, как Тимофеев. Вот поэтому молодой перспективный инженер и звался Эндрю Джон Тимоти, а русское его имя употреблялось только дома, в тесном кругу родственников, членами которого были сам Эндрю и его отец.

Как уже говорилось, Эндрю не был иммигрантом в первом поколении – первым завыл на американский манер его отец, Петр Михайлович Тимофеев или, для простоты, Питер Майкл Тимоти. Петр Михайлович Тимоти, впрочем, тоже родился не в России, а в Америке, точнее сказать, в знаменитом поселении Форт Росс. Это была русская крепость в пятидесяти милях от Сан-Франциско, который тогда еще назывался Йерба Буэна. В тысяча восемьсот двенадцатом году Форт Росс основала знаменитая Российско-американская компания, славная в первую очередь добычей пушнины и иными мохнатыми начинаниями.

– Что за чушь, – ворчал Петр Михайлович Тимоти, характер которого сильно испортился в последние годы – с тех пор, как добрые люди сожгли его лесопилку, после чего единственным источником существования для семьи сделалась работа его сына Эндрю в конструкторском бюро. – Я говорю, чушь собачья! Не было никакого Форта Росс, это все выдумки досужих гринго. Наша с тобой малая родина, сынок, называлась крепость Росс, или даже колония Росс, в крайнем случае – поселение Росс. А Форт Росс – это дурацкое американское название на дурацком американском языке. Крепость Росс – и никаких фортов, так она звалась от сотворения мира, слышишь меня, сынок?

Когда Петр Михайлович сердился, седые его кустистые брови хмурились, тонкие губы поджимались, и все лицо делалось одновременно горделивым и неприязненным. А сердился он теперь почти постоянно и по этому поводу выпивал пожалуй, несколько больше, чем это показано американскому джентльмену с русскими корнями. Единственным, что спасало его от полного погружения в мизантропию, стала его давняя страсть к рисованию. Тимоти-старший был художником-любителем, и стены их дома все были завешены его картинами – надо сказать, весьма недурными для дилетанта.

Отец Эндрю и сейчас продолжал писать, однако силы были уже не те, и вместо больших живописных полотен он все чаще обращался к эскизам и наброскам, проще говоря, к графике, которая не требовала больших усилий, а, главное – обязательного завершения.

Доктор Грегори Шилдс, с которым втайне от отца консультировался Тимоти-младший, сказал, что беспокоиться не нужно – искусство способно исцелять не хуже, чем бутылка доброго шотландского виски.

– Потеря лесопилки стала для вашего отца серьезным потрясением, в своих воспоминания он снова и снова возвращается к этому драматическому эпизоду, – объяснял доктор Шилдс. – Это могло бы стать причиной психического расстройства, но, к счастью, организм человеческий имеет некоторые способы защиты от такого рода расстройств. Знаменитый психиатр Теодор Мейнерт учит нас, что сознание стремится изгнать неприятные воспоминания, вытеснить их. Надежнее всего это делается при помощи инструментов. А наилучшим инструментом для вытеснения, на мой взгляд, является именно искусство. Так что пусть мистер Тимоти продолжает рисовать.

И мистер Тимоти продолжал рисовать, попутно возвращаясь мыслями к воспоминаниям более приятным, таким, как страна его детства, удивительная крепость Росс.

– Да-да, – кивал Тимоти-старший, – мы жили в крепости Росс и были счастливы, как только могут быть счастливы русские патриоты, оказавшиеся за пределами России. Это был кусок нашей обожаемой родины – далекой, почти недостижимой, которую мы, дети крепости, никогда и в глаза не видели, а оттого любили ее в два раза сильнее. Но потом пришли американцы – ты слышишь, сынок, пришли эти постылые гринго – и переназвали все на свой лад. А мы, русские люди, уже ничего не могли поделать, потому что государь император Николай Первый продал нас за три копейки, а точнее, за сорок три тысячи рублей серебром этому надутому индюку Джону Саттеру, и наша дорогая крепость Росс обратилась в Форт Росс, а мы в глазах гринго уже ничем не отличались от негров или даже индейцев. В одно мгновение все граждане крепости Росс и ее окрестностей превратились в голожопых иммигрантов, каких тут и без нас хоть пруд пруди.

Эндрю Джон Тимоти, умостившийся за письменным столом, калькировал чертежи и, увы, слушал отца вполуха. Он любил отца и жалел его, но невниманию Тимоти-младшего, скажем откровенно, имелись некоторые причины. Начать с того, что слезную эту историю Эндрю слышал уже не в первый раз и наверняка не в последний. Кроме того, его обуревали заботы куда более серьезные, чем мерзкие гринго, вероломно разрушившие русскую идиллию.

Бюро Швана, в котором он служил, к началу двадцатого века захирело и уже попросту дышало на ладан. Это означало, что в ближайшее время Тимоти-младший либо найдет себе новую работу, либо выйдет на паперть с протянутой рукой. Второй вариант пугал его не на шутку, тем более, что он собирался жениться на очаровательной Мэри Остин.

Конечно, в любви не деньги главное, скажет какой-нибудь мечтатель, и попадет пальцем в небо. Деньги важны даже для какой-нибудь скво[1] из племени шайеннов, а двадцатидвухлетняя мисс Остин была настоящей англо-саксонской барышней. Да, предки ее не приплыли на знаменитом корабле «Мэйфлауэр», который в тысяча шестьсот двадцатом году пристал к берегам Новой Англии и с которого на берег сошли отцы-основатели. Тем не менее, семья мисс Остин была вполне обеспеченной, и на матримониальном горизонте Сан-Франциско Мэри занимала весьма достойное место. Иными словами, недостатка в кавалерах она не испытывала.

И хотя мисс Остин явно выделяла мистера Тимоти из числа остальных ухажеров, которые слетались на юную и очаровательную барышню, как пчелы на мед, но должное впечатление требовалось произвести не только на девушку, но и на ее отца, мистера Уильяма Говарда Остина. Каких-то пару лет тому назад, когда лесопилка Тимоти-старшего работала исправно, особенных проблем с этим не возникло бы. Но сейчас положение сильно ухудшилось. Лесопилка сгорела, а сбережения Тимоти-младший все почти потратил на строительство и обкатку изобретенных им двигателей, которые, по его мысли, должны были принести ему славу нового Рудольфа Дизеля.

Впрочем, слава и деньги пока лишь неясно маячили на горизонте, ближайшие же финансовые перспективы инженера были весьма сомнительны. Вот почему Эндрю был сейчас так озабочен, так рассеянно слушал отца, и даже работа не могла отвлечь его от мрачных мыслей.

Отец же Эндрю, разумеется, ни о чем таком даже не догадывался. Он сидел в плетеном кресле, на столике перед ним возвышалась большая бутыль с вишневой наливкой, уже почти ополовиненная, сам же Тимоти-старший, охваченный приступом мизантропии, раздраженно щелкал желтым от табака ногтем по пустому стакану.

– Опять кто-то копался в нашей почте, – вдруг объявил он. – Это уже не в первый раз, сынок, это не в первый раз.

Эндрю оторвался от чертежей, лицо у него сделалось озабоченным.

– В почте? – повторил он. – Что-то пропало?

– Газеты все на месте, – отвечал Тимоти-старший, – но письмо от мистера Данди вскрыто. Ей же ей, я убью этого почтальона, не будь я Питер Майкл Тимоти!

– Не надо папа, почтальон тут не при чем, – хмуро проговорил сын.

– А кто же, по-твоему, при чем? – отец перевел на него внимательный взгляд.

Эндрю, конечно, мог сказать, что причиной всех странностей – его последнее изобретение, но воздержался. Не надо отцу ничего знать, у него и без того нервы ни к черту. Тимоти-старший между тем не успокаивался.

– Говорю тебе, тут орудуют какие-то мерзавцы. Ты помнишь, что было на прошлой неделе?

Эндрю, разумеется, помнил все. На прошлой неделе кто-то пытался влезть к ним в дом, однако взломщика спугнул отец. По счастью, с тех пор, как сожгли лесопилку, Тимоти-старший целыми днями сидит дома, чередуя выпивку с производством эскизов, на которых обрывистые берега Форта Росс соседствуют с фигурами индейцев, вооруженных луками и утыканных орлиными перьями.

Когда-нибудь он откроет отцу всю правду. Когда-нибудь, но не сейчас. Сейчас надо во что бы то ни стало выдержать все испытания, и наградой ему станет богатство, и свобода, и Мэри, которую он поведет под венец. Впрочем, если дело пойдет так дальше, до этих славных времен можно и не дотянуть. Надо что-то делать – но что?

– Кругом одни беззакония, – говорил между тем отец. – И власти смотрят на них сквозь пальцы. Беззаконие, безнравственность, повальные забастовки и суфражистки – вот что погубит Америку. И не только Америку. Дело идет к концу света, попомни мои слова, сынок. И хуже всего то, что мы с тобой будем при нем присутствовать. Клянусь потрохами пророка Моисея, лучше бы меня пристрелили гуроны и вывесили мой скальп в своем вигваме, а их меднокожие скво сшили бы из того, что от меня останется, сумки и мокасины.

Эндрю, кажется, ничуть не удивился такому волеизъявлению, но лишь заметил, что гуроны в Калифорнии никогда не жили, их природные места обитания гораздо севернее, в Канаде.

– Ради такого дела могли бы спуститься и поюжнее, – ворчал отец, наливая себе новую порцию наливки. – А кто у нас жил?

– Не знаю, отец, не помню, – терпеливо отвечал Эндрю. – Пайю́ты, кажется, еще моха́ве… Уо́шо, йоку́ты.

– Не йокуты, а якуты – вот как правильно звать их по-русски, – сердился Петр Михайлович. – К черту такая жизнь! Пусть лучше с меня наши родные якуты снимут скальп, и пусть я героически погибну в индейских войнах, как и положено белому человеку.

Сын очинил затупившийся карандаш и заметил, что Петр Михайлович безнадежно опоздал: индейские войны закончились с десяток лет назад.

– Не-ет, они не закончились, – ворчал отец, – и не закончатся, пока есть хоть один скальп, который можно снять с белого человека. И, знаешь ли, сынок, в этом вопросе я на стороне краснокожих. Уж мы бы нашли с ними общий язык, да мы и находили, скажу по чести. Когда мы, русские, жили в крепости Росс, мы обращались с индейцами не как со скотом, который надо загнать в резервации, а как с людьми. Знаешь ли, кто жил там вместе с нами?

Отец морщил лоб и загибал пальцы, торжественно перечисляя, сколько народов селилось в этом новом Вавилоне, называемом крепость Росс.

– Первое – мы, русские. Потом – алеуты и эскимосы. И еще якуты – они приехали из России вместе с нами, чтобы немного отогреться здесь и отдохнуть от своих чумов. Променяли чумы на вигвамы, – тут Петр Михайлович смеялся тяжелым смехом, очень довольный незатейливой своей шуткой. – Кроме них тут жили финны, шведы, а также индейцы, обращенные в православную веру. Слышишь, сынок, в православную! Мы научили их правильно хоронить своих покойников, потому что в Судный день мертвые восстанут к новой жизни. А если покойников не похоронить как следует, тела их растащат лисы и койоты, и восстать им после этого будет ох как трудно! Ничего этого индейцы не знали, обо всем этом рассказали им мы, русские. И никто у нас не звал их краснокожими обезьянами, потому что еще в Евангелии сказано – несть ни еллина, ни индея, а только братья во Христе, перед которым равно трепещут любые макаки.

Тут он понижал голос и чрезвычайно конфиденциальным тоном сообщал, что в крепости Росс почти не было белых женщин, а людям ведь надо размножаться, на это справедливо указывал еще Господь Вседержитель, так что неудивительно, что в конце концов по крепости стали бегать маленькие креолы русско-индейских кровей.

– Вот такусенькие индюшечные креолы, – отец показывал пальцами пару дюймов, как будто изображал не обычных человеческих детей, а каких-то гусениц, – и все до единого говорили по-русски. Но мой отец, а твой дедушка уже полюбил русскую женщину. Господь благословил этот союз, и родился я. Но не всем так везло, да, не всем так везло. А индейцы, что ж, индейцы такие же люди, как и негры, и всей их вины только то и есть, что они дикие, как… ну, прямо как индейцы. Но, несмотря на это, мы им дали все, чем владели сами и научили всему, что знали.

Если верить Тимоти-старшему, краснокожие поначалу проявляли ужасную жестоковыйность: не желали верить в русского Бога, а верили в своего Великого духа, в томагавки, мокасины и прочие предрассудки, которые достались им от их варварских предков. Но русские все равно их не отвергли, нет, напротив, они научили их наукам, научили грамоте и ремеслам.

– У нас были школы, индейские дети тоже в них учились, – говорил Тимоти-старший, вертя в руке стакан, в котором волновалась жидкость насыщенного вишневого цвета. – И мы их вывели в люди, этих краснокожих. Из них получались плотники, кузнецы, кораблестроители, фельдшеры и тому подобное. Вот такая жизнь была тут испокон веков – мы, русские, и индейцы, и остальной твари по паре, а еще испанцы, который молятся деве Марии – и никаких гринго.

Внезапно Тимоти-старший умолк, хотя, как полагал Эндрю, он выполнил еще далеко не весь хмельной план на сегодня. По меньшей мере должен был воспоследовать рассказ о том, как замечательно дружили русские с краснокожими, и как между ними не было никаких вооруженных столкновений, а которые были, те не в счет. Даже если время от времени дикие покушались на русский скот, русские отлавливали виновных или уж кто попадался под руку, но отнюдь не казнили, как сделали бы англосаксы, французы или испанцы, но лишь отправляли на Аляску – освежиться немного на холодке, в компании с тамошними алеутами.

Но сегодня рассказ был прерван на полдороге. Обеспокоенный Эндрю даже оторвался от чертежей и обернулся на отца: не хватил ли того удар или, как выражались его компатриоты, кондратий?

Отец, однако, был жив и здоров, и теперь внимательно смотрел прямо на Эндрю.

– Что с тобой творится, сынок? – спросил он негромко.

Тимоти-младший с напускным равнодушием пожал плечами: а что такого с ним творится?

– Я ведь вижу, последнее время ты сам не свой, – продолжал отец. – Тебя что-то беспокоит. Скажи мне все, не бойся. Может быть, я старый дурак и пропойца, но кое-какие мозги в этой голове еще имеются. А еще у меня богатый жизненный опыт, и я могу помочь тебе советом…

Несколько секунд Эндрю колебался. Может быть, и правда признаться старику во всем? Впрочем, толку от этого все равно не будет. Он знал, что скажет ему отец, у Тимоти-старшего был универсальный рецепт на все случаи жизни.

– Ты русский, – говорил тот обычно, – а, значит, доверяй сердцу. Ты американец, а, значит, доверяй рассудку. Там, где ум и сердце сойдутся, там и будет решение проблемы.

Все это отлично знал Тимоти-младший, вот только ум и сердце в этот раз никак не сходились а, значит, и решения проблемы не было. Следовательно, не стоило и беспокоить старика попусту.

– Что пишут в газетах? – заметив, что на столе перед отцом лежит развернутая «Сан-Франциско кроникл», Эндрю решил от греха подальше переменить тему. – Русский царь уже объявил войну Соединенным Штатам?

Петр Михайлович вздохнул: если бы! Хотя, судя по всему, дело как раз к этому и идет. Последнее время между русской короной и Америкой наметилось сильное охлаждение. Впрочем, до настоящей войны, похоже, еще далеко. Больше того – в газетах пишут, что в Сан-Франциско приехал русский художник Верещагин. У него в Америке началось большое турне, он проедет через полстраны и везде будет демонстрировать свои картины.

– Верещагин? – Эндрю потер лоб, вспоминая. – Кажется, про какого-то Верещагина уже писали в газетах. Недавно ездил на Филиппины, потом приехал в Чикаго. Не о нем ли речь, отец?

– Именно о нем, – отвечал Тимоти-старший. – Настоящий художник. Полсвета объехал, даже в Индии побывал и в Тибете, а не так, чтобы всю жизнь мариноваться у себя дома. Да ведь я тебе про него рассказывал, мы с ним знакомы, или ты забыл?

Эндрю рассеянно потер лоб и честно признался, что забыл.

– Мы с Верещагиным познакомились в прошлый его приезд в Америку, тому уже больше десяти лет, – говорил отец. – Я тогда явился на его выставку, показал кое-какие свои этюды. И знаешь, что он мне сказал? В вас есть масштаб, господин Тимофеев, в вас есть масштаб – вот что мне сказал этот великий человек. И мы поняли друг друга, не сомневайся! Потому что в нем тоже есть масштаб. У него вот такущие картины! – Тимоти-старший развел руки в стороны и махал ими в воздухе, словно показывая выловленную им фантастической величины рыбу. – Вот такие, можешь себе представить?! А американцы любят все большое – картины, картошку. Поэтому он тут и понравился. Говорили, что Верещагин настоящий художник, про жизнь рисует. Говорили, что если бы он тут остался, он бы мог заложить основы американской живописи.

– А у нас разве нет живописи? – механически спросил Эндрю: разговор о русском художнике почему-то взволновал его.

– Откуда здесь взяться живописи, тут только реклама, – пренебрежительно отвечал отец. – Портрет доллара анфас – вот здешняя Мона Лиза. А русский художник многому мог бы научить эту американскую деревенщину.

Эндрю рассеянно кивнул: портрет доллара анфас – это интересно. Но еще лучше – много долларов, и не на картине, а в бумажнике. Так, значит, Верещагин приехал в Сан-Франциско с выставкой своих картин?

Тимоти-старший покачал головой: нет, здесь он по приглашению архитектора Уиллиса Полка. Но сейчас в Сан-Франциско проходит выставка Уильяма Меррита Чейза, и Верещагин наверняка там будет.

Рассказывая про Верещагина, Тимоти-старший пришел в необыкновенное возбуждение, он даже встал со своего кресла и заходил туда и сюда по комнате. Эндрю наблюдал за ним, не говоря ни слова.

– Черт побери, – наконец воскликнул отец, – черт побери! А знаешь ли, что я тебе скажу? Я хочу увидеть моего друга Василия Верещагина, да, я хочу его увидеть. Я давно не писал ничего серьезного, ну, да и неважно, нам и без того найдется, о чем поговорить. Да и вам найдется тоже.

– О чем же нам говорить, – удивился Эндрю, – я в живописи ничего не смыслю.

– Зато ты смыслишь в морском деле, – отвечал отец, – ты делаешь двигатели для кораблей. А Верещагин – морской офицер, да, сынок, он морской офицер. Я представлю ему тебя, и у вас найдутся общие темы, уж мне можешь поверить.

При этих словах Эндрю почему-то вздрогнул.

– Как ты сказал? – переспросил он. – Верещагин – морской офицер?

Что-то странное, зыбкое и удивительное забрезжило перед внутренним взором Тимоти-младшего, что-то чудесное и многообещающее, вот только он никак не мог понять, что именно.

– Морской офицер, – повторил он задумчиво, как бы себе самому. – Следовательно, в кораблях и субмаринах он должен знать толк…

С этими словами инженер отложил в сторону чертеж, встал из-за стола и вышел из комнаты.

– Ты куда? – раздался из гостиной удивленный голос папаши.

– По делам, – коротко отвечал сын.

Он обулся, надел пальто и шляпу, взял в руку трость, поглядел на себя в зеркало. Из сияющей пустоты смотрел на него тридцатилетний брюнет с голубыми глазами и греческим носом, несколько бледноватый для здешних солнечных мест, но оттого еще более интересный.

Спустя пару секунд дверь за ним закрылась, тихо щелкнув автоматическим английским замком.

* * *

Эндрю Джон Тимоти не солгал, говоря, что идет по делам. Другой вопрос, какого рода были эти дела, или, точнее сказать, дело. Выйдя на улицу, инженер взял экипаж и отправился на Ларкин-стрит, где жила королева его сердца, очаровательная мисс Мэри Остин.

Через несколько минут экипаж остановился возле небольшого двухэтажного особняка. Эндрю отпустил извозчика и волнуясь, взялся за ручку дверного звонка. Из-за двери раздалась мелодичная трель, и спустя полминуты на улицу выглянул представительный дворецкий с рыжими бакенбардами.

– Добрый вечер, Джейкоб, – слегка откашлявшись, сказал Эндрю. – Мисс Остин дома?

– Добрый вечер, мистер Тимоти, – Эндрю показалось, что дворецкий чем-то смущен. – Подождите минутку, я доложу.

И он захлопнул дверь прямо перед носом у гостя.

Брови инженера сдвинулись сами собой. Что за черт, дамы и господа, он ведь, кажется, не совсем чужой в этом доме – и вдруг такое странное обращение?! Ну, предположим, он пришел не вовремя, но можно было хотя бы проводить его в гостиную!

К счастью, долго ждать ему не пришлось – буквально через минуту дверь распахнулась, и дворецкий пригласил его войти в дом. Тимоти суховато кивнул и проследовал внутрь. С помощью дворецкого разоблачился в прихожей, и тут его настигла странная, невесть откуда взявшаяся дрожь. Впрочем, учитывая тему будущего разговора с Мэри, волнение его казалось вполне естественным.

Мисс Остин ждала его у себя на втором этаже. Это была премиленькая комната – светлая, обставленная в колониальном духе. Хотя рабство в Америке давно отменили, но привычки у бывших рабовладельцев оставались те же, что и сорок лет назад, только место чернокожих рабов кое-где заняла белая прислуга и там, где раньше вас с поклоном приветствовал черный, как вакса, Джим, говорящий «масса Тимоти», теперь появлялся англосакс Джейкоб с безукоризненным новоанглийским прононсом.

Мэри стояла у окна и глядела на гостя слегка исподлобья, взглядом веселым и чуть вызывающим. Сказать, что мисс Остин от природы была наделена безупречной красотой, означало бы погрешить против истины. Легкомысленные каштановые кудряшки, высокие скулы, зеленые насмешливые глаза, очаровательный курносый носик, пухлые, почти негритянские губы – вряд ли такую внешность можно было назвать аристократической. Однако все искупало необыкновенное очарование, исходившее от лица и всей фигуры Мэри. Очарование это было настолько сильным, что подчиняло себе мужчин в первые же секунды или вовсе на них не действовало – в том случае, если они не воспринимали подобный тип женской красоты.

Вот и сейчас Эндрю почувствовал, что сердце у него забилось так же сильно, как в первый день их знакомства. Но сердце сердцем, а пытливый взгляд его не обнаружил на привычном месте у окна фигурки механического медведя, которого он сам сконструировал и подарил мисс Остин. Барышня назвала его Мишка Ти, по первому слогу фамилии Эндрю. Мишка Ти был большой, пушистый, забавный, с черными глазами-бусинками. Он мог поднимать и опускать верхние лапы и вертеть головой. А еще он умел говорить. Для этого надо было вставить ему в спину и покрутить небольшую ручку, и тогда он начинал говорить голосом самого Эндрю.

– О прекраснейшая из прекрасных, – говорил медведь голосом скрипучим и несколько глуховатым, – о красивейшая из красивых! Луна и солнце меркнут перед твоей красотой, звезды тускнут от зависти к твоему очарованию! Не будь жестока к бедному мишке, позволь поцеловать тебя в сахарные уста!

Слушая эту простодушную мольбу, Мэри всякий раз хохотала, лукаво поглядывая на Эндрю.

Однако в этот раз медведя почему-то не было на привычном месте. Впрочем, инженеру сейчас было не до заводных медведей.

– Здравствуй, Мэри, – голос у него звучал слегка хрипловато. – Прости, что побеспокоил внезапно и так поздно.

– Здравствуй, Эндрю, – сказал она, озорно сверкнув глазами. – Позволь представить тебе мистера Картера. Оливер, это мистер Тимоти.

Проклятье! Мэри была не одна. Только сейчас инженер заметил, что в дальнем углу комнаты, словно прячась от слишком яркого электрического света, замер высокий молодой человек.

Как известно, двум третям женщин нравятся брюнеты и лишь одной трети – блондины. Возможно, так происходит потому, что брюнеты встречаются чаще, возможно, причины тому иные, метафизические. Так или иначе, мистер Картер понравился бы только каждой третьей барышне, но, судя по всему, понравился бы очень сильно. Это был, как уже говорилось, высокий молодой человек со светлыми волосами и серыми глазами. И судя по тому, как он пожал руку Эндрю, еще и чертовски сильный. Во всяком случае, пальцы на руке Тимоти-младшего склеились и расклеиваться не спешили.

– Рад познакомиться, – проговорил Картер.

Судя по всему, он был стопроцентный американец – и довольно состоятельный к тому же. Этого только нам не хватало, уныло подумал инженер, но и сам улыбнулся через силу и отвечал:

– Взаимно.

И бросил на Мэри такой взгляд, что любая другая сгорела бы от стыда, но та только игриво сверкнула глазами. Боже мой, именно этот огонь в дочерях Евы роковым образом губит несчастных мужчин. Нет, конечно, есть такие, которые любят девушек положительных, упитанных, неторопливых, с грустным коровьим взглядом, словно только что сошедших с картин Тициана и Веронезе, но Эндрю, воля ваша, был совсем не таким. Ему нравились другие девушки, такие, которые… Словом, такие как Мэри. Или, точнее сказать, ему нравилась именно Мэри, да и не то, что нравилась, он был влюблен в нее по самые уши. И тут, представьте, является какой-то Картер. Впрочем, может быть, он зря подозревает барышню, и Картер – всего-навсего кузен Мэри? Так оно обычно бывает в книжках – если появляется симпатичный молодой человек, он обычно кузен.

– Нет, я не кузен, – улыбнулся Картер, – я…

– Он просто знакомый, – быстро перебила его Мэри.

Картер развел руками: да, так оно и есть, он просто знакомый. И они с Мэри обменялись быстрыми, как молния, взглядами.

Вся эта история с каждой секундой нравилась инженеру все меньше и меньше. Вот так оно всегда и бывает: стоит ненадолго отвлечься, как появляется какой-то атлетически сложенный блондин, и девушка, которая глядела на тебя благожелательно и смеялась твоим шуткам, вдруг начинает смотреть так, как будто ты – пустое место. Нет, конечно, Мэри ему ничего не обещала, но Эндрю казалось, что она питает к нему симпатию, и симпатию настолько сильную, что при благоприятных обстоятельствах вполне может с ним обручиться. А теперь… Кто знает, что будет теперь?

Инженер окинул соперника быстрым оценивающим взглядом – теперь уже не было никаких сомнений в том, что перед ним не кузен никакой и не двоюродный дедушка, а именно соперник. Дорогой сюртук, золотые часы «брегет», рубиновые запонки – видно, что это настоящий джентльмен и живет он отнюдь не на зарплату инженера. Что ж, это не повод для отступления, тем более сейчас, когда совершенно неожиданно появились перспективы, каких мистер Тимоти и ожидать не мог. Нет-нет, что бы ни случилось, без боя он не сдастся. Как бы ни был богат и знатен этот мистер Картер, он едва ли так же умен и остроумен, как Эндрю. Впрочем, сейчас не время устраивать соревнование в остроумии, настал момент сделать решительный шаг.

– Мэри, – сказал он слегка охрипшим голосом.

– Что? – она глядела на него, сузив глаза. Обычно этот ее взгляд ему очень нравился, ему казалось, что в нем таится какое-то особенное обещание. Но сейчас, когда на них пялился наглец Картер, взгляд этот смущал его, как если бы их с Мэри застали обнаженными посреди городского парка.

– Мэри… – повторил он, не находя в себе силы продолжить, но все-таки решился и как в омут с обрыва бросился. – Мэри, нам нужно поговорить. С глазу на глаз.

Глава вторая. Покойник в купе

Скорый поезд компании «Юнион Пасифик», влекомый небольшим, но могучим локомотивом «Геркулес», уверенно рассекал горные просторы штата Юта. Рвался в голубое небо черный дым из трубы, постукивали на стыках рельсов колеса. Третьим в сцепке шел вагон-ресторан, с левой стороны от него медленно проплывали мрачноватые отроги Скалистых гор, с правой застыло зябнущее под холодным дыханием зимы Большое соленое озеро. С тех пор, как в середине семидесятых была окончательно завершена Трансконтинентальная железная дорога, путь с западного побережья Северной Америки до восточного занимал – пусть и с пересадками – всего шесть дней.

– Всего шесть дней, – повторил косоглазый желтолицый джентльмен в темно-зеленом костюме-тройке, сидевший за дальним столиком и с некоторым недоверием глядевший на яблочный пирог, который принес ему официант и который сами американцы с гордостью звали американ-пай, видя в нем выражение самой сути отечественных кулинарных пристрастий. – А сколько это в верстах?

– Точно не помню, но, вероятно, что-то около пяти тысяч или чуть меньше, – отвечал его визави, высокий темноволосый, но начинающий уже седеть господин лет сорока, одетый в серый сюртук изящного кроя и того же цвета панталоны. Перед ним на столе стояло блюдо с жареным филе индейки и картофельное пюре.

– Пять тысяч верст за шесть дней – разве это быстро? – осведомился желтолицый, берясь, наконец, за вилку и нож, чтобы разделаться с пирогом.

– Как тебе сказать, Ганцзалин, – отвечал темноволосый, подцепляя на вилку кусочек индейки. – Смотря с чем сравнивать. Если с паровозом номер девятьсот девяносто девять, который в тысяча восемьсот девяносто третьем году на перегоне Батавия-Баффало разогнался до ста восьмидесяти верст в час, то скорость выходит почти черепашья. Но если взять телеги американских пионеров, которые ехали через страну месяцами, тогда скорость наша может считаться вполне приличной.

Желтолицый, названный Ганцзалином, скорчил недовольную рожу. Почему же нельзя и их поезд разогнать до такой же скорости? В этом случае вся дорога заняла бы – тут желтолицый произвел в уме быстрые вычисления – да, так вся дорога заняла бы гораздо меньше времени, а именно сутки с небольшим.

– Тому есть много причин, – отвечал его спутник, которого звали Нестор Васильевич Загорский. Этот примечательный во всех отношениях господин носил на себе титул коллежского советника и занимался по преимуществу тем, что исполнял разные деликатные поручения для министерства иностранных дел Российской империи. – Во-первых, одно дело разогнаться на коротком отрезке и совсем другое…

Тут он внезапно умолк и с интересом стал вглядываться в начало вагона-ресторана, двери которого только что открылись и впустили внутрь крупного господина лет, вероятно, шестидесяти, лысеющего и с внушительной седеющей бородой. На нем был костюм темно-синего цвета с серым жилетом и белоснежная сорочка, из кармана пиджака торчал уголок белого носового платка, на ногах красовались не ботинки, а высокие сапоги с мягкими голенищами. Весь вид и выражение лица бородатого джентльмена выражали необыкновенную значительность и уверенность в себе.

– Что такое? – полюбопытствовал Ганцзалин, который был помощником коллежского советника во всех его начинаниях. – Что вы там такое увидели?

И тоже повернулся в сторону двери.

– Не что, а кого, – уточнил Загорский. – И не верти головой, как курица – ей же Богу, это неприлично.

Ганцзалин пробурчал в ответ, что неприлично заходить со спины, но, поскольку уже успел разглядеть вошедшего и ничего интересного в нем не нашел, снова повернулся к Загорскому.

Бородатый же господин, которым так заинтересовался коллежский советник, тем временем дошел до середины вагона-ресторана и уселся за свободный столик, накрытый белоснежной скатертью, в центре которого стояла потемневшая от времени серебряная солонка.

– Знаешь ли, кто этот мощный старик? – негромко спросил Нестор Васильевич.

– Император Соединенных штатов Нортон Первый? – язвительно осведомился помощник.

Загорский покачал головой: нет, это никак не может быть император. Хотя бы потому, что самопровозглашенный император США и протектор Мексики Джошуа Абрахам Нортон отправился к своим американским праотцам еще в тысяча восемьсот восьмидесятом году.

– И как же он, бедняга, перекинулся? – неожиданно заинтересовался китаец.

– Как и положено фантазеру и авантюристу – упал и умер, – загадочно отвечал коллежский советник. – Или, может быть, наоборот – умер и только потом упал. Так или иначе, тот, кого мы видим, никак не может быть императором. Тем не менее, это фигура ничуть не менее интересная – это русский художник Верещагин.

Помощник на секунду задумался и сказал, что про художника Верещагина он уже что-то слышал. Загорский отвечал, что Верещагиных много, и очень вероятно, что он слышал про другого Верещагина – Василия Петровича, или даже Петра Петровича, на худой конец – Дмитрия Петровича. Но этот – совсем другой, это Василий Васильевич Верещагин, знаменитый баталист.

– Вспомнил! – вскинулся Ганцзалин. – Вспомнил Верещагина – холм из черепов, а над ним вороны парят.

Загорский кивнул: именно так, черепа и вороны. Картина называется «Апофеоз войны».

– Точно, – согласился китаец, – лучше не скажешь. Именно апофеоз и, вне всяких сомнений, войны. А что, интересно, русский художник делает в поезде, несущемся на полной скорости к восточному побережью США?

Нестор Васильевич посмотрел на помощника с неудовольствием. Если бы тот приучился, наконец, читать газеты, он бы знал, что у Верещагина в Америке проходит большое турне.

С этими словами он достал из внутреннего кармана и выложил на столик номер «Сан-Франциско кроникл».

– Итак, если бы ты вел себя цивилизованно и читал газеты, ты бы знал, что Верещагин сейчас ездит по Америке, выставляя свои картины, – продолжал Загорский. – И заметь, всюду его принимают как родного.

– Это потому, что нас, русских, все боятся, – с удовольствием заметил Ганцзалин, и желтая его и косая физиономия загорелась патриотическим вдохновением.

– Во-первых, никто нас не боится, – нахмурился коллежский советник. – Во-вторых, это от любви до ненависти один шаг, а от ненависти до любви – дистанция огромного размера. Вот поэтому не нужно добиваться, чтобы тебя боялись, сделай лучше так, чтобы тебя любили. Верещагина любят, он нравится американцам. Это молодая нация, их привлекает размах, искренность, биение жизни. Всего этого у Верещагина с избытком.

– А вы с ним знакомы? – спросил китаец.

Господин задумался на секунду и покачал головой: лично – нет. Во-первых, Верещагин москвич, а они с Ганцзалином живут в Петербурге. Кроме того, господин Верещагин очень любит путешествовать по художественным надобностям, сам же Загорский тоже путешествует, но уже по службе. Так что если бы они и познакомились, это скорее вышло бы где-нибудь за границей, в Европе или Азии, а не в России. Однако же не случилось…

Загорский умолк и прищурил глаз, словно желая разглядеть художника получше.

– Любопытно, очень любопытно, – сказал он негромко.

– Что любопытно? – немедленно переспросил помощник.

Нестор Васильевич помедлил и отвечал, что, судя по виду, господин Верещагин, помимо профессии живописца владеет по меньшей мере еще парой профессий.

– Он похож на военного моряка, – продолжал коллежский советник, – но это как раз не диво. В России все почти дворянские отпрыски учатся в кадетских корпусах. Интереснее другое. Как мне кажется, некоторые мелочи выдают в нем нашего коллегу…

– Детектива? – спросил помощник.

Загорский покачал головой.

– Дипломата? – не унимался китаец.

Нестор Васильевич глянул на него с досадой.

– Есть люди, которым идет наивность, но ты к ним не относишься, – сказал он. – Это раз. И второе, не старайся выглядеть глупее, чем ты есть на самом деле. В твоем случае это совершенно лишнее.

– Хотите сказать, он разведчик? – понизив голос, перебил его Ганцзалин.

При этих словах Верещагин поднял глаза от тарелки и бросил на Загорского быстрый взгляд, словно бы расслышал, о чем идет разговор. Нестор Васильевич едва успел отвести глаза и сделать безразличную физиономию.

– Я хочу сказать, что пора уже воздать должное обеду, а то он простынет окончательно, – проговорил Нестор Васильевич, и они с помощником, не сговариваясь, взялись за вилки.

Верещагин на удивление быстро справился со своим обедом и, поднявшись, деловито направился к выходу из вагона-ресторана. Загорский проводил его взглядом и тоже встал из-за стола.

– Уходим? – бросив последний взгляд на недоеденный десерт, помощник сделал попытку подняться, но господин неожиданно положил ему на плечо тяжелую руку и удержал на месте.

– Останься и расплатись по счету, – сказал он повелительно.

– А вы куда?

– Пойду, познакомлюсь с одним из самых ярких художников нашего времени, – отвечал коллежский советник. – Где нынче и знакомиться двум русским людям, как не за границей?

С этими словами он двинулся между столиков к дверям, за которыми только что исчез Верещагин.

Спустя несколько секунд коллежский советник покинул вагон-ресторан. В конце вагонного коридора мелькнул синий костюм художника и пропал в тамбуре. Нестор Васильевич слегка прибавил шагу. Не прошло и десяти секунд, как он уже входил в тамбур. Но стоило ему сделать пару шагов, как сзади его кто-то обхватил с нечеловеческой силой и надавил чем-то ужасно твердым прямо на горло. Твердым предметом при ближайшем рассмотрении оказалась крепкая гибкая трость. Будь коллежский советник чуть менее расторопным, эта самая трость раздавила бы ему кадык, однако он успел подставить под нее ладони.

– What are you? – прохрипел за его спиной невидимый враг. – What are you doing here? Speak or die![2]

– Я русский дипломат Нестор Загорский, – отвечал коллежский советник по-русски, продолжая ладонью удерживать опасную трость. – Я для вас совершенно не опасен. И прошу, Василий Васильевич, не давите так сильно, вы мне трахею сломаете!

– Дипломат? – давление трости слегка ослабло, но не исчезло совсем, Верещагин перешел на русский. – Какого лешего вы за мной следите? Я заметил вашу хитрую физиономию еще в ресторане.

– Во-первых, физиономия моя нисколько не хитрая, а вполне благонамеренная, – отвечал Загорский. – Во-вторых, я вовсе не слежу за вами. Однако я заметил человека, который действительно за вами следил. Он показался мне подозрительным, и я… Да перестаньте же вы давить!

С этими словами Нестор Васильевич изящным пируэтом выкрутился из могучих рук Верещагина и теперь сам придавил художника его же собственной тростью так, что тот оказался прижатым к стене и стоял теперь на цыпочках, не в силах свободно вздохнуть.

– Хорош дипломат, – задыхаясь, проговорил Верещагин, – силища, как у медведя! Вы врете, я вам не верю! Отпустите меня, или я подниму тут такой шум, что сбежится весь поезд…

Не успел он закончить фразу, как из соседнего вагона донесся ужасный женский вопль. Кричали так, как будто кого-то убивают. Не сговариваясь, Загорский и Верещагин бросились на крик.

Спустя мгновение глазам их представилось странное зрелище. Немолодая дама в голубом платье кричала и билась в истерике, не в силах оторвать глаз от открытой двери купе, в котором, очевидно, явилось ей нечто ужасное.

Первым возле купе оказался Загорский, за ним, пыхтя, поспевал Верещагин. Белая скатерть, занавески на окнах, на столике в вазе – искусственные васильки: двухместное купе выглядело почти идиллически, если не считать распростертого на левой полке окровавленного молодого человека. Он лежал, запрокинув голову, аккуратно постриженные черные волосы его растрепались, голубые глаза мертво глядели в потолок, белая сорочка липко темнела от крови.

– Вот черт, – ошеломленно проговорил Верещагин, – черт меня подери совсем!

– Вы его знаете? – Загорский бросил на художника быстрый взгляд.

Однако Верещагин ответить не успел. Набежали ахающие и охающие пассажиры, явился высокий суетливый проводник, потом начальник поезда с рачьими глазами, которыми он беспокойно поводил по сторонам. Даме в голубом дали успокоительного, а всех охающих и любопытствующих оттеснили подальше. Послышался скрипучий визг тормозов, поезд замедлил ход, но не остановился совсем, и спустя минуту колеса снова бодро отсчитывали стыки между рельсами.

Воспользовавшись возникшей сутолокой, Нестор Васильевич взялся за проводника. Проще всего было предположить, что несчастного молодого человека убил его сосед по купе. Однако после короткой беседы со служителем поездного дела выяснилось, что убитый ехал в двухместном купе один.

Нестор Васильевич слегка нахмурился: следовало считать это совпадением или…

– Да какое там совпадение, – замахал руками проводник, – этот мистер выкупил в купе оба места.

– Любопытно, – кивнул коллежский советник и перешел к даме в голубом.

Та, все еще вздрагивая и шмыгая носом, поведала симпатичному высокому джентльмену, что в купе покойного она заглянула случайно, просто ошиблась дверью. Она открыла дверь, а там…

И она снова затряслась и залилась испуганными слезами.

– Значит, до сего дня вы никогда этого человека не видели? – осведомился Загорский.

Дама в голубом заморгала глазами, открыла рот и замерла, так ничего и не сказав. Нестор Васильевич сделал стойку.

– Так знаете вы его или нет? – повторил он с нажимом, видя, что дама впала в какую-то прострацию.

– Откуда же мне знать, знаю я его или нет? – придя в себя, плаксивым голосом отвечала дама в голубом. – Я ведь даже лица его не разглядела, я чуть сознание не потеряла, когда увидела этот нож и эту кровь у него на груди.

Загорский попросил ее взглянуть на покойного, но та отказалась наотрез.

– Хорошо, – кивнул коллежский советник, – в таком случае я расскажу вам, как он выглядит, а вы постарайтесь вспомнить, знаком ли вам этот человек.

Нестор Васильевич, обладавший почти фотографической памятью, буквально срисовал лицо покойного за те несколько секунд, что смотрел на него и теперь чрезвычайно подробно описал его внешность, не упустив даже маленькой родинки на левой щеке. После чего дама в голубом уверенно отвечала, что раньше этого господина она не видела.

Загорский хотел спросить что-то еще, но тут кто-то забарабанил по его плечу пальцами. Удивленный такой фамильярностью коллежский советник обернулся с самым ледяным выражением лица. Однако холодность его на этот раз пропала втуне – за спиной его маячила деловитая физиономия Ганцзалина.

– Господину нужна помощь? – осведомился китаец.

– Пожалуй, – после секундной паузы кивнул Нестор Васильевич. – Пробегись-ка по вагонам и поищи мне черноволосого бородатого брюнета лет тридцати с серыми глазами.

– У брюнетов не бывает серых глаз, – сообщил помощник.

– Бывает, но редко, – отвечал Загорский. – Очень вероятно, что на самом деле он перекрасился. Человек он молодой и вряд ли таким образом закрашивал седину. Хотелось бы знать, чего ради он поменял масть?

– Вы поэтому просите его поискать? – несколько ехидно осведомился Ганцзалин.

– Нет, не поэтому. А потому, что он, сидя в вагоне-ресторане, наблюдал за Верещагиным, – сурово отвечал Нестор Васильевич.

Китаец понятливо кивнул. Господин думает, что сероглазый брюнет – и есть убийца?

Господин, однако, отвечал, что сероглазый не может быть убийцей. Судя по некоторым признакам, молодого человека убили минут за десять до того, как его обнаружила дама в голубом. А сероглазый больше получаса сидел с ними в вагоне-ресторане. Он явно следил за Верещагиным и хорошо бы понять, почему.

– Кстати, а где Верещагин?

Загорский оглянулся по сторонам: толпа, загромождавшая коридор, уже схлынула, но его нового знакомца нигде не было видно.

– Новое дело – сбежавший художник, – процедил Нестор Васильевич. – Ладно, изобразительным искусством я займусь сам, а ты – за сероглазым бородачом.

И они разошлись в разные стороны. Впрочем, долго искать живописца не пришлось, он задумчиво курил в ближайшем тамбуре.

– Итак, покойник был вам знаком, – сказал коллежский советник без всяких предисловий, и интонация его была самая утвердительная.

Верещагин хмуро кивнул и неприязненно покосился на какого-то молодого хлыща в желтом жилете поверх белой сорочки, который нахально протискивался мимо них, переходя из одного вагона в другой.

– Здесь слишком оживленно, – задумчиво заметил Нестор Васильевич, посмотрев вслед хлыщу. – Предлагаю продолжить разговор в моем купе, там мы сможем поговорить без свидетелей.

Так они и сделали. Ганцзалин еще рыскал по поезду в поисках загадочного сероглазого бородача, так что они оказались в купе совершенно одни. С минуту, наверное, дипломат и художник молчали. Коллежский советник смотрел на Верещагина, тот глядел в окно, на мягко катившиеся мимо Скалистые горы, при одном взгляде на которые становилось зябко. Верещагин, прежде бодрый и энергичный, сидел, как-то странно задумавшись.

– Итак? – произнес Нестор Васильевич, решив, очевидно, что пауза затянулась.

– Скажите мне откровенно, господин Загорский, вы шпион? – художник смотрел коллежскому советнику прямо в лицо.

Тот даже крякнул – настолько неожиданным оказался вопрос. Однако что-то отвечать было, безусловно, необходимо.

– Я – дипломат, – терпеливо и раздельно, как будто говорил с ребенком, сказал Нестор Васильевич.

– И все?

– Все, – после небольшой паузы отвечал Загорский.

Верещагин вздохнул. В таком случае, он едва ли может быть откровенен с господином Загорским. Загорский холодно улыбнулся. Как прикажете это понимать? С русским дипломатом он не может быть откровенен, а с русским разведчиком – да? С какой стати вообще господин Верещагин решил, что он, Загорский, может быть шпионом?

– В вагоне-ресторане вы наблюдали за мной, а я наблюдал за вами, – отвечал живописец. – У меня наметанный глаз художника, я вижу то, чего не видят обычные люди.

– И вы разглядели во мне шпиона? – Загорский пожал плечами.

– Если быть совсем точным – разведчика, – отвечал Верещагин. – И вы подтвердили мои подозрения, когда увязались за мной.

– Василий Васильевич, я же говорил, мне показался подозрительным один человек, который следил за вами…

Внезапно Загорский осекся. Теперь уже Верещагин позволил себе улыбнуться, хотя и несколько невесело.

– И после этого вы будете утверждать, что вы не разведчик? – сказал он. – Какое дело обычному человеку, с которым мы даже незнакомы, до того, следят за мной или нет? Сказав же, что вы дипломат, вы окончательно укрепили мои подозрения. Я знаю, что работники дипломатических миссий нередко совмещают свою основную работу с разведкой…

– Реже, чем вам кажется, но пусть так, – кивнул Нестор Васильевич. – Однако позвольте и вам задать деликатный вопрос. Вы едва не задушили меня в тамбуре. Откуда вдруг такие сильные чувства?

Секунду помедлив, Верещагин отвечал, что у него были на то серьезные основания.

– Какие именно? – немедленно поинтересовался Загорский.

Тут Верещагин молчал несколько дольше, но потом все-таки сказал, что он попросту испугался.

Загорский улыбнулся: кажется, настал, наконец, момент для откровенности. Нет сомнений, что столь опытный человек, как Василий Васильевич, не будет пугаться собственной тени. Значит, опасность ему угрожает серьезная. Что, в свою очередь, означает, что он нуждается в помощи и защите, причем защите немедленной. Итак, чего он боится, и кто таков этот несчастный молодой человек, которого зарезали, как овцу, посреди бела дня в собственном купе?

Верещагин молчал. В купе воцарилось такое напряжение, что, казалось, будто сам воздух вокруг них сочится электричеством.

– Ах, если бы я был уверен, – проговорил художник печально. – Если бы только я был уверен…

– В чем? В том, что я – русский разведчик? – Загорский пожал плечами. – Какая, в конце концов разница, разведчик или дипломат? Я действую тут в интересах Российской империи, а, значит, вы можете мне доверять полностью и безоговорочно.

Верещагин молчал, глядя в окно.

– Послушайте, – сказал коллежский советник как можно мягче, – послушайте, господин Верещагин. Я знаю про вас гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд. Более того, вы мне очень симпатичны. И именно это стало причиной моего к вам особенного внимания, а не какие-то там шпионские тайны.

Верещагин по-прежнему молчал.

– Василий Васильевич, – в голосе Загорского послышалось легкое нетерпение, – вы разумный, опытный человек. Если вы каким-то образом связаны с покойным, у нас есть все основания полагать, что он – не последняя жертва в этом поезде, что очень скоро доберутся и до вас. А поскольку вы находитесь на чужой земле, и ближайшая русская дипломатическая миссия отсюда в тысяче верст, всей мощи Российской империи не хватит, чтобы вас уберечь от неминуемого несчастья. У вас единственный шанс, и состоит он в том, чтобы довериться мне.

Верещагин тяжело вздохнул.

– Ладно, – проговорил он, – ладно. Похоже, другого выхода все равно нет. Я расскажу вам все, что знаю, а вы уж сами решайте, прикончат меня за это или нет. Вы, наверное, слышали, что я приехал в Америку, чтобы выставить здесь свои картины?

Нестор Васильевич кивнул: да, это ему известно.

– Я не в первый раз в США, – продолжал живописец. – Приезжал уже сюда чуть больше десяти лет назад. По пути в Америку познакомился с моей второй женой, Лидочкой. Она была пианисткой и устраивала музыкальное сопровождение для моих выставок. Вернувшись в Россию, мы поженились, у нас родились дети. Вообще, я много где побывал, но Америка произвела на меня особенное впечатление. Соединенные Штаты – великая страна, почти такая же огромная, как Российская империя. Но она гораздо моложе России, в ней сокрыты необыкновенные силы, здесь реализуются удивительные возможности.

Загорский неожиданно улыбнулся: господин Верещагин видит в Америке идеал общественного устройства?

– Вовсе нет, – сердито отвечал художник, пощипывая пальцами свою седеющую бороду, – я не дурак и не младенец. Был такой Иакинф Бичурин, глава русской духовной миссии в Пекине. Так вот, он говорил, что в Китае много хорошего, есть и плохое, но благодаря закону хорошее побеждает. Эти же слова можно отнести и к Америке. Конечно, меня удивляет и даже отвращает здешняя беспрерывная погоня за наживой. С одной стороны, американцы все время подчеркивают свою религиозность, даже на деньгах у них написано «В Бога мы веруем», однако при этом все заповеди о нестяжании и презрении к богатству, которые мы помним по Новому завету, они как будто напрочь забыли.

Загорский кивнул: да, это протестантская традиция, согласно которой чем богаче человек, тем больше благоволит к нему Всевышний. В Америке человека определяют величиной его капитала. Если хотят что-то узнать о незнакомце, первым делом спрашивают: сколько он стоит? И тот, кто стоит миллион, безусловно лучше того, кто стоит пятьсот тысяч.

– Именно, – воскликнул Верещагин, и глаза его загорелись, – именно так! Но кроме этого есть вещи, совершенно непонятные русскому человеку. Например, был я в Капитолии. Сами по себе народные представители в законодательном собрании – дело замечательное. У нас, в России, во всяком случае, ничего подобного нет, а когда появится – Бог весть. Но видели ли вы американских законодателей живьем?

– Бог миловал, – усмехнулся коллежский советник.

– Вот уж истинно! – кивнул художник. – Как ни стучит председатель своим молотком, его никто не слушает, все разговаривают, шумят, занимаются своими делами. Перед столом председателя – лишь те, кто желает принять участие в прениях или, по крайней мере, хочет знать, о чем речь. Остальные кресла пустуют и заняты лишь в экстренных случаях; в обыкновенные же дни законодатели просто прохаживаются там и сям, либо сидят в буфете, а то и вовсе болтают и курят в задних рядах. Сидящие у пюпитров, должно быть, пишут письма к родным и знакомым, потому что не обращают никакого внимания ни на речи ораторов, ни на слова председателя. И это – высший законодательный орган страны!

Загорский кивнул, но заметил, что при всей видимой несерьезности американского Капитолия законы там принимаются не самые худшие.

– Совершенно с вами согласен, – горячо проговорил Верещагин. – И это лишний раз говорит о том, что не нужно нам со своим уставом лезть в здешний монастырь. Ведь у нас в России даже люди образованные считают американцев ордой ковбоев, которые палят из пистолетов друг в друга и в несчастных, эксплуатируемых ими негров! И, разумеется, все полагают, что по части воровства и подкупов Америка на первом месте во всей вселенной.

– А что же на самом деле? – Загорского, кажется, забавляла горячность художника.

На самом же деле, по словам Верещагина, стреляют в Америке сравнительно редко. Взяточничества, казнокрадства и подкупов тут вряд ли больше, чем в других странах, только говорят обо всем этом очень много.

Нестор Васильевич согласился, что поговорить в Америке любят.

– И пусть говорят, потому что благодаря этому не скрываются пороки и общественные язвы оказываются у всех на виду, – вся манера рассказывать ясно выдавала в Верещагине чрезвычайный гражданский темперамент. – Здесь, во-первых, полная свобода печати, во-вторых, иное против европейского понимание общественного благоприличия. В Европе замалчивается очень многое, чего в Америке совершенно немыслимо затушить, а это, на мой взгляд, бесспорный прогресс.

– Пожалуй, – не возражал коллежский советник.

– Что же касается обыкновенных брани и драк, которых ждут от американцев, то заявляю положительно, что они эти глупости позволяют себе очень нечасто, – продолжал вдохновленный Верещагин. – Я в первый приезд много провел времени в Нью-Йорке, а также и в других городах, но не видел ни драк, ни публичной брани. Вот, например, у нас или во Франции столкнутся экипажи – возницы сразу начинают говорить друг другу нежности вроде того, что супостат их ошалел, или и вовсе заложил глаза в кабаке. Ничего подобного в Штатах не встречается. Даже если лошади не просто столкнутся, а и повалятся на землю, возницы немедленно соскакивают с козел, распутываются и разъезжаются, разве только бросивши противнику сердитый взгляд. А вот дерзости, к которым так легко переходят в Европе, в Нью-Йорке не в моде и слышатся редко. Как только одна сторона начинает сердиться, другая цедит сквозь зубы: «олл райт»[3] и отходит, находя себя недостаточно богатою, чтобы попусту тратить время.

– Ну, хорошо, – сказал Загорский, по видимости, несколько утомленный словоизлияниями живописца, – давайте, с вашего позволения, вернемся к вашей истории. Что случилось с вами в Америке в этот раз, и что вас связывало с покойным?

Глава третья. Королева субмарин

В этот раз американское турне Верещагина началось с выставки в Чикаго, куда он был приглашен тамошним институтом искусств. Но поскольку выставки в американских городах длятся долго и нет смысла все время сидеть при картинах, художник решил, как и десять лет назад, поездить по Америке. Он еще только думал, куда бы направиться первым делом, и тут как раз получил приглашение от архитектора Уиллиса Полка из Сан-Франциско.

– Я подумал, почему бы и нет? От Чикаго – всего три дня пути по железной дороге, увижу сразу несколько штатов. Скалистые горы, пейзажи немыслимой красоты, а в конце – Тихий океан. И решил – еду.

Верещагин явился в Сан-Франциско как раз, когда там шла выставка Уильяма Меррита Чейза.

– Есть такой живописец, бывший председатель Общества американских художников. Импрессионист, но дело свое знает, настоящий мастер портрета, да и пейзажи у него очень недурные.

Как раз в тот день, когда Верещагин явился на выставку Чейза, там же появился и некий пожилой русский господин по фамилии Тимофеев.

– Художник-любитель, мы познакомились с ним в прошлый мой приезд сюда, – объяснил Верещагин. – Он русский американец, родился в Форте Росс. Но дело даже не в нем. Он привел с собой сына, молодого человека, инженера…

– Именно он и лежит сейчас мертвым в пятом вагоне? – перебил его Нестор Васильевич.

Верещагин кивнул.

– Любопытно, – сказал коллежский советник. – Прошу вас, продолжайте.

Когда появился Тимофеев со своим сыном, Верещагин как раз дружески беседовал с американским корреспондентом петербургского издания «Новости и биржевая газета» Варварой Мак-Гахан.

– Василий Васильевич, вы помните такого американского художника Морана? – спрашивала Мак-Гахан.

Верещагин кивал: разумеется, он отлично помнил Морана и не раз бывал у него в гостях. Ему понравился один этюд, который висел у Морана на стене мастерской, и русский живописец под этим этюдом написал: «Из этого вы могли бы сделать нечто чудное. Василий Верещагин».

– Именно! – подхватила Мак-Гахан. – Вы знаете, что случилось потом?

– Откуда же мне знать? – развел руками Верещагин.

– А было вот что, – продолжала Мак-Гахан. – Один местный любитель живописи, увидев вашу подпись на стене под этим этюдом, немедленно, не торгуясь, его купил.

Верещагин улыбнулся.

– Что ж, я рад, что помог моему американскому знакомцу…

– Не спешите, – перебила его Мак-Гахан, – это только половина истории. Поняв, что ваша подпись является наилучшей рекомендацией, Моран стал вешать над этой подписью все новые и новые этюды. И благодаря вашему авторитету все эти этюды идут у любителей живописи нарасхват.

Верещагин засмеялся и покачал головой.

– Меня восхищает деловитость американских художников, но сам я на такое не способен.

Дождавшись, пока Верещагин и журналистка закончат разговор, старик Тимофеев вместе со своим сыном направились прямо к нему. Художник сразу вспомнил Тимофеева, вспомнил даже, что зовут его Петр Михайлович. Однако разговора в этот раз у них не вышло. Петр Михайлович представил Верещагину сына, которого на американский манер звали Эндрю Джоном Тимоти. Это был энергичный брюнет лет тридцати, говоривший на весьма сносном русском языке и первое, что он сделал – отправил отца рассматривать выставку, оставшись с художником один на один.

– Любите живопись? – полюбопытствовал Василий Васильевич.

– К черту живопись, – отвечал его оригинальный собеседник, – у меня к вам дело. Серьезное и очень выгодное.

Дело действительно оказалось весьма любопытным. Мистер Тимоти работал в конструкторском бюро Швана и занимался разработкой двигателей для подводных лодок. К сожалению, в последние годы бюро изрядно захирело и находилось на грани банкротства. Между тем у мистера Тимоти имелось весьма перспективное, по его словам, изобретение, которое он готов был продать русскому военно-морскому ведомству.

– Но почему вы обращаетесь ко мне, художнику? – удивился Верещагин.

– Потому что вы – по образованию морской офицер и оцените мою находку по достоинству.

Верещагин осторожно отвечал, что хоть он и служил недолго мичманом, однако закупками военной техники не занимается. Мистеру Тимоти лучше бы поговорить с русскими дипломатами. Тем более, в Сан-Франциско есть российское консульство.

Мистер Тимоти только невесело улыбнулся в ответ. Все дело в том, что бюро Швана работает на американскую армию, а, следовательно, находится под особенным присмотром секретной службы. Пойди он в русское консульство, его немедленно скрутят и обвинят в предательстве, военном шпионаже и попытке разгласить государственную тайну.

– А почему вы не предложите свое изобретение вашим же военным? – спросил художник, которому вся эта история не без оснований казалась несколько странной.

– Во-первых, потому что они бюрократы и дуболомы, – исчерпывающе объяснил Тимоти. – Они ничего не понимают в технических изобретениях.

– А во-вторых?

Во-вторых, он уже пытался. Он отослал в военное ведомство свою заявку нового двигателя для подводного миноносца – так называются большие военные субмарины.

– И каков был результат?

Результат оказался плачевным. Идиоты из военной комиссии посчитали его проект недостаточно разработанным.

Инженер фыркнул: подумать только, недостаточно разработанным!

– Они хотели, чтобы я прислал им все расчеты и все чертежи, после чего они с чистой совестью могли украсть мое изобретение, – продолжал мистер Тимоти. – Но я не такой дурак.

– Но ведь не имея всех данных, нельзя оценить действенность вашего двигателя, – осторожно заметил Верещагин.

– Можно! – победительно воскликнул инженер. – Все дело в том, что у меня есть рабочая модель. Если бы они хотели, они могли бы убедиться, увидеть все своими глазами. Но им это не нужно. Это косные бюрократы, которые дорожат только своим местом в министерстве. Скажу вам больше: даже если бы они опомнились, я все равно не стал бы продавать им мое изобретение.

Художник был заинтригован: почему же?

– Что вы слышали про контр-адмирала Мэхена? – задал встречный вопрос Тимоти.

Верещагин только плечами пожал.

Инженер объяснил, что Мэхен – известный военно-морской стратег и политический теоретик. Он разработал концепцию сдерживания России путем объединения ряда морских государств вокруг Америки. Мэхен и новый президент США Рузвельт считают, что на Дальнем Востоке нужно проводить политику активной экспансии.

– По их мнению, Россия слишком сильна в этом регионе и потому угрожает интересам США, – добавил инженер. – Но это было бы еще полбеды. Гораздо хуже, что наши политиканы решили спеться с Японией. Сейчас они рьяно вооружают ее против Российской империи и готовы предоставить микадо любую финансовую и военно-техническую помощь. Я же как патриот России не хочу, чтобы мое изобретение попало к япошкам и работало против моей исторической родины.

– Так вы, значит, хотите передать нам свое изобретение бесплатно? – осведомился Верещагин, и в глазах его заплясали веселые чертики.

Тимоти поглядел на него внимательно и неожиданно улыбнулся.

– А что, – сказал он с удовольствием, – это интересная мысль.

Затем умолк, думал несколько секунд и проговорил с явным сожалением:

– Увы, ничего не получится. Я намерен создать семью, а патриотизм, как вы понимаете, на хлеб не намажешь. Единственное, что смогу обещать – продам свое изобретение русскому флоту в два раза дешевле, чем продал бы любому другому.

– Ну, хорошо, – молвил Верещагин, которому уже надоело ходить вокруг да около, – в чем же суть вашего изобретения? Или это секрет?

Суть находки инженера была достаточно ясной. Как известно, исход современных войн часто решается на море. В связи с этим у всех крупных держав есть два флота. Первый – надводный, куда входят всяческие броненосцы и крейсеры. Второй же флот состоит из подводных судов. Подводные лодки имеют то достоинство, что их трудно обнаружить, и они способны атаковать вражеский флот незаметно для противника. Однако есть у них и серьезный недостаток – медленный ход как на поверхности, так и под водой. Если какой-нибудь крейсер обнаружит субмарину, уйти от удара ей будет крайне трудно.

– Вообще, подлодки – вещь более сложная, чем даже броненосцы, – продолжал инженер. – Они, в частности, имеют два мотора: дизельный – для надводного плавания и электрический – для плавания под водой. Так вот, главной слабостью подводных лодок является как раз электрический мотор.

По словам мистера Тимоти, любая подлодка серьезнейшим образом уступает в скорости надводным кораблям. Современные подводные лодки не ходят быстрее десяти-двенадцати узлов[4] на поверхности и шести-восьми узлов под водой. Это значит, что они катастрофически отстают даже от сравнительно тихоходных броненосцев, способных развивать скорость до двадцати узлов, не говоря уже о миноносцах, которые движутся со скоростью двадцать пять – двадцать семь узлов. Так вот, господину Тимоти удалось разработать электрический мотор, который обеспечивает скорость в двадцать восемь узлов при полном погружении субмарины.

Услышав такое, даже видавший виды Верещагин открыл рот.

– Но помилуйте, – сказал он, – ведь это значит, что такая подлодка сможет не просто догонять броненосцы и эсминцы, но делать это скрытно, под водой! А это, в свою очередь, означает, что любой вражеский флот оказывается беззащитным перед подобным судном. Это не просто лодка, это королева субмарин! Две-три таких способны решить исход любой морской битвы, да и войны в целом!

При этих словах мрачноватый инженер просиял. Все именно так, мистер Верещагин с одного слова понял суть дела. Ранее тихоходные подлодки могли лишь подстерегать противника, чтобы ударить по нему торпедами. Теперь же они могут преследовать врага, не подвергаясь почти никакой опасности. Подплыла, ударила, отплыла. Подобную лодку следовало бы назвать морским охотником – одна такая стоит целого флота.

– Но как же вам это удалось? – Верещагин все никак не мог прийти в себя от изумления. – Как вам удалось добиться таких фантастических результатов?

Тимоти лукаво улыбнулся. Собственно говоря, в этом и состоит секрет его изобретения, а секреты, как легко понять, просто так не выдают. Однако господину Верещагину он намекнет в двух словах, что суть состоит в адаптации к субмаринам трехфазного асинхронного двигателя русского инженера Доливо-Добровольского и применении особого рода шкивов, изобретенных самим Тимоти.

Верещагин заявил, что если все это правда, он постарается свести мистера Тимоти с русским дипломатом, уполномоченным вести переговоры о подобных вещах. Однако Эндрю неожиданно покачал головой.

– Свести – это прекрасно, – сказал он, – но только не здесь, в Сан-Франциско.

– Почему? – удивился художник.

Все дело было в том, что некоторое время назад мистеру Тимоти пришло письмо. Неизвестный предлагал ему продать его изобретение, правда, за весьма небольшие деньги.

– Письмо было даже не подписано, – заметил инженер. – Безымянный корреспондент предлагал мне в случае согласия выставить конверт в окне моего дома, и тогда со мной свяжутся. Предложение было явно недобросовестным, так что я просто его игнорировал. Спустя короткое время пришло новое письмо. Там была одна короткая фраза: «Назовите ваши условия». Кроме того, было указано место, куда следовало положить конверт с моим ответом.

Легко догадаться, что инженер не ответил и на второе письмо: ему было ясно, что такой корреспондент не может быть солидным партнером. И тогда мистера Тимоти стали терроризировать. Его почту демонстративно вскрывали, пытались влезть к нему в дом, а когда он выходил на улицу, ему казалось, что кто-то все время идет за ним по пятам.

В конце концов он вынес чертежи и расчеты из дома и спрятал в надежном месте, чтобы их не могли украсть. Однако спокойнее жизнь его от этого не стала.

– Но откуда же взялся неизвестный преследователь? – полюбопытствовал Верещагин. – И как он вообще узнал о вашем двигателе?

Эндрю поглядел на него мрачно: он бы и сам хотел ответить на этот вопрос. Может быть, это агенты секретной службы, может быть, некое частное лицо, которое получило доступ к тайнам военной комиссии. Одно ясно – люди эти не оставят его в покое, и о его визите в русское консульство тут же станет известно. Его могут обвинить в чем угодно, вплоть до передачи военных секретов, да и вообще…

Тут он хмуро умолк, так и не уточнив, что именно стоит за этим «и вообще».

– Но где же тогда вам встретиться? – развел руками художник. – У нас только два консульства – здесь и в Вашингтоне.

Инженер задумался ненадолго. Вашингтон – это лучше, в Вашингтоне его не знают. Можно добраться до столицы и встретиться с ответственным дипломатом в укромном уголке где-нибудь в предместьях, чтобы обговорить условия передачи изобретения.

– Прекрасно, – сказал Верещагин, – так и поступим. Однако, прежде чем ввязываться в подобное предприятие, я бы хотел быть уверен, что предложение ваше солидно и добросовестно. Вы говорили, у вас есть действующая модель субмарины с изобретенным вами мотором?

– Да, масштабом один к девяти, – кивнул инженер. – В длину она примерно десять футов…

Тут рассказ Верещагина перебил Загорский.

– Мистер Тимоти показал вам эту модель, и она действительно оказалась так хороша, как он обещал?

– Да, – отвечал художник. – Более того, я был совершенно поражен ее быстроходностью. Это не подлодка, это стальная акула – быстрая и верткая, как рыба-меч. Она мгновенно опускается на глубину и становится невидима для врага, а сама может преследовать его и наносить внезапные смертоносные удары.

Коллежский советник хмыкнул. Но ведь Василий Васильевич понимает, что с изменением масштаба меняются и скоростные характеристики такой субмарины. Тот возразил, что пропорционально масштабу меняется и размер двигателя и его мощность. Таким образом, проведя несложны вычисления, можно установить, действительно ли лодка в натуральную величину будет так быстроходна, как утверждает изобретатель.

– Черт побери, – не выдержал Верещагин, – да если малютку, которую мне показал Тимоти, снабдить торпедным аппаратом, даже она будет опасна для крейсеров и миноносцев. А уж если ее увеличить…

– Ну, словом, вы решились свести мистера Тимоти с русскими дипломатами в Вашингтоне, – заключил Нестор Васильевич.

– Более того, я отважился предложить ему переехать в Россию, – отвечал художник. – Он мог бы там продолжить свою работу при полной поддержке русского флота. Как бы ни был гениален одиночка, возможности его ограничены. А когда за ним стоит военная и финансовая мощь такой державы, как Россия, он может, как Архимед, перевернуть землю.

– Он согласился? – быстро спросил коллежский советник.

Верещагин отвечал, что, кажется, идея эта взволновала инженера. Во всяком случае, он обещал подумать.

– Впрочем, сейчас это уже неважно, – с горечью заметил художник. – Гениальный ум уничтожен, а нам остается только оплакивать его.

Загорский кивнул: что было дальше?

– Через три дня я должен был уезжать из Сан-Франциско в Вашингтон, – отвечал Верещагин.

– Почему же в Вашингтон, а не обратно в Чикаго?

– У меня в Вашингтоне назначена встреча с президентом Рузвельтом. Таким образом, мы договорились с мистером Тимоти, что через три дня оба сядем в поезд до Нью-Йорка и спустя шесть дней будем на месте. Он должен был взять с собой чертежи и патент. Правда, тут выяснилась одна деталь: патента на двигатель у Тимоти еще не было. Он объяснил это тем, что, согласно договору, пока он работает на бюро Швана, все его изобретения передаются в собственность бюро…

– Так как же вы сможете передать нам ваше изобретение? – вопрос Верещагина прозвучал совершенно резонно.

– Если мы с вами договоримся, я просто уволюсь, – решительно отвечал мистер Тимоти. – И все дело будет выглядеть так, как будто я придумал свой двигатель уже после того, как уволился из бюро.

На прощание Тимоти снова повторил свои инструкции: через три дня Верещагин отправляется поездом компании «Юнион Пасифик» в сторону Нью-Йорка.

– Я думал, вы поедете со мной, – удивился Верещагин.

– Я поеду, – не возражал инженер, – но не с вами. В поезде мы будем ехать отдельно, как будто не знаем друг друга…

– Это разумно, – кивнул Верещагин.

– Сейчас я откланиваюсь, но найду вас завтра – обсудим некоторые детали, – начал было Тимоти, но тут же осекся и заговорил громче.

– Прекрасные картины, просто прекрасные, – говорил инженер, косясь на средних лет джентльмена с моржовыми усами, который отирался возле них. – Я, вы знаете, очень люблю живопись, но тут что-то необыкновенное: это Рубенс, Рафаэль и Веласкес в одном лице.

И, поклонившись слегка ошеломленному Верещагину, растворился в толпе посетителей выставки…

* * *

– Вот откуда я знаю этого молодого человека, и вот почему смерть его так меня взволновала, – закончил свой рассказ художник.

С полминуты, наверное, Загорский молчал.

– Вот, значит, как, – сказал он наконец. – Тогда понятен интерес к вашей персоне со стороны сероглазого бородача, и понятно, почему он не является убийцей. Вероятно, тут действовали как минимум два человека. Один осуществлял внешнее наблюдение, другой устранил инженера. Если все так, как я думаю, скорее всего, оба уже покинули поезд, унеся с собой чертежи нового двигателя. А это, увы, означает, что они оказались в руках американской секретной службы, и не видать их нам теперь, как своих ушей. Они убили Тимоти, обыскали его, забрали его документы и чертежи и были таковы. Что ж, очень жаль, но государственные интересы такое дело – жизнь людей здесь ценится крайне невысоко.

Но тут Верещагин неожиданно покачал головой.

– Да, они убили и обыскали инженера, – сказал он. – Но вряд ли они нашли чертежи…

Нестор Васильевич посмотрел на него с некоторым удивлением: что Василий Васильевич имеет в виду?

– Видите ли, несчастный Эндрю всерьез опасался неведомых преследователей, он даже меня этим заразил, – объяснил художник. – Он боялся, что, пока он едет, чертежи у него могут выкрасть или даже попросту отнять.

– Судя по тому, что произошло, его опасения имели некоторые основания, – заметил коллежский советник.

– Имели, – грустно согласился художник. – Но тут главное не это. Главное, что из-за своих опасений он решил не везти чертежи с собой, а придумал отправить их в Вашингтон почтой на собственное имя – до востребования.

Коллежский советник поднял брови: почтой? Но это риск, чертежи ведь могут затеряться.

– Даже если бы вдруг они затерялись, мистер Тимоти всегда мог их восстановить, – отвечал Верещагин. – Как видите, он предусмотрел и это.

Нестор Васильевич кивнул: действительно, предусмотрел все, кроме одного – его могут просто убить по дороге, чтобы вытащить чертежи. Как оно и случилось в действительности. С другой стороны, если дело обстоит так, как говорит Верещагин, это дает им некоторую надежду. Чертежи не утрачены, и они дойдут до Вашингтона.

– Но как же мы их выручим с почты?

Коллежский советник ненадолго задумался. Вопрос резонный. Документы мистера Тимоти украдены. Организовать подложные документы на имя покойного достаточно быстро им едва ли удастся, да и слишком это опасно. Так рисковать не может ни Верещагин, ни, подавно, сам Загорский. Если их возьмут на подлоге, им сильно не поздоровится, и никакое консульство им уже не поможет.

– Но если мы не вытащим чертежи, до них доберутся те, кто убил инженера, – заметил художник.

– Это вряд ли, – отвечал Загорский. – Убийцы ведь не знают того, что знаем мы, а именно – все чертежи отправлены в Вашингтон почтой и будут ждать там, пока их не востребует владелец. Для нас это и хорошо, и плохо.

– Почему хорошо – понятно, но почему плохо?

Загорский нахмурился. Кажется, он ошибся. Для них это не просто плохо, для них это очень плохо. Судя по тому, что за Верещагиным наблюдали, преступники знали, что он связан с мистером Тимоти. Не найдя чертежей при убитом, они решат, что тот уже успел их передать русскому художнику.

– И что это значит для нас? – озабоченно поинтересовался Верещагин.

Коллежский советник поглядел ему прямо в глаза.

– Для нас это значит только одно: вы – следующий в очереди на тот свет.

Глава четвертая. Пророчество Грозы Бледнолицых

Трансамериканский экспресс, неожиданно ставший пристанищем не только для живых пассажиров, но и для одного покойника, наконец добрался до ближайшего города, которым оказалась столица штата Юта Солт-Лейк-сити.

– Господа, мы – на территории мормонов, – объявил Загорский, выглянув в окно и прочитав название станции.

– Какие еще мормоны? – оживился Ганцзалин, который незадолго до этого вернулся в купе, был представлен Верещагину и отрапортовал о тщетных попытках найти загадочного чернобородого господина. – Какие-такие мормоны?

– Святые последних дней, – коротко отвечал коллежский советник, не отводя взгляда от окна. – Во всяком случае, сами себя они именуют именно так.

Помощник перевел озадаченный взгляд на Верещагина. Тот в двух словах объяснил китайцу, что Солт-Лейк-сити считается штаб-квартирой так называемой Церкви Иисуса Христа святых последних дней.

– От скромности не умрут, – хмыкнул Ганцзалин.

– Скорее уж от разврата, – кивнул Нестор Васильевич. – Слишком много внимания местные жители уделяют интимным связям…

Помощник отвечал, что все нормальные люди, если они не монахи, уделяют внимание интимным связям. Загорский возразил, что далеко не все становятся многоженцами, а у мормонов это норма – при том, что сами они зовут себя христианами.

– В Америке почти все зовут себя христианами, но более странного христианства я в жизни своей не видел, – заявил китаец.

Верещагин, однако, заметил, что, кажется, еще лет десять назад мормоны официально отказались от многоженства. Загорский улыбнулся – неплохо бы тайком заглянуть в какой-нибудь мормонский дом и посмотреть, как они придерживаются этого правила. Это ведь все равно, как если бы русские волки официально отказались от мяса и стали питаться одной только капустой.

Все это он говорил, не отводя глаз от окна. Ганцзалину стало любопытно, что это так заинтересовало господина, и он тоже выглянул в окно.

– Что вы там высматриваете?

– Шерифа, – коротко отвечал Нестор Васильевич. – Пока не придет шериф, нас отсюда не выпустят.

И действительно, пассажиров из поезда не выпускали, покуда не явился шериф с двумя помощниками. Шериф был рыжеватый, важный, над ремнем выступало брюшко, звезда сияла на груди, как орден, выданный за несостоявшиеся еще сражения. Помощники его оказались белобрысыми, ражими, но расторопными детинами, похожими, как близнецы.

– Двое из ларца, одинаковых с лица, – заметил Ганцзалин, бесцеремонно разглядывая помощников через окно. – Братья, что ли?

Загорский лаконично отвечал, что и такое может быть. В глубинке, хоть русской, хоть американской, родовые связи гораздо сильнее, чем в столицах, и уж если один брат куда-то пробился, то вскорости там же будет и второй, в этом нет никаких сомнений. Тем более это касается Солт-Лейк-сити: мормоны считают, что даже загробную жизнь члены семьи проводят вместе.

Помощник удивился: как это – вместе? А если кто-то сильно согрешил и попадет в ад?

– Мормон не может попасть в ад, только в рай. Более того, хороший мормон сам может уподобиться богу и обрести такие силы, которые простым смертным и не снились, – Загорский отвечал кратко, видно было, что он озабочен.

Но Ганцзалина почему-то очень заинтересовала тема совместной вечности.

– Ну, а если один член семьи – мормон, а другой – нет? – спросил он. – Например, сын приехал в Солт-Лейк-сити и примкнул к мормонам, а родители его – обычные протестанты или даже католики.

– Мормон сделает все, чтобы привлечь родственников к своей вере, – объяснил коллежский советник. – А иначе какой же он мормон?

Но Ганцзалин никак не унимался. А что будет, если родители умерли до того, как сын стал мормоном?

– Их примут в Церковь заочно, – пояснил господин. – У мормонов есть посмертное крещение. Разумеется, согласия покойников креститься в мормонскую веру никто не спрашивает.

– Выходит, от мормонов не спрятаться ни на этом, ни на том свете, – заключил помощник.

Загорский глянул на него чуть насмешливо: кто бы говорил! Разве Ганцзалин забыл, что в Китае приняты посмертные браки?

После тщательного осмотра места происшествия тело инженера увезли в морг. У всех пассажиров проверили документы и составили список, включая номера купе, в которых они ехали. Затем, наконец, путешественникам дали свободу, и Верещагин с Загорским и Ганцзалином смогли выйти из поезда и добраться до станционного буфета.

Буфет этот больше напоминал салун из рассказов о Диком Западе, каковым, вероятно, и был совсем недавно: при входе – распашные двери «летучая мышь», грубо сколоченная стойка бара, полки за ней, уставленные батареями разномастных бутылок, а также пиво в металлических кэгах, стоявших прямо на полу. По всей площади буфета – крепкие деревянные столы и стулья, в дальнем углу – пианино, в другом углу – стол для бильярда. На втором этаже располагалась гостиница.

Впрочем, приглядевшись, они обнаружили неожиданную деталь – в бутылках не было алкоголя, все это были прохладительные напитки.

– Судя по всему, тут предстоит заседание общества трезвости, – заметил Ганцзалин.

– Нет, я ведь говорил, что Солт-Лейк-сити – штат мормонов, – отвечал коллежский советник. – А мормоны не переносят алкоголя и табака, да и вообще ничего возбуждающего. Они, кажется, даже чая с кофием не пьют.

– А пиво? – и помощник показал на металлические кэги, стоявшие в дальнем углу. – Или у них там тоже лимонад?

– Пиво, я думаю, это компромисс. Надо же что-то пить проезжающим, да и в самом городе, скорее всего, не одни мормоны живут.

Обслуживал публику крепкий бармен с квадратной физиономией и два угрюмых индейца-мохаве с оплывшими лицами и длинными нечесаными волосами, которые свисали вниз, как грива у мустангов.

Загорский, Верещагин и Ганцзалин уселись за самым дальним столиком – так, что их нельзя было подслушать. Говорили они по-русски, чтобы их никто не понимал, но береженого, как известно, даже американский бог бережет.

– Итак, подведем итоги, – негромко начал Загорский, после того, как индеец, который изо всех сил старался не встречаться глазами с клиентами, принес им три кружки светлого пива. – Инженер Эндрю Тимоти, который собирался продать русскому флоту свой электрический двигатель, убит – и это плохо. Однако все его документы украдены убийцами – и это хорошо.

– Почему это хорошо? – спросил Ганцзалин, отпил пиво и поморщился – кислое.

– Потому что пока личность его не установлена, имя его не попадет в газеты, и никто не узнает, что его нет на этом свете. Это дает нам время, чтобы попытаться вызволить его чертежи у американской почты. Пока что Тимоти для властей – Джон До, так тут зовут безымянных покойников. Как только станет известно, что инженер убит, чертежи его сделаются для нас недоступными.

– Но они и сейчас для нас недоступны, вы же сам об этом говорили, – возразил Василий Васильевич.

Загорский слегка улыбнулся. Да, чертежи недоступны для них и сейчас, но это можно изменить.

– Каким образом? – спросил Ганцзалин, снова сделал большой глоток и снова поморщился – пиво по-прежнему казалось ему кислым.

– Мы отправимся к главпочтамту в Вашингтоне, организуем наблюдение и, когда увидим, что кто-то пытается получить посылку Тимоти, выследим его и отберем чертежи.

Верещагин удивился: неужели господин Загорский хочет использовать убийц инженера, чтобы с их помощью завладеть его изобретением?

– Именно так, – отвечал Нестор Васильевич. – Уверяю вас, в этом гораздо меньше риска, чем пытаться получить их самим.

– Но ведь в паспорте должна быть фотография, – возразил Ганцзалин.

Коллежский советник пожал плечами. Насколько ему известно, обязательных фотографий на американских удостоверениях личности до сих пор нет, а те, которые есть – довольно низкого качества. Таким образом, убийца, имеющий документы инженера, легко может получить посылку как мистер Тимоти, поскольку пока не известно, что тот убит.

– Но убийца ведь не знает, что мистер Тимоти послал чертежи почтой, – возразил Верещагин.

Загорский согласился – не знает. Именно поэтому надо будет сделать так, чтобы убийца – или убийцы – об этом узнали. Но не прямо сейчас, а спустя некоторое время. Например, когда они с Ганцзалином доберутся до Вашингтона, они попробуют получить чертежи на почте.

– Как это можно получить чужую посылку, – недоумевал Верещагин, – да еще и не имея документов?

– Законным образом – нельзя, – отвечал коллежский советник. – Но мы все-таки попытаемся. Скажем, например, что нам поручил это мистер Тимоти, который по причине большой занятости не добрался до места.

– Чистая фантастика, – нахмурился Василий Васильевич. – Нет никаких сомнений, что вам откажут.

– Разумеется, откажут, – не возражал Загорский. – Мы устроим скандал, и убийцы, которые следуют за нами, поймут, чего мы хотим. Поскольку у них есть документы покойного инженера, они, в отличие от нас, смогут получить посылку. И вот тогда мы подстережем их и отнимем чертежи.

Верещагин глядел на него с явным сомнением.

– Что вас смущает в моем плане? – спросил Нестор Васильевич.

– Все, – сказал художник, – все абсолютно. Он мне кажется совершенно несерьезным.

– Как говорят шахматисты, лучше иметь плохой план, чем играть вовсе без плана, – заметил коллежский советник. – Опыт учит нас, что обстоятельства меняются, и план всегда можно скорректировать или заменить другим, лучшим.

Художник отвечал, что, пока Загорский будет жонглировать планами, бандиты могут убить его, Верещагина. Они ведь думают, что бумаги инженера у него.

– Разумеется, вас могут убить, – кивнул коллежский советник. – И более того, непременно попытаются это сделать. Но тут, как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанское. Это раз. Кроме того, вы теперь не один, а под нашей с Ганцзалином опекой. Без ложной скромности скажу, что это лучшая охрана на всем белом свете. Лучше даже, чем у американского президента.

Верещагин заметил, что это плохое сравнение, потому что совсем недавно американского президента Мак-Кинли пристрелили, как кролика. Таким образом, слова об охране президента не слишком его обнадеживают.

– Во-первых, я сказал, что мы лучше президентской охраны, – возразил Нестор Васильевич.

– Гораздо лучше, – хвастливо добавил Ганцзалин.

– Во-вторых, если вас это успокоит, знайте, что вас пристрелят не раньше, чем пристрелят нас с Ганцзалином, – продолжал Загорский. – А это дело очень и очень непростое. Таким образом, у вас очень приличные шансы добраться до Вашингтона живым и здоровым.

Верещагин только головой покачал в ответ на такое заявление. Они что же, собираются всю оставшуюся дорогу дежурить возле дверей его купе?

– Нет, разумеется, – отвечал Нестор Васильевич. – Это было бы совершенно пустым делом. Чтобы убить человека, совершенно необязательно входить в его купе. Его можно убить через стенку из соседнего купе, можно выстрелить в окно, прострелить крышу и даже пол вагона. Результат один – человек отдает Богу душу и отправляется на встречу с апостолом Петром.

– Значит, вы уверены, что меня все-таки попытаются убить? – осторожно спросил художник.

– В этом не может быть никаких сомнений, – отвечал Загорский.

– Вот черт! – огорчился Верещагин. – Скажу вам честно, я не затем ехал в Америку, чтобы меня тут похоронили.

Коллежский советник отвечал, что в этом есть и вина самого художника: зачем он ввязался в шпионскую историю с двигателем? И Загорский лукаво поглядел на живописца.

– Возможно, я поступил не подумав, – покаялся Василий Васильевич. – Но мной двигал естественный патриотизм и, что греха таить, любопытство.

– Патриотизм – прекрасная вещь, в любопытстве тоже нет ничего слишком уж плохого. Но вместе они образуют весьма взрывоопасную смесь, – заметил Загорский.

Немного подумав, художник предложил обратиться в местную полицию: может быть, ему дадут какую-то охрану?

– И что вы скажете в полиции? – осведомился коллежский советник. – Поведаете им душещипательную историю о том, как вступили в сговор с инженером Тимоти, чтобы увезти в Россию секретный двигатель и тем подорвать военную мощь Америки?

Расстроенный Верещагин зажал в кулак бороду и так сидел, наверное, с полминуты. Потом поднял глаза на Загорского, вид у него был крайне озабоченным.

– Так что ж нам теперь делать? – спросил он озадаченно.

– Вопрос этот гораздо сложнее, чем может показаться, – вид у Нестора Васильевича был очень серьезным. – Я думал над всей этой историей. В ней есть вещи, которые меня смущают. Во-первых, бессмысленная жестокость, с которой был устранен инженер. Если за инженером охотились, ну, скажем, агенты секретной службы, они бы сначала решили поговорить с ним, припугнуть, словом, не стали бы сходу резать его, как поросенка – все же он гражданин США, пусть и совершивший с их точки зрения предательство. Есть другой вариант – Эндрю Тимоти убила иностранная разведка, например, французская. Ей каким-то образом стало известно о его изобретении и перспективах, которые оно сулит. Тогда жестокость, с которой было совершено убийство, вполне понятна. Но есть и третья возможность: инженера убили какие-то частные лица, которые надеялись завладеть его чертежами и продать их за хорошую цену. Одно непонятно: откуда эти люди узнали, что Тимоти собирается продать свое изобретение, если он даже не брал на него патент?

* * *

Спустя примерно час после вышеуказанного разговора Василий Васильевич Верещагин сидел в своем двухместном купе в чрезвычайно мрачном настроении. Он, как и мистер Тимоти, тоже ехал один – официальные лица, устроившие его поездку, выкупили оба места в его купе. Тем не менее, мрачные перспективы, которые нарисовал художнику Загорский, не давали ему прийти в хорошее расположение духа.

Верещагин хмуро глядел в окно – оттуда виден был только стоящий на соседних путях черный грузовой состав, над которым в некотором отдалении синели снеговые шапки Скалистых гор.

Внезапно до слуха художника донеслись трескучие взрывы и пальба. Он выглянул из окна, но ничего не увидел. Очевидно, стрельба началась справа, со стороны города. Верещагин хотел было открыть двери и выйти в тамбур, и даже встал для этой цели с дивана, но тут же застыл, вспомнив предостережение Загорского.

– Что бы ни происходило, не покидайте купе, – строго наставлял его Нестор Васильевич. – Даже если начнется светопреставление, даже если снаружи будет стоять сто младенцев и вопиять о помощи – не открывайте дверь: за ней вас ждет старуха с косой, и смерть ваша будет ужасна.

Скрепя сердце, Верещагин опустился на диван. Внезапно в окно его купе громко ударил пущенный чьей-то меткой рукой камешек. Художник взглянул в окно и увидел Загорского. Коллежский советник стоял прямо рядом с поездом на железнодорожной насыпи.

– Василий Васильевич, прошу на выход, – негромко, но повелительно сказал он.

– То есть как это – на выход? – удивился Верещагин.

– Через окно, – отвечал Нестор Васильевич. – Просто прыгайте вниз, на насыпь. Вы человек сильный, тренированный, для вас это не должно быть слишком уж сложным делом.

– Легко сказать – прыгнуть, – закряхтел Верещагин. – Мне все-таки не двадцать лет, а почти шестьдесят, я и ноги могу переломать от такого прыжка.

– В таком случае повисните на руках и затем спуститесь вниз, – посоветовал Загорский. – Ничего не бойтесь, я вас подстрахую.

– А как же вещи? – спросил Верещагин озабоченно. – У меня тут саквояж с вещами и кое-какие наброски.

– Бросайте ваш саквояж вниз, но, прошу, побыстрее, время дорого, – отвечал коллежский советник. – И не забудьте деньги, чековую книжку и документы.

Спустя минуту ворчащий и крайне недовольный Василий Васильевич уже стоял на насыпи рядом с Загорским. В руке он держал свой коричневый саквояж, побывавший в разных переделках. Не дав Верещагину опомниться, коллежский советник велел ему нырять прямо под вагоны товарного поезда.

– Это еще зачем?

– Чтобы нас не заметили, – и Загорский первым полез под поезд.

Верещагин, кряхтя, двинулся следом за ним. Спустя несколько секунд они уже лежали прямо на рельсах, над ними нависло непроглядно черное, пропахшее углем брюхо товарного вагона.

– И долго нам так лежать? – осведомился художник.

– Пока не отправится наш поезд, – отвечал Загорский. – Пусть те, кто следит за вами, думают, что вы поехали дальше в экспрессе. А мы продолжим путешествие на лошадях – так безопаснее.

Верещагин пришел в ужас. На лошадях, да еще по горам? До Вашингтона больше трех тысяч верст, сколько же они будут ехать до места?

– Я не сказал, что мы поедем на лошадях прямо до Вашингтона, – отвечал Загорский. – Нам сейчас важно запутать преследователей, пусть думают, что мы в поезде.

Верещагин обреченно кивнул. А, кстати сказать, что там за стрельба на станции? Нападение индейцев?

– Это не стрельба, это Ганцзалин с помощью петард отвлекает внимание почтеннейшей публики, – объяснил коллежский советник. – Было бы нехорошо, если бы увидели, как мы лезем из поезда через окна. Во-первых, это было бы неприлично, во-вторых, выдало бы врагам все наши планы. Что же касается индейцев, то они уже больше десяти лет не ведут войн с бледнолицыми. Что вы слышали о бойне при Вундед-Ни?

Оказалось, что художник ничего об этом не слышал.

– Рассказывать в деталях сейчас нет времени, да и место неподходящее, – отвечал Загорский. – Скажу лишь, что это была одна из последних битв Индейской войны, в которой индейцы потерпели тяжелое поражение, бесповоротно сломившее их дух. Считается, что после этого краснокожие были покорены окончательно, некоторые племена рассеялись, другие – переместились в резервации.

Вскоре экспресс отошел от станции, и коллежский советник вместе с художником вылезли из-под товарного поезда на свет Божий. На перроне их ждал ухмыляющийся Ганцзалин.

– Ты все сделал? Лошадей купил? – спросил его Загорский.

Помощник лишь молча кивнул.

– А карты? Карты тебе удалось достать?

Китаец неприятно оскалился.

– Это стоило нам двести долларов, – сказал он сердито. – Подумайте только, двести долларов за карты с горными тропами! Да индеец, который мне их продал, вместе со своей лошадью, домом и всем его племенем столько не стоит. Если бы у меня было хоть немного времени, уж я бы его уломал.

– Неважно, – отмахнулся Загорский. – Без этих карт мы в жизни через горы не проедем.

Ганцзалин хотел было сказать, что через горы они и с картами не проедут, но господин его перебил и велел вести прямо к лошадям.

На станционной площади под присмотром чумазого индейского недоросля лет пятнадцати их ждали три жеребца. Правда, отнести их к лошадиному племени было сложно, скорее это были чубарые и пестрые пони пяти примерно футов в холке. Кроме того, тут же стояли два мула – чтобы нести поклажу путников. Мулы не вызвали никаких нареканий со стороны Загорского, но пони привели его в нехорошее изумление.

– Это что за чудо-юдо? – осведомился коллежский советник. – Я просил тебя купить коней, а ты кого приволок? Ослов-переростков?

Ганцзалин обиделся и сказал, что это не ослы никакие, а настоящие индейские пони.

– Но зачем нам пони? – раздражение господина с каждой секундой нарастало. Этому способствовал и юный индеец, насмешливо скаливший белые зубы.

– Во-первых, они дешевле, – начал китаец.

Загорский, услышав такое, возвел очи горе. Выражение его лица говорило ясно – наградил же Бог помощничком!

– Во-вторых, – ничуть не смутившись, продолжал Ганцзалин, – они ужасно ловкие. По горам карабкаются, как обезьяны. Там, где обычная лошадь свалится в пропасть вместе с наездником, индейский пони пройдет совершенно спокойно. И, наконец, они очень выносливые. Вывезут кого угодно, даже господина Верещагина.

– Мерси, – иронически поклонился художник, – очень рад был услышать такой комплимент.

Коллежский советник нахмурился. Положительно, нельзя доверить помощнику даже самое простое дело – он все испортит.

Ганцзалин надулся. Он хотел, как лучше, но если господин считает, что разбирается в лошадях лучше, чем он, то может обменять этих пони на каких-нибудь других.

– Между прочим, – сердито добавил китаец, – я этих пони даже не купил, а взял в аренду. И тем много на этом сэкономил.

– В аренду? – изумился Верещагин. – Как же это мы будем их возвращать? Пошлем обратно почтой?

Ганцзалин отвечал, что у краснокожих все продумано. На любой из ближайших станций они могут найти индейского торговца лошадьми и продать ему этих пони. Возьмет он их, конечно, подешевле, чем заплатили путники, но все же какие-то деньги им все равно перепадут. Таким образом, внакладе не останутся ни они, ни индейцы.

– Да, – сказал Верещагин саркастически, – только лошадьми мы еще не торговали.

Но Загорский лишь рукой махнул. В конце концов, им не на другой конец света скакать, главное, чтобы эти пони действительно смогли их поднять.

– Не беспокойтесь, поднимут, – отвечал Ганцзалин.

И действительно, они вполне комфортно разместились в седлах, и даже мощного Верещагина его маленький скакун выдерживал совершенно спокойно. Только, пожалуй, Нестор Васильевич был несколько высоковат, так что ноги его почти касались земли.

– Вы похожи на Дон Кихота, а мы с господином Верещагиным как будто бы ваши санчо-пансы, – сообщил хозяину очень довольный Ганцзалин.

Тот ничего не ответил на такой сомнительный пассаж, он глядел на мальчика-индейца.

– Как тебя зовут? – спросил Загорский.

– Гроза Бледнолицых, – отвечал тот, дерзко ухмыляясь. Английский у него был вполне приличным.

Улыбнулся и Загорский: у мальчишки было недурное чувство юмора.

– Из какого ты племени?

– Я шошон, – отвечал мальчишка с гордостью.

– Скажи, Гроза Бледнолицых, есть у вас в городе шошоны или индейцы других племен, которые хорошо знают окрестные горы?

– Зачем вам? – спросил парнишка скептически.

– Мы бы взяли такого человека проводником и заплатили ему хорошие деньги…

Мальчишка смотрел на Загорского с каким-то странным выражением на лице. Наконец он спросил, как далеко хотят бледнолицые углубиться в горы? Нестор Васильевич отвечал, что они двинутся на юго-восток, в сторону Гранд-Джа́нкшен.

– А зачем вам Гранд-Джанкшен? – насторожился юный индеец.

Загорский на миг замешкался с ответом, и его опередил Ганцзалин.

– Мы горные инженеры, – заявил он, очень довольный собой. – Едем разведывать месторождения золота.

Лицо юного индейца дрогнуло.

– Он пошутил, – быстро сказал коллежский советник, бросая на помощника грозный взгляд. – Мы простые охотники. Так ты возьмешься быть у нас проводником?

Гроза Бледнолицых покачал головой: нет, туда их не поведет ни он, ни любой другой индеец, и ни за какие деньги притом. Верещагин и Ганцзалин озадаченно переглянулись.

– Но почему нет? – спросил коллежский советник.

– Бледнолицым туда нельзя, – коротко отвечал мальчишка. – Там их ждет смерть – ужасная и неотвратимая.

Сказав так, он отвернулся и молча пошел прочь. Китаец и Верещагин провожали его озабоченными взглядами.

– Какого черта, Ганцзалин?! – не выдержал Загорский. – Кто просил тебя называться горным инженером?

– А что такого? – пожал плечами помощник. – Или надо было сказать ему правду?

Но коллежский советник не смягчил сурового тона. Сто раз он говорил, что переезжая в новую страну, надо непременно готовиться, изучать всю возможную литературу на этот счет. Но помощник его не слушает, и вот они опять оказались в луже!

– Да в какой луже, говорите яснее! – возопил китаец.

Объяснение оказалось довольно простым. Как известно, бледнолицые сгоняли индейцев с их исконных территорий и отправляли в резервации. Причиной такой жестокости часто становилось открытие на индейских землях месторождений золота, серебра или других полезных ископаемых. Случалось, что одно и то же племя переселяли с места на место несколько раз, не давая толком обжиться и закрепиться. Именно поэтому индейцы с таким подозрениям и даже ненавистью относятся к золотоискателям и всякого рода землемерам и инженерам – они понимают, что если откроют новое месторождение, их снова сгонят с земли, которую они только-только начали обживать. Вот в чем причина того, что Гроза Бледнолицых отказался идти с ними, а не какое-то там индейское проклятие.

– Если бы не твоя дурацкая выдумка, у нас был бы надежный проводник, – заключил Нестор Васильевич. – А так мы идем в горы, надеясь только на карты и собственную интуицию.

Верещагин согласился с Загорским.

– Дело еще не кончено, – сказал он озабоченно. – Насколько я знаю, у индейцев хорошо работает оповещение, и если мы встретим их в горах, эта история нам еще аукнется.

Не глядя больше на проштрафившегося помощника, Нестор Васильевич подбодрил вожжами своего пестрого буцефала и двинулся во главе процессии, состоявшей из трех пони и двух мулов. Не торопясь, но при этом достаточно резво они двинулись вдоль железной дороги.

Предусмотрительный Ганцзалин обзавелся не только пони, но и запасся в дорогу всем необходимым. Он купил палатку для ночевок, три теплых одеяла вроде тех, в которых ходят индейцы (в горах холодно, особенно ночью), мешок с маисовой мукой, несколько связок сушеного мяса и два бурдюка с водой.

Кроме того, поскольку зимой в горах для лошадей нет никакого корма, он купил несколько мешков с овсом. Все это они навьючили на двух мулов, которые составили обоз их небольшого отряда.

– Индейцы с таким запасом могут хоть месяц по горам разъезжать, – заметил Ганцзалин. – Они заливают в маисовую муку воду и делают из нее болтанку, получается очень сытно. А у нас к тому же мясо есть. Значит, мы можем ездить два месяца.

Загорский сухо отвечал, что он на столь долгий срок не рассчитывал. По его прикидкам, преследователи обнаружат их отсутствие только на следующей станции, в городке Про́во, верстах в сорока отсюда. Тогда они либо попытаются вернуться в Солт-Лейк-сити, чтобы искать беглецов там, либо просто будут ждать в Прово в расчете на то, что их дружная компания приедет следующим поездом. В любом случае, им придется уклониться от торных дорог и часть пути проехать по горным тропам. Если все будет в порядке, коллежский советник рассчитывает добраться до следующей после Прово станции – города Хэ́лпер, расположенного примерно в ста восьмидесяти верстах от них.

– Сто восемьдесят верст – это серьезно, – озаботился Верещагин. – Мы потеряем пять-шесть дней.

Нестор Васильевич отвечал, что другого выбора у них нет, и лучше потерять несколько дней, чем расстаться с жизнью.

Верещагину ничего не оставалось, как развести руками и согласиться, после чего их маленький отряд решительно продолжил свой путь.

Глава пятая. Человек-волк

Несколько верст они ехали вдоль железной дороги, и Загорский регулярно сверялся с картами. Наконец он сообщил товарищам, что настало время свернуть в горы.

Путники пришпорили своих пони и направились к горным отрогам, начинавшимся в паре верст от дороги. Индейские пони, несмотря на невеликий рост и сомнительную масть, трусили весьма бодро, так что очень скоро путники начали подниматься в горы. На горизонте перед ними сияли снеговыми шапками далекие вершины, по обе стороны от тропы шли древовидные можжевельники и разного вида сосны.

Тропинка, по которой ехали беглецы, сначала была пологой и достаточно широкой, но чем дальше они двигались, тем все более узкой и крутой она становилась. Тем не менее, их индейские пони как ни в чем не бывало стучали копытами по каменистой почве и бодро карабкались вверх.

Здесь, на юге Америки, Скалистые горы были сложены из песчаников, известняков и глинистых сланцев, в них содержалось большое количество железа, которое, окисляясь, придавало горам рыжеватый оттенок. При одном взгляде на это торжество рыжего в горле почему-то делалось сухо и хотелось пить.

Кроме всего прочего, здешние скалы имели причудливую форму, там и сям в них возникали огромные кольца-туннели, которые тысячелетиями создавала природа. Под лучами солнца все это принимало какой-то пустынный и величественный вид, словно при начале времен, что приводило в совершеннейший восторг Верещагина, который больше всего жалел сейчас, что нет с ним его красок и холстов, а только блокнот и карандаши.

– Вы наверняка сможете написать здешние горы по памяти, – сказал Загорский, – у вас, как у художника, должна быть прекрасная зрительная память.

– Она у меня, безусловно, есть, – несколько мрачновато отвечал Верещагин, – однако картины лучше всего писать с натуры.

– Очень скоро инженеры усовершенствуют фотографию и тогда не нужны будут никакие картины, – заметил Ганцзалин. – За пару секунд можно будет сфотографировать любой пейзаж, художники станут не нужны и смогут заняться чем-нибудь полезным.

Верещагин смерил китайца хмурым взглядом: очень хотелось бы надеяться, что помощник его высокоблагородия господина Загорского шутит.

– Я бы на вашем месте не слишком на это рассчитывал, – беспечно отвечало его высокоблагородие.

Несколько задетый Верещагин слегка придержал своего пони и ехал теперь в самом конце их маленькой процессии, молча поглядывая по сторонам. Солнце между тем явственно клонилось к закату, на горы опускался холодный туман. Горы тонули в этом тумане, как сказочные великаны, он плыл над головами, словно они стояли на дне океана.

Наконец Верещагин не выдержал, попросил своих товарищей остановиться ненадолго, достал из саквояжа карандаши и блокнот и стал быстро делать наброски.

– Неплохо бы найти какую-нибудь пещеру, – заметил Нестор Васильевич. – В горах ночью довольно холодно, а под ветром – еще холоднее, нас не спасут даже наши индейские одеяла.

– Надо было раньше искать, – пробурчал Ганцзалин, – в тумане почти ничего не видно, а сядет солнце, так мы вообще окажемся в полной темноте.

– Ищущий да обрящет, – бодро отвечал коллежский советник. – В этой части Скалистых гор пещер много, и некоторые из них – достаточно крупные, чтобы принять в себя целый полк, а не только нашу скромную компанию. К тому же индейская карта ясно указывает, что мы находимся на месте стоянки.

Однако стоянкой оказалась вовсе не пещера – это была ветхая хижина, поставленная то ли индейцами, то ли какими-то местными охотниками. Ганцзалин спешился первым и немедленно забежал внутрь. Загорский и Верещагин ждали рядом, не слезая со своих пони.

Спустя минуту китаец показался из хижины. Вид у него был очень довольный.

– Заселяемся, – сказал он, – отличный дом. Сухо, ветра нет, да к тому же двери можно припереть изнутри, так что ни один зверь не войдет.

Загорский спешился и сурово осведомился, с каких это пор Ганцзалин идет впереди господина. Разве пословица «Поперек батьки в пекло не лезь» ничего ему не говорит?

– Во-первых, вы не мой батька, – находчиво отвечал помощник. – Во-вторых, это для вашей же безопасности. В доме мог притаиться бешеный волк. Он мог бы вас укусить, а иметь дело с взбесившимся хозяином мне совсем не улыбается.

– А если бы бешеный волк укусил тебя? – поинтересовался Загорский, привязывая своего пони к ближайшему дереву. – Полагаешь, мне было бы приятно иметь дело с бешеным помощником?

– У меня такой характер, – отвечал китаец, – что даже если меня покусает стая бешеных волков, никто этого не заметит.

– Справедливо, – согласился Загорский.

Они растопили снег, напоили и накормили пони и мулов, затем на скорую руку перекусили сами и отправились обживать хижину.

Хижина действительно была достаточно просторной и защищенной от ветра. На земляном полу можно было развести костер, дым от него здесь очень хорошо вытягивался через щели в крыше, так что ночь они провели если не с комфортом, то вполне терпимо, и наутро двинулись дальше.

– Я вот о чем подумал, – озабоченно сказал художник, поеживаясь под холодным утренним ветром, – что, если преследователи наши окажутся хитрее, чем мы думаем, или просто замешкаются? Они слишком поздно поймут, что нас нет в поезде и будут ждать нас не в Прово, а в том самом Хэлпере, куда мы направляемся.

– Прежде, чем обнаружить себя, мы пошлем на станцию Ганцзалина – на разведку, – отвечал коллежский советник.

– Переодев его индейцем? – усмехнулся Верещагин.

Нестор Васильевич, однако, отвечал, что это совершенно лишнее. В этих местах полно китайцев, они остались тут с тех пор, как строилась Трансконтинентальная железная дорога. Их вербовали в Поднебесной в качестве дешевой рабочей силы…

– За доллар в день! – сердито вставил Ганцзалин.

Коллежский советник кивнул – именно так, эксплуатировали сынов Поднебесной совершенно безбожно. Тем не менее, когда стройка закончилась, многие из них решили остаться в Америке.

– Конечно, китайцы тут люди второго или даже третьего сорта, нечто среднее между неграми и индейцами, однако у себя на родине они рискуют вообще умереть с голоду, – заметил Загорский. – Если станет ясно, что нас действительно ждут в Хэлпере, мы просто сядем на поезд в обратную сторону и вернемся в Сан-Франциско, а там уже будем действовать по обстоятельствам.

За полтора дня на своих пони они прошли весьма приличное расстояние и поднялись уже достаточно высоко. Можжевельники сменились хвойными лесами из елей и пихт, под ногами у них разверзались узкие, но глубокие пропасти, тянулись длинные живописные каньоны, а между горными кряжами располагались плоскогорья, вероятно, очень красивые в период цветения весной.

Развернувшиеся перед ними пейзажи чрезвычайно привлекали Верещагина и всякий раз на остановках он вытаскивал свой блокнот, карандаши и делал быстрые наброски.

На скалах они видели застывших в неподвижности снежных баранов, изредка вдалеке мелькали лисьи хвосты, а однажды Ганцзалин не удержался и выстрелил в белохвостого оленя. Эхо от выстрела загремело на многие мили кругом, подраненный олень, хромая, исчез из виду.

Нестор Васильевич немедленно устроил выволочку Ганцзалину.

– Какого дьявола, – говорил он, не сдерживая досады, – какого дьявола начал ты палить по беззащитным животным?

Ганцзалин защищался, говоря, что это охота, а на охоте всегда стреляют, хотя, как только что выяснилось, не всегда попадают. Но господин объяснений его не принял и продолжал бранить помощника. На его взгляд, стрельба по животным может быть оправдана только двумя обстоятельствами – угрозой жизни, если, например, на тебя нападает лев или стая волков, – и перспективой голодной смерти.

Но хуже всего, по мнению Загорского, было то, что в горах эхо от выстрела разносится на много верст и может привлечь как людей, так и хищников.

К несчастью, опасения коллежского советника подтвердились очень скоро.

Перед самым заходом солнца путники наконец отыскали просторную пещеру и забрались туда вместе со своими малорослыми скакунами. Однако вскоре они заметили, что пони их дрожат и порываются сорваться с привязи.

– Что с ними? – спросил Ганцзалин.

– Видимо, чуют хищника, – невесело отвечал Нестор Васильевич.

– А много здесь хищников? – осведомился Верещагин.

– Хватает.

Как бы в подтверждение слов коллежского советника из темноты донесся протяжный тоскливый вой. Пони заржали и стали испуганно топтаться на месте, Загорскому стоило большого труда их успокоить.

– Костер, – велел он, повернувшись к помощнику, – разводи костер!

Китаец немедленно наломал с деревьев сучьев и попытался развести костер прямо при входе в пещеру. Однако ветки были свежие, влажные и загораться не спешили. Вой между тем понемногу приближался, наводя ужас и тоску не только на животных, но и на людей. С наступлением ночи сгустился тяжелый влажный туман, и даже луна теперь не рассеивала тьмы.

– Похоже, нас ждет долгая ночь, – сквозь зубы процедил Загорский и повернулся к Верещагину, сидевшему в пещере. – Василий Васильевич, могу я попросить вас взять ружье и подежурить у входа в пещеру?

Художник молча кивнул, поднял ружье и вышел из пещеры к Загорскому и Ганцзалину. В кромешной тьме, которая покрыла горы с наступлением вечера, не было видно вообще ничего. Впрочем, так показалось бы обычному человеку. Однако Нестор Васильевич с его орлиным зрением разглядел чуть ниже по склону злые желтые огоньки. Он молча кивнул Верещагину, указывая, куда целиться, сам же вместе с Ганцзалином с удвоенной силой начал разводить костер.

Художник взял ружье на изготовку и направил его в ту сторону, откуда доносился вой.

– Не выстрелить ли для острастки? – спросил он негромко.

Загорский покачал головой.

– Нет, – сказал он, – стреляйте, только если будет непосредственная опасность. В прошлый раз выстрелы привлекли хищников, в этот раз может явиться кто-нибудь похуже.

И снова взялся за ветки.

Верещагину, который зорко вглядывался в темноту, показалось, что желтых огней в темноте стало больше. Проморгавшись, он понял, что теперь они занимают большее пространство, чем пять минут назад.

– Кажется, нас обходят по периметру…

– Даже дикие звери совершенствуются и усваивают новые методы ведения войны, – невесело пошутил коллежский советник.

В конце концов совместными усилиями Загорскому и Ганцзалину удалось разжечь костер. Идущий от него яркий желтый свет, подрагивая, потянулся в темноту, расширяя безопасное для человека пространство.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал Ганцзалин, – так-то лучше. Добро пожаловать в гости, господа волки.

Загорский, однако, заявил, что костер – это лишь полдела. Костер может напугать волков или пуму, но он едва ли отпугнет медведя, не говоря уже о людях.

– Вы думаете, тут, в горах, есть какие-то люди? – спросил Верещагин, который растирал ладони, озябшие на холодном ветру.

– Безусловно, – кивнул Загорский. – Горы – то место, где всегда скрываются люди, имеющие разногласия с законом. Попросту говоря, всякого рода разбойники и бандиты. Боюсь, выстрел Ганцзалина могли привлечь их внимание. Мы, конечно, ушли довольно далеко, но если нас нашли волки, нас могут отыскать и люди. Тем более, мы разожгли костер, который в ночи видно издалека. Мы со всех сторон окружены хищниками, и костер – единственная преграда между нами и ими, так что потушить его мы не можем. Значит, придется устраивать ночные дежурства, чтобы возможный враг не застиг нас врасплох.

Ночь разбили на двухчасовые стражи. Первая досталась Ганцзалину, вторая – Загорскому, а третья – Верещагину.

– Василий Васильевич, вы можете не участвовать в дежурствах, – предложил коллежский советник. – Мы с Ганцзалином справимся сами, нам не впервой.

Однако Верещагин сказал, что он не какой-то там неженка, он служил во флоте, несмотря на возраст, здоров и вынослив, и намерен нести все издержки их похода наравне с остальными.

Видимо, за предыдущие два дня они здорово устали, поскольку Загорский с трудом разбудил Верещагина, когда пришла его очередь.

– Может быть, все-таки Ганцзалин подежурит вместо вас? – с некоторым сомнением спросил Нестор Васильевич, глядя, как художник с трудом продирает глаза.

– Ни в коем разе, – отвечал Верещагин, – я бодр и весел.

Загорский кивнул, улегся на одеяло, прикрылся вторым его концом и несколько минут лежал, ожидая, не начнет ли дремать Верещагин. Но тот сидел возле костра, подбрасывая в него ветки, и глухо покашливая – кажется, в походе он немного простыл.

«Как доберемся до станции, надо будет купить в аптеке барсучьего жира и дать ему», – напоследок подумал Нестор Васильевич, проваливаясь в глубокий, словно горная пропасть, сон.

Впрочем, очень скоро он проснулся от того, что рядом тревожно заржали индейские пони. Загорский открыл глаза и увидел, как Верещагин поднялся со своего места, подхватил ружье и вышел из пещеры в ночь.

Некоторое время коллежский советник чутко прислушивался к звукам, идущим снаружи, но все было тихо – ни воя, ни шума, и очень скоро глаза его снова смежил крепкий сон.

* * *

Пробуждение Загорского было внезапным и мгновенным. Он не успел еще открыть глаза, как понял, что они в пещере не одни. Рядом был кто-то еще, кто-то, представлявший смертельную опасность. Впрочем, если быть совсем точным, врагов было несколько.

Продолжая делать вид, что крепко спит, Загорский прислушался. Похоже, Ганцзалин тоже не спал – Нестор Васильевич не слышал его дыхания, обычно ровного и размеренного. Итак, Ганцзалин почувствовал неладное и тоже проснулся. Это хорошо, в случае чего они могут начать действовать внезапно и одновременно.

Но если враги пробрались в пещеру – а в том, что это враги, у Загорского не было никаких сомнений – то что они сделали с Верещагиным? Вероятнее всего, подстерегли, когда он ночью вышел из пещеры, оглушили и затем просто беззвучно задушили. Но почему они не сделали того же с ним и с Ганцзалином, точнее, почему даже не попытались?

Загорский чувствовал присутствие в пещере нескольких посторонних, но понять точно, где они располагаются, пока не мог. Открывать глаза было опасно, это наверняка бы заметил враг. Тогда он сосредоточил внимание на верхнем даньтяне, том, который индийцы зовут «аджна», а мистики и оккультисты – третий глаз, и который по их представлениям располагается во лбу. Загорский знал, что видеть третьим глазом по-настоящему нельзя, но концентрация на нем обостряет восприимчивость всех пяти чувств.

И точно, спустя несколько мгновений третий глаз его словно обратился в фонарь, из которого исходил свет и светом этим он ощупывал окружающее пространство. Глаза коллежского советника по-прежнему были закрыты, со стороны казалось, что он спит, но на самом деле он производил необыкновенно активную работу.

При помощи третьего глаза он нащупал семь неясных фигур, стоявших в разных концах пещеры. Фигуры эти словно бы взяли его и Ганцзалина в круг, держали в самом центре своего внимания. И еще фигуры эти совершенно явно в них целились. Одно неосторожное движение – и их расстреляют, как куропаток.

И тут над головой его раздался чей-то низкий хрипловатый голос.

– Он не спит, – вдруг сказал голос. – Он видит нас.

Голос говорил на незнакомом языке, скорее всего, на одном из бесчисленных индейских диалектов, однако смысл слов был Загорскому совершенно ясен. Что ж, подумал он, раз враг узнал, что он не спит, видимо, пришло время открыть глаза и посмотреть, с кем это столкнула их судьба.

Однако глаза открыть он так и не успел: к лицу его прижали тряпку, запахло хлороформом, и Нестор Васильевич провалился обратно в сонную тьму…

Когда он очнулся, у него болела голова и ныли руки и ноги – они были стянуты веревками так туго, что невозможно было пошевелиться. К счастью, глаза открыть он смог. Он по-прежнему лежал в той же самой пещере, но ни Ганцзалина, ни Верещагина видно не было.

У входа все еще горел костер, языки пламени бросали внутрь кровавые отблески, и Загорский с его орлиным зрением хорошо различал внутренности пещеры в зыбкой, разжижаемой неверным светом полутьме.

Рядом с ним, присев на корточки, сидело странное существо. Тело у него было человеческое, голова – волчья. Серая мохнатая морда неотрывно глядела на Загорского застывшими мертвыми глазами. Если бы коллежский советник был человеком чуть более суеверным, он бы решил, что умер и попал в китайский ад диюй, в одно из десяти судилищ, кишащих жуткими демоническими тварями. Однако коллежский советник любому, даже самому удивительному событию всегда старался найти рациональное объяснение. Так случилось и в этот раз: проморгавшись, он понял, что над ним восседает вовсе не какой-то дьявольский оборотень, а просто индеец в маске волка.

О том, что это именно индеец, ясно говорила медная кожа запястий и одежда: светло-коричневые штаны из оленьей шкуры с бахромой по краям, такая же рубашка, короткий передник, мягкие мокасины – все было очень удобным и отлично маскировало хозяина среди красноватых пород здешних гор. Вероятнее всего, это была походная одежда индейца, вышедшего на тропу войны. Впрочем, пока он не открыл лица, на которое во время военных действий индейскими воинами наносилась боевая раскраска, утверждать что-либо наверняка было трудно. С другой стороны, по окончании индейских войн местным племенам, кажется, была запрещена даже боевая раскраска.

Увидев, что Загорский пришел в себя, человек-волк поднял маску и сдвинул ее на затылок. Теперь на бледнолицего пришельца глядела весьма выразительная физиономия: меднокожее ромбовидное лицо, обрамленное длинными черными прядями, высокие скулы, надменный взгляд, тяжелый орлиный нос с грубыми складками по бокам, большой толстогубый рот, кончики которого были опущены вниз – перед ним был явно незаурядный человек.

Индеец несколько секунд вглядывался в лицо Загорского, как будто пытаясь увидеть в нем что-то, доступное лишь ему одному, потом выплюнул короткую фразу на непонятном певучем языке.

Нестор Васильевич беспомощно поднял брови, всем своим видом демонстрируя непонимание.

Собеседник его повторил вопрос по-испански. На этот раз Загорский уловил смысл сказанного. Хотя испанского коллежский советник не знал, но этот язык был близок к древней латыни, которую изучал он в университете. Правда, одно дело – понимать, и совсем другое – говорить. И поэтому Загорский снова покачал головой.

– Но а́бло эспаньо́ль[5], – проговорил он как можно яснее.

На мрачном лице краснокожего выразилось легкое пренебрежение.

– Настоящий бледнолицый, – процедил он по-английски. – Не способен ни к одному языку, кроме своего родного. Как тебя звать?

Загорский секунду поколебался, не назвать ли индейцу свое китайское прозвище – Гора Добродетели, но, подумав, решил, что это будет чересчур.

– Нестор, – отвечал он. – Меня звать Нестор.

– Твое имя что-нибудь значит? – поинтересовался индеец.

Загорский кивнул – его имя значит «Возвратившийся Домой».

Индеец усмехнулся. Разве его дом – Скалистые Горы? Или, может быть, его дом – земля ютов? Что он делает тут, вдалеке от своей бледнолицей родины?

Коллежский советник, однако, не спешил отвечать на вопрос, тем более, что, судя по всему, вопрос этот был риторический. Краснокожий нахмурился: почему бледнолицый умолк? Может быть, у него отсох язык и его надо отрезать, чтобы попусту не болтался во рту?

– Я назвал свое имя, – сказал Нестор Васильевич, – назови и ты свое.

– Мое имя Лунный Волк, – слегка помедлив, отвечал индеец, – я шаман племени навахо.

И он заглянул в глаза собеседнику, очевидно, пытаясь определить, какое впечатление произвели его слова. Физиономия коллежского советника, однако, оставалась бесстрастной, как будто он и сам был индейцем.

– Где мои друзья? – спросил Загорский.

– Твои друзья в надежном месте, – злобно улыбнулся шаман. – Ответь лучше, зачем вы явились на землю юта и навахо? У наших племен есть договор с Великим отцом[6]: мы ушли сюда по его повелению, но вы, бледнолицые, не имеете права являться к нам с вашими мотыгами и лопатами, здесь нет ни желтого, ни белого металла[7].

Загорский знал, что часть племени юта и некоторых навахо власти согнали с их исконных земель в резервации на территории штата Юта. Однако, по его расчетам, до этих резерваций было еще далеко, согласно карте, они обходили их с юга.

– Твоя карта врет, – покривился Лунный Волк. – Вы зашли на территорию ютов, и я хочу знать, что вам тут надо? Вы ищете золото или серебро, вы хотите изгнать нас даже отсюда, вы намерены рассеять наши народы, чтобы мы погибали от голода и жажды где-нибудь в Великой пустыне?

– Уверяю тебя, Лунный Волк, у нас нет таких намерений… – начал было Загорский, но шаман оборвал его.

– Замолчи, – сказал он. – Я вижу, ты темный человек, и мысли у тебя темные. У тебя лживый язык, но Лунный Волк видит тебя насквозь. Если вы не ищете золото, то зачем вам это? Зачем вы рисовали наши горы?

И он раскрыл прямо перед лицом Загорского блокнот с зарисовками Верещагина. Загорский мысленно чертыхнулся: менее всего он ожидал неприятностей с этой стороны. Шаман, следивший за его лицом, ядовито улыбнулся.

– Послушай меня, Лунный Волк, – коллежский советник понимал, что в сложившихся обстоятельствах единственный шанс спастись – это говорить правду. – Один из моих спутников – художник. Он зарисовывает горы, море, лес, степи – все природные красоты, в этом его призвание.

– Зачем он это делает?

– Чтобы этой красотой могли насладиться люди, которые никогда тут не бывали…

Шаман с размаху ударил его блокнотом по лицу так сильно, что Загорский ощутил вкус крови на губах.

– Возвратившийся Домой лжет! – каркнул Лунный Волк. – Он и его друзья пришли сюда не с добром, и они поплатятся за это.

– Что же ты собираешься делать? – лицо у Загорского оставалось бесстрастным.

– Для начала я развяжу твой язык, – голос у шамана сделался каким-то свистящим, словно заговорила змея. – Я подвергну тебя таким мучениям, что ты будешь молить о смерти.

Он вытащил из-за пояса небольшой острый нож и поднес его к лицу коллежского советника.

– Вот черт, – сказал Загорский по-русски. – Не было печали, черти накачали!

Внезапно из темного угла пещеры вышагнул высокий молодой индеец. Одет он был почти так же, как Лунный волк, но головной убор из перьев орла и светлая накидка на плечах выдавали в нем вождя. Несмотря на слабое освещение, коллежский советник разглядел его лицо, и лицо это ему понравилось: в нем было внутреннее благородство, присущее лучшим представителям индейского народа.

– Постой, Лунный Волк, – сказал шаману молодой вождь и обратил свой взгляд на Нестора Васильевича. – Скажи, чужеземец, на каком языке ты сейчас говорил?

Загорский помедлил, но потом решил, что терять ему все равно нечего, и отвечал, что это русский язык, потому что он сам и его спутники – русские люди.

– Какая разница, какой это язык, – оскалился шаман, – все бледнолицые одинаковы!

Молодой индеец покачал головой: нет, это не так. Он знает русских, о них ему рассказывал его дед, который учился в русской школе в крепости Росс. Они живут далеко на севере, за океаном. У русских есть свои индейцы, они живут среди вечных снегов, и русские дружат с ними.

– Хочешь сказать, Бегущая Пума, что эти русские чем-то отличаются от остальных бледнолицых? – прищурился Лунный Волк.

Пума покачал головой: он этого не говорил. Однако прежде всего следует выслушать пленника.

– Конечно, я выслушаю его, – кивнул шаман. – Но, чтобы язык его не произносил кривых и лживых речей, я немного подбодрю его своим ножом.

Но Бегущая Пума снова покачал головой. Нет, сказал он. За мучения или смерть бледнолицего с них строго спросит Великий Отец, а за смерть чужеземца он спросит вдвойне. Юты и навахо и без того претерпели слишком много страданий, им нужен отдых от преследований и войн.

– Если Лунный Волк решит убить чужеземца, никто не узнает, кто именно убил его, – ощерился шаман. – Ты знаешь, шаманы навахо умеют убивать и мучить, не касаясь жертвы даже пальцем. Никто не будет знать, что стало причиной его смерти.

– Бегущая Пума будет знать, – отвечал молодой индеец. – Пусть русский говорит свободно, мы сумеем отличить ложь от правды.

Лунный Волк смерил его презрительным взглядом – он слишком молод и не знает коварства бледнолицых. Разве не они придумали поговорку: лучший индеец – мертвый индеец? Разве не они перебили многие тысячи воинов, женщин и детей, хотя клялись, что будут сохранять с индейцами вечный мир? Впрочем, если Пума хочет, он может попробовать, а навахо посидит снаружи.

– Но пусть Бегущая Пума будет осторожен, – добавил Лунный Волк. – Это не просто бледнолицый, это сильный шаман. Он может подчинить твою волю и заставить делать все, что он захочет – даже убить твоих сородичей.

– Ничего, – отвечал юноша, – ведь Лунный Волк будет рядом и всегда спасет нас от белого шамана.

Бросив последний злобный взгляд на Загорского, навахо вышел из пещеры. Молодой индеец присел рядом с Загорским и некоторое время испытующе глядел на него. Так же молча глядел на него и коллежский советник.

– Дела Возвратившегося Домой и его спутников очень плохи, – наконец заговорил Бегущая Пума. – Лунный Волк точит на вас зуб. Я могу защитить вас от выстрела из ружья или удара ножом, но я не могу защитить вас от его магии. Он не просто шаман, он злой колдун. Он владеет всеми видами колдовства. А еще он ажиле.

– Что это значит?

– Это значит, что он мастер Безумного колдовства. Он сказал, что ты можешь подчинять людей своей воле, но он и сам умеет делать это очень хорошо. Если ему нужны деньги, женщины и мертвый враг, он может устроить это очень легко.

– Он ваш вождь? – спросил Загорский.

Бегущая Пума покачал головой.

– Нас тут семеро, – сказал он, – мы пограничный отряд, которым командую я. Шестеро из нас – юты, и только один Лунный Волк – навахо. Хотя здесь – земля ютов, земля навахо дальше.

– Так что же он делает в вашем отряде?

– Он охраняет нас от злых духов, от диких зверей и от врагов, которых еще не видно на горизонте.

Загорский заинтересовался: как же Лунный Волк это делает? Пума отвечал с необыкновенной убежденностью, что навахский колдун – оборотень и может превращаться в волка. В таком состоянии он может подчинять себе других диких зверей, он может управлять погодой, он много чего может.

Нестор Васильевич вспомнил, как ночью их окружила стая волков, которых почему-то не пугал огонь костра, но тут же отогнал от себя эту глупую мысль – он был совершенно уверен, что оборотней не существует.

– Вот-вот, – с грустью сказал Пума. – Бледнолицые считают индейцев невежественными, глупыми дикарями. И ты, кажется, держишься того же мнения.

Коллежский советник слегка смутился. Он вовсе не считает индейцев глупыми и невежественными, просто у всякого народа есть свои суеверия. Собеседник его усмехнулся: посмотрим, что он скажет, когда это суеверие отправит их всех на тот свет.

– Ты говоришь, что Лунный Волк – колдун, – заметил Загорский. – Однако сам он зовет себя просто шаманом. Почему так, и кем на самом деле следует его считать?

Бегущая Пума отвечал, что шаманы – это добро, колдуны же – почти всегда зло. Индейцы не любят колдунов, из-за чего колдуны стараются скрывать свою истинную природу. Поэтому Лунного Волка нужно считать колдуном, но называть его так ни в коем случае не следует – во всяком случае, нельзя говорить ему это в глаза. Если человек сам себя зовет шаманом, лучше всего и остальным звать его именно так.

Нестор Васильевич решил сменить тему.

– Не мог бы вождь меня развязать? – попросил он. – Веревки сильно затянуты, и у меня болят руки и ноги.

Однако юта, который сначала показался Загорскому весьма добросердечным, неожиданно отказался наотрез. Если он развяжет бледнолицего, то Лунный Волк решит, что Бегущая Пума с ним в сговоре…

– И убьет тебя при помощи своего колдовства? – Нестор Васильевич решил слегка подзадорить молодого человека.

На лице индейца промелькнула быстрая улыбка, и он покачал головой. Это будет не так-то просто. Бегущая Пума – сам ученик шамана из племени юта, он знает повадки и фокусы навахских колдунов.

– Но если ты тоже шаман, зачем же твоему отряду еще и навахский колдун? – удивился коллежский советник.

– Шаманы используют Силу во благо, колдуны же при помощи Силы способны наносить врагу смертельный урон. Юта охотятся на врагов нашего народа, и если начнется бой, колдун тут полезнее, чем шаман.

Загорский кивнул, это было понятно: как правило, люди предпочитают атаковать, а не защищаться.

– Расскажи, зачем вы пришли в горы, – Бегущая Пума глядел Загорскому прямо в глаза. – Но прошу Возвратившегося Домой говорить правду. Лунный Волк – мастер лжи, и легко распознает ее. И тогда даже я ничем не смогу вам помочь.

Коллежский советник кивнул и сказал, что в Америку они с его помощником Ганцзалином приехали по делам. Здесь они встретили своего друга, русского художника, на которого охотятся злые люди. Надо было ему помочь, и они, чтобы спрятаться от врагов, ушли в горы.

– Почему вы не пошли в полицию? – спросил индеец. – Ваш друг совершил преступление?

Подивившись проницательности молодого вождя, Загорский отвечал, что все не так просто. Один американский инженер изобрел двигатель для лодки и решил продать его России. Для этого он обратился к помощи их друга художника. Тот согласился ему помочь Но кто-то узнал об этом и решил им помешать. Когда они ехали в поезде, злые люди убили инженера и пытались убить самого художника. К счастью, Возвратившийся Домой и его помощник были начеку. Однако враги не оставляли их в покое, и они решили спрятаться в горах.

– Горы – хорошее место, чтобы прятаться, – кивнул Бегущая Пума. – К тому же в горах охотник может сам стать добычей. Вы охотитесь за тем, кто охотится за вами?

Нестор Васильевич покачал головой: нет, у них не такой цели. Они просто сошли с поезда и, чтобы запутать следы, решили через горы пройти до Хэлпера, а там сесть на поезд и продолжить свой путь.

– Вы уклонились к северу и вместо Хэлпера попали в земли ютов, – индеец глядел на него внимательно. – Почему вы не взяли проводника?

– Никто не пожелал нас вести, сказали, что в горах нас ждет смерть.

Бегущая Пума мрачно кивнул. В здешних горах в последнее время сгинули несколько белых искателей золота. Те, кого нашли, выглядели пораженными какой-то чудовищной болезнью – скорченные, с синеватыми отметинами на лице и распухшим языком, с выражением необыкновенной муки на лице. Индейцы, живущие в окрестностях, говорят, что их поразило индейское проклятие, которое поражает любого бледнолицего, вступившего в эти земли.

– А что на самом деле?

Несколько секунд индеец смотрел на Загорского так странно, что тому стало не по себе.

– Лунный Волк сказал, что Возвратившийся Домой – бледнолицый шаман. Если ты шаман, как ты можешь не верить в силу проклятия?

– Я не шаман, – отвечал коллежский советник. – Просто я кое-что знаю о природе и человеке, кое-что, чего не знает наука бледнолицых…

– Я вижу в тебе Силу, – перебил его Бегущая Пума. – У тебя есть дух-покровитель?

Загорский отвечал, что его учитель-китаец умел подчинять себе духов, но он этим мастерством не владеет и никогда не пытался его постичь. Ему гораздо интереснее были тайны природы и человеческого сознания, чем область потустороннего.

– Китаец? – переспросил собеседник. – Китайцев я знаю, у них есть сильные шаманы…

Он опустил голову и задумался. Лицо его сделалось мрачным. Спустя пару минут он поднял голову и поглядел на Загорского с печалью.

– Вы русские, – сказал он, – а мой дед любил русских. Если бы мы были в Форте Дачесн, вам ничто не угрожало бы. Юта помогли бы вам добраться до станции, и вы смогли бы уехать, куда захотите. Но мы не в Форте Дачесн.

– А что помешает нам до него добраться? – осторожно осведомился Загорский.

– Лунный Волк, – коротко отвечал индеец. – Он мастер Безумного колдовства, он подчинил себе всех юта в нашем отряде. Всех, кроме меня. Если он велит, они разорвут на части и вас, и ваших друзей, и даже меня. Отрядом командует Бегущая Пума, но правит тут колдун. Но хуже всего не это. Хуже всего, что при всей своей силе Лунный Волк уже потерял разум. Он слишком долго шел путем тьмы, и теперь он безумен. Мне страшно даже подумать, на что способен безумный шаман.

– Так что же нам делать? – озабоченно спросил Загорский.

– Ждать своей судьбы, – коротко отвечал молодой вождь и вышел вон из пещеры.

Глава шестая. Шаманы, колдуны и духи

Лунный Волк, подобрав под себя ноги, сидел на теплом коврике из шерсти бизона и глядел в ту сторону, куда по вечерам садится солнце, где раскинулась бесконечная и мрачная Темнеющая страна. Лунный Волк сидел на своем коврике не просто так, он ждал ответа от духа-покровителя.

Любой индеец знает, что у каждого шамана и у каждого колдуна есть дух-покровитель. Духи бывают добрые и злые, мощные и послабее. У колдунов дух-покровитель всегда злой, у шаманов – обычно добрый. Это не значит, что шаманы не творят зла, но зло, идущее от шамана – это зло, источником которого становится сам человек. Однако вставать на путь зла шаману нельзя, нельзя творить зло раз за разом, иначе дух-покровитель его покинет. Он может просто уйти, а может и забрать с собой всю жизненную силу шамана, и тогда тот умрет – если только шаман не обратится к другому духу, могущественному и злому. И дух этот даст ему новую Силу, и сделает его колдуном, властным над силами природы, над зверями и птицами и даже над жизнью и смертью соплеменников.

Конечно, не все колдуны сначала были шаманами, но почти все шаманы могли бы стать колдунами. Лунный Волк считал, что Сила исходит из одного источника, и только люди придают ей характер добра или зла. Разговоры о добрых шаманах и злых колдунах ведут простые индейцы, не понимающие сути явлений. Колдун точно так же способен сделать для сородичей что-то доброе, как и шаман – если, конечно, найдет в этом для себя какую-то выгоду. Шаман же, в свою очередь, способен сотворить зло – и так, что никто об этом не узнает. Кроме того, нет единой меры для добра и зла: что зло для одного, добро для другого и наоборот.

Впрочем, шаманы думают иначе. Они указывают на то, что колдуны пользуются такими методами, до которых не опустится ни один шаман, и используют такие предметы, которые шаман в руки не возьмет. И, самое главное – чтобы стать шаманом, нужен лишь талант и хороший наставник, а от колдуна требуется еще и совершить преступление. И чем ужаснее это преступление, тем сильнее и свирепее будет дух, который возьмет колдуна под покровительство и даст ему Силу, которой тот сможет распоряжаться по своему усмотрению. Самым надежным способом снискать расположение духа является убийство – и не просто убийство, а чудовищное – например, убийство новорожденного, беременной женщины, а лучше всего – близкого родственника будущего колдуна: отца, матери, сестры или брата.

Когда Лунный Волк был совсем еще молодым и не думал о том, чтобы вступить на путь колдуна, один старый шаман из апачей в двух словах разъяснил ему разницу между шаманом и колдуном. Во-первых, шаман проводит свои камлания открыто, и сила его проявляется прилюдно, колдун же всегда работает тайно от других. Во-вторых, шаман управляет Силой при помощи священных песнопений, колдун же использует другие средства для достижения цели. И, наконец, шаман исцеляет людей, а колдун насылает болезни, безумие и смерть.

– Но разве шаман не может наслать болезнь или смерть? – спросил тогда у апача молодой еще Лунный Волк.

Тот отвечал, что шаман, конечно, может убить человека, а колдун, напротив, вылечить от болезни. Но суть шамана состоит в том, чтобы думать о других и жертвовать собой, а суть колдуна – думать о себе и своей выгоде и получать эту выгоду любой ценой.

Если бы слова эти услышал вдруг Ганцзалин, он бы наверняка заявил, что подобных колдунов в мире – каждый второй, поскольку почти все люди стремятся к выгоде, и часто – любой ценой. На что ему, конечно, возразили бы, что далеко не каждый первый может убить человека, даже не касаясь его и вообще не видя. Способность такую дает знаменитая магия «испускающего стрелы».

Поражающей стрелой в этом колдовстве становится не только стрела, но почти любой предмет – палочки, колючки, камешки, битое стекло и даже скатанная в шарик шерсть. Тут важна не твердость и острота самого предмета, а колдовская сила стрелка. Очень эффективным оружием считаются стрелы из ядовитых насекомых и змей – но не потому, что они могут укусить человека, ставшего целью колдуна, а потому, что они хорошо собирают в себе черную злобу и ненависть. Наиболее мощные колдуны могут поражать жертву своими «стрелами», находясь от нее за много миль. Человек, в которого направляется такой выстрел, должен тяжело заболеть или даже умереть. Так случается сплошь и рядом, если только другой шаман или колдун не изымает колдовскую стрелу при помощи своей магии. Если шаман, защищающий пораженного магией человека, достаточно могущественный, он обращает силу колдуна против него самого. Если шаману не хватает сил, он не только не спасет своего подопечного, но может умереть сам. Если все-таки шаман оказывается сильнее колдуна, тому немедленно надо принять меры, чтобы его собственное колдовство не поразило его самого. Для этого обычно колдуны заходят по колено в реку и проводят очистительную церемонию, прося духа-покровителя избавить их от последствий неудачного колдовства.

Само собой, для поражения врага колдуны используют также и яды. Правда, яды эти не совсем обычные и используют их непривычным способом. Обычно отрава готовится на основе трупной плоти. Готовый яд могут подбросить в еду человеку, положить на пороге или даже вложить в нос спящему.

Есть и более экзотические способы насылания болезни и смерти. Украв какую-нибудь часть тела покойника, колдун прячет ее в длинный ящик. Посередине ящика привязывается палка, к которой крепятся тонкие нити. На нитях этих крепятся волосы или кусочки одежды человека, которого нужно уничтожить. Кусочки эти свешиваются над мертвым органом, но не касаются его. Пока гниющая плоть и куски одежды не соприкасаются, жертва просто болеет – причем чем меньше расстояние между мертвой плотью и одеждой жертвы, тем тяжелее протекает болезнь. Но стоит гниющей плоти коснуться волос или одежды жертвы, как та умирает в считанные дни или даже часы. Если в ящик положить волосы человека, он умрет от болезней мозга, если слюну – от туберкулеза, если передник – от истощения, если штаны – от кишечных заболеваний. Положенный в колдовскую коробку мокасин приведет к тому, что загниет нога, рукав – отсохнет рука, и так далее.

Лунный Волк лучше кого бы то ни было знал, что невидимое глазом колдовство оставляет следы и имеет последствия – в первую очередь для самого колдуна. Черная магия оскверняет колдуна и может принести вред ему самому. Поэтому, когда жертва умирает, колдун должен обойти вокруг дома, где лежит тело его жертвы, следуя движению солнца. После похорон убийца обязан обрядиться в шкуру животного, лечь на могилу и проползти по ней, так же, как и в предыдущем обряде, следуя перемещению солнечного диска, то есть с востока на запад. Если не выполнить эти церемонии, колдун погибнет – и погибнет в муках. Поэтому родственники, заподозрившие, что близкий человек умер не от естественных причин, внимательно следят за происходящим вокруг дома и на могиле. Если удается поймать подозрительного человека, похожего на колдуна, исполняющего очистительный обряд, его обычно убивают.

Конечно, простой человек наверняка удивится, к чему такие сложные и опасные для самого колдуна предприятия? Кто-то говорит, что причиной всему – злобный и мстительный характер колдунов, которые мечтают извести всех, кто им не нравится; некоторые уверены, что не нравится колдунам все человечество. Но среди множества причин обращения к колдовству есть одна очень важная: жадность. Как раз поэтому очень часто колдуны принимают заказы на убийство издалека. Поскольку обнаружить такого убийцу очень трудно, а заказчика – почти невозможно, им за это платят хорошие деньги.

Именно благодаря подобным подлым заказам колдуны часто становятся людьми богатыми. У них появляются приближенные и слуги, которые помогают им в грязной работе. Обычно слуги магией не владеют, они просто делают то, чем брезгует сам колдун. Слуги воруют одежду будущих жертв, подбирают их волосы, плевки, землю с остатками мочи и все остальное, что понадобится для наведения порчи. В услужение к колдунам простые индейцы идут по разным причинам. Иногда их приманивают, обещая научить чему-то, иногда накладывают заклинания, подавляющие волю, но чаще всего это просто нищие, которые исполняют свою мерзкую работу за кусок хлеба.

Приход в Америку бледнолицых с их изобретениями повлиял и на некоторых колдунов. Кое-кто быстро сообразил, что не обязательно готовить сложные и опасные трупные яды, которые к тому же не всегда действуют на расстоянии – гораздо проще подсыпать яд бледнолицых жертве прямо в еду или питье. Как действуют местные, индейские яды, знали и колдуны, и шаманы, известны были и противоядия против них. А вот привезенные бледнолицыми стрихнин и мышьяк действовали скрытно и наверняка – спастись от них было почти невозможно. Наиболее экономные колдуны даже подсыпали своим жертвам в еду мелко истолченное стекло – неимоверные муки были несчастному гарантированы.

Впрочем, Лунный Волк подобными фальшивыми методами брезговал: он знал, что это может не понравиться духам-покровителям. Как известно, духи обидчивы и капризны. И особенно капризны злобные духи, помогающие колдунам. Чтобы подсыпать жертве стекла или мышьяка, не обязательно быть колдуном. Но если уж тебе покровительствует дух, не оскорбляй его пренебрежением, не веди себя, как обычный отравитель.

Любой индеец среди многочисленных племен севера и юга знал, что, давая колдуну Силу, духи постоянно требуют чего-то взамен. Точнее, сказать, не чего-то – они требуют вещей чудовищных и ужасных. Так, чтобы дух не отвернулся от злого мага и не отбросил его, словно пустой мешок, колдуны собираются по ночам в лесах или пещерах и сообща занимаются инцестом, людоедством, некрофилией, посвящая все эти чудовищные действия своим духам. Тут важны не только сами их ужасные поступки, но и то, что на них смотрят и в них участвуют другие колдуны. Таким образом разрушающая сила преступления удесятеряется, и злые духи остаются довольны. Так, во всяком случае, полагают простые индейцы, которые ненавидят и боятся колдунов.

Лунный Волк знал, однако, что все это просто сплетни и сказки. Может быть, когда-то дела обстояли именно так, но времена меняются, и вместе с ними меняются традиции. Он сам неоднократно приходил на колдовские шабаши, но вовсе не затем, чтобы отведать человеческой плоти или изнасиловать родственницу. На самом деле современные шабаши были просто профессиональными собраниями, на них колдуны обменивались опытом и просили помощи у своих собратьев в затруднительных ситуациях.

Что же касается вещей по-настоящему ужасных, то случались и они, но с преступлениями против человеческой морали это было связано лишь косвенно.

Бывает, что колдун так далеко проходит по тропе Тьмы, что духи-покровители завладевают им полностью. Некоторые особенно сильные шаманы клялись, что видели, как из груди колдуна вылетала маленькая сова – символ души у индейцев – после чего колдун падал на землю, словно мертвый и, полежав так некоторое время, снова поднимался, как ни в чем ни бывало, и ходил всюду, и делал все то же самое, что и раньше. Вот только, по словам шаманов, глаза у него были незрячие, и от него исходил мертвящий холод.

Особенный страх у индейцев вызывали колдуны-оборотни. Оборотня сразу видать, говорили между собой навахо, он оставляет след куда больший, чем обычный зверь. Енот оставляет след большой, как у волка, волк – как у медведя, а медведь-оборотень идет так, словно кто-то выдавил в земле отверстия огромными тазами.

Наиболее храбрые воины охотились за оборотнями, но это была палка о двух концах. Во-первых, оборотень мог навредить человеку, пытавшемуся его убить. Во-вторых, во время охоты можно было по ошибке подстрелить не оборотня, а настоящего зверя. А убить без нужды животное означало покуситься на сам дух, который в нем воплотился. Индейцы знали, что духи животных, птиц и насекомых могут наделять их необыкновенными свойствами, мудростью и даже магическими силами. Индейцы полагали, что животные связаны с людьми единым происхождением. Звери хотят вступать с людьми в прямой контакт, но это запрещает им Великий Дух. Вот поэтому духи делятся с людьми своими силами не наяву, а в видениях и снах, в горячечных состояниях, вызванных болезнью или многодневным постом.

У племен Великих равнин вождем всех четвероногих считался бизон. Он был священным животным, заведовал любовными делами, а также защищал девушек и беременных женщин. Если индейцу в видении являлся бизон, такой человек мог взять в жены любую женщину, и ни одна не могла ему отказать. Кроме того, бизон наделял человека способностью лечить раны и болезни.

Не менее мощным духом-покровителем считали медведя. Он был почти неуязвим для стрел и пуль, и этой же неуязвимостью награждал своего избранника. У некоторых племен считалось, что воин, съевший сердце медведя гризли, становился очень рассудительным, хладнокровным и не терял самообладания в самых страшных обстоятельствах. Впрочем, если шаман или колдун получал Силу напрямую от духа медведя, он становился страшен для обычных людей и легко впадал в убийственную ярость. Поэтому, если дух медведя являлся человеку в видении, он обычно становился шаманом, потому что с такой огромной силой мог справиться только шаман.

Как легко догадаться, Лунный Волк был посвящен в Силу явлением ему духа серого хищника. Именно этот дух научил колдуна особой песне, и когда тот пел ее, начинался ветер, а затем спускался густой, плотный туман, в котором так удобно прятаться волкам или людям, идущим на войну. Дух волка наделял человека силой, смелостью, быстротой, наблюдательностью, и как бизон, давал способность исцелять раны и болезни. Если твоим покровителем был волк, ты всегда узнавал о будущих событиях раньше остальных.

Впрочем, особые свойства давали индейцам не только могучие животные вроде бизона и свирепые хищники. Очень сильным покровителем считали белохвостого оленя, способного дать неутомимость в любовных делах. Лиса обладала не только хитростью и быстротой, но и сверхъестественными способностями, была первой колдуньей среди животных. Почти такой же магической силой обладал скунс. Если кто-то убивал этого зверька, его смерть разрушала действие самых мощных амулетов. Даже духи пресноводных мидий, вечно лежащих на дне озера, могли наградить человека долголетием.

Особой силой обладали птицы – они могли видеть все, происходящее на земле. Первым среди птиц являлся орел, он был величайшим покровителем и защитником. Воины, носившие на щите и на голове перья орла, становились неуязвимы для стрел, томагавков и даже пуль.

Ворон считался самым мудрым среди птиц, некоторые шаманы утверждали, что вороны могут говорить на человеческом языке, и это была чистая правда, Лунный Волк сам видел таких воронов, и часто они заранее предупреждали его о грозящей опасности.

Впрочем, встречались среди птиц никуда не годные и даже вредные. К таким относилась индейка. Некоторые племена не ели ее мяса, полагая, что в результате можешь стать трусливым и будешь всю жизнь бегать от врагов.

Но самой, пожалуй, таинственной и самой священной из всех птиц считалась сова. При этом она могла приносить как добро, так и дурные вести. Племена кайовов полагали, что души наиболее мощных шаманов могут посещать живых под видом сов спустя многие годы после смерти.

Неуважение к духам священных животных было чревато болезнями и даже смертью. Именно поэтому индейцы не убивали их без необходимости. Таким образом, охота за оборотнями была чревата тяжелыми последствиями – важно было не перепутать оборотня с духом того или иного животного.

Тем не менее, простые индейцы так ненавидели оборотней, что, встретив их в зверином обличье, непременно старались убить. Чтобы оборотней не преследовали соплеменники, колдуны распустили слух о том, что в них ни в коем случае нельзя стрелять – даже при случайной встрече ночью. Если оборотень выживет, он отомстит стрелку, если умрет, это сделает его дух-покровитель.

Кроме того, убитый оборотень мог вернуться в образе привидения, чтобы отомстить своему обидчику. Больше всего индейцы навахо боялись именно привидений, которые считались колдунами загробного мира. Однако живого колдуна можно обезвредить или на худой конец убить, а вот с привидением поделать ничего нельзя.

Как известно, привидения появляются только с наступлением темноты. Именно поэтому навахо боятся ходить по ночам в одиночку, исключая наиболее могучих шаманов и колдунов.

Разумеется, бледнолицые ни в оборотней, ни в привидения не верили, считали их игрой воображения или, в крайнем случае, следствием гипноза, которым владели индейские маги. Тем не менее, сверхъестественные способности индейцев их пугали, и власти под страхом тюремного заключения запретили краснокожим отправлять религиозные ритуалы. Колдуны и без того занимались своим делом в тайне и под покровом ночи, так что новые законы ударили в первую очередь по шаманам. Но, разумеется, они не прекратили своего служения духам и людям, вот только делали это теперь не так открыто. Большинство индейцев жило в отведенных для них резервациях, где бледнолицые были персонами нон-грата. Так что следить за шаманами там было некому. А если среди своих находился предатель, который доносил властям, его либо изгоняли из племени, либо очень скоро находили мертвым с отрезанным языком.

Справедливости ради надо сказать, что за исполнением антишаманского закона следили не очень-то ревностно. Некоторые бледнолицые все-таки верили в индейское ведовство и в особенно сложных случаях, когда им не помогали их белые доктора, обращались к шаманам напрямую. Обычно, если была возможность помочь, шаманы не отказывали бледнолицым, хотя и брались далеко не за все болезни – некоторые хвори белых людей были индейцам не по силам.

Среди колдунов отдельную касту составляли заклинатели. Это были могучие маги, которым покровительствовали особенно мощные и злобные духи. Наиболее сильным заклинателям не нужно было касаться жертвы, видеть ее, им не нужны были даже ее волосы или одежда. Они просто четыре раза произносили заклятие, в котором всякий раз упоминалось имя жертвы. Это была наиболее безопасная для колдуна, но наименее действенная форма магии. Простые навахо считали, что одними заклинаниями, без использования чего-то, что принадлежало жертве, человека убить нельзя. Заклинатели могут наградить врага тяжелой болезнью, но убить не смогут. Впрочем, были и те, кто считал, что вполне можно убить и одними заклинаниями, без всяких предметов. Сами заклинатели по понятным причинам в этот спор не вмешивались.

Ганцзалину было бы любопытно узнать, что для усиления заклятия колдуны использовали число четыре: незаметно обходили четыре раза вокруг будущей жертвы или ее жилища, или просто клали четыре куска дерева вокруг ее дома – по четырем концам света. Все дело в том, что в китайской культуре число четыре ассоциировалось со смертью. Иностранцами объяснялось это довольно просто: и слово «четыре», и слово «смерть» звучало по-китайски одинаково – сы. Так что подобие, по мнению иностранцев, тут было чисто звуковое. Однако в индейских наречиях слова «смерть» и «четверка» не совпадали – почему же здесь четыре тоже считалось роковым числом?

Обо всем этом и о многом другом мог рассказать Лунный Волк, но, как и всякий колдун, хранил молчание. Сейчас его тревожил вопрос: что делать дальше с пришельцами? Поначалу он думал, что эти трое – из числа жадных золотоискателей, после прихода которых власти в очередной раз предлагают индейцам продать их землю за сущие гроши, а если те не соглашаются, безжалостно убивают. Резервации, в которых сейчас жили юта и навахо, не слишком-то устраивали их племена, но это все же было лучше, чем оказаться в пустыне, где почти нет воды, а из растений выживают только колючки и кактусы.

Лунный Волк придерживался простой и действенной стратегии – если появился враг, его надо убить. Все разговоры Бегущей Пумы о том, что с бледнолицыми надо обращаться милосердно, хотя бы потому, что правительство может покарать за их смерть, он пропускал мимо ушей. Но, впрочем, для успокоения молодого вождя он делал вид, что соглашается с ним, а сам все-таки уничтожал заблудившихся в горах чужаков, используя для этого свои знания и силу, данную ему духом-покровителем. Поскольку дело происходило в горах, где нет ни людей, ни шаманов, и где колдуна некому схватить за руку, Лунный Волк даже не пользовался колдовством, просто очень хитро подбрасывал чужакам быстродействующий и мучительный яд – пусть юта думают, что так работает проклятие навахо.

Но нынешний случай был иной. Начать с того, что они вошли с пришельцами в тесный контакт, следовательно, отравить их будет трудно – за них заступится Бегущая Пума. Конечно, можно было бы наслать на них порчу, однако среди чужаков действительно был могучий шаман. Конечно, это был всего только бледнолицый шаман, но за ним стояла большая Сила, Лунный волк чувствовал это очень ясно. Он знал, что бледнолицые веруют в одного на всех Великого духа, но, кажется, собственных духов-покровителей у них не было. Их шаманы, которых они звали падре или патеры, уверяли, что сила Великого духа распространяется на всех бледнолицых через обряд крещения. Именно поэтому среди навахо некоторое время ходил слух, что белые неподвластны индейскому колдовству. Но они оказались подвластны, и еще как, Лунный Волк сам это проверил. Если их защищал Великий дух, то защищал он их очень плохо. И это было неудивительно – бледнолицых были многие миллионы, и ни один дух, даже Великий, не мог защитить каждого.

Однако бледнолицый, звавший себя Возвратившийся Домой, был непохож на падре или патера. Он был именно шаманом, с большой собственной силой. И это было очень опасно. Если Лунный Волк попытается поразить белого шамана колдовством, тот может повернуть его Силу вспять и нанести ответный смертельный удар.

Впрочем, можно было попробовать испытать Силу на его сотоварищах. И Лунный Волк, оторвав взгляд от долины смертной тени, стоявшей перед его внутренним взором, покосился на одного из спутников белого шамана, который лежал прямо на земле, спутанный по рукам и ногам. Этот человек не был бледнолицым, он был китайцем. Но это ничего, на китайцев порча действует не хуже, чем на самих индейцев.

Если бы Ганцзалин услышал бы сейчас мысли колдуна, он засмеялся бы ему прямо в лицо. Лунный Волк не знал и не мог знать того, что знал помощник Загорского. Все дело в том, что Америку открыл не Колумб и даже не Америго Веспуччи – Америку открыл китайский мореплаватель Чжэн Хэ. Он был главным евнухом при дворе императора Чжу Ди, он был флотоводцем и дипломатом, а еще он, как и Ганцзалин, принадлежал к народности хуэй. Флотилия, которой командовал Чжэн Хэ, посетила десятки стран. Она состояла из двухсот пятидесяти кораблей, которые несли на себе двадцать семь тысяч человек экипажа. Это была грозная сила, и если где-то Чжэн Хэ встречали неприветливо, тысячи матросов сходили на берег, и от неприятельских городов оставались одни развалины. Всего экспедиций, которыми командовал Чжэн Хэ, было семь. В одной из них его корабли достигли Америки, и тысячи китайцев побывали там, и кровь их смешалась с местным населением, и оно обогатилось тысячелетней китайской культурой, в том числе и тысячелетней китайской магией. Именно поэтому американская земля с такой легкостью принимала китайских мигрантов, а индейская магия была для китайцев как родная.

Но здесь был не тот случай. Чем дольше глядел на Ганцзалина колдун, тем более странные картины представлялись его внутреннему взору. И вдруг он вскочил и попятился. Глаза его стали круглыми и побелели, словно в них вошла смерть.

– Ты! – закричал он, тыча в китайца черным заскорузлым пальцем. – Ты!

Ганцзалин только страшно оскалился в ответ. Он не знал, что хочет сказать ему индеец, но жизнь научила его универсальному ответу на любые обстоятельства. Если тебя атакуют, скалься как можно страшнее.

Колдун, немного успокоившись, подошел к нему поближе и взглянул прямо в глаза, красные от утомления. Некоторое время он стоял так, потом сказал неуверенно:

– Оборотень?

Китаец продолжал скалиться. Эти дикари считают его оборотнем – и черт с ним! Может быть, испугаются так, что отпустят на все четыре стороны. Но колдун не спешил его отпускать, он все смотрел и смотрел, так что у Ганцзалина даже защипало в глазах.

– Нет, не оборотень, – покачал головой колдун. Потом подумал немного и кивнул. – Да, оборотень. Но другой.

Пришлый китаец очевидно был оборотнем. Но это был не обычный колдун или человек-волк, как зовут оборотней навахо. Это был демонический оборотень, он вообще не был человеком, его родила преисподняя духов. Он смотрел сейчас на Лунного Волка стеклянистым красноватым взором, и адский жар исходил от него.

– Оборотень, – бормотал колдун, не помня себя, – что за оборотень?

Индейская мифология знала немало духов и оборотней, но, чтобы бороться с ними и победить, нужно было понять, что именно за чудовище лежит сейчас перед ним и так ужасно скалит нечеловечески белые зубы. Смутные, страшные фигуры поднимались перед внутренним взором колдуна, медленно проходили мимо и исчезали во тьме.

Мерцал в воздухе краснолапый, безумно тощий силуэт, щелкающий зубами в приступе вечного голода. Венди́го? Но для вендиго китаец слишком упитан и слишком хорошо собой владеет. К тому же вендиго обычно скрываются под сенью ночи и подходят к людям близко только затем, чтобы их сожрать.

Тут же явился ему другой силуэт, стоящий на четвереньках, поросший спутанной звериной шерстью. Кожаный Бродяга? Очень может быть. Бродягами бывают как женщины, так и мужчины, обычно это шаманы, взявшие себе покровителем злобного темного духа, который в конце концов ими овладел. Однако кожаные бродяги любят появляться в животном облике, а этот уж слишком долго держит человеческую форму.

Может быть, это Двуликий? Пришелец вполне мог быть Двуликим и только ждал момента, чтобы вонзить свои смертельно длинные когти прямо в сердце колдуну. Превозмогая страх и отвращение, Лунный Волк приподнял голову связанного китайца и взглянул на нее с обратной стороны. Но затылок был чист, и под черными волосами не скрывалась исковерканная чудовищная харя.

Так, может быть, это баквас, обращающий людей в призраков? Нет, это не может быть баквас, тот и сам призрак, а, значит, при свете солнца бестелесен. К тому же баквасы живут у воды и все время жалуются на жизнь, чтобы вызывать к себе сочувствие, а этот все время скалится и слишком уж бодр.

У него острые зубы, темно-желтая кожа, и он невысок ростом. Может быть, это тейхихан, злобный индейский пигмей, поедающий людей живьем и движущийся с такой скоростью, что глаз не успевает за ним следить? Но нет, нет. Во-первых, тейхиханы не ходят в одиночку, во-вторых, старый шаман племени арапахо как-то рассказал Лунному Волку, что арапахо объявили войну тейхиханам и перебили их всех до единого. Да и, между нами говоря, слишком велик пленник для тейхиханов, которые, как известно, не перерастают десятилетнего ребенка.

Может быть, это мексиканский нагваль, утративший своего хозяина-двойника и бродящий по земле в поисках него? Но что ему нужно здесь, вдали от его ацтекской родины? Нагвалю бы вернее было направиться в преисподнюю духов, куда, вероятно, двинулся после смерти весь народ ацтеков, а не рыскать по Скалистым горам.

Скорее всего, это ругару́. Выглядит, как человек, а когда перекидывается, не меняет облик, но меняет с человеческой на демоническую самую свою суть. Ругару ест все, что ни попадет на глаза, но особенно любит мясо прямоходящей свинки или, проще говоря, человечину. И когда он вопьется зубами в горло кому-нибудь из ютов, вот тут-то и можно брать его самого за горло. Но сначала нужно, чтобы он перекинулся, иначе его никак не поймаешь. А он ведь может и не захотеть. Но ничего, у Лунного Волка есть способ его заставить. Всем известна гневливость ругару, надо только его разозлить, и тогда деваться ему будет некуда.

Колдун сделал шаг вперед, нагнулся и со всей силы дал китайцу пощечину. Глаза у того полыхнули, и Лунный Волк возликовал. Вот сейчас он оскалится, взревет, веревки на запястьях лопнут от могучего усилия, и его можно будет поразить заклятием, а потом сжечь.

Но ругару почему-то не взревел. Более того, он быстро успокоился и теперь издевательски глядел на колдуна.

– Слабо бьешь, дедушка, – в красноватых глазах его мерцала насмешка.

Индеец скрипнул зубами и хотел ударить китайца снова – теперь уже от злости. Но вдруг замер. Красные глаза, о Великий дух, красные глаза, горящие, как угли! Как же он мог забыть?! Это же бейкок, мертвый дух чероки и навахо, человек, который умер позорной смертью, не получил достойного погребения и стал демоном. Бейкок охотится только на мужчин, но если уж попался ему в лапы, он будет раздирать тебя на части целую вечность, и мучиться ты будешь неимоверно. Ну, разумеется, если не знаешь, как с ним справиться. Можно упокоить бейкока, если собрать его разбросанные кости и захоронить в одном месте. Но есть и другой, более простой способ – надо отрубить ему голову…

Бегущая Пума, вышедший из пещеры, опоздал. Правда, он еще успел увидеть, как над головой лежавшего на земле Ганцзалина вознесся томагавк колдуна. Молодой вождь прыгнул вперед, как рыба выпрыгивает из воды, чтобы на лету поймать мошку, но, уже летя над землей, понял, что не успевает, что все кончено, что пленник уже на полпути к умершим предкам.

Томагавк с бешеной скоростью обрушился на голову китайца.

В последний миг Ганцзалин успел откатиться в сторону и отточенное лезвие томагавка вонзилось прямо в то место, где он лежал. С необыкновенной скоростью Лунный Волк поднял томагавк и снова замахнулся на китайца. Но тут уже молодой вождь не сплоховал. Он перехватил руку колдуна и вывернул ее так, что раздался хруст суставов. Секунду индейцы глядели друг на друга: Бегущая Пума – грозно, Лунный Волк – с яростью.

– Ты не понимаешь, – прошипел колдун. – Это демон, это бейкок! Его надо убить! Убить прямо сейчас, или он и его хозяин Белый Шаман доберутся до нас!

Бегущая Пума выдернул из его ослабшей руки томагавк.

– Лунный Волк, – сказал он, – твой разум помрачен. Это просто китаец, его зовут Ганцзалин, он слуга Возвратившегося Домой, которого ты зовешь Белым Шаманом. Мы не будем никого убивать, потому что потом придут солдаты и из мести начнут убивать ютов и навахо, наших стариков, наших женщин и детей. Разве этого хотел бы ты для своего народа?

Некоторое время колдун стоял молча. Он весь обмяк, обессилел и тяжело дышал. Казалось, из него выдернули стержень – еще немного, и он упадет прямо на землю.

– Лунный Волк рожден, чтобы убивать врагов, – проговорил он негромко. – Те, кто угрожает Волку и его племени, будут убиты. И никто не защитит их – ни шаман, ни ночь, ни сам Великий дух.

Сказав так, он пошел прочь от пещеры. Пятеро индейцев юта проводили его угрюмыми взорами. Молодой вождь повернулся к ним и успокаивающе улыбнулся.

– Лунный Волк – могучий шаман, но и самому сильному шаману требуется отдых. Мы слишком долго бродили по горам, завтра мы отправимся обратно, в Форт Дачесн. Мы возьмем пленников с собой, и их дальнейшую судьбу решат старейшины и вожди.

– Это не люди, это злые духи, – проговорил индеец лет сорока по имени Деревянное Копье. – Лунный Волк прав, их надо убить, нечего их таскать за собой. Если их увидит племя, мы уже не сможем их убить по-тихому.

– Мы отведем их в Форт Дачесн, – повторил Бегущая Пума. – Их судьбу решат вожди. Если будут разногласия, мы соберем совет племени, мы спросим у шамана. Если духи велят их убить, мы убьем их, несмотря ни на что.

Глава седьмая. Приговор Седому Медведю

Низкое зимнее солнце опустилось за покрытые снегом бледные вершины, и, казалось, весь мир погрузился в кромешную, непроглядную тьму.

– Мне думается, применительно к закату в горах это неточная формулировка, – заметил Загорский. – Ведь в горах солнце не опускается, оно как будто тонет за вершинами, причем тонет очень быстро. Только что был закат, и тут же – полная темнота.

Ганцзалин заметил, что все слова, связанные с солнцем, неточны. Например, солнце село. Как оно может сесть, ведь у него нет седалища? Солнце встало – еще хуже: где у него ноги, чтобы вставать? Солнце не может идти по небу – опять же, потому что нет у него ног, а еще потому, что небосвод – не дорога, чтобы по нему идти.

– Это метафора, – объяснил Нестор Васильевич, – такой художественный образ.

Помощник, однако, отвечал, что это не метафора никакая, а сплошное жульничество… Давеча ему чуть голову не отрубил взбесившийся колдун – вот это была бы метафора так метафора. Только что была голова – бац! – и ее уже нет.

– Это была бы не метафора, а синекдоха, то есть часть от целого, – поправил его коллежский советник.

Разговор этот искусствоведческий проходил в пещере – но не в той, в которой провели они ночь. Весь день пленники шли по горам в сторону Форта Дачесн, сопровождаемые воинами юта. В конце процессии плелся Лунный Волк и, как утверждал обладавший острым слухом Ганцзалин, все время чуть слышно подвывал, как будто бы он на самом деле был волком, а не индейцем.

– Вероятно, он следует какому-то ритуалу, – сказал Загорский, – он ведь колдун.

Сидевший рядом с Ганцзалином Верещагин при этих словах чуть заметно вздрогнул. Он как-то осунулся за прошедшие сутки, кожа на лице стала серой, а глаза потускнели. Он почти не говорил, ограничиваясь междометиями, и ни к чему не проявлял никакого интереса. Нестор Васильевич с помощником не пытались вывести его из этого состояния, полагая, что его мучает совесть оттого, что он проворонил появление индейцев.

– Мудрено было не проворонить, – негромко заметил Нестор Васильевич, – индейцы – природные лазутчики и следопыты, они могут подкрасться даже к волку, и так, что тот ничего не учует. А уж обмануть человека им проще простого.

– Да, – согласился Ганцзалин, – тут бы любой обмишурился, а не только художник.

И умолк под укоризненным взглядом господина.

Теперь все трое сидели в пещере рядом, привалившись спиной к неровной каменной стене и под внимательными взглядами трех юта ели болтанку из маисовой муки. Всем троим освободили только руки, ноги у них по-прежнему были спутаны веревками. Несмотря на явную беспомощность пленников, за ними внимательно наблюдали трое вооруженных ружьями индейцев из отряда Бегущей Пумы. Лунный Волк велел им не сводить с пленников глаз.

– Белый Шаман и его слуга бейкок опаснее змеи, – объяснял он индейцам юта. – Они не могут лишить воли всех ютов одновременно, но могут действовать на каждого отдельно. Поэтому, как только почувствуете что-то неладное, сразу стреляйте в Белого Шамана и бейкока.

– Как только почувствуете неладное, сразу подавайте сигнал о помощи, – мягко поправил Лунного Волка Бегущая Пума. – Мы явимся и спасем вас.

Лунный Волк бросил на него злобный взгляд, но спорить не стал, все же верховодил отрядом Бегущая Пума, а не колдун. Индейские воины, напуганные словами Лунного Волка, глядели на пленников настороженно. Настроение их не поменялось даже после увещеваний молодого вождя – подпав под влияние колдуна, они теперь верили ему почти безоговорочно.

Ганцзалин бросил быстрый взгляд на ближайшего к нему индейца и сказал небрежно:

– По правде говоря, у меня промерзло седалище. Не пора ли нам задать лататы?

Нестор Васильевич согласился – это было бы очень своевременно. Однако есть некоторые препятствия к осуществлению этой замечательной идеи. Во-первых, их охраняют трое вооруженных карабинами индейских воинов. Во-вторых, с ними Верещагин, который все-таки не так крепок физически, как они, а бросить его они не могут. И, в-третьих, у них связаны ноги…

– Во-первых! – перебил его китаец.

Коллежский советник поднял брови: что он имеет в виду?

– У нас связаны ноги – это во-первых, – объяснил китаец. – Со всем остальным мы бы как-нибудь справились.

Внезапно он умолк и озабоченно поглядел на Верещагина. Художник выронил ложку из рук и сидел, опустив голову на грудь. Лицо его стало синеватым и покрылось морщинами, тело мелко подрагивало.

– Что с ним?

Нестор Васильевич секунду вглядывался в лицо Верещагина, потом нахмурился.

– Это похоже на приступ… Не знал, что Василий Васильевич болен.

Он перевел взгляд на Деревянное Копье, который остался за главного и зычно крикнул:

– Позови Бегущую Пуму!

Индеец поднялся было с места, но тут же, опомнившись, сел обратно и теперь злобно глядел на Загорского.

– Разве Деревянное Копье оглох? – сурово спросил его коллежский советник. – Зови вождя, нашему другу плохо.

Индеец, недоверчиво щурясь, отвечал, что это все – лживые уловки бледнолицых, но ему они голову не заморочат, потому что он – самый хитрый человек в племени…

– Ты самый глупый человек в племени, – перебил его Нестор Васильевич. – Если по твоей вине умрет бледнолицый, вожди юта оторвут тебе голову.

Негромко бранясь, Деревянное Копье пошел вон из пещеры. Спустя минуту в пещеру быстро вошел Бегущая Пума. Не тратя времени на расспросы, он подошел к Верещагину, взял его руками за голову и запрокинул вверх. Несколько секунд он изучал закатившиеся глаза, синюшную кожу, морщины на лице, выступившую в уголках рта пену. Верещагин дышал тяжело и прерывисто.

– Что с ним? – с тревогой спросил Загорский.

Молодой вождь повернулся к воинам и проговорил несколько быстрых слов на языке юта. Два воина тут же встали и вышли вон из пещеры, однако Деревянное Копье колебался. Бегущая Пума повысил голос и последний из трех тоже покинул пещеру.

– Что с ним? – повторил Загорский.

– Не знаю, – коротко отвечал индеец. – Может быть, яд. Или стрела. Или заклинание.

– Стрела? – удивился Нестор Васильевич.

Вождь кивнул. Да, стрела. Но не простая, а магическая.

– И кто же мог выстрелить в него?

Бегущая Пума криво усмехнулся. Из всего отряда Силой владеют только двое – Лунный Волк и он сам. Но он этого не делал. Следовательно, это сделал колдун.

– Но зачем? – не понимал Загорский.

– Бегущая Пума говорил Возвратившемуся Домой – колдун безумен.

Несколько секунд Загорский молчал, потом спросил:

– Его можно спасти?

– Не думаю, – сквозь зубы отвечал индеец. – Лунный Волк очень сильный колдун, с ним трудно и опасно биться, если это заклятие или стрела. Но если это яд…

Он снял висящий у него на поясе небольшой мешочек, налил в кружку воды, высыпал горсть буро-зеленого порошка из мешочка в воду, размешал пальцем и, запрокинув голову художника, стал вливать в него получившийся мутный раствор.

Спустя полминуты Верещагин забился в судорогах, изо рта его обильно пошла бурая пена, его затрясло и стало рвать. Бегущая Пума перерубил ножом веревки на его ногах и, перевернув лицом вниз, поддерживал под грудь, чтобы тот не ткнулся лбом прямо в землю.

Спустя минуту конвульсии прекратились. Индеец осторожно оттащил художника чуть в сторону и уложил на спину, положив под голову большой плоский камень.

– Ему лучше? – спросил Загорский, который с понятной тревогой наблюдал за происходящим.

– Немного, – отвечал индеец, рассматривая лицо и почему-то руки Верещагина.

В этот миг в пещеру осторожно заглянул Лунный Волк. На лице его бледнели белые полосы, он успел нанести шаманскую раскраску.

– А ну, брысь! – рявкнул на него Ганцзалин и страшно оскалился.

Как ни странно, колдун попятился и исчез. Снаружи донеслись панические крики «Бейкок! Бейкок!», которые быстро удалялись и вскорости затихли в ночи.

– Пусть Бегущая Пума освободит нас от пут, – в голосе Загорского неожиданно появились просительные интонации. – Я клянусь, что мы не убежим.

Молодой вождь покачал головой. Как только он это сделает, колдун велит воинам убить всех пленников.

– Ты запретишь им, – сказал Загорский.

Тот печально улыбнулся. Они плохо слушают его, они уже полностью подчинены воле Лунного Волка. Как известно, колдуны особенно сильны, когда они погружаются в безумие, не зря самое сильное колдовство у них зовется Безумным колдовством. Сейчас воины не остановятся перед тем, чтобы убить самого вождя.

Лежавший на спине Верещагин открыл глаза. Лицо у него сделалось осмысленным.

– Кажется, ему легче, – облегченно проговорил Загорский.

Бегущая Пума с сомнением покачал головой.

– Что помнит Седой Медведь? – негромко спросил он у Верещагина. Такое патетическое прозвище Верещагин получил у индейцев за могучую фигуру и солидный возраст. – Что видел он, пока был без сознания?

Слабым голосом художник отвечал, что помнит, будто бы вокруг ночь, и он лежит у корней обгоревшего черного дерева.

– На земле или в яме? – быстро спросил Бегущая Пума.

– В яме, – чуть слышно отвечал Верещагин. – Рядом со мной трубка и три черных камня. Надо мной стоит…

Он зашелся в кашле и, наверное, с полминуты не мог произнести ни слова, но потом все-таки справился с приступом.

– Надо мной стоит Лунный Волк, – продолжал он хрипло. – Он простирает руки вверх, к небесам, которые совершенно черны.

– Лунный Волк стоял молча или что-то говорил? – на лице у Бегущей Пумы отразилась тревога.

– Он говорил. Он читал какое-то заклятие. Он читал его на языке своего племени, но я почему-то понимал каждое слово.

Бегущая Пума мрачно улыбнулся.

– Седой Медведь запомнил хотя бы несколько слов?

Верещагин кивнул. Он запомнил почти все. Каждое слово из этого заклятия поражало его прямо в сердце, словно в него впивались отравленные стрелы.

– Повтори мне это заклятие, – тихо попросил вождь.

Художник закрыл глаза и гулким, словно бы не своим голосом заговорил:

– Слушай, чужеземец! Я – дух Великой тьмы, и я повелеваю жизнью и смертью. Я пришел наступить на твою душу! Твое имя – Седой Медведь. Твою душу я зарываю в землю. Твое тело я заваливаю черным камнем. Я пришел покрыть тебя черной материей. Я пришел покрыть тебя черными плитами, чтобы ты больше никогда не появился вновь. К черному гробу гор в Темнеющей Стране потянется твоя тропа. Глина с гор упрячет тебя. Черный гроб и черные плиты покроют тебя. Ты чувствуешь, как твоя душа угасает. Ты видишь, как она становится синей. Когда сгустится тьма, твой дух умалится и развеется, и больше не явится никогда снова. Да будет так!

Верещагин умолк и лежал теперь неподвижно, тяжело дыша.

Индеец молча глядел на него, лицо его сделалось бледным. Наконец он повернул голову к Загорскому.

– Три черных камня, – сказал он негромко. – Это заклятие на смерть. Седому Медведю осталось всего три дня, потом он умрет.

– Но почему? – не поверил Ганцзалин. – Ему ведь уже лучше, он уже не такой синий.

Молодой вождь покачал головой: ему не лучше. Он изверг яд из тела Седого Медведя, но яд заклятия проник в его душу, и этот яд куда страшнее. Очень скоро душа покинет тело их друга и растворится в нетях.

С минуту они молчали. Верещагин же, казалось, уснул, не было слышно даже его дыхания. Лицо его уже не было синим, однако стало наливаться кровью, как это бывает перед апоплексическим ударом. Он беспокойно шевельнулся и вдруг захрипел. Загорский нахмурился.

– Похоже, его сейчас хватит удар, – сказал он Ганцзалину. – Не знаю, что тому виной, яд или колдовство, но если не принять срочных мер, мы можем привезти на родину лишь бездыханное тело.

– Надо проколоть ему перепонки между пальцами, – проговорил китаец, – это верное средство.

Загорский хлопнул себя по лбу. Конечно, как он мог забыть!

– Развяжи мне ноги, – велел он Бегущей Пуме.

Молодой вождь покачал головой.

– Бегущая Пума уже сказал… – начал он, но коллежский советник прервал его нетерпеливо.

– Хорошо-хорошо, тогда просто подтащи его ко мне.

Несколько секунд индеец смотрел на бледнолицего с сомнением, но потом все-таки кивнул и не без усилия поволок могучую тушу художника к Нестору Васильевичу. Тот сунул руку в складку своей куртки и вытащил оттуда английскую булавку.

– Простерилизовать бы, да нечем, – пробормотал он. – Ну, будем надеяться…

Фразу он не закончил, так что осталось неизвестным, на что именно собирался надеяться коллежский советник. Красное лицо Верещагина быстро отекало. Загорский решительно взял левую руку художника и вонзил булавку прямо между указательным и средним пальцем. Спустя секунду из руки выступила капелька крови. Нестор Васильевич удовлетворенно кивнул, затем повторил эту операцию на всех перепонках левой руки, после чего перешел к правой.

Закончив экзекуцию, он стер капельки крови с рук Верещагина и внимательно всмотрелся в его лицо. Вопреки ожиданиям, в лице художника ничто не поменялось – оно было по-прежнему красным, почти багровым. Загорский нахмурился.

– Странно, – проговорил он. – Это хороший способ, он должен был помочь.

Молодой вождь, однако, только головой покачал. Он знает эту магию, но она действует, только если болезнь – естественного происхождения. Но с заклятием она не справится, нет, не справится.

Однако, вопреки убеждению индейца магия Загорского, похоже, возымела некоторое действие. Понемногу отек стал спадать, и лицо Верещагина начало обретать обычный цвет. Внезапно он вздрогнул и открыл глаза.

– Василий Васильевич, как вы себя чувствуете?

– Вэва́вэ… – губы Верещагина шевелились с трудом, изо рта выходили неуклюжие, невнятные звуки. – Вовово́…

– Черт побери! – Загорский ударил кулаком о землю. – Не может быть! Неужели мы опоздали? Но как, ведь это должно было подействовать!

Верещагин закрыл глаза. Голова его безвольно мотнулась в сторону, он лежал теперь совершенно неподвижно.

– Лунный Волк – очень сильный колдун, бороться с ним трудно, – с сочувствием выговорил молодой вождь.

Нестор Васильевич глянул на индейца, глаза его сверкнули.

– Бегущая Пума говорил, что дядя учил его шаманским хитростям… Может быть, он попробует спасти Седого Медведя?

Индеец покачал головой. Он не так силен, чтобы вступать в бой с колдуном племени навахо, тем более, если колдуна этого зовут Лунный Волк. Такая битва может плохо кончиться и для Седого Медведя, и для Бегущей Пумы.

– Ты тоже заболеешь? – спросил Нестор Васильевич.

– Может быть, заболею. Может быть, сорвусь в пропасть. Может быть, меня разорвет медведь. Никто не знает, с какой стороны ударит черное заклятие.

Загорский хмуро кивнул. Бегущая Пума просто боится. Это понятно. Не все рождаются воинами, бывает, что и у вождя – сердце суслика.

Индеец поднялся во весь рост, лицо его, обычно спокойное и приветливое, было теперь искажено гневом.

– Я ничего не боюсь… – начал было он, но тут же осекся. Огонь ярости в его глазах медленно угасал. Он вдруг грустно улыбнулся.

Бегущая Пума все понимает. Белый Шаман пытался его раззадорить, чтобы спасти своего друга. Но духи уже вынесли свой приговор Седому Медведю. Не пройдет и трех дней, как он покинет этот мир, и душа его уйдет в страну теней.

Загорский кивнул.

– Да, я хотел тебя раззадорить, – сказал он. – У меня не вышло. Но ты все равно возьмешься лечить моего друга. Потому что если не так, я пойду и убью Лунного Волка.

– Ты не сможешь, – отвечал индеец, – твои ноги связаны. Но даже если бы ты смог, я бы пальцем о палец не ударил, чтобы спасти колдуна. Он очень плохой человек, на руках его кровь невинных жертв.

Нестор Васильевич согласился: да, Бегущая Пума не станет спасать колдуна навахо. Но за него вступятся воины юта, и Белому Шаману придется убить их всех. Этого не стерпит Бегущая Пума, он вступится за воинов, и тогда Белый Шаман убьет и его самого.

С этими словами Загорский поднялся с земли. Ноги его были свободны, в руках он держал карабин, оставленный в пещере одним из юта. Тут же поднялся и Ганцзалин, он тоже успел освободиться от пут, пока господин вел разговоры с молодым вождем.

Индеец смотрел на Загорского изумленно. Как он освободился? Бегущая Пума сам вязал его ноги самым крепким узлом, этот узел нельзя развязать, не зная его секрета.

– Ты действительно могучий шаман, – почтительно сказал Бегущая Пума. – Почему бы тебе самому не призвать Силу и не вылечить Седого Медведя?

– Потому что я не знаю, какое колдовство применил Лунный Волк, – отвечал коллежский советник и едва не добавил: а главное, не знаю, какой он использовал яд, но в последний миг все-таки удержался. – Поэтому теперь мы поступим так. Мы свяжем тебя и оставим здесь. Сами выйдем из пещеры, найдем колдуна и заставим его снять наложенное им проклятие…

Ганцзалин кивнул: да, пусть даст противоядие.

Но индеец только головой покачал. Нет, это плохой план. Лунный Волк безумен, он, как говорят бледнолицые, закусил удила. Даже под страхом смерти проклятия он не снимет.

– Что ж, в таком случае он умрет, – пожал плечами Загорский.

Молодой вождь нахмурился. Во-первых, убить колдуна не так легко даже из ружья, наверняка он заговорен от пуль. Во-вторых, как говорил сам Белый Шаман, Лунного Волка не дадут убить воины юта, над которыми его власть необыкновенно сильна. Если Белый Шаман перебьет всех юта, вместе с ними придется умереть и Бегущей Пуме, иначе он будет проклят в своем племени как трус и предатель. Как бы там ни пошло дальше, бледнолицый не добьется, чего хотел.

– Да, но я хотя бы попытаюсь, – сказал коллежский советник.

Он кивнул Ганцзалину, и тот двинулся к краснокожему, держа в руке веревки, которыми совсем недавно был спутан сам. Молодой вождь поначалу глядел на него совершенно бесстрастно, но потом в лице его что-то надломилось.

– Стой, – сказал он китайцу, быстро выставив руку перед собой, словно хотел остановить его, – подожди.

Потом обратил взгляд на коллежского советника.

– Я не хочу бессмысленных смертей, – проговорил он, – а потому попытаюсь спасти Седого Медведя. Я не знаю, выйдет ли у меня, но я попытаюсь… Мой дух-покровитель не так силен, но я обращусь к духу моего дяди-шамана, он уже передавал мне силу, может быть, поможет и сейчас.

* * *

Предрассветная хладная мгла окутала горы. И если ночью тьма покрывала все, то теперь вполне можно было разглядеть очертания деревьев и скал, которые словно плыли в мутной серой волне, показываясь человеческому глазу лишь частично, как айсберги в ледяной воде северных морей.

Возле скалы, висящей над узкой пропастью, стояли четыре человеческих фигурки, на фоне серовато-рыжих камней их было почти не видно. Две тени – большая и поменьше – стояли совсем рядом к скале, еще две – в некотором отдалении.

– Благодарю тебя, Бегущая Пума, за то, что ты спас моего друга, – тихо говорил Загорский, глядя в усталое, словно высушенное лицо индейца.

Тот грустно покачал головой.

– Я не спас его, но лишь отсрочил гибель. Он должен был умереть через три дня. Я обратил три дня в три года. Если вы не найдете более сильного шамана, чем я, Седому Медведю останется всего три весны.

– Три весны – это много, – сказал Загорский. – Мы поищем сильного шамана, и найдем его, в этом можешь не сомневаться. Как ты себя чувствуешь?

– Я бился с духом сильного колдуна, – отвечал Бегущая Пума. – Дух поразил меня многократно, нужно продержаться хотя бы пару дней, пока я не вернусь в свое племя. Если мне не помогут шаманы юта, мое племя обратится к шаманам навахо. Если и они не помогут, мы попросим о помощи племя оджибве. Они самые могущественные шаманы на свете, им покровительствует сам верховный бог Маниту, они могут справиться с любым колдуном и с любым, самым страшным заклятием. Я верю, что я буду жить.

– Хорошо, – сказал Загорский, – хорошо. Что бы ни случилось, я буду молиться за тебя своему Богу, знай, что мое сердце и моя Сила пребудет с тобой всегда. Ты заслужил мою вечную благодарность, а также благодарность Ганцзалина и, конечно, Седого Медведя.

Бегущая Пума улыбнулся, но улыбка не удержалась на его измученном лице.

– Вам надо спешить, – сказал он. – Скоро рассвет, Лунный Волк и воины начнут вас искать.

– Они не заподозрят, что ты помог нам? – озабоченно спросил Загорский.

Индеец покачал головой. Они не заподозрят, ведь Возвратившийся Домой – белый шаман, обладающий большой Силой, а Сила не нуждается ни в чьей помощи. Скорее всего, воины решат, что Белый Шаман обратил себя и своих спутников в сов, и они неслышно улетели еще ночью.

Нестор Васильевич улыбнулся. Кем только ему ни приходилось прикидываться за свою жизнь, но совой он не бывал ни разу. Однако остается еще один вопрос: как им добраться до людей?

– Ты умеешь ориентироваться по солнцу и луне? – спросил молодой вождь.

Загорский кивнул – он умеет.

Тогда пусть идет строго на юг, так он выйдет к Хэлперу. Там можно будет обратиться к шерифу и попросить о помощи. Вещи и деньги, которые индейцы отняли у пленников при нападении, Бегущая Пума вернуть не смог, но документы снова у них, так что у путников не должно возникнуть серьезных трудностей.

Он посмотрел на восток: до восхода есть немного времени, он проводит их и покажет, как пройти несколько миль, не оставляя следов, так, чтобы даже индейцы не смогли их выследить.

Коллежский советник покачал головой – это может быть ненужный риск; что, если его отсутствие обнаружит Лунный Волк?

– Ничего, – отвечал Бегущая Пума, – я скажу, что проснулся раньше, увидел, что вас нет и отправился за вами в погоню. Однако вы ушли уже слишком далеко, и я один не решился вас преследовать.

Загорский кивнул, и они, возглавляемые молодым вождем, двинулись вперед. К счастью, погода была пасмурная, и солнце не торопилось являться на небесах, скрытое низкими тучами. Бегущая Пума героически преодолевал свое нездоровье и, встречая обеспокоенный взгляд коллежского советника, лишь улыбался в ответ, как бы показывая, что все в порядке и прогулка эта даже приятна ему.

Так они шли где-то с четверть часа. Внезапно индеец замер на месте, как вкопанный, и подал своим спутникам знак остановиться. Глаза его тревожно перебегали с одного рыжего камня на другой, с дерева на дерево, с куста на куст, словно пытаясь извлечь на свет божий нечто мрачное, пугающее, нечто такое, что с ночи таилось в темных ущельях и узких горных пропастях.

– В чем дело? – одними губами спросил Нестор Васильевич.

– Не знаю, – так же беззвучно отвечал ему Бегущая Пума. – Что-то случилось.

– Что случилось?

– Что-то непонятное. Что-то плохое… Я чувствую… – Тут он умолк, по-прежнему вглядываясь в утренний туман. Секунду помолчав, он закончил: – Я чувствую себя совершенно здоровым.

В тот же миг грянул выстрел. Звук его пронесся над горами, эхо закачалось в ущельях.

– Проклятье! – воскликнул Загорский.

Бегущая Пума лежал на тропинке, разбросав в стороны руки и ноги. Теплая куртка его завернулась, во лбу зияло небольшое красноватое отверстие. Коллежский советник упал рядом с ним, но даже пульс щупать не стал, все было ясно и так: молодой вождь был мертв окончательно и бесповоротно. Загорский подхватил упавший карабин индейца и занял удобную для стрельбы позицию за большим валуном.

Ганцзалин и Верещагин тоже уже лежали на земле и оторопело озирались по сторонам, пытаясь понять, откуда прилетела пуля, но вокруг по-прежнему царил плотный белесый туман, с каждой секундой становившийся все белее, но остававшийся таким же непроницаемым для взора. Они подползли поближе к коллежскому советнику и тоже спрятались за холодный влажный камень.

– Индейцы? – спросил Верещагин.

Нестор Васильевич покачал головой: нет, краснокожие бы окликнули их, да и не стали бы они сходу стрелять в своего же соплеменника.

– Кто бы это ни был, ясно только одно: они нас видят, а мы их нет, – мрачно сказал Загорский, уставив карабин в туман. – Нашему другу мы уже ничем не можем помочь, попробуем помочь хотя бы себе самим.

– Думаете, они попытаются застрелить и нас? – спросил китаец.

Загорский мрачно кивнул: скорее всего. Он – или они – убили индейца, и вряд ли остановятся на полдороге. Разве только…

– Что – только? – живо переспросил Верещагин.

– Разве только это не какие-нибудь белые охотники за скальпами.

– Я думал, индейцев больше не скальпируют, – удивился художник.

Загорский кивнул. С некоторых пор – да. Во всяком случае, в этом нет необходимости с той поры, как кончились индейские войны. Да и официально это не поощряется. Вот только еще лет десять-двенадцать назад правительство Калифорнии принимало скальпы взрослых индейцев по двадцать долларов за штуку. С тех пор отношение к индейцам не сильно улучшилось. Кто может быть уверен, что не осталось идейных борцов с краснокожими? Есть богатые люди, ненавидящие индейцев за их зверства – реальные и приписываемые им, за их вольный нрав, наконец, просто за то, что они краснокожие. Такая публика вполне могла сохранить традиции выплат за снятый с индейца скальп. А если есть спрос, появляется и предложение. Можно представить себе, сколько убийц и садистов прикрывали свои преступления тем, что скальпировать индейца – дело нужное и благородное, раз уж за это даже деньги платят. Таким образом убийца и садист становится героем. И такое превращение оказывается возможным только потому, что на вопрос взглянули немного с другой сточки зрения.

– Эй, господа, сколько же вы будете так лежать? – голос из туманной мглы грянул, как гром среди ясного неба. – Мне-то все равно, но так ведь недолго и простуду схватить. Не ровен час, явятся другие краснокожие, и тогда мы все тут кровью умоемся.

С этими словами из ближайших кустов, разрывая пелену тумана, вышел высокий блондин лет тридцати в теплой охотничьей куртке с вещмешком за плечами и с винчестером в руках. Загорский немедленно взял его на мушку.

Несколько секунд они разглядывали друг друга: незнакомец весело, коллежский советник – настороженно.

– С кем имеем удовольствие? – наконец сухо поинтересовался Нестор Васильевич.

– Оливер Картер, Национальное детективное агентство Пинкертона, к вашим услугам, – и незнакомец улыбнулся так очаровательно, что, казалось, улыбка эта наконец окончательно рассеяла влажный утренний туман.

Глава восьмая. Черная благодарность

Агентство Пинкертона было больше, чем просто агентство – к описываемому времени оно успело сделаться легендой. Основал его шотландский эмигрант Аллан Пинкертон, по первой специальности бондарь. Агентство вело свое начало с тысяча восемьсот пятидесятого года, одним из самых известных его дел оказалось спасение президента Линкольна от покушения в тысяча восемьсот шестьдесят первом году. Задачу защищать президента вряд ли доверили бы простому частному детективу, однако к тому времени Пинкертон уже служил в разведке министерства обороны США.

Именно после спасения Линкольна на свет явилась эмблема агентства – широко открытый глаз с подписью «мы никогда не спим». И хоть глаз был ласковым и почти томным, но было в нем что-то от всевидящего ока, а в сочетании с подписью он производил устрашающее впечатление не только на гангстеров и головорезов, но и на простых обывателей.

Бессонница, которой страдали служащие агентства, стала источником необычной и очень успешной деятельности. Охрана почтовых дилижансов, железных дорог и банков, ловля фальшивомонетчиков, шпионаж военный и технический, воровство чернокожих рабов с последующим их освобождением, частные расследования, борьба с профсоюзами и верная служба большому бизнесу – проще сказать, чем не занималось агентство Пинкертона, чем описать всю сферу его интересов. Оно выполняло и чисто полицейские функции, и функции всеамериканской секретной службы, у него были филиалы по всей Америке.

Агентство стало поперек дороги такому количеству людей, в том числе и весьма влиятельных, что никто не удивился, когда в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году Аллан Пинкертон прикусил себе язык, слег и, несмотря на все усилия врачей – а, может быть, и благодаря им – умер от гангрены. В самом факте укуса не было ничего экстраординарного: многие люди прикусывают себе язык и даже щеки, это не говорит ровным счетом ни о чем, кроме некоторого невроза. Удивительно было, что умер знаменитый детектив от столь ничтожной причины. Некоторые, впрочем, полагают, что длинный язык Пинкертона, который слишком много знал, тут и вовсе не при чем, а умер он от последствий инсульта, который перенес годом раньше или даже от малярии, которой он заразился, когда по одному чрезвычайно секретному делу ездил во Флориду.

Так или иначе, к тому времени Пинкертону исполнилось шестьдесят четыре года – возраст достаточно солидный, чтобы умереть от естественных причин, а не от неприязненного отношения окружающих. Пинкертон был настолько знаменит, что после смерти фамилия его стала нарицательным обозначением любого сыщика, служившего в его агентстве: их так и звали – пинкертоны или просто пинки. Неудивительно, что дело, приносившее такой доход, продолжилось и после смерти основателя. Бразды правления агентством взяли в свои руки сыновья Аллана, Роберт и Уильям.

К началу XX века детище Пинкертона насчитывало больше двух тысяч агентов и тридцать тысяч так называемых резервистов, то есть всякого рода осведомителей и служащих более низкого звена. Иными словами, в агентстве служило больше народу, чем в регулярной американской армии.

Такая сила не могла не вызывать опасений со стороны властей, и пинкертонам ограничили сферу деятельности. Так, никто из агентов не мог занимать государственных должностей, и кроме того, самому агентству запретили участвовать в делах, где были замешаны государственные интересы. Борьба с пинками дошла до того, что в штате Огайо деятельность агентства и вовсе запретили законодательно. Времена, когда агентство замещало собой полицию и контрразведку, понемногу уходили в прошлое.

Однако и в начале XX века это все еще был могущественный монстр, стоящий на страже интересов частных лиц и крупных корпораций. И вот теперь на Загорского глядел один из его сотрудников.

– Зачем вы убили индейца? – спросил Нестор Васильевич, даже не стараясь скрыть своего недоброжелательства.

– Мистер, я отвечу на ваш вопрос, но давайте-ка уйдем с этого места подальше. Я стрелял, а это значит, сюда очень скоро заявятся другие индейцы. А у нас с вами только карабин, винчестер и пара кольтов. Если начнется заваруха, нам придется солоно.

Простецкая манера Картера входила в некоторый контраст с его благородным обликом, однако Загорский вынужден был признать его правоту. Бегущая Пума лежал на земле мертвее мертвого, помочь ему они уже никак не могли. Следовало бы, конечно, предать его тело земле, но и на это не было времени. Воины юта наверняка обнаружат его очень быстро и сделают все согласно племенному ритуалу.

Путники поднялись с земли и последовали за мистером Картером, который шел так уверенно, как будто был не в диких горах, а гулял где-нибудь в родном городе. Загорский нес в руке карабин индейца, готовый в любой момент вскинуть его и выстрелить в их странного провожатого, Ганцзалин тоже не спускал с него взгляда. За товарищами с трудом поспевал Верещагин, еще не избывший всех последствий отравления.

– Сдается мне, этот Картер – первостатейный мерзавец, – негромко сказал Загорскому помощник, переходя на русский язык. – Позвольте открутить ему голову…

– И чего ты этим добьешься? – так же негромко отвечал коллежский советник. – Бегущую Пуму ты все равно не оживишь.

– Он опасен, – не унимался китаец. – У него оружие, он может перебить нас в мгновение ока, еще до того, как вы поднимете свой карабин.

– Ну, не перебил же покуда, – возражал Нестор Васильевич. – Картер кажется мне разумным человеком. Надеюсь, в ближайшее время он воздержится от необдуманных поступков. Кроме того, прежде, чем откручивать ему голову, неплохо бы поговорить с ним и понять, что он тут делает. Вряд ли он вышел на нас случайно, прогуливаясь по окрестностям перед завтраком. Поговорим, а там видно будет.

Картер тем временем быстрым шагом шел впереди. Он сворачивал вбок с тропинки, и некоторое время они топали по голым камням, потом снова становились на тропинку – и так раз за разом. Дважды компания вброд одолела быстрые и бурливые горные речки. Даже если бы за ними шли собаки – и те вряд ли смогли бы взять след после всех этих ухищрений.

Прошло не меньше часа прежде, чем путники остановились на привал.

– Костра разжигать не будем, – решил мистер Картер, – чтоб не накликать краснокожих на свою голову.

Он снял со спины вещмешок и выложил из него прямо на землю газетный лист. Спустя мгновение на газете появились маисовые лепешки и куски вяленого мяса. Рядом он поставил железную блестящую флягу и открутил у нее крышку. Одуряюще запахло ромом.

– Я так понимаю, перед казнью вас не кормили, – заметил пинк. – Думаю, сейчас самое время немного подкрепиться.

Загорский поднял брови. Перед казнью? Перед какой еще казнью? Тут уже пришел черед удивляться Картеру. Разве индеец, которого он застрелил, не вел их на казнь? Собственно, именно поэтому он, Картер, его и прикончил.

– Разумеется, нет, – отвечал коллежский советник хмуро, – ни о какой казни речи не шло. Более того, этот молодой индеец спас нам жизнь, он вывел нас из плена.

– Ах, вот оно что, – огорчился агент, – выходит, я обмишулился?

Ганцзалин скрипнул зубами и заявил, что то, что сотворил мистер Картер, называется совсем иначе. Он без единого сомнения убил ни в чем не повинного, и к тому же хорошего человека.

Картер только руками развел.

– Что ж, извиняйте, – сказал он, – ошибки бывают у всякого…

Ганцзалин при этих словах поглядел сначала на господина, потом на Верещагина. Он это серьезно говорит?

– Боюсь, что да, – отвечал художник по-русски. – Я немало имел дел с американцами, и это особенная порода людей. У них есть масса отличных качеств, но при всем при этом они – как бы это помягче выразиться? – эмоциональные идиоты. Они могут хладнокровно прострелить человеку голову и при этом сказать лишь что-нибудь вроде: «сожалею», или «ничего личного, просто бизнес». Соображения дела, на их взгляд, оправдывают любое преступление, так уж они устроены.

Загорский заметил, что это не совсем так, но, действительно, американцы довольно легко относятся к чужим смертям, при том, что сами терпеть не могут умирать. С точки зрения же мистера Картера дело и вовсе выеденного яйца не стоит. Во-первых, убил он не человека, а краснокожего, то есть нечто среднее между негром и медведем, во-вторых, убил из самых лучших побуждений, желая помочь трем белым людям, которых, по его мнению, этот самый краснокожий собирался казнить.

– Не так ли, мистер Картер? – внезапно отнесся Загорский к агенту, притом говорил по-русски.

Ничто не дрогнуло в лице Картера, он только улыбнулся во весь рот, обнажив ровные белые зубы, и лишь затем чуть приподнял брови, как бы давая понять, что не понял вопроса, заданного на незнакомом языке.

– Он не говорит по-русски, – негромко заметил Верещагин.

– Может быть, – загадочно отвечал Нестор Васильевич. – Впрочем, сейчас это неважно.

Засим он перешел на английский и поинтересовался, что завело господина детектива так далеко в горы?

– Что завело? – переспросил агент удивленно. – Ничего не завело, я просто следил за вами.

При этих словах Верещагин поднял брови, Ганцзалин нахмурился, и лишь один коллежский советник не выразил никакого удивления.

– Ага, – сказал он, – бородач-брюнет, который сидел в вагоне-ресторане. То-то я гляжу, мне ваша физиономия знакома, но никак не вспомню, где я вас видел. Маскируетесь вы отменно, нечего сказать, но впредь имейте в виду, что черные волосы редко сочетаются с серыми глазами.

Картер усмехнулся в ответ. Он это знает, но у такой маскировки есть один плюс: когда избавляешься от бороды и парика, узнать тебя не может никто. Он даже удивлен, что это удалось мистеру Загорскому.

– У хозяина – фотографическая память, – хвастливо заметил китаец. – Он если что увидит, потом никогда не забудет.

Картер кивнул. Да, это редкое качество, если бы мистер Загорский работал детективом, ему бы цены не было. А, кстати сказать, чем он занимается?

Нестор Васильевич отвечал, что он дипломат, а Ганцзалин – его помощник.

– Само собой, дипломат, кто же еще, – понимающе кивнул Картер.

Коллежский советник никак не прокомментировал эту двусмысленность, однако осведомился, почему, собственно, господин агент следил за ними.

– Да, я не за вами, а за одним бандитом, – отвечал Картер. – Фокс Крисби его зовут, подозревается в ограблении поездов. Может, слышали о нем чего?

Загорский отрицательно покачал головой. Картер усмехнулся. Ну, конечно, откуда в России знать Фокса Крисби, ежели о нем и американцы не ведают? Однако верьте слову, господа, это чрезвычайно опасный джентльмен и осторожен, как лис – не зря он зовется Фоксом.

– Почему же вы его не арестовали? – полюбопытствовал Верещагин, с некоторым трудом пережевывая кусок сушеного мяса. – Почему вы не арестовали его, если знаете, что он бандит?

Пинкертон посмотрел на художника с легким удивлением.

– Не знаю, как в России, но у нас в Америке все по закону, – отвечал он. – Такого человека, как Фокс Крисби, нужно брать с поличным. Либо уж набрать столько неопровержимых улик, чтобы ни один адвокат не смог его отмазать. Вот так-то, господа, не будь я Оливер Джеффри Картер!

– Итак, вы следили за этим вашим Крисби, – нетерпеливо продолжал Загорский, – но при чем тут мы?

– Терпение, господа, всему свое время, – подмигнул Картер. – Итак, я следил за Крисби. А надо вам сказать, что у этих поездных грабителей есть интересный обычай: они собираются и планируют ограбления поезда в самих же поездах. Такой вот гангстерский шик и блеск. Вот я и надеялся, что в этом поезде случится что-нибудь такое, и я одним ударом накрою всю шайку.

– А вы не боялись, что это шайка накроет одним ударом вас? – спросил Ганцзалин.

– Э-э, мистер китаец или Каквастам, – агент снисходительно улыбнулся. – Сразу ясно, что вы никогда не видели Оливера Джеффри Картера в деле! Два револьвера в моих руках стоят целой банды грабителей, а тут, по моим расчетам, их не могло быть больше четырех. Парочку из них я пристрелил бы на месте, еще одного бы легко ранил, а Фоксу просто сломал бы нос и доставил к шерифу.

– Зачем же ломать нос? – заинтересовался Загорский.

Картер со значением поднял палец вверх.

– Вы, мистер, смотрите в корень. Раньше, если дело доходило до драки, я сразу выбивал зубы. Но оказалось, что давать показания без зубов на суде чертовски трудно: ни слова не разобрать, и господа присяжные недовольны. Вот тогда я и сменил замашку – стал ломать нос. И все сразу встало на свои места.

Загорский никак не отреагировал на эти философемы, только попросил рассказывать далее. А далее, по словам агента, случилась неожиданная вещь. Он обнаружил, что его подопечный гангстер почему-то наблюдает за каким-то немолодым бородачом.

– Я подумал: чего бы ему следить за человеком, который, похоже, и вовсе иностранец. Но потом я уразумел, что он не следит за вами, он за вами присматривает. Тут меня и осенило, да, господа, именно осенило, не будь я Оливер Джеффри Картер! Я расчухал, что готовится международное дельце, ограбление какого-нибудь иностранного банка или что-то в этом роде. Эта идея меня так увлекла, что я, признаюсь, даже переключился с Крисби на нашего русского друга. Все равно гангстеру бежать некуда, а вот что за фрукт ваш друг, это мне очень хотелось понять.

Верещагин при этих словах поежился: то ли замерз от сидения на холодном камне, то ли просто не понравились ему слова пинкертона.

– Как выглядит этот ваш Фокс Крисби? – спросил китаец.

Как выглядит? Шатен, нос прямой, глаза карие.

– Хорошее описание, – заметил Ганцзалин.

Картер пожал плечами: другого нет, да и этого много. Зачем господину китайцу знать про Крисби, он что же, собирается поступить в агентство Пинкертона?

– Там видно будет, – проворчал помощник Загорского, – может, и поступлю.

Одним словом, как раз, когда Картер отвлекся от Крисби, в поезде и случилось злосчастное убийство.

– Вы полагаете, это сделал Крисби? – быстро спросил Нестор Васильевич.

Пинкертон кивнул. Тут не может быть никаких сомнений. Скорее всего, убитый был свидетелем делишек Крисби или даже его сообщником.

– Убитый был инженером, – вступился за покойника Верещагин.

Картер оскалил свои белоснежные зубы: а что, инженер не может быть свидетелем или сообщником? Очень даже может. И уж поверьте, инженеров просто так не убивают, тут точно что-то есть.

– Продолжайте, – сказал Нестор Васильевич.

А продолжать-то особенно и нечего. Инженера убили, причем сам Картер оказался на месте убийства одним из первых – сразу после того, как закричала та леди в синем. Загорский удивился: а почему же они не видели его на месте убийства?

– Потому что я – детектив, и нет мне никакого расчету, чтобы меня видел любой и всякий, – охотно отвечал Картер. – Зато вас я там отлично разглядел. И понял, что убитый вам знаком. И тут-то ниточки и стали увязываться одна с другой. Крисби – инженер – ваша теплая компания. Оставалось только выяснить, что вас связывает и какую роль в этом убийстве играли вы.

– И поэтому вы решили за нами следить? – спросил Нестор Васильевич.

Пинкертон покачал головой. Нет, не поэтому. Разумеется, первым делом он снял бороду и парик, и бросился на поиски Крисби.

– Снял бороду и парик, – проговорил Ганцзалин с досадой. – Снял бороду – вот почему я его не нашел!

– Если Оливер Джеффри Картер не хочет, чтобы его нашли, его никто не найдет, – самодовольно заметил детектив. – Одним словом, отправился я на поиски Крисби, но опоздал. Видно, как поезд притормозил, он просто выскочил из него наружу и был таков. Я мог бы, конечно, пойти за ним, но непонятно было, куда он направился – вперед, назад, в горы или к озеру. Это была чистая рулетка, а действовать надо было наверняка.

Поняв это, детектив решил организовать наблюдение за Верещагиным, полагая его как-то связанным с Крисби. В этом он убедился, когда Верещагин внезапно покинул поезд, сопровождаемый Загорским и Ганцзалином.

– Отход вы обустроили очень недурно, – сказал он одобрительно, – ваши эти трещотки на станции сбили с толку даже меня, и я чуть вас не упустил. Но Фортуна, известное дело, помогает сильным, так что я успел понять, куда вы отправились. Приглядывать за вами было просто: вы ждали погони, а не слежки. Я старался держаться подальше, чтобы меня нельзя было обнаружить. Труднее всего было ночью, но я справился: ложился спать позже вас, а вставал раньше. Я голову готов был отдать, что вы приведете меня к лагерю гангстеров или какой-нибудь вашей бандитской пещере Али-бабы. И так бы оно, наверное, и вышло, если бы в дело не вмешались индейцы.

Тут Картеру повезло. Он-то знал, что преследуемые подошли вплотную к индейской резервации и, когда китаец выстрелил, понял, что очень скоро на шум явится патруль юта. Так оно и вышло. Но хитрый пинкертон успел убраться от этого места и следил за тем, как их брали в плен, издалека.

– И вам не пришло в голову нас предупредить? – изумленно спросил Верещагин.

– С чего это мне предупреждать гангстеров? – прищурился Картер. – Это во-первых. А во-вторых, если бы я вас предупредил, я бы сам стал добычей краснокожих. Я знал, что юты вас не убьют и решил подождать, что будет дальше.

Агент следовал на максимальном отдалении от индейцев, которые вели в Форт Дачесн своих пленников. Но однажды он чуть не столкнулся с индейцем, по виду шаманом, который почти бежал по тропинке.

– Вид у него был совершенно безумный, он что-то выкрикивал в пустоту, – говорил Картер. – Я немного знаю язык навахо и разобрал, что он шлет проклятия в адрес бледнолицых демонов. Я тайно последовал за ним, и понял, что это помешанный, который собрался вас убить. Это совсем не входило в мои планы, и я решил подобраться к вам как можно ближе, чтобы, если возникнет нужда, вмешаться в события.

И вмешаться-таки пришлось. Переночевав под скалой по соседству, мистер Картер по своему обыкновению поднялся пораньше. И правильно сделал, потому что, бодрствуя в ожидании рассвета, вдруг заметил, как вооруженный индеец выводит из пещеры трех бледнолицых со связанными руками.

– Руки у нас не были связаны, – заметил Верещагин.

– И бледнолицых было только двое, а один – желтолицый, – добавил Ганцзалин.

Пинкертон в ответ справедливо заметил, что ничего этого разглядеть в утренней мгле он попросту не мог. Он видел, что индеец вывел трех пленников. Стало совершенно ясно, что их по приказу взбесившегося шамана ведут на убой. После этого мистеру Картеру ничего не оставалось, как вступить в игру.

Ганцзалин и Загорский обменялись молниеносными взглядами.

– Вот, значит, господа, рассказал я вам свою историю, а теперь расскажите вы мне свою, – агент источал нечеловеческое обаяние. – Кем вам приходится покойник в поезде, и почему вы решили бежать после его гибели?

– Наша история будет подлиннее вашей, – отвечал Нестор Васильевич. – Полагаю, однако, что вам совсем необязательно ее знать.

– А у меня другое мнение, – и тут выяснилось, что в каждой руке мистер Картер держит по кольту: один глядел в лицо Загорскому, другой – Ганцзалину.

Коллежский советник, однако, не потерял самообладания, да и помощник его не переменил выражения лица, только как-то странно сощурился.

– Если вы действительно собрались стрелять в нас, вам не худо бы иметь три руки, по револьверу в каждой, – с самым любезным видом сообщил Нестор Васильевич. – Нас ведь все-таки трое.

Картер не стал спорить, сказал только, что по его мнению, Загорский с его китайцем двигаются гораздо быстрее их бородатого друга. Так что ему главное успеть застрелить их, а уж с третьим он как-нибудь справится, даже если револьвер вдруг заклинит.

– Правду сказать, не хотелось бы мне вас убивать, – заявил детектив. – Во всяком случае, пока. Не затем я вас спасал, чтобы отправить на тот свет. Но я, господа, был с вами откровенен, хочу того же от вас.

Нестор Васильевич несколько секунд молчал, потом все-таки кивнул.

– Ваша просьба кажется мне резонной и основательной, – сказал он. – Извольте, откровенность за откровенность. Я действительно дипломат, по приглашению американского Конгресса приехал со своим помощником на Панамериканскую выставку в Баффало. Мы приехали туда в составе русской делегации.

– Панамериканская выставка? – нахмурился детектив. – Это где расстреляли президента Мак-Кинли?

– Именно, – кивнул Нестор Васильевич. – Правда, это были не мы.

– Знаю, – кивнул Картер. – Это был какой-то польский анархист. Но сейчас не о том. Разве русская делегация тоже была в Баффало?

– Разумеется, была, – отвечал Загорский, не моргнув глазом. – Выставка международная, как мы могли не приехать?

– Ладно, пусть, – согласился детектив. – Но выставка закончилась первого ноября, почему вы до сих пор в Америке?

Коллежский советник отвечал, что у них были дела в русском консульстве в Сан-Франциско, куда они двинулись по завершении выставки.

– Что за дела? – живо спросил детектив.

Загорский улыбнулся. Дела касаются важных государственных переговоров между Россией и Америкой, это тайна, которую он, разумеется, не может разглашать. Завершив дела в Сан-Франциско, они собрались уже отбыть в Вашингтон, но встретились со своим соотечественником, знаменитым художником Верещагиным.

– Ну да, художником, – хмыкнул детектив. – С таким же успехом можете назвать его пианистом. Тут ни красок, ни карандашей – как я вас выведу на чистую воду? Имейте в виду, верить кому попало на слово я не привык.

– И все же вам придется, – Загорский сунул руку за пазуху, вытащил номер «Сан-Франциско кроникл» и развернул его.

С газетного листа глядела на них фотография Верещагина.

– Случайно завалялась, – объяснил коллежский советник в ответ на вопросительный взгляд Василия Васильевича. И, отнесясь уже к детективу, продолжил. – Вот, статья про нашего знаменитого друга, про его выставку, а еще, чтобы не перепутать, и фотографию дали.

Мистер Картер хмыкнул, положил оба кольта в карманы и взял газету в руки.

– Ну да, – сказал он с легким удивлением, переводя взгляд с газеты на Верещагина и обратно, – как есть он. А как вы с покойником-то сошлись?

– На выставке познакомились, – отвечал художник. – Он пришел на картины полюбоваться.

– Вот как? – в голосе детектива все еще звучало некоторое подозрение. – Художества, значит, любил покойник.

Верещагин неожиданно усмехнулся. Ему показалось, что инженер пришел больше из любопытства. Он по происхождению русский, отец его родился в Форте Росс, а сын, кажется, сделался большим патриотом России. Вот и пришел побеседовать с русским художником.

– Так-так, – разочарованно проговорил мистер Картер, – так-так… Выходит, вы мне с расследованием помочь ничем не сможете?

Верещагин только руками развел: выходит, что так.

– Выходит, понапрасну я вас спасал и голову под индейские пули подставил, – продолжал между тем детектив. – Только зря на вас еду потратил, ее и на одного-то мало. Проще было уж вас оставить судьбе-индейке на растерзание. Ну, на нет, как говорится, и суда нет. На этом, значит, месте, мы попрощаемся, и пойдем каждый своей дорожкой.

С этими словами он бросил газету на землю и потянулся к кольту, который лежал у него в кармане. Однако тут выяснилось, что за спиной его уже стоит Ганцзалин, который с чудовищной силой выкрутил руку ему за спину.

– Ах, чтоб меня! – Картер глядел на коллежского советника, который стоял, направив на детектива ружье, с каким-то детским изумлением. – Очумели вы, что ли, господа?

– Зачем же грубить? – с укоризной спросил Нестор Васильевич.

Детектив отвечал, что если тут кто и грубит, так это как раз они. Чего вдруг они ему руки взялись крутить? Он же как-никак их от смерти спас.

– Я уже говорил, что ни от какой смерти вы нас не спасли – это раз, – сурово заметил Загорский, пока Ганцзалин, удерживая правой рукой Картера, левой потрошил ему карманы, вытаскивая на свет божий револьверы. – Во-вторых, вашей истории грош цена. Я вам не верю, господин Картер, или как вас там на самом деле. Вы по манере больше похожи не на детектива, а на гангстера. Уж больно легко вы лишили жизни ни в чем неповинного человека.

– Так то ж краснокожий, что мне с ним – менуэты танцевать? Вы, может, меня еще обвините в том, что я и инженера вашего убил?

– Нет, своими руками инженера убить вы не могли, – отвечал Нестор Васильевич. – В это время вы были в вагоне-ресторане. Однако не исключено, что вы сами состоите в банде этого Фокса Крисби, о котором так вдохновенно нам рассказывали…

Оскорбленный Картер заявил, что он детектив и без нужды никого не убивает, а если кто сомневается, так можно посмотреть на его удостоверение пинкертона, оно во внутреннем кармане спрятано.

– Это не доказательство, – заметил Загорский, изучив удостоверение детектива, которое ему передал Ганцзалин. – Во-первых, документы можно подделать. Во-вторых, Америка знает продажных шерифов, вставших на сторону гангстеров, а уж частных детективов, которые служат бандитам – и вовсе не перечесть.

– Вы, господа, в дурные игры играете, – Картер говорил теперь серьезно. – Я, как-никак, представитель закона. Что бы вы там про меня ни думали, убить я вас не могу, но вот в каталажку засадить по подозрению в убийстве – запросто.

Загорский кивнул: на этот счет у него нет никаких сомнений. И этого, конечно, им бы очень не хотелось. Поэтому для начала им придется обезвредить господина Картера.

– Как это – обезвредить? – детектив заморгал от неожиданности. – Прикончить вы меня, что ли, вздумали?

Коллежский советник медлил с ответом. Верещагин озабоченно взглянул на Загорского: что, если тот и в самом деле решится на преступление, черт их разберет, этих дипломатов!

– Ну, прикончить – это едва ли, – покачал головой Нестор Васильевич. – Я ведь сказал: обезвредить.

Картер прищурился: как это можно обезвредить человека, не убивая?

– Вы, конечно, удивитесь, но есть много сравнительно гуманных способов, – отвечал коллежский советник. – Однако мы, пожалуй, прибегнем к самому простому. Дорогой Василий Васильевич, вы не могли бы ознакомиться с вещмешком этого господина?

Верещагин колебался недолго. Спустя несколько секунд он с присущим художнику любопытством уже сунул нос в вещмешок Картера. Среди разных примечательных вещей там обнаружились стальные наручники и крепкая веревка.

– Прекрасное снаряжение, – одобрительно заметил Загорский, – сразу видно служителя закона.

С этими словами он защелкнул наручники на запястьях детектива, затем они с помощником крепчайшим образом спутали того веревкой.

– Мы вот как поступим, – заявил Загорский. – Мы отправимся в сторону Хэлпера, а вас оставим тут. Так вы не сможете ничем нам навредить.

Кажется, впервые за все время детектив заволновался по-настоящему. Неужели они не шутят? Он ведь теперь совершенно беспомощен! Его тут сожрут дикие звери, его найдут и пристрелят краснокожие! Он, наконец, просто замерзнет!

Нестор Васильевич отвечал, что хищники не появятся тут раньше ночи, и юта его не найдут, если он не будет слишком уж шуметь. Они весьма изобретательно сбивали индейцев со следа. На всякий случай они отнесут его в ближайшую пещеру. Там у мистера Картера будет время до вечера, чтобы освободиться. Наручники у него крепкие, сломать их ему будет трудно. Однако он сможет перетереть веревки на ногах о камни. На это ему понадобится несколько часов. За это время они уйдут достаточно далеко.

– Я вас спас, а вы ответили мне черной неблагодарностью! – Картер все никак не мог поверить, что его бросят в горах на произвол судьбы.

– Вы убили нашего друга, – отвечал Загорский, – так что считайте это черной благодарностью.

Картер скрипнул зубами и зло прищурился.

– Я ведь все равно рано или поздно до вас доберусь, не будь я Оливер Джеффри Картер. Так что вам бы лучше убить меня прямо сейчас.

Загорский пожал плечами: что ж, если он так настаивает…

– Я пошутил, – быстро заявил мистер Картер. – Клятвенно обещаю не гоняться за вами и не искать неприятностей на свою задницу.

– Вот слова не мальчика, но мужа, – одобрительно заметил коллежский советник. – В них видна подлинная мудрость, обретенная с опытом. Если все-таки вы вдруг освободитесь раньше, чем я рассчитываю, и решите нарушить вашу клятву, вспомните, что у нас – револьверы и ружье, а у вас – только голые руки и дурацкий гонор.

С этими словами Загорский и Ганцзалин подхватили детектива, который в связанном состоянии оказался тяжелым, как каменная плита, и отнесли его в ближайшую пещеру.

– Очень рад был с вами познакомиться, – вежливо сказал Загорский на прощание.

Ганцзалин по своей привычке лишь ужасно оскалился напоследок, и они вышли наружу. Там их уже ждал Верещагин.

– Все же, не слишком ли сурово мы с ним обошлись? – озабоченно сказал он.

– Напоминаю, что он убил ни в чем не повинного человека, к тому же нашего друга, – отвечал Загорский. – Нам бы следовало оставить его на съедение диким зверям, а мы даем ему шанс. Пусть его дальнейшей судьбой распоряжается провидение.

Глава девятая. Барышня, отставшая от поезда

К трансамериканскому экспрессу они опоздали ровно на пять минут. Или выражаясь словами Ганцзалина, пришли, чтобы поцеловать буфер последнего вагона.

– Мы пришли вовсе не за этим, – хмуро заметил Загорский. Сейчас они вместе с Ганцзалином и Верещагиным стояли на маленьком, остывающем под горным ветром перроне станции Хэлпер. – Целовать что бы то ни было – дело грязное и антисанитарное, это тебе скажет любой доктор. Тем более это касается вагонного буфера.

Помощник отвечал, что он выразился фигурально, так говорят евреи, когда, например, явятся в гости, а хозяев нет. Вот тогда они и говорят: пришел, чтобы поцеловать замок.

– С каких пор ты стал таким знатоком еврейской жизни? – язвительно поинтересовался господин, который, между нами говоря, был сильно раздосадован их опозданием.

Ганцзалин заметил в ответ, что он недавно прочел Ветхий Завет или, говоря по-еврейски, Тору, и был чрезвычайно поражен необыкновенной мудростью еврейского народа, которая лишь немногим уступает мудрости китайской.

– Вот как? – дурное настроение не оставляло Нестора Васильевича. – И кто же, позволь узнать, целует в Ветхом Завете замки запертых дверей? Пророк Моисей? Царь Давид? Или, может быть патриарх Авраам и сын его Иаков?

Ганцзалин, не смущаясь, отвечал, что замок целовала соблазнившая Соломона царица Савская, равно прославленная как своими женскими прелестями, так и волосатыми ногами.

– Хватит болтать глупости, – оборвал его Загорский. – Не читал ты никакой Торы, ты даже Евангелия не осилил, а оно в три раза меньше Ветхого Завета. И вообще, скажи спасибо, что тебя не слышит никто из народа израилева, а то стал бы ты до конца времен врагом всех евреев – вроде Амана, чьи уши едят в Пурим благонравные иудеи…

– Объясните лучше, зачем вы сказали Картеру, куда мы направляемся? – перебил его помощник. – Когда он освободится, он наверняка потащится за нами.

– И очень хорошо, – не моргнув глазом, отвечал хозяин. – Мы вырвали змее ядовитые зубы, но этого мало. Нужно, чтобы она ползла по нашему следу.

Ганцзалин открыл было рот, чтобы спросить что-то еще, но в этот миг их внимание отвлек чрезвычайно темпераментный разговор начальника станции, толстого медлительного американца в длинной теплой шинели и фуражке железнодорожника и совсем молодой особы в темно-зеленом пальто и в шляпке с вуалью.

– Мисс Остин, вы совершенно напрасно волнуетесь, – меланхолически говорил железнодорожник, глядя куда-то поверх окружающего пейзажа, главную достопримечательность коего составлял горный перевал Со́лджер Са́ммит, настолько крутой, что для преодоления его к поездам в качестве помощников прикомандировывались паровозы-толкачи, которые и помогали одолеть этот перевал, отчего сама станция и расположенный рядом с ней город и получил свое имя – Хэлпер, то есть помощник. – Скоро будет следующий поезд, вы сядете на него и поедете, куда вам нужно.

– Но, помилуйте, мистер Смит, я же говорила вам, что я отстала! – карие глаза барышни, в обычное время, вероятно, веселые и игривые, сейчас полны были слез и глядели тревожно. – Сами посудите, как же я поеду, если все мои вещи уехали с предыдущим поездом?!

– Ничего страшного, – отвечал начальник станции, имевший самую, вероятно, распространенную английскую фамилию. – Мы телеграфируем в Гранд-Джанкшен, там ваши вещи снимут, и вы сможете их забрать в управлении шерифа. Если, конечно, их до этого не украдут.

И солидный с виду железнодорожный чиновник неожиданно весело хрюкнул. Барышня посмотрела на него с яростью. Однако взгляд ее не произвел на собеседника никакого впечатления.

– Мне хотя бы выдадут новый билет? – спросила барышня, которая, видимо, уже почти смирилась с постигшими ее неприятностями.

Мистер Смит, однако, отвечал, что новый билет ей совершенно не нужен, поскольку у нее есть старый.

– Да, но он уехал со всеми вещами, – возразила она.

– Если в Гранд-Джанкшен обнаружат ваши вещи, а с ними – билет, вы сможете ехать дальше без всяких препятствий, – заметил начальник станции, приходя в прежнее меланхолическое состояние.

– Но ведь он же там, а мне надо будет сесть на поезд здесь, – воскликнула барышня. – Без билета меня ведь не пустят.

Однако собеседник ее успокоил, сказав, что лично посадит ее на поезд – если, конечно, будет доказано, что билет у нее есть.

– А то, знаете, много тут желающих прокатиться бесплатно, а дорогу не затем строили, чтобы всякий катался туда и сюда даром, – закончил он важно и, приложив руку к козырьку, пошел прочь.

Девушка же упала на обшарпанную деревянную скамейку и закрыла лицо руками.

Верещагин с жалостью посмотрел на нее.

– Это жестоко, – сказал он. – Барышня осталась одна, без средств к существованию, без билета, а с ней разговаривают, как с какой-то форточницей.

– Почему без средств? – пробурчал Ганцзалин. – Есть у нее средства.

– Вы же слышали, все ее вещи уехали в поезде, от которого она отстала.

Но Ганцзалин покачал головой и сказал, что при барышне есть сумочка. А это значит, что в ней наверняка имеются губная помада, пудра, румяна – в общем, все, необходимое для жизни.

Верещагин поглядел на него с изумлением: как пудра и помада помогут девушке выжить без копейки денег?

– Многим удается, – философски отвечал китаец, – но я сейчас не о том.

Загорский кивнул: молодец, Ганцзалин, если бы ты был индейцем, тебя бы звали Острый Глаз или как-нибудь в этом роде. Потом повернулся к художнику.

– Мой помощник имеет в виду, что раз при барышне есть сумочка, в этой сумочке наверняка имеются деньги, а, значит, ситуация вовсе не такая уж безнадежная. Даже странно, что свой железнодорожный билет она не положила туда же, а оставила в чемодане или с чем она там ехала в поезде.

Верещагин присмотрелся к сумочке барышни, которая лежала сейчас у нее на коленях.

– Сумочка совсем небольшая, – сказал он. – Может быть, носить в ней кошелек с деньгами и билетом не очень удобно. Или она просто забыла его в чемодане – барышня, судя по всему, довольно рассеянная.

Нестор Васильевич одобрил ход рассуждений художника.

– Недурная дедукция, – кивнул он и посмотрел на помощника. – Скажи, Ганцзалин, тебе нравятся рассеянные барышни?

Китаец отвечал, что ему нравятся все барышни, особенно – молодые и симпатичные.

– В таком случае идем, познакомимся с ней. Может быть, можно будет чем-то ей помочь, а заодно и проверить наши с Василием Васильевичем умозаключения.

– Но будет ли это прилично? – неожиданно забеспокоился художник. – Трое мужчин и совсем юная девушка – это как-то…

Нестор Васильевич, однако, отвечал, что три таких солидных джентльмена, один из которых к тому же обременен семейством, никак не могут скомпрометировать барышню. С этими словами он двинулся прямо к девушке. Однако тут его обогнал Ганцзалин.

– Погодите, – заявил он, – вы не умеете знакомиться с барышнями, вы все испортите!

– То есть как это – не умею? – нахмурился коллежский советник. – У меня вполне достаточный опыт общения с женским полом…

– Это так, – не возражал китаец, – но только потому, что они сами на вас вешаются. А знакомиться с ними по своей воле вы не умеете. Вы только напугаете девушку. Позвольте мне – и через минуту она упадет к нашим ногам, как созревший плод.

Загорский только головой покачал: он и не подозревал, что Ганцзалин – поэт. Что ж, пусть попробует.

Спустя полминуты барышня Мэри Остин, печально сидевшая на холодной своей скамейке, услышала чуть хрипловатый голос с явным акцентом:

– Позвольте прикурить?

В полном недоумении она подняла глаза вверх и увидела, что над ней возвышается косоглазый джентльмен с чрезвычайно скабрезной ухмылкой на желтом лице – может быть, даже китаец. Впрочем, для китайца он был одет слишком хорошо, да и во всем облике его улавливалось что-то совершенно не китайское – несмотря на желтое лицо и общее косоглазие.

– Простите? – пролепетала она.

– Ах, пардон, пардон, – заговорил косоглазый, не переставая заслонять горизонт, – кажется, я ошибся. Вы, наверное, честная девушка. А то вокруг, знаете, столько разных, им только дай повод…

К счастью, Мэри уже пришла в себя.

– Я не понимаю, о чем вы говорите! – она сверкнула глазами и повысила голос. – Прошу вас немедленно оставить меня в покое, иначе я позову полицию.

– Да нет тут никакой полиции, это не город, а недоразумение, – развязно отвечал наглец.

– Отойдите от меня, или я закричу! – решительно заявила мисс Остин.

– Кричите, разве я запрещаю, – пожал плечами возмутительный китаец.

В отчаянии Мэри обвела глазами почти пустой перрон. По счастью, совсем неподалеку от нее стоял высокий представительный джентльмен лет, вероятно, сорока с очень интересным, можно даже сказать, красивым лицом. Единственное, что удивило ее, так это отсутствие головного убора, но, впрочем, Америка – свободная страна, и никто не вправе запрещать другому морозить себе уши.

– Сэр! – воскликнула она. – Прошу вас, окажите мне маленькую любезность!

Джентльмен немедленно подошел к ее скамейке, учтиво поклонился.

– Чем могу быть полезен, мисс? – в отличие от китайца у него было безупречное британское произношение, ясно выдававшее в нем аристократа.

– Меня домогается вот этот отвратительный тип, – и Мэри указала на Ганцзалина, на лице которого немедленно установилось выражение оскорбленной добродетели.

Тот отвечал, что он вовсе не домогается, но лишь хотел познакомиться с этой милой и свежей, как роза, барышней, без всяких притом оскорбительных намерений, а исключительно с целью скрасить ее одиночество.

– Пшел вон, болван! – решительно сказал представительный джентльмен, и китаец с крайне недовольным видом немедленно удалился на безопасное расстояние. Джентльмен же продолжил, обращаясь уже прямо к барышне. – Прошу простить, мисс, это мой слуга, он редкий дуралей. Давно пора его линчевать, но он мне так предан, что никак рука не поднимается. Позвольте представиться, меня зовут Нестор Загорский, я русский дипломат, путешествую по Америке вместе с моим другом, художником Верещагиным.

И он слегка поклонился в сторону массивной бородатой фигуры, стоявшей в конце перрона. Мисс Остин посмотрела в ту сторону с живым интересом.

– Верещагин? – переспросила она. – Как интересно. Я читала про него в газетах, а еще мне про него рассказывал мой жених, Эндрю Джон Тимоти.

И она мило улыбнулась обаятельному русскому дипломату, потому что, конечно, если девушка имеет жениха, это вовсе не значит, что она не может глядеть на других мужчин – хотя бы из чистого любопытства.

Услышав это, Загорский чуть заметно вздрогнул и лицо его, как показалось Мэри, на миг окаменело. Но только на миг. В следующее мгновение он тоже улыбнулся и сказал:

– С моим слугой вы уже знакомы, позвольте же представить вам моего друга Василия Верещагина.

Конечно, она с удовольствием согласилась, да и кто бы не согласился на ее месте? Оказаться совсем одной на забытой Богом станции и вдруг – столько новых интересных знакомств!

– Одну минутку, – проговорил Нестор Васильевич и быстро направился к Верещагину.

Тем временем Ганцзалин, маячивший неподалеку, скроил самую покаянную физиономию и мелкими шажками подошел к мисс Остин.

– Прошу прощения у барышни, – сказал он со своим диким акцентом, – не хотел ничего плохого. Теперь господин меня убьет.

– И правильно сделает, – проговорила та со злопамятностью, неожиданной в столь эфирном создании.

Лицо у Ганцзалина сделалось совсем уже плаксивым.

– Мой господин очень суровый, – сказал он. – Если вы меня не простите, он меня отправит обратно в Китай – высаживать рис.

– А вы не любите рис? – спросила она, несколько смягчаясь.

– Есть люблю, высаживать – нет, – отвечал он.

Тут, однако, разговор их о высоких китайских материях прервался, потому что вернулся Загорский, который, как волшебник единорога, вел за собой Верещагина. Русский художник показался ей чрезвычайно милым, но, как почудилось Мэри, в глазах его жила какая-то странная растерянность.

– Как же вышло, что вы отстали от поезда? – спросил Загорский.

– Виной всему – мое любопытство, – созналась мисс Остин. – Я хотела рассмотреть поближе, как работают здешние паровозы-толкачи на перевале – и вот совершенно нелепым образом опоздала.

Из дальнейшего разговора стало ясно, что Мэри направляется в Вашингтон, где у нее назначена встреча с женихом. При этих словах русский художник так сильно переменился в лице, что озадаченная барышня на миг умолкла. Загорский сказал, что им еще нужно купить билеты на поезд и немедленно увел Верещагина, спросив только, не требуется ли купить билет и для мисс Остин?

– Даже не знаю, – проговорила та растерянно. – Билет и деньги у меня в кошельке, кошелек в чемодане, а чемодан уехал вместе с поездом дальше. Мистер Смит – это начальник станции – обещал, что даст телеграмму в Гранд-Джанкшен, и, если мой билет найдут, то меня бесплатно посадят на следующий поезд. А если не найдут, я даже не представляю, как быть…

И она украдкой смахнула слезинку с ресницы.

Коллежский советник, однако, заявил, что рисковать не стоит. Они поступят следующим образом: купят ей билет до Гранд-Джанкшен, там она переговорит с шерифом, и, если вещи ее вместе с билетом найдутся, спокойно поедет дальше.

– А если нет? – спросила она со страхом. – Если и вещи, и деньги, и билет попросту украли?

Загорский улыбнулся.

– Не волнуйтесь, сударыня, – сказал он. – Рядом с вами – два русских джентльмена и один китайский авантюрист, мы не бросим вас в беде. Если вещей ваших не найдут, мы просто купим вам билет обратно, и через пару дней вы уже будете дома.

– Но я не могу ехать обратно, – возразила она. – Мой жених будет ждать меня в Вашингтоне.

Здесь, показалось Мэри, какая-то странная гримаса мелькнула на лице Загорского, но тут же исчезла.

– Разумеется, – кивнул он, – мы купим вам билет до того места, какое вы выберете.

Мэри засияла от радости.

– Благодарю вас, господа! – воскликнула она. – Вы меня просто спасаете.

Загорский сказал, что она преувеличивает, что эта маленькая любезность им ничего не стоит, и они только рады будут оказать ее такой милой барышне, и вообще… Тут он неожиданно сбился, перевел взгляд на Верещагина и сказал:

– Василий Васильевич, прошу за мной. – Затем, повернувшись к помощнику, велел: – А ты, будь любезен, охраняй прекрасную мадемуазель и исполняй все ее просьбы. Даже если она велит тебе прыгнуть с самой высокой здешней горы.

– Что угодно, только не с горы, – быстро сказал китаец. – Я боюсь высоты.

Тут Мэри засмеялась и заявила, что ниоткуда прыгать не придется и вообще, она совершенно уверена, что за время отсутствия господ Загорского и Верещагина с ней ничего страшного не произойдет.

– Мне бы вашу уверенность, мисс Остин, – загадочно проговорил Нестор Васильевич, увлекая за собой художника в дальний конец перрона, где находилась касса.

Убедившись, что они отошли достаточно, Загорский, не замедляя шага, взглянул на Верещагина: что скажете, Василий Васильевич?

– Черт знает что! – с отчаянием в голосе вымолвил живописец.

– Совершено с вами согласен, – кивнул коллежский советник.

Но Верещагин не унимался.

– Какое страшное, чудовищное совпадение!

– Да, – кивнул Нестор Васильевич. – Если только это в самом деле совпадение…

Верещагин поглядел на него с недоумением: что он хочет сказать?

– Ничего определенного, – отвечал Загорский. – А, впрочем, там видно будет.

Но Верещагин только головой покачал. Там? Где это – там? Когда это – там? Очевидно, что девушка не знает о гибели жениха. Как ей сказать об этом?

Загорский ничего на это не ответил, потому что они уже вошли в небольшой каменный домик, где размещалась касса. Здесь, в горах, деревьев было мало, а камней – с избытком, поэтому все деревянное считалось роскошью и встречалось крайне редко. Вот и дома тут предпочитали строить из камня.

– Что-то мне подсказывает, что ни документов, ни вещей нашей прекрасной мадемуазель не найдут, поэтому проще купить ей билет до конечного пункта, – заметил Загорский.

– Легко сказать – купить, – проворчал художник. – Как мы купим билеты даже себе самим, если индейцы забрали у нас и вещи и деньги?

– У вас забрали, – уточнил Загорский, – у вас. И только потому, что вы носите деньги в бумажнике, в крайнем случае – в кармане. А деньги нужно носить зашитыми в подкладку. Особенно, если вы путешествуете по Дикому Западу.

И он похлопал себя по боку. Верещагин несколько растерянно сказал, что он усвоит этот урок.

– Отлично, – кивнул Загорский. – Кстати сказать, Василий Васильевич, как вы смотрите на то, чтобы остаток пути проехать в одном купе с мисс Остин?

Верещагин даже побагровел от неожиданности. С какой стати он поедет в одном купе с незнакомой барышней?

– С такой, что других билетов в кассе не окажется, – коротко отвечал коллежский советник. И, видя, что художник по-прежнему ничего не понимает, объяснил: – Это нужно для дела. От мистера Картера мы почти избавились, но есть еще как минимум один – тот, кто убил Эндрю Тимоти. Назовем его Номером Два. Этот второй, я полагаю, не оставит нас своим вниманием. Однако с появлением на горизонте невесты инженера у убийцы появляется еще одна цель. Это затрудняет его работу и облегчает нашу. Вот поэтому лучше, чтобы кто-то присмотрел за девушкой.

– Да, но почему я? – не понимал Верещагин.

Загорский объяснил, что Василий Васильевич из них троих внушает наибольшее доверие барышне. Ей будет легче переносить его соседство.

– Намекаете на мой почтенный возраст? – хмурая улыбка покривила губы Верещагина.

– Намекаю на то, что вы для нее – наиболее удобный сосед. Но это не будет приятной синекурой, вам придется не только быть рядом с девушкой, но и охранять ее… – Загорский секунду глядел на художника, потом пожал плечами. – Впрочем, если соседство с юной очаровательной барышней для вас так невыносимо – извольте, с ней в купе могу поехать и я.

Верещагин, несколько конфузясь, сказал, что его не так поняли, и он не отказывается. В конце концов, вся каша заварилась по его вине, так что ему и отвечать.

Глава десятая. Таланты и поклонники

– Разумеется, ни возраст, ни борода Верещагина тут не при чем, – Загорский рассеянно поглядывал в окно, за которым катились по зимнему пейзажу голые серые поля штата Колорадо. – Просто, если барышня Остин появилась тут не случайно, ей будет удобнее…

Тут он умолк.

– Удобнее что? – переспросил помощник, сидевший прямо напротив него и не отводивший взгляд от лица господина. – Обыскать его вещи и найти секретные чертежи? Вот только ничего она там не найдет. Во-первых, потому что все вещи Верещагина остались у индейцев, во-вторых, ничего у него и не было с самого начала.

Однако господин не торопился развивать тему и всё глядел на проплывающий мимо пейзаж.

– Знаешь, чем знаменит штат Колорадо? – коллежский советник наконец повернул голову от окна и посмотрел на Ганцзалина.

– Чем? – пробурчал тот.

– Он знаменит борьбой местных шахтеров за свои права. Здесь самые тяжелые условия труда, люди постоянно гибнут на производстве, а профсоюза у угольщиков до сих пор нет.

Ганцзалин глядел на него недоумевающе: им-то какое до этого дела?

– Благородному мужу, – отвечал Загорский, – есть дело до любой несправедливости под солнцем. В противном случае он перестает быть благородным мужем. Что же касается Василия Васильевича и его прекрасной соседки, нам уже пора идти в вагон-ресторан, мы ведь договорились вместе пообедать.

И он вышел вон из купе. За ним плелся недовольный Ганцзалин, который ворчал, что кто с барышней ужинает, тот должен ее и обедом угощать, а так им теперь наверняка придется платить и за Верещагина, и за мисс Остин. Загорский терпеливо отвечал, что у Верещагина денег нет, так что платить за него все равно придется им.

– Да, но барышне ведь вернули ее деньги, – не унимался помощник. – Пускай она за себя и платит.

– Ты рассуждаешь, как ся́ожэ́нь[8], – строго заметил господин. – Ни благородный муж, ни джентльмен не могут позволить себе подобной философии.

– Это не философия никакая, а житейская мудрость, – не отступал китаец.

– Подобные мудрости – привилегия дураков, – решительно завершил спор Нестор Васильевич.

Войдя в вагон-ресторан, они никого там не обнаружили. Точнее сказать, обнаружили только множество незнакомых им пассажиров, среди которых не было ни Верещагина, ни мисс Остин. Тогда они сели за столик и истребовали у официанта меню.

– Однако наши друзья запаздывают, – с некоторым беспокойством заметил Ганцзалин. – Что бы это могло значить?

Коллежский советник, однако, сохранял полную невозмутимость.

– Нет никаких оснований для тревоги, – заявил он. – Как ты, конечно, помнишь, Верещагин – художник, а мисс Остин – молодая интересная барышня. Теперь ты понимаешь, о чем речь?

Помощник, однако, отвечал, что он даже боится догадываться, что именно имеет в виду господин.

– Напрасно, интеллектуальные упражнения еще никому не вредили, – назидательно заметил Загорский. – Если бы ты подумал самую малость, ты бы вспомнил, что художники любят писать портреты очаровательных дам, а барышни обожают, когда их увековечивают на холсте. Наши друзья опаздывают, потому что у них сеанс.

– А как же он будет писать ее портрет, если у него нет ни холстов, ни красок? – ехидно осведомился китаец.

– В Хэлпере я купил ему блокнот и карандаши, этого вполне достаточно, – отвечал Загорский.

Не прошло и пяти минут, как на пороге вагона-ресторана возник Верещагин.

– Похоже, вы попали пальцем в небо, – заметил китаец. – Василий Васильевич один, барышни с ним нет.

– Не спеши с выводами, – парировал коллежский советник.

Верещагин подошел к ним и опустился на стул напротив Загорского.

– Вы слегка задержались, – мягко попенял ему Нестор Васильевич.

– Я писал портрет мисс Остин, – несколько смущенно отвечал художник.

Коллежский советник бросил на Ганцзалина выразительный взгляд, тот скорчил рожу.

– А где же сама барышня? – продолжал Загорский.

Верещагин отвечал, что барышня сейчас подойдет.

– Вы оставили ее одну? – нахмурился Нестор Васильевич. – А как же наш уговор?

Художник только руками развел с раздражением. Помилуйте, что он мог поделать? Девушке надо переодеться к обеду, не мог же он сидеть в это время в купе. Кстати сказать, господин Загорский оказался неправ, когда говорил, что вещей мисс Остин не найдут. В Гранд-Джанкшен нашлись и вещи, и билет, и даже деньги. А вот им пришлось покупать все заново.

– И на старуху бывает проруха, – согласился Нестор Васильевич. – К слову, в Гранд-Джанкшен вы ходили на телеграф. Позвольте узнать, зачем?

И он взглянул прямо в глаза Верещагину. Тот, однако, не смутился.

– Я послал телеграмму моему агенту, – отвечал он, – сообщил что опоздаю на несколько дней, чтобы он не волновался. Мне ведь еще с президентом Рузвельтом встречаться, нехорошо было бы обмануть его ожидания.

Коллежский советник задумчиво кивнул. Вероятно, Рузвельт недурной человек, однако править ему придется в тяжелые годы.

– Почему? – заинтересовался Верещагин, откладывая в сторону меню.

– Зря он с япошками путается, – опередил Загорского Ганцзалин, немедленно завладев меню, словно боялся, что сейчас его унесут со столика, и он уж больше никогда в жизни не сможет пообедать. – Рано или поздно мы дадим узкоглазым по сусалам, ну, и Америке тоже достанется.

Верещагин недоверчиво покачал головой: неужели он думает, что в ближайшие годы дойдет до войны? Всенепременно дойдет, ответствовал китаец, и очень скоро к тому же.

– В это трудно поверить, – заметил художник. – Все же невозможно сравнивать Россию и Японию, это все равно, что слон и мышь.

Помощник Загорского заявил, что сравнение неуместное: слоны боятся мышей, а Россия чихать хотела на японского микадо. Что же касается войны, то она будет, и будет непременно.

– Ганцзалин у нас великий политик, как он сказал, так, значит, тому и быть, – несколько насмешливо заметил Загорский.

Помощник хотел было огрызнуться, но не успел – в вагон-ресторан вошла Мэри Остин. На ней было изящное фиалковое платье в пол, руки обнажены до плеч, глаза горели веселым зеленым огнем, она покусывала губы, как бы удерживаясь от того, чтобы не засмеяться.

– Вот и наша мадемуазель, – негромко проговорил Загорский, перехватывая взгляд Мэри и вежливо улыбаясь ей.

Ганцзалин заметил, что таких эффектных барышень он не видел уже давно. Верещагин обернулся и, увидев Мэри, неожиданно ловко поднялся со своего стула и пошел навстречу девушке.

– Простая любезность или адюльтер? – сквозь зубы процедил Ганцзалин на китайском языке.

– Не думаю, – отвечал коллежский советник тоже по-китайски. – Насколько я знаю, Василий Васильевич любит свою вторую жену и вряд ли намерен ей изменять. Кстати сказать, с ней он познакомился тоже в Америке, во-время первого своего турне здесь. Она играла на фортепьяно на открытии его выставок – так сказать, музыкально их сопровождала.

– Значит, будет и третья жена, – оскалился Ганцзалин. – Не знаю, играет ли она на фортепьянах, но, кажется, ей это и не нужно.

Тем временем Верещагин и Мэри дошли до их столика и художник галантно пододвинул девушке стул. Она сказала: «мерси!» и весело стрельнула глазами в сторону Загорского.

– Кажется, барышня положила на вас глаз, – проговорил помощник по-китайски. – Бедный Верещагин, у него нет никаких шансов.

– Ни у кого нет шансов, она невеста инженера… – начал было Нестор Васильевич и осекся, вспомнив, что инженер был убит несколько дней назад при подъезде к Солт-Лейк-сити.

Лицо его на миг дрогнуло, и это заметила мисс Остин.

– Что-то случилось? – спросила она. – Вам нездоровится?

– Нет, все прекрасно, – сдержанно отвечал Загорский, забирая меню из рук Ганцзалина и протягивая его барышне. – Вот, не угодно ли выбрать?

– Благодарю, – сказала та лукаво, взглядывая в меню. – Впрочем, может быть, вы что-то мне порекомендуете?

– Что же мы, русские люди, можем порекомендовать стопроцентной американке? – развел руками Загорский.

Тут немедленно влез Ганцзалин и заявил, что рекомендует свиную отбивную: очень нажористо! Загорский только поморщился на такое замечание, хотя реплика помощника вызвала лишь веселый смех со стороны барышни.

– Очень хорошо, – сказала она, – возьмем, пожалуй, фасолевый суп, отбивную и пюре из батата в качестве гарнира.

После того, как барышня сделала свой выбор, остальные тоже сделали заказ официанту. Скромнее всех был Верещагин – поскольку всю наличность изъяли у него индейцы, он чувствовал себя обязанным Загорскому, который оплачивал все его текущие траты. Хотя сам Загорский считал такую скромность совершенно бессмысленной.

– Меня финансирует министерство иностранных дел Российской империи – говорил он. – Вы же, как художник, являетесь национальным достоянием этой самой империи. Таким образом, вы совершенно не должны ни в чем себя стеснять.

– Тем более, – добавлял Ганцзалин, очаровательно скалясь, – вы же все равно все вернете, когда мы возвратимся в Россию.

Тем не менее, Верещагин чувствовал себя неловко. Будучи человеком достаточно состоятельным, он не привык зависеть от посторонних. Тем не менее, обед прошел весьма непринужденно. Верещагин был в ударе, он рассказывал о своих путешествиях в Индию, Китай, Турцию, на Филиппины и в другие экзотические страны.

– Случалось, бывал в одном шаге от гибели, – говорил Верещагин, – например, в Туркестане неожиданно пришлось гарнизоном крепости командовать и отбивать штурм туземцев, при том, что у них было двадцать тысяч, а у нас – всего пятьсот человек.

Впрочем, как ни странно, одно из самых сильных впечатлений произвела на художника не война и не экзотические его путешествия по миру, а событие вполне партикулярное.

После поездки в Палестину и Сирию Верещагин написал серию картин на евангельские темы, в том числе «Воскресение Христово» и «Святое семейство». Русская церковь, однако, сочла их богохульными, и оттого в России они не выставлялись.

– Наши батюшки не только небом и землей хотят командовать, – с горечью говорил художник, – этого им мало. Им подавай еще и над наукой руководство, и над искусствами. Они будут решать, можно ли Земле вращаться вокруг Солнца, и быть ли Христу человеком из плоти и крови.

Полагая, что в Европе свобод больше, Верещагин устроил выставку своих «палестинских» картин в Вене. Однако и тут возникли неожиданные препоны. Тамошние пасторы призывали верующих не ходить на выставку и не осквернять себя разглядыванием богомерзких холстов. Содержатель местной гостиницы по имени Лёц требовал от дирекции Общества художников Кюнстлерхауз, где проходила выставка, чтобы ее немедленно закрыли. Когда требования его проигнорировали, он рухнул на колени прямо в выставочном зале и закричал, что его послал ни много ни мало сам Господь Бог, который повелел сжечь искусительные полотна. Сжечь их, впрочем, Лёцу не удалось, зато к концу выставки явился другой религиозный фанатик.

– Сначала он всё спрашивал мой адрес, – рассказывал Верещагин, – мне даже не по себе сделалось. Я, разумеется, не дал, да и с какой стати? И, знаете, как в воду глядел. Потому что спустя недолгое время он вытащил из кармана пузырек с серной кислотой и залил несколько картин. Что-то пришлось переписывать, но две были погублены безвозвратно.

– И как же вы ответили на такую наглость? – с некоторым страхом спросила мисс Остин.

О, он ответил наилучшим образом: переложил револьвер из заднего кармана в боковой.

– Не понимаю, – пробормотала барышня.

– Он хочет сказать, что из бокового кармана удобнее выхватить револьвер и влепить в супостата пулю, – объяснил Ганцзалин.

Разошлись по своим купе они уже ближе к вечеру. Однако очень скоро кто-то громко постучал в дверь купе Загорского и Ганцзалина.

– Войдите, – сказал Загорский, опуская руку в карман пиджака, где у него лежал один из двух кольтов, которые они отняли у мистера Картера, поправ, таким образом, самую святую для американца вещь – право собственности.

Дверь открылась, на пороге стоял Верещагин, вид у него был взволнованный, борода торчала вперед, как лопата. Загорский вытащил руку из кармана и молча смотрел на него.

– Прошу прощения, – сказал художник, неуклюже засовываясь в купе, – но я подумал, вам будет интересно. Пока меня не было в купе, кто-то шарил в моих вещах…

Ни единый мускул не дрогнул в лице коллежского советника. Лицо же Верещагина, напротив, несколько вытянулось.

– Я полагал, что это может быть для вас интересно, – проговорил он с некоторым вызовом.

Загорский кивнул.

– Это очень интересно, – сказал он. – Вообще говоря, нам интересно всё, что касается вас, дорогой Василий Васильевич. Что-нибудь пропало?

– Кажется, нет, да и что там могло пропасть, – отвечал художник. – Вы же знаете, после наших индейских приключений я толком и багажом не обзавелся. Просто я вспомнил, что за нами может быть погоня…

– О, это вам кажется, – неожиданно перебил его Нестор Васильевич.

– Кажется? – живописец был сбит с толку. – То есть как это – кажется? Вы же сами…

– Вам только кажется, – повторил Загорский, при этом вид у него был одновременно мягкий и решительный. – Никто ни за кем не гонится, никакой опасности нет. Вы художник, натура утонченная, и вам вполне могло привидеться.

– Ничего не понима… – начал было Верещагин, но Загорский уже не смотрел на него.

– Сударыня, – сказал он, – чего же вы ждете? Заходите, прошу вас.

Верещагин оглянулся назад и увидел стоящую за его спиной Мэри Остин, которая возникла сзади незаметно для художника. Он шагнул в купе, чтобы дать ей место, но та, поняв, что ее заметили, почему-то отступила назад.

– Нет-нет, – сказала она торопливо, – это ничего, я просто подумала…

И она повернулась к Загорскому спиной, чтобы идти прочь. Тот, однако, вышел следом за ней в коридор.

– Сударыня, – вслед ей проговорил Загорский, – что вы подумали? Не бойтесь, скажите нам, это может быть важно.

Спина ее дрогнула, она замерла. Потом как-то боязливо обернулась на коллежского советника.

– Я не думаю, что это может быть вам интересно… – начала она неуверенно и тут же умолкла.

– Вы хотите поговорить с глазу на глаз? – негромко спросил Загорский.

Она покраснела и опустила ресницы. Коллежский советник кивнул и заглянул в купе. Верещагин и китаец глядели на него молча; художник выглядел настороженным, Ганцзалин язвительно ухмылялся.

– Вот что, Ганцзалин, – сказал Загорский, – будь любезен, займи Василия Васильевича светским разговором.

– Непременно, – отвечал Ганцзалин и от удовольствия хлопнул в ладоши. – О чем желаете беседовать, господин Верещагин? О китайской опере, живописи го́хуа́ или о воцарении династии Цин?

Художник, однако, не пожелал участвовать ни в каких беседах и лишь хмуро смотрел в окно.

Тем временем Загорский закрыл дверь купе. Оглянувшись по сторонам, убедился, что в коридоре нет никого, кроме них с барышней.

– Что стряслось? – коллежский советник, когда хотел, мог быть чрезвычайно лаконичным.

Оказалось, кто-то рылся в вещах барышни.

– Когда вы это обнаружили? – Загорский неотрывно глядел в лицо мисс Остин.

Вскоре после возвращения в купе, перед тем, как ложиться спать. Видимо, это случилось, когда они обедали.

– А вещи Верещагина? – быстро спросил Нестор Васильевич.

О вещах Верещагина барышня ничего сказать не могла, он на этот счет не распространялся.

Несколько секунд Загорский размышлял, потом велел барышне возвращаться к себе. Но тут же и передумал.

– Впрочем, нет, – заметил он, – это может быть опасно. Зайдите к нам в купе, а я обменяюсь парой слов с господином художником.

После этого мисс Остин зашла в купе, а Верещагин был вызван в коридор. Прикрыв дверь купе снаружи, Загорский сообщил, что, по словам барышни, ее вещи тоже кто-то ворошил. Верещагин был озадачен: он полагал, что, возможно, это… Тут он умолк.

– Вы полагали, что ваши вещи перевернула мисс Остин? – закончил за него коллежский советник.

Верещагин смутился: ничего такого он не говорил.

– Не говорили, но, вероятно, думали, – сказал Загорский. – Однако, как видите, пострадали не только вы.

Верещагин пожал плечами: и что все сие может значить? Нестор Васильевич отвечал, что означать это может, что угодно, в том числе и самое худшее – их все-таки выследил таинственный Номер Два.

– А вы не думаете, что это может быть тот самый головорез Фокс Крисби? – Верещагин глядел на Загорского вопросительно.

Коллежский советник кивнул: может быть, хотя лично он бы не слишком доверял словам детектива Картера. Фокс Крисби то ли есть, то ли его нет, то ли он действовал совместно с Картером, то ли, напротив, противостоял ему. Сейчас это не так важно, важнее, что есть некий человек, который интересуется содержимым их багажа. Если это тот же самый бандит, что убил инженера, им надо быть крайне осторожными.

Верещагин кивнул. Было непохоже, что он испугался – скорее, встревожился.

– Мы вот как поступим, – сказал Нестор Васильевич. – Вы сейчас отправитесь с барышней в ваше купе, там запретесь и никому не будете открывать двери, кроме нас с Ганцзалином. Если вам вдруг понадобится выйти, выходите только вдвоем.

– Но если мы выйдем вместе, злоумышленник снова может проникнуть в наше купе, – заметил Верещагин.

– Уверяю вас, этого не произойдет, – отвечал Загорский. – Во время первого своего визита он уже понял, что в багаже вы не везете ничего интересного. Поэтому он либо возьмется за вас персонально, так сказать, в личном разговоре, либо переключится на нас. В любом случае нужна сугубая осторожность с вашей стороны. Где ваш револьвер?

Верещагин отвечал, что оружие всегда при нем и похлопал себя по внутреннему карману. Но тут вдруг лицо его приобрело озадаченный вид. Он стал хлопать себя по бокам, бормоча под нос неясные проклятия. Загорский наблюдал за ним с понятным беспокойством.

– Что, – сказал он наконец, – потеряли?

Тут Верещагин, нервы которого были уже давно на пределе, взорвался. Что за вздор городит его высокоблагородие, как можно потерять револьвер, это же не носовой платок!

– Может быть, вы забыли его в купе?

Но Верещагин только головой покачал: нет, он никогда не вытаскивает револьвер из пиджака. Следовательно…

– Следовательно, этот Номер Два, помимо прочего, еще и ловкий карманник, – кивнул Загорский. – Это усложняет наше положение, потому что карманники редко бывают убийцами. Отсюда вывод: очень вероятно, что мы имеем дело не только с неизвестным нам Номером Два, но еще и Номером Три.

* * *

– Номер Два, Номер Три, а также Номер Сто Пятьдесят Восемь, – проворчал Ганцзалин, когда Загорский, проводив художника и мисс Остин в их купе, вернулся назад и поделился с ним своими соображениями. – Что за дикая арифметика? Я так думаю, что это барышня копалась в вещах господина художника…

Нестор Васильевич покачал головой – но кто же тогда копался в вещах барышни?

– Да она же сама и копалась, – отвечал многомудрый помощник. – Поняла, что Верещагин обнаружил, что в вещах его рылись, решила отвести от себя подозрение и заявила, что ее тоже обыскивали.

Загорский кивнул: да, это возможно. Но только если быть уверенным, что невеста инженера действительно является членом гангстерской банды.

– А кем же она, по-вашему, еще может быть? – удивился Ганцзалин.

Нестор Васильевич посмотрел на помощника с неудовольствием. Мисс Остин может быть обычной несчастной девушкой, которая еще даже не знает, что ее жених погиб от ножа какого-то бандита.

– И она как раз в это время отправилась в Сан-Франциско, и совершенно случайно отстала от поезда, и мы тоже случайно как раз в этот момент вышли на станцию Хэлпер, где она была? – саркастически осведомился Ганцзалин. – Простите, но я в такие случайности не верю. Слишком много совпадений.

Нестор Васильевич согласился: да, совпадений много – это и подозрительно. Если все это – план бандитов, почему так много вещей, которые кажутся случайными? Они бы могли выстроить свой план и похитрее.

– Да некогда им было строить хитрые планы, – Ганцзалин был явно недоволен. – Они даже не знали, что мы появимся на горизонте и спутаем им все карты. Они наверняка думали, что просто убьют инженера, возьмут чертежи и исчезнут.

– Кстати сказать, откуда они узнали про чертежи? – перебил его Нестор Васильевич. – Ведь изобретение не было даже запатентовано.

Тут Ганцзалин торжествующе рассмеялся, что, надо сказать, случалось с ним нечасто.

– В этом-то все и дело, – сказал он, – в этом все и дело! Единственным, кому мог рассказать о своем плане инженер, была его невеста. А она, узнав об этом, или испугалась, или решила получить с этого выгоду и предала жениха.

Нестор Васильевич нахмурился: но это значит, что она совсем не любила несчастного мистера Тимоти! Помощник пожал плечами – много ли невест выходят замуж по любви? У нее мог быть другой молодой человек, например, тот же детектив Картер. Она ему все рассказала про изобретение Тимоти, а тот решил, что это жирный куш. Привлек к делу какого-нибудь башибузука вроде этого самого Фокса – и вот вам, пожалуйста, готовая банда. И все бы случилось по-ихнему, если бы Тимоти их не перехитрил и не отправил чертежи почтой.

– Выглядит правдоподобно, – кивнул коллежский советник, – но до чего же бесчеловечно!

– А люди вообще очень бесчеловечные существа, – заметил китаец, – в этом их отличие от всех остальных тварей.

Нестор Васильевич задумался. За окном с гулом и постукиванием неслась ночная тьма, полная адских чудовищ, выползших на охоту с заходом солнца. Они, как гоголевские мертвецы, прыгали на крышу поезда, стучали по ней оголенными костями, царапали ее когтями, взлетая, чертили в небесах крыльями огненные полосы и растворялись в пустоте. Но страшнее инфернальных бесов казались теперь люди, спавшие по своим купе или чинно сидевшие в вагоне-ресторане за столиками, накрытыми белой скатертью и пившие вечерний чай.

– Может быть, подежурить возле их купе? – спросил китаец, внимательно следивший за сменой физиономий на лице господина. – На тот случай, если девушка все-таки ни в чем не виновата.

– Может быть, и стоило бы, – рассеянно кивнул Загорский. – С другой стороны, что бандитам сейчас может от них понадобиться? Они уже убедились, что никаких чертежей нет ни в вещах Мэри и Верещагина, ни…

Тут он осекся и посмотрел на Ганцзалина.

– Черт побери, они ведь могли бы носить чертежи при себе! И тогда бандиты попытаются выловить их и вытрясти из них бумаги.

– Но они не носят… – начал Ганцзалин.

– Но об этом знаем только мы!

Помощник, однако, заявил, что Верещагина уже пытались обворовать, даже пистолет украли. Загорский возразил, что вор не добрался до внутренних карманов, а в них как раз и могли бы лежать чертежи.

Ганцзалин нахмурился. Господин хочет сказать, что бандиты могут схватить Верещагина и барышню?

– Схватить, запугивать, требовать, чтобы они им все отдали. Господи, какие же мы дураки!

– Мы? – удивился помощник. – А я тут при чем?

Однако Загорский, не говоря больше ни слова, вышел из купе и гигантскими шагами направился в соседний вагон, где ехали мисс Остин и Верещагин. За ним несся Ганцзалин, успевший сунуть в карман кольт, который достался им по наследству от детектива Картера.

Спустя полминуты они были возле купе Верещагина. Не стучась, Загорский дернул дверь – она была заперта изнутри. Он громко стукнул в дверь.

– Василий Васильевич, мисс Остин, откройте! Это Загорский!

Через несколько секунд дверь открылась, на пороге стояла удивленная Мэри.

– Что случилось?

– Это вы мне скажите, что случилось, – отрывисто проговорил Нестор Васильевич, который с одного взгляда понял, что художника в купе нет. – Где Верещагин?

– Я не знаю… Появился проводник и куда-то его позвал.

– Когда это случилось?

– Минуты три назад…

– Но я же говорил, не открывать никому, кроме нас с Ганцзалином!

Мэри была ошарашена: но это же проводник, он не может быть опасен.

– В этой истории может быть опасна даже дохлая мышь, – важно заметил Ганцзалин, в то время как господин устремился к купе проводника.

Проводник как раз намеревался выпить чаю, но это его законное занятие грубо прервал коллежский советник, без лишних разговоров взявший его за грудки и поднявший на воздуся.

– Где Верещагин?!

– Ка-какой Верещагин? – растерянно забормотал проводник.

– Бородатый русский художник из четвертого купе!

– Ах, русский художник! Я не знаю…

От неожиданности Нестор Васильевич выпустил проводника из рук, и тот мешком повалился на сиденье.

– Как – не знаете? Вы же только что вызвали его из купе! Или это были не вы?

Пару секунд проводник глядел на коллежского советника снизу вверх, жалобно моргая глазами, потом лицо его прояснилось.

– Да-да, – забормотал он, – меня попросил один джентльмен.

– Что за джентльмен?

– Такой… Чисто выбритый. Внешности самой обыкновенной. Сказал, что самому ему неловко, что он благоговеет перед этим господином.

– И куда они пошли?

Проводник молча махнул рукой вправо, против хода поезда. Нестор Васильевич вышел вон, за ним последовал Ганцзалин, напоследок зачем-то показав кулак ни в чем не повинному железнодорожнику.

– Три минуты! – в ярости бормотал Загорский, буравя пространство поезда, как артиллерийский снаряд. – За три минуты можно оторвать голову десятку русских художников!

Он послал Ганцзалина осматривать следующий вагон, а сам стал по очереди открывать двери всех купе. Его встречали недоуменные взгляды полусонных пассажиров, брань и даже возмущенные женские голоса, но он ничего не слушал, работал, словно заведенный механизм. Если двери купе оказывались закрыты изнутри, он стучал в них и говорил:

– Проводник! Откройте!

В какой-то миг из своего купе вышел настоящий проводник и с превеликим беспокойством на лице пошел к нему по коридору. Было понятно, что он не даст Загорскому спокойно делать свое дело. Объяснять обстоятельства было бы слишком долго, спасительные секунды и без того утекали, как вода. Видимо, пришлось бы попросту обездвижить проводника и стать преступником в глазах американского правосудия, но тут в голову коллежскому советнику пришла спасительная идея.

– Пожар! – гаркнул он во всю мощь своих легких. – Пожар, спасайтесь!

Немедленно стали открываться двери и изо всех купе посыпалась встревоженная публика.

– Где пожар?

– Что горит?

– Проводник, что случилось?!

Проводник, все еще направлявшийся в сторону Загорского, немедленно застрял в гуще перепуганных пассажиров, как рыба застревает в сетях. Нестор Васильевич подумал, что идея его оказалась не такой уж и хорошей, теперь ему самому будет трудно пробраться сквозь толпу. К счастью, этого не потребовалось. Из ближнего к нему купе вынырнул Верещагин и, устремив на Загорского обеспокоенный взгляд, спросил:

– Горим?

– Что вы тут делаете? – рявкнул коллежский советник. – Я же велел сидеть в купе и никому не открывать!

Верещагин открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Загорский не стал его слушать, а взял за плечо и с силой поволок за собой. Опешивший от такого напора художник не сопротивлялся.

Спустя минуту Загорский стоял напротив купе мисс Остин и слушал сбивчивые объяснения художника. Да, его действительно вызвал из купе проводник. Оказывается, в этом же поезде ехал его восторженный поклонник, который узнал Верещагина, когда они обедали в ресторане. Однако он постеснялся подойти к художнику у всех на глазах и потому дождался, пока тот вернется в купе и только затем попросил проводника вызвать его наружу.

– Почему же он сам вас не вызвал? – спросил Загорский, который, поняв, что Верещагин жив и здоров, очень быстро успокоился.

– Вероятно, по той же причине – он постеснялся.

Нестор Васильевич в ответ хмыкнул: подумайте только, постеснялся! Они в Америке, а здесь скромность не входит в число национальных добродетелей. Впрочем, бог с ними, с добродетелями – что нужно было этому не в меру восторженному поклоннику?

– Да ровным счетом ничего, – отвечал Верещагин. – Он выражал восхищение моей живописью и хотел поговорить со мной об искусстве. Я посчитал неудобным ему отказать, и мы отправились в его купе – чтобы не беспокоить мисс Остин.

Загорский покачал головой. Вот уж, истинно, художники подобны малым детям. Сделал комплимент – и бери их голыми руками. Как, к слову сказать, выглядел этот странный господин?

– Как выглядел? – художник на миг задумался, потом посмотрел на Загорского с интересом. – Знаете, он выглядел крайне необычно.

Нестор Васильевич хмыкнул: вот как? А проводник говорил, что он выглядел, напротив, очень обыкновенно. Верещагин, услышав такое, почему-то обрадовался. Совершенно верно! А вся его необычность как раз и состояла в его вопиющей обыкновенности. Он живописец и уже в силу самой профессии обладает хорошей памятью на лица. Однако вспомнить физиономию мистера Джорджа – так он представился – очень нелегко. Лицо у него было… как бы это поточнее выразиться? – как старый пятак! Именно пятак, притом бывший в употреблении, стертый, рисунок на котором почти неразличим. В нем была какая-то магия, которая словно накрывала лицо невидимым флером и не позволяла отчетливо разглядеть его черты. Но, разумеется, он может его описать, хотя проще было бы нарисовать, рука припомнит сама.

– Ладно, – сказал Загорский, – рисовать будем завтра. А, может быть, и не придется, я просто схожу и посмотрю, что это за фрукт. Может быть даже, перекинусь с ним парой слов. Сейчас, во всяком случае, я туда не пойду, я и так уже переполошил половину поезда, отыскивая вас. Так что за вашего Джорджа возьмемся завтра с утра.

Верещагин, однако, считал это совершенно лишним. По его словам, мистер Джордж был человек совершенно мирный и безопасный, истинный поклонник изобразительного искусства, он таких повидал немало на своем веку. Правда, в Америке они имеют несколько своеобразный характер. Так, в прошлый приезд один из таких поклонников купил у него картину, тысяч, кажется, за восемь, однако не поместил ее у себя в гостиной, как следовало ожидать, а стал возить по всей Америке, демонстрируя за деньги в разных городах, куда не смог или просто не успел приехать Верещагин. В результате меньше чем за год он заработал на ней что-то около сорока тысяч и был очень доволен своей предприимчивостью. «Искусство должно приносить деньги своим владельцам», – говаривал этот деятельный господин.

Наконец, видя, что ни Верещагину, ни Мэри как будто ничего не угрожает, Загорский вместе с Ганцзалином отправились в свой вагон. Коллежский советник, впрочем, еще раз строжайшим образом предупредил художника, чтобы тот не открывал двери и не впускал в купе никаких поклонников. Верещагин клятвенно обещал ему полное послушание, на чем они и разошлись по своим купе.

На следующее утро Загорский, оставив Ганцзалина охранять мисс Остин в ее купе, вместе с художником отправился искать вчерашнего мистера Джорджа. Однако в купе того не оказалось, а соседи по вагону заявили, что он еще рано утром сошел с поезда.

Услышав такое, Загорский помрачнел.

– Неужто вы думаете, что и Джордж – один из наших супостатов? – спросил его Верещагин.

Коллежский советник был в этом почти уверен.

– Но сколько же их, в таком случае? – изумился живописец.

– Если детектив Картер встретился на нашем пути не случайно, а следил за нами, их может быть сколько угодно, – отвечал Нестор Васильевич. – Это агентство Пинкертона, в нем тысячи агентов и десятки тысяч осведомителей, это государство в государстве, которое за хороший профит может пойти на любое преступление.

– Но ведь они должны охранять закон, охранять интересы государства! – Верещагин никак не мог поверить в злонамеренность пинкертонов.

Загорский на это сухо отвечал, что они охраняют только интересы тех, кто платит им деньги. Сам Пинкертон в молодости примыкал к чартистам, то есть к защитникам рабочего класса. Однако это не помешало ему, создав свое агентство, бороться с забастовочным движением в Америке – просто потому, что хозяева предприятий платили ему за это хорошие деньги. Руководителей стачечных комитетов запугивали, калечили и даже убивали – и в этом во всем винили именно пинкертонов. Дошло до того, что Конгресс лишил агентство государственного финансирования, был даже принят специальный антипинкертоновский закон, согласно которому государство не могло пользоваться услугами частных детективов.

– Но детективное агентство Пинкертона – по-прежнему чудовищная по своей эффективности машина, – закончил Загорский. – Сказать по чести, я удивлен, почему с нами до сих пор обходились так мягко, вместо того, чтобы вытрясти из нас все наши тайны вместе с жизнью.

– Все агентство не будет за нами охотиться, – проворчал Ганцзалин. – Сколько детективов может за нами следить? Ну, два, ну, три от силы. Если врагов мало, с ними всегда можно справиться. Как говорится, и не таким козлам рога лома…

Закончить эту сакраментальную фразу он не успел, в дверь купе постучали. Стук был громкий и решительный. Ганцзалин мгновенно выхватил кольт.

– Спрячь, – велел Загорский.

– А если там убийца?

– Убийцы не приходят с утра пораньше и не стучат так громко.

Нестор Васильевич поднялся и дивана и открыл дверь. На пороге стояла Мэри. Вид у нее был решительный, зеленые глаза сияли воинственным огнем.

– Господа, – сказала она, – я требую объяснений! Скажите, наконец, что здесь происходит?!

Глава одиннадцатая. Рандеву у президента и другие неприятности

Мистер Генри Макдона, адвокат, сидел в мягком кожаном кресле в прохладном лобби отеля и поглядывал на часы. Элегантная седина, узкий, решительно сжатый рот, чуть прищуренные карие глаза – Макдона был стопроцентным американцем и, казалось, всем своим видом являл безусловное торжество бизнеса над всеми остальными явлениями под американским солнцем.

В действительности же настроение у него было нервное, взвинченное – его не радовало ни мягкое кресло, ни уютный гостиничный вестибюль, на даже зимнее солнце, ненадолго выглянувшее из-за облаков. Больше всего на свете Генри Макдона не любил ждать. Однако русский художник Верещагин, с которым у него назначена была встреча, опаздывал на эту встречу совершенно безбожно.

Ох уж эти художники, раздраженно думал Макдона, и в особенности – русские, и в особенности – этот несносный Верещагин! Так ведь можно ждать до Второго пришествия Господа нашего Иисуса Христа и ничего при этом не дождаться.

Вставал естественный вопрос: чего ради такой серьезный и влиятельный человек, как Макдона, сидит и ждет русского художника, каких в России, вероятно, хоть пруд пруди? Почему попросту не встать, не уйти и тем самым не проучить дерзкого выскочку, который заставляет ждать его, самого Макдону?

Ответ был прост: Верещагин был очень популярен в Америке, и Макдона, бывший его доверенным лицом, уже заработал на нем немало денег и намеревался заработать в ближайшем будущем еще больше. Впрочем, это было не так просто, как он надеялся. Лет десять назад, когда Верещагин в первый раз явился в Америку со своими картинами, Макдона устроил ему грандиозный аукцион. Тогдашний президент Ассоциации американских художников Саттон, по приглашению которого и приехал Верещагин, предложил проверенный способ поднять цены на его картины. Для этого требовалось, во-первых, распустить слухи, что некоторые картины Верещагина уже были проданы за пятьдесят-шестьдесят тысяч долларов, во-вторых, нанять фиктивных покупателей, которые во время торга взвинчивали бы цены. Хитроумные американские толстосумы, способные обвести вокруг пальца самого Сатану, чрезвычайно простодушны и доверчивы во всем, что касается искусства. Если им скажут, что картина такого-то стоит пятьдесят тысяч, а через десять лет принесет в десять раз больше, они будут верить в это сильнее, чем в святое причастие.

Однако Верещагин, когда обратились к нему с этим замечательным и вполне деловым предложением, устроил истерику, тем самым сорвав прекрасное, сулившее грандиозные выгоды предприятие. Более того, вернувшись в Россию, он имел дерзость поместить в «Новостях и биржевой газете» статью, где выставлял почтенного мистера Саттона в виде какого-то шантажиста, угрожавшего ему потерей репутации. Разумеется, от такого господина разумно было бы держаться подальше, но это было никак невозможно – уж больно серьезные прибыли сулило сотрудничество с ним. Тем более сейчас, когда Верещагин решил писать картину «Взятие Рузвельтом Сан-Хуанских высот». Учитывая, что сам президент Рузвельт дал свое согласие позировать этому русскому выскочке, такой холст мог стать просто Клондайком для Макдоны. Оставалось только написать картину и продать ее за бешеные деньги. А, может быть, даже и не продавать, а пойти испытанным путем – возить по всей Америке и показывать за деньги. Правда, придется слегка заморочить голову мистеру Верещагину, чтобы деньги от этих показов шли не ему, а самому Макдоне, но с этим он уж как-нибудь справится, он человек более ловкий и деликатный, чем этот дурак Саттон. Правда, Верещагин – весьма экстравагантный господин, и когда поймет, что все деньги достались не ему, а Макдоне, может и за пистолет схватиться. Ну, и пусть хватается – не станет же он стрелять в свое доверенное лицо, какая ему в этом выгода? У Верещагина, между прочим, дома молодая жена и дети, неужели же он предпочтет остаток жизни провести в американской тюрьме, а не в кругу семьи? Одним словом, как говорят французы, кто не рискует, тот не пьет шампанское!

От таких мыслей адвокат впал в приятную истому. Уже грезилась ему картина «Взятие Рузвельтом Сан-Хуанских высот», и многие другие полотна русского художника, которые можно будет продать за большие деньги, а деньги эти положить себе в карман. И даже парил перед ним во всей своей славе сам Иисус Христос и поощрительно подмигивал, как бы говоря: «Молодец, Макдона, он свою выгоду не упустит, такого не зазорно при жизни принять в рай действительным членом!»

Адвоката так увлекли эти соблазнительные мечтания, что, когда на плечо ему легла чья-то рука, он чуть не до потолка подпрыгнул. Перед ним стоял среднего роста господин в среднестатистическом костюме и с весьма среднестатистической внешностью: черты его лица сливалось в какое-то единое, трудноразличимое пятно.

– Мистер Макдона? – спросил трудноразличимый господин, приподнимая серый котелок.

– Что вам угодно? – холодновато поинтересовался адвокат, не отвечая на вопрос: он не мог простить незнакомцу, что тот так ужасно напугал его, Макдону.

Незнакомец представился. Его зовут Джордж, Уильям Джордж, и он антрепренер. Правда ли, что мистер Макдона является доверенным лицом русского художника Василия Верещагина?

– Возможно, – отвечал Макдона, подбираясь, интуиция ясно подсказывала ему, что тут пахнет деньгами и деньгами нешуточными.

Он оказался прав. Мистер Уильям Джордж был не только антрепренером, но и вице-президентом Американского общества изящных искусств. Они знают, что сейчас в Чикаго выставлены картины мистера Верещагина. Им также известно, что у Верещагина запланированы выставки в разных городах Америки. Однако Америка велика, и есть города, в которые мистер Верещагин не заедет. Там, однако, тоже живут его поклонники, причем некоторые из них – весьма состоятельные люди. Таким образом, было бы ошибкой проигнорировать эти города и обидеть их жителей, которые ничем не хуже жителей Чикаго или Нью-Йорка.

– Ближе к делу, – перебил его Макдона, чей длинный нос явственно чуял запах долларов. – Что вы предлагаете?

Мистер Джордж предлагал чрезвычайно выгодную сделку. Он просит всего на полгода передать ему в распоряжение все имеющиеся у них картины русского художника и готов заплатить за это – внимание, мистер Макдона! – готов заплатить за это один миллион долларов.

Макдона сидел оглушенный. Миллион долларов за полгода? Таких денег он не представлял себе даже в самых смелых мечтах. Однако не переоценивает ли мистер Джордж возможности изобразительного искусства? Сколько людей должны посетить выставку, чтобы всего за полгода набралась такая сумма?

Мистер Джордж тонко улыбнулся. О, они все предусмотрели! Они не повезут собрание целиком, они поделят его на несколько частей, которые будут демонстрировать в нескольких городах одновременно, и тогда количество людей, которые успеют ознакомиться с искусством господина Верещагина, многократно возрастет.

– К тому же, – со значением добавил Джордж, – как я уже говорил, у нас есть поклонники и меценаты, которым важно, чтобы картины Верещагина побывали именно у них в городе. И они не постоят за ценой.

– Что ж, – сказал Макдона, – это можно обсудить.

И тут же запнулся: он увидел, как в лобби входит знакомая крупная фигура Верещагина. Остановившись на пороге, тот озирался по сторонам, очевидно, ища Макдону. Ох уж эти русские: когда надо быть вовремя – опаздывают и появляются, когда их совсем не ждут. Джордж проследил за взглядом адвоката, и на губах его заиграла легкая улыбка.

– Это и есть мистер Верещагин?

– Нет, это… – Макдона замялся; ни к чему знакомить их напрямую, это может свести к нулю всю его прибыль. – Давайте так: встретимся здесь же сегодня в семь часов вечера.

– Как вам будет угодно, – и мистер Джордж вежливо поклонился.

Когда Верещагин, наконец, разглядел Макдону, стоявший рядом с ним человек с невыразительным лицом уже бесследно исчез, растворился в благоуханном воздухе американской столицы.

– Прошу простить, Генри, – сказал Верещагин, подходя, – опоздал не по своей вине. У авто, которое нас везло, сломался мотор.

Макдона немного удивился: нас? Кого это нас? Он разве не один приехал?

– Один, один, – весело отвечал Верещагин, который вспомнил, что Загорский просил до поры до времени никому не рассказывать о нем и Ганцзалине, и даже с поезда они сошли порознь. – Это я по привычке. Всюду езжу с помощником своим, Василием Платоновым, потому и прилипло это «мы» к языку, как жвачка, не отдерешь.

Платонова Макдона помнил. Это был простой, но расторопный русский мужик, который и в прошлый раз сопровождал Верещагина в Америке, и ухитрился даже дать интервью нескольким американским газетам, на чем поимел некоторый барыш, чем вызвал у Макдоны даже что-то вроде уважения – насколько, конечно, вообще может успешный адвокат уважать невежественного крестьянина.

– Кстати сказать, а где же Василий? – полюбопытствовал Макдона.

Верещагин отвечал, что оставил помощника в Чикаго, присматривать за коллекцией – не таскать же его, в самом деле, по всей Америке.

– Итак, каковы наши планы? – Верещагин глядел на Макдону испытующе, кажется, после всей этой истории с Саттоном он уже не очень ему доверял. Впрочем, выхода у него особенного не было – где гарантия, что новый адвокат окажется честнее прежнего?

– Полагаю, сейчас мы слегка перекусим, – отвечал Макдона, в который уже раз за сегодня глянув на свои золотые карманные часы, инкрустированные брильянтами и рубинами. – А к половине третьего, как вы, конечно, знаете, нас ждет к себе президент Рузвельт.

Макдона лукавил: его-то к Рузвельту никто не приглашал, однако он считал должным употреблять где только можно и нельзя слово «мы», чтобы русский художник привыкал к мысли, что все его достижения существуют не сами по себе, а тесно связаны с господином Макдоной. Иной раз выходило забавно. «Успели ли мы поработать над этюдами?» – осведомлялся адвокат. Или: «Ответили ли мы на письмо госпожи Верещагиной?» Или даже так: «Не болит ли у нас живот, который так беспокоил нас прошлым вечером?»

Что же касается президента Рузвельта, тут дело вышло несколько неожиданным. Сама встреча планировалась давно, но не было определенности с датой. Российское посольство полагало, что президент сможет принять русского художника не раньше, чем через несколько дней по приезде. Однако, связавшись с помощником Рузвельта для уточнения даты приема, посольские узнали, что президент готов принять Верещагина прямо сегодня.

Надо сказать, что Теодор Рузвельт был человеком решительным и оригинальным, и в этом смысле представлял собой полную противоположность двадцать четвертому президенту США Кливленду, которому Верещагин был представлен в свой прошлый приезд в Америку тогдашним поверенным в делах России бароном Розеном. Кливленд был, что называется, человек в футляре и любитель надуть щеки, никаким искусством не интересовался. Разговор у него с русским художником вышел совсем коротким: пара слов о здоровье гостя, комплимент его успехам в Америке и напоследок – два слова о погоде, после чего гость и хозяин расстались с чувством явного взаимного облегчения.

Теодор же Рузвельт оказался фигурой совсем иного рода, в которой парадоксального было больше, чем обычно позволяет себе политик и президент. Рузвельт поражал не только иностранцев и простых избирателей, но и привычных ко всему американских чиновников. Он терпеть не мог волокиты и предпочитал решать любые вопросы незамедлительно. Кроме того, он был спортсмен и очень любил купаться голым в ледяной воде.

– Не слишком оригинально, – заметил Загорский, узнав об этой особенности американского президента. – У нас это любили и Суворов, и Скобелев, и даже Пушкин по утрам принимал ванны со льдом, и жил бы, наверное, до сих пор, если бы не подлец Дантес, который решил, что дуэль – это хороший способ свести счеты с врагом.

– А зачем же тогда проводить дуэли? – удивился Ганцзалин.

– Затем, чтобы доказать свою моральную правоту, – отвечал господин. – У Пушкина было множество дуэлей, и все участники вышли из них целыми и невредимыми. Вообще говоря, в те времена принято было не целиться в противника, а стрелять в сторону. Один Дантес повел себя, как последняя свинья и почему-то решил непременно убить нашего национального гения. Впрочем, мы отвлеклись от темы. Что там дальше с Рузвельтом?

Оказывается, помимо купания президент обожал быструю ходьбу, причем ходил так скоро, что за ним не мог угнаться никто, кроме его друга, спортсмена и врача Леонарда Вуда.

Нестор Васильевич был несколько озадачен.

– Вероятно, речь идет о спортивной ходьбе, – сказал он Ганцзалину, – думаю, Вуд приохотил к ней Рузвельта. Меня, впрочем, удивляет не это. Я слышал, что президент страдает астмой. Каким же образом он может заниматься столь активным спортом?

– Клин клином вышибают, – отвечал помощник. И, подумав, добавил: – Жить захочешь – до Южного полюса добежишь.

Удивительнее всего, однако, было, что пацифист Верещагин всерьез увлекся фигурой Рузвельта, который по сути своей был поклонником войны и использовал любые средства для достижения своих целей на международной арене. Возможно, русского художника притягивало патологическое бесстрашие американского политика, который, кажется, не понимал, что смерть может настигнуть не только любого из избирателей, но и самого президента.

– Скорее всего, Верещагин просто не знает, что представляет собой этот самый Теодор Рузвельт, – подытожил Нестор Васильевич. – Впрочем, это неважно, пусть встретится, это пойдет ему только на пользу.

Встреча состоялась в Голубой гостиной Белого дома. Несмотря на все свои спортивные достижения, американский президент оказался близоруким, полным, хотя и достаточно высоким человеком.

– Не знал, что бывают жирные спортсмены, – заметил Ганцзалин.

– Не жирные, а полные, – поправил его Загорский, – а, впрочем, и жирные бывают тоже, например, шахматисты. Шахматы ведь тоже спорт, во всяком случае, с тех пор, как в тысяча восемьсот восемьдесят шестом году там установили звание чемпиона мира.

– А что, чемпионы бывают только в спорте? – удивился помощник.

– Разумеется, – отвечал коллежский советник. – Где ты видел чемпиона мира по живописи и литературе, не говоря уже про чемпионов по физике и химии?

Рузвельт крепко пожал руку Верещагину и сказал, что очень рад познакомиться с таким известным русским художником.

– А господин Верещагин был очень рад познакомиться с таким известным американским президентом, – захихикал Ганцзалин.

– Да дашь ты, в конце концов, закончить историю Василию Васильевичу? – свирепо осведомился коллежский советник. – Или я тебя прямо сейчас упакую в виде посылки и отправлю обратно в Китай почтовым пароходом!

Ганцзалин умолк, а Верещагин заметил, что, собственно, рассказывать-то особенно и нечего.

– Я напомнил Рузвельту, что хочу написать картину о битве у холма Сан-Жуан[9] на Кубе, а он, в свою очередь подтвердил готовность позировать, а также пообещал предоставить мне все нужные сведения об этом сражении. Он спешил и потому попросил меня прийти сегодня еще раз, к семи вечера, для более подробной беседы.

Загорский кивнул. Василия Васильевича можно только поздравить: очевидно, он в самом деле понравился президенту, раз уж тот пригласил его на рандеву в тот же день.

– Жаль-жаль, – внезапно проговорил Ганцзалин с мечтательным видом.

– Чего тебе жаль, разбойник? – Нестор Васильевич с преувеличенной суровостью нахмурил брови.

– Жаль, что мы не продажные чиновники, – отвечал помощник. – Представляете, сколько можно было бы извлечь выгоды из нашего знакомства с президентом?!

Нестор Васильевич отвечал, что они, вне всяких сомнений, еще извлекут выгоду из знакомства с президентом, только это будет не их личная выгода, а польза для России.

– Ну, а вы? – спросил Верещагин. – Удалось ли вам что-то узнать относительно чертежей покойного инженера?

Загорский и китаец при этих словах переглянулись. Да, им удалось, но результат, как это бывает в науке, оказался отрицательным.

– Что вы хотите этим сказать? – удивился художник.

Оказывается, они добрались до главпочтамта и стали выяснять, приходили ли на имя Эндрю Джона Тимоти какие-нибудь почтовые отправления? Выяснилось, однако, что ничего на его имя не поступало – ни писем, ни бандеролей.

– И что это может значить? – нахмурился художник.

Загорский отвечал, что значить это может все, что угодно. Например, что осторожный инженер послал чертежи на имя другого человека, ну, хотя бы самого Верещагина.

– Но почему он мне этого не сказал?

Коллежский советник пожал плечами.

– Может быть, не хотел вас обременять, может быть, недостаточно вам доверял. Вы могли бы добраться до Вашингтона, тут он вам все рассказал бы, после чего вы благополучно получили бы бандероль с чертежами.

– Выходит, мне теперь самому нужно явиться на главпочтамт?

– Нет, не нужно, – отвечал Загорский. – Дело в том, что на ваше имя тоже никакой почты не приходило.

Несколько секунд художник оторопело молчал, переводя взгляд с китайца на Загорского и обратно.

– Выходит, он просто меня обманул и никаких чертежей не посылал?! – Верещагин был не на шутку возмущен.

Нестор Васильевич покачал головой: он так не думает. Мистер Тимоти, безусловно, переслал чертежи в Вашингтон. Тот факт, что они не могут их найти означает только одно: либо их украли по дороге, либо они высланы на имя третьего лица.

– Как же нам узнать имя этого третьего лица? – опешил художник.

– Никак, – отвечал Нестор Васильевич. – Население города – триста тысяч человек, искать среди них знакомых нашего инженера – дело совершенно бессмысленное. Тем более, что, как уже говорилось, бандероль могли просто украсть по пути.

– Инженера убили, чертежи пропали, а мы, выходит, оказались у разбитого корыта? – с тоской проговорил Верещагин.

– Не хочется вас огорчать, но, похоже, дело обстоит именно так… Однако…

Коллежский советник сделал небольшую паузу и лукаво улыбнулся.

– Что – однако?

– Однако у нас имеется некая зацепка.

– Ма-аленькая зацепочка, – подхватил Ганцзалин.

Загорский кивнул: да, маленькая, но очень важная. Перед тем, как выйти из главпочтамта, они заметили, что за ними следят.

– Кто именно следит? – полюбопытствовал Верещагин.

Нестор Васильевич улыбнулся: в этом-то все и дело. Обычно слежкой занимается человек, незнакомый объекту слежки.

– Чтобы его случайно не узнали, – вставил помощник.

Коллежский советник кивнул: именно так. Однако в этот раз вышло иначе. Филер был им незнаком, но благодаря Верещагину и его точной манере описывать людей, они сразу поняли с кем имеют дело. Иными словами, следил за ними так называемый поклонник художника, тот самый мистер Джордж из поезда.

– Вы уверены? – усомнился Верещагин.

Они совершенно уверены. Это был человек с лицом, стертым как старый пятак. Это значит, что в поезде Загорский с Ганцзалином очень вовремя взялись искать Верещагина, а мистер Джордж оказался вовсе не таким безобидным, как думал Василий Васильевич.

– Вы попытались его настичь?

Разумеется, они пытались. Однако мистер Джордж, поняв, что раскрыт, прыгнул в автомобиль и унесся прочь. Верещагин с досадой хлопнул себя по колену: надо было не отпускать его, догонять!

Загорский с улыбкой посмотрел на художника. Вот и видно, что Василий Васильевич никогда не бегал наперегонки с моторами.

– Мы с Ганцзалином, хоть и не чемпионы мира, однако бегаем очень быстро, – заметил он. – Но все-таки не так быстро, чтобы составить конкуренцию автомобилю на четырех колесах. Современные авто легко разгоняются до шестидесяти верст в час, а скорость человека на короткой дистанции не достигает даже сорока верст.

– К тому же нам помешали, – добавил Ганцзалин.

Коллежский советник кивнул: да, им помешали. Выбегая из почтамта, они едва не сбили с ног – кого бы вы думали? – мисс Мэри Остин.

Ганцзалину пришлось даже сделать рискованный кульбит, чтобы не толкнуть барышню. Несмотря на сравнительно небольшой вес китайца, такое столкновение для нее могло бы кончиться травмой.

– О, Господи! – закричала она. – Мистер Загорский! Ганцзалин!

Мотор, пыля, уже скрылся за поворотом, так что они не стали даже пытаться его догнать, просто отряхнулись и подошли к барышне.

– Что вы здесь делаете, – спросила она, – и что означают эти акробатические трюки?

– Упражняемся в китайской гимнастике, – коротко отвечал коллежский советник. – А вы здесь какими судьбами?

При этом, казалось бы, совсем невинном вопросе лицо у мисс Остин сделалось грустным.

– Что стряслось? – осведомился Загорский.

– Эндрю не пришел на встречу, – озабоченно отвечала Мэри.

При этих словах и Загорский, и Ганцзалин буквально оцепенели на миг. Барышня их поведение поняла не совсем верно: она подумала, что те просто забыли, кто такой этот Эндрю.

– Помните, я вам рассказывала про него, он мой жених, инженер? – она все глядела на них, а они не знали, куда девать глаза.

Разумеется, они все помнили, да и как они могли забыть, если вся история как раз и началась с несчастного Эндрю Джона Тимоти!

Оказывается, перед тем, как ехать в Вашингтон, Эндрю договорился с невестой, что она выедет через неделю после него, чтобы он успел сделать все дела. После приезда Мэри в Вашингтон мистер Тимоти ежедневно в три часа пополудни должен был ждать ее возле фонтана Бартольди, что рядом с Капитолием.

Загорский хмурился, не зная, что сказать, Ганцзалин и вовсе предпочел скрыться у него за спиной. Однако просто отмалчиваться было невозможно, надо было хоть что-то говорить.

– Возможно, – начал коллежский советник, – возможно, мистер Тимоти по каким-то причинам не смог явиться на встречу сегодня. Может быть, он вынужден был отправиться в Нью-Йорк по делам и потому…

Но Мэри даже не дослушала его.

– Он не уезжал в Нью-Йорк, – сказала она, испуганно глядя на Загорского. – Он вовсе не появлялся в Вашингтоне.

– А вы откуда знаете? – высунулся из-за спины Загорского китаец.

– Он дал мне адрес, по которому я могла бы его найти. Это отель «Уиллард». Я зашла туда и поговорила с портье. В книге постояльцев мистер Эндрю Джон Тимоти не значится. И никаких писем он для меня там не оставлял. Что это может значит, господин Загорский, как вы думаете?

Нестор Васильевич прекрасно знал, что это значит, но сказать правду несчастной девушке прямо сейчас он не мог – тем более, что она глядела умоляюще, переводя взгляд с коллежского советника на Ганцзалина и обратно…

– Значит, вы так ничего ей и не сказали? – спросил Верещагин.

Загорский покачал головой. Нет, он не сказал. Единственное, что они могли, так это пообещать мисс Остин разобраться со всем чуть позднее, а пока поселили ее в том же самом отеле «Арлингтон», в котором жили сами.

Некоторое время все трое сидели молча, каждый думал о чем-то своем. Наконец Верещагин поднял голову и спросил, что они намерены предпринять теперь? Может быть, стоит отправиться в местное консульство и обратиться к помощи русских дипломатов?

– Я сам – русский дипломат, – отвечал Нестор Васильевич. – Это раз. И второе – мы не будем вмешивать в эту историю официальные инстанции, это может выйти боком и им, и нам. Раз уж я взялся за это дело, буду заниматься им сам, на свой страх и риск.

Художник только головой покачал. Строго говоря, все началось из-за него, Верещагина, точнее, из-за его готовности свести инженера с посольскими. Таким образом, он косвенно виноват в гибели инженера и несет ответственность за это.

– Вам не в чем себя винить, вы поступили так, как велел вам долг, – заметил Нестор Васильевич.

– Иногда долг бывает ложно понятым, – хмуро отвечал Верещагин. – Если из-за этого гибнет невинный, так, может, лучше и забыть о таком долге.

Нестор Васильевич не стал никак комментировать это замечание, только сказал, что уже половина шестого, и Верещагину скоро пора будет отправляться в Белый дом, где его ждет президент. Они же, со своей стороны, попытаются найти хоть какой-то выход из сложившегося положения. Единственная ниточка, за которую в данных обстоятельствах можно ухватиться, это таинственный мистер Джордж. Судя по настойчивости, с которой он их преследует, он знает, чем занимался инженер Тимоти. Не исключено, что ему известно что-то такое, чего не знают они. Если Загорский прав, и Джордж – один из пинкертонов, это вполне может быть. Как уже говорилось, с этой вездесущей организацией не может равняться в Америке никакая другая, включая службу безопасности президента.

Тут Загорский умолк и с полминуты о чем-то размышлял. Внезапно глаза его загорелись, как будто в голову ему пришла какая-то необыкновенная идея.

– Он что-то придумал, – сказал Верещагину Ганцзалин, который знал своего господина лучше, чем кто бы то ни было, – что-то особенное.

Нестор Васильевич улыбнулся в ответ на столь прямодушное замечание и неожиданно потер руки.

– Есть идея? – полюбопытствовал Верещагин.

Коллежский советник отвечал, что идея, безусловно, есть. Более того, в подобных случаях Архимед восклицал «эврика!», что, как всем известно, означает «нашел!»

– Что же именно вы нашли? – художник смотрел на него заинтриговано.

Коллежский советник глянул на часы – время до встречи с президентом еще имеется, – уселся поудобнее и приступил к небольшой лекции.

– Как известно, люди в большинстве своем делят мир на черное и белое, друзей и врагов, – начал Загорский. – Это вещь настолько же понятная, настолько и ошибочная. Почему? Попробую объяснить это наглядно. Как вы, конечно, знаете, одним из главных символов китайской культуры является тайцзи-ту – схема Великого предела.

Верещагин кивнул: схема эта ему хорошо известна, она представляет собой круг, который образуют две рыбки, белая и черная. При этом в белой половине есть черная точка, а в черной – белая.

Нестор Васильевич улыбнулся – пересказано несколько по-детски, но по сути своей верно. Две половины круга, которые Василий Васильевич назвал рыбками, суть два противоположных мировых начала – инь и ян. Значений у них множество, самые известные – это тьма и свет, женское и мужское. С точки зрения обыденного ума они противостоят друг другу, однако с точки зрения китайской философии каждое из них содержит в себе свою противоположность. В черном есть зародыш белого, в белом – черного. Это состояние вещей отражено теми самыми точками, которые вернее было бы назвать зернами, поскольку из них прорастает новое качество. То, что еще вчера было полностью черным, сегодня уже содержит в себе некую белизну, а спустя какое-то время может целиком стать белым – и наоборот. Этого не учитывают обыватели, но они – могут и должны.

– Я понял, – проговорил китаец. – Это все к тому, что вчерашние друзья могут стать врагами и наоборот.

– Отлично, – кивнул Загорский, – первый шаг сделан. Осталось сделать второй.

И лукаво посмотрел на Верещагина. Тот секунду глядел на него задумчиво, потом хлопнул себя по лбу.

– Ну, конечно, – сказал он. – Для поисков чертежей вы хотите привлечь агентство Пинкертона!

– В точку, – согласился довольный Нестор Васильевич.

Впрочем, у художника еще оставались вопросы.

– Но как это устроить? – спросил он с недоумением. – Пинкертоны следят за нами, они сами хотели бы завладеть изобретением инженера Тимоти.

Загорский взглянул на помощника.

– Что скажешь, Ганцзалин?

Помощник ухмыльнулся.

– Не будет добра, если между своими вражда, – проворчал он.

Загорский кивнул.

– Именно. Правда, пословицу следует расшифровать применительно к нашим обстоятельствам.

– Итак, что мы имеем? – деловито вопросил китаец.

– Это моя фраза, – коллежский советник был явно недоволен.

– Пожалуйста, – развел руками Ганцзалин, – я просто хотел вам помочь.

– Как говорили древние, ку́ра тэ и́псум[10], что в примерном переводе означает: прежде, чем заниматься чужими делами, утряси свои собственные, – отвечал Загорский.

Итак, что они имеют? Главное отделение агентства находится в Чикаго. Однако его филиалы разбросаны по всей стране. И, разумеется, есть такой филиал и в Вашингтоне. Евангелие от Матфея гласит: когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая. Этот принцип, однако, сам собой распространяется на крупные организации и звучит он примерно так: «одно отделение компании не знает, чем заняты другие». Пока мистер Джордж будет охотиться за Верещагиным и Мэри, другие пинкертоны пусть найдут им утерянные чертежи мистера Тимоти. У пинкертонов длинные руки и то, что невозможно для кучки иностранцев, легко сделает самая могущественная в Америке организация.

– Гениально, но как это устроить? – воскликнул Верещагин.

– А вот это вам знать пока незачем, – с улыбкой отвечал Нестор Загорский. – Этим, с вашего позволения, я займусь сам, лично.

И он, взглянув на часы, вышел из верещагинского номера.

Глава двенадцатая. Иначе – смерть!

– Как вы сказали? – глава вашингтонского отделения пинкертонов старший агент Робинсон, наконец, оторвал глаза от поверхности стола, которую до сего момента изучал так тщательно, словно она была, по крайней мере, картой военных действий, а он сам – Наполеоном, и соизволил поглядеть на клиента. – Акции на сто тысяч долларов?

Клиент – начавший уже седеть высокий господин лет сорока, привольно развалившийся в кресле напротив, – кивнул и необыкновенно обаятельно улыбнулся.

– Да, – сказал он, – на сто тысяч долларов. Эти акции бандеролью отослал по почте в Вашингтон мой племянник, но бандероль где-то затерялась. Отправилась из Сан-Франциско, а до Вашингтона так и не добралась.

Несколько минут мистер Робинсон молчал, что-то соображая. Потом отвел взгляд от лица клиента и сказал:

– Что говорят на почте?

Высокий господин пожал плечами: поездов в этот период не грабили, бандероль, очевидно, просто затерялась. На почте же предлагают выплатить стандартную страховку. Но ему, как легко догадаться, нужна не страховка, а акции.

– Н-да, – промолвил мистер Робинсон, – думаю, получить возмещение от почты на такую сумму будет нелегко.

– Невозможно, – отвечал клиент. – Все дело в том, что мой племянник не заявил о содержимом бандероли. Просто оформил ее как ценную, с минимальной страховой выплатой.

Мистер Робинсон видывал на своем веку немало оригиналов, но такое было чересчур даже для него. Прищуренные глаза его слегка округлились.

– Прошу прощения за прямоту, мистер Тимоти, – сказал он, – но этот ваш племянник, он что же – вчера на свет родился?

Клиент многозначительно помолчал несколько секунд, но потом все-таки высказался в том смысле, что в семье не без урода. Племянник Эндрю не так глуп, как может показаться, однако патологически жаден. Что, конечно, влияет на разумность его решений.

– И как же, в таком случае, он стал обладателем акций на сто тысяч? – не унимался Робинсон.

– У него был очень деловитый отец, мой брат, – отвечал мистер Тимоти. – Но сын, увы, пошел умом не в покойного отца, а в бедняжку мать. У Эндрю, как бы это помягче выразиться, случаются приступы, в результате которых он не помнит себя. Однако оснований для лишения его дееспособности было недостаточно, и бедный Эндрю все-таки вступил в права наследования. Надо сказать, что до сего дня он держался молодцом, но нынешняя история случилась с ним во время очередного обострения.

Он умолк, молчал и Робинсон, очевидно, что-то прикидывая.

– Ну, хорошо, – сказал он наконец, – на чье имя были посланы акции?

Мистер Тимоти снова улыбнулся, теперь уже крайне невесело.

– Вся беда в том, – проговорил он, – что я даже не знаю, на чье имя он их послал. Как уже говорилось, он сделал это во время приступа. Я только что разговаривал с ним по телефону. Сам он, разумеется, ничего не помнит. Однако предполагает, что послал акции на мое имя. Но, видите ли, это лишь предположение. Так что опираться вам придется только на имя отправителя.

Робинсон лишь кивал в ответ, очевидно, уже ничему не удивляясь.

– Ну, что ж, – сказал он наконец, – вот вам перо и бумага. Напишите все, что вы знаете относительно этого дела.

– Но я уже все рассказал… – начал было мистер Тимоти, но собеседник повторил с нажимом:

– Напишите все, что знаете относительно этого дела, начиная с перечисления прислуги вашего племянника и заканчивая названием предприятия, которое выпустило акции.

Мистер Тимоти поморщился, но перо все-таки взял.

– И вот еще что, – добавил Робинсон. – Дело это неясное, трудоемкое, перспективы у него небольшие. Поэтому в качестве аванса вне зависимости от исхода дела мы возьмем две тысячи долларов. А в случае удачного результата вы выплатите агентству двадцать процентов от суммы, то есть двадцать тысяч долларов.

Мистер Тимоти усмехнулся:

– Простите, мистер Робинсон, но это форменный грабеж среди бела дня, не говоря уже про совершенно несуразный аванс. Получается, вы можете просто не вставать со стула, потом сказать, что ничего не вышло и получить с меня две тысячи долларов? Как говорят в таких случаях англичане, слуга покорный.

С этими словами он отложил бумаги в сторону, поднялся и пошел к выходу из офиса. Робинсон провожал его ленивым взором, но когда мистер Тимоти коснулся дверной ручки, он сказал:

– Ну, хорошо, какую сумму вы бы сочли разумной?

Тимоти пожал плечами: может быть, три, ну, максимум, пять процентов.

Тут уже настал черед пожимать плечами Робинсону. Это просто смешно. Бандероль шла через всю страну, чтобы охватить такое расстояние, нужно много агентов. Одни накладные расходы обойдутся нам…

– Да ни во что они вам не обойдутся, – перебил его мистер Тимоти. – У агентства есть филиалы в каждом более-менее крупном городе. Как уже говорилось, почтовые вагоны никто не грабил, следовательно, утеря произошла либо на пунктах сортировки почты, либо в поезде. Придется поработать с почтовыми служащими и охраной в поезде. Если учесть, что охрану почтовых вагонов обычно составляют парни из вашего же агентства, становится ясно, что это – вполне обозримая работа, которая никак не может стоить двадцать тысяч.

Старший агент язвительно улыбнулся. Если мистер Тимоти так хорошо понимает суть их бизнеса, почему он сам не возьмется за расследование?

– Потому что, во-первых, я занят, а, во-вторых, каждый должен заниматься своим делом. Если финансист начнет выпасать коров, а ковбой – спекулировать на бирже, наша любезная отчизна свалится в хаос, а президентом вполне может стать скво из племени сиу или даже вчерашний чернокожий раб.

Робинсон только руками развел в ответ на такую логику. Мистер Тимоти должен понимать, что у каждого дела есть своя экономическая целесообразность. При доходе ниже этой целесообразности нет смысла даже браться за дело.

– И сколько же составляет целесообразность в данном случае? – Тимоти уже не стоял у двери, он как-то незаметно вернулся к Робинсону и сидел, по-хозяйски откинувшись в кресле, только что ноги на стол не положил.

– Исключительно из уважения к вам – пятнадцать процентов.

Тимоти усмехнулся.

– Как говорит в таких случаях мой помощник, с вами нужно разговаривать, наевшись гороху.

– Что это значит? – изумился Робинсон.

– Это значит, что вы не желаете принимать в расчет реальность. Я же сказал вам – не больше пяти процентов.

«Пинкертон» прищурился: давно с ним не говорили так уверенно, и, главное, нахально. А ведь к его услугам прибегали и чрезвычайно богатые люди, и даже целые корпорации, ворочающие миллиардами. Кто этот странный господин, сидящий напротив, и что на самом деле ему нужно?

– Боюсь, мистер Тимоти, это вы не принимаете в расчет реальность, – сказал Робинсон с легким сожалением. – Предположим, мы не сойдемся в цене, и агентство откажется с вами работать – что это будет значить для вас и для вашего племянника? Только то, что вы утратите акции, которые сегодня стоят сто тысяч долларов, а через год, может быть, вырастут до двухсот. И все это вы можете потерять из-за прискорбной жадности, даже крохоборства…

– Если вы откажетесь работать на меня, я найму частного детектива и сэкономлю на этом добрые десять тысяч, – прервал его Тимоти.

Робинсон пожал плечами. Для частного детектива это слишком масштабное дело, и он с ним, скорее всего, не справится.

– Вот поэтому я и пришел к вам, – парировал мистер Тимоти. – Мое последнее предложение – семь тысяч долларов.

После долгих споров в конце концов сошлись на десяти тысячах – и пятистах долларах задатка.

* * *

– Десять тысяч долларов? – возмутился Ганцзалин, услышав сумму гонорара, которую Загорский обещал агенту Робинсону. – Да мы разоримся на этом деле!

Они вместе с хозяином и Верещагиным сидели в небольшом кафе на Флорида-авеню и пили кофе с круассанами. Белые фарфоровые чашки с горячим кофе обжигали пальцы, круассаны похрустывали во рту, наполняя ноздри легчайшим ароматом сливочного масла.

– Если это дело удастся, дорогой мой Ганцзалин, Россия получит такую выгоду, что казна покроет все наши убытки, да еще и солидную премию нам выпишет, – беспечно отвечал Нестор Васильевич, разглядывая местный круассан, который казался ему несколько великоватым сравнительно с французскими и, что греха таить, не таким вкусным.

Ганцзалин деловито заглотил сразу половину круассана, отпил кофе и проговорил многозначительно:

– Если удастся… А если нет?

Загорский развел руками – если нет, они просто потеряют пятьсот долларов аванса. Потеря чувствительная, но не смертельная. Бедный инженер на этом предприятии потерял не что-нибудь, а саму жизнь, так что роптать, господа, им пока не на что. В конце концов, пятьсот долларов – деньги не такие большие, особенно если Василий Васильевич захочет поучаствовать в предприятии…

– Ну, разумеется, – сказал Верещагин, – я внесу свою часть, как же иначе?

Загорский удовлетворенно кивнул.

– Перед нами, Ганцзалин, типичное воплощение благородного мужа или, говоря по-китайски, цзю́ньцзы, – сказал он с легким лукавством в глазах. – Это идеальная личность, как ее понимали в древнем Китае с легкой руки Конфуция. Он гуманен, мудр, справедлив, образован, верен долгу и гармоничен. В нашем случае он, помимо прочего, еще и художественно одарен. И вот этот благородный муж терпит рядом с собой безусловного сяожэня или, говоря по-русски, низкого, недостойного человека.

Верещагин взглянул на коллежского советника с легким недоумением: о ком это он?

– Я о вашем доверенном лице, господине Макдоне, – ничтоже сумняшеся, отвечал Нестор Васильевич.

– Это не лицо, а рожа, притом чрезвычайно хитрая, – добавил Ганцзалин. – Доверенная рожа, которая при этом врет, как дышит.

Нестор Васильевич кивнул: лично он не сторонник крепких выражений, но в данном случае лучше не скажешь. Этот Макдона совершенно очевидный плут и выжига, удивительно, что Верещагин до сих пор имеет с ним дело.

Художник огорченно развел руками: что ж поделать, других помощников в Америке у него нет. Пытался он иметь дело с другими, да те еще хуже. А с Макдоной они все-таки больше десяти лет знакомы, он и в прошлый приезд в Америку ему помогал.

– Вы можете водить с ним знакомство хоть триста лет, все равно рано или поздно он вас обманет, – наставительно продолжал Нестор Васильевич. – Если он будет предлагать вам подписать какие-то бумаги или перевести картины в его управление – даже не думайте соглашаться: вы останетесь и без денег, и без картин.

Василий Васильевич нахмурился: да, Макдона и хитер, и жаден, но все же он законник, адвокат, а в истолковании Загорского выходит каким-то отъявленным мошенником. Не слишком ли опрометчиво господин коллежский советник шельмует по сути незнакомого ему человека?

– В самый раз, – хладнокровно отвечал Загорский, допивая кофе.

– Как говорят в народе, коллежский советник шельму метит, – неожиданно добавил его помощник.

Нестор Васильевич посмотрел художнику прямо в глаза: а знает ли Василий Васильевич, что Макдона прямо сейчас плетет чрезвычайно неприятную интригу?

– Что за интрига? – удивился Верещагин.

Загорский отвечал, что перед вчерашней встречей с Верещагиным Макдона беседовал с каким-то господином. И этот господин предложил ему разделить коллекцию Верещагина, привезенную в Америку, на несколько частей, и части эти катать по стране, собирая за посмотр деньги. Причем обещал за полгода совершенно немыслимый гонорар – миллион долларов.

– Рассказывал ли вам Макдона об этом предложении? – осведомился Нестор Васильевич.

Художник покачал головой: нет, ни о чем подобном разговора не было. А откуда об этом известно Загорскому?

– Коридорные в гостиницах – существа вездесущие и малозаметные, – отвечал Загорский. – Их никто не берет в расчет. А если еще учесть, что некоторые из них обладают очень тонким слухом, становится понятно, что лучшего шпиона и не сыскать. При этом услуги их стоят сравнительно недорого. Вот так я и узнал о планах Макдоны.

Сказав так, он поднялся из-за стола. Поднялся и Ганцзалин.

– Вы куда? – удивился Верещагин.

– Как – куда? – в свою очередь удивился Загорский. – Допрашивать вашего Макдону.

Верещагин озабоченно посмотрел на часы: успеют ли? Ему в одиннадцать утра нужно быть у президента.

Коллежский советник улыбнулся – Василий Васильевич к президенту в Белый дом как на работу ходит, каждый день, да еще и по два раза на дню. Верещагин несколько виновато развел руками: он собирался вскоре ехать на Кубу, чтобы все зарисовки к картине про Сан-Жуанский штурм делать на натуре, а президент обещал познакомить его с военным секретарем, чтобы тот дал ему нужные письма и рекомендации.

– Ну, что ж, тогда, пожалуй, начнем разговор с Макдоной вместе, а там уж отпустим вас к президенту и будем заканчивать сами, – решил Загорский.

– Только прошу вас, будьте деликатны, – видно было что живописец беспокоится о характере грядущей беседы.

– Всенепременно, – отвечал Нестор Васильевич, – русские люди славятся своей деликатностью. А уж Ганцзалин в этом смысле просто не имеет себе равных.

Как бы в подтверждение этих слов Ганцзалин скроил жутковатую физиономию, которая по мысли китайца, должна была ясно засвидетельствовать у́рби эт о́рби[11] всю его деликатность…

Внезапно Верещагин хлопнул себя по лбу:

– Совсем забыл, – сказал он. – Глядите, что я нашел у себя в номере нынче утром!

И он протянул Загорскому небольшой листок, на котором каллиграфическим почерком было написано по-английски: «Мистер Верещагин, будьте любезны сегодня до 12.00 вернуть то, что вам не принадлежит, иначе – смерть!»

И подпись: «Доброжелатели».

– Чушь какая-то, ерунда, – проговорил художник не совсем уверенно. – Какая еще смерть, и что у меня есть такого, что мне не принадлежит?

Однако Загорский отнесся к записке неожиданно серьезно.

– Плохо дело, – сказал он. – Очевидно, наши преследователи отчаялись добраться до чертежей втихомолку и решили перейти к грубому шантажу.

Верещагин помрачнел.

– Вы полагаете, они исполнят свое обещание?

– Все может быть, – отвечал Загорский. – Не забывайте, что мы в Америке, где у каждого первого в кармане револьвер, и еще лет десять назад здесь снимали скальпы с живых людей при полном поощрении государства.

Художник был озадачен: так что же прикажете ему делать?

– Вам дали срок до двенадцати ноль-ноль, – отвечал Загорский. – Это значит, что до этого времени вы в безопасности. В одиннадцать у вас назначена встреча с президентом Рузвельтом. Когда встретитесь с ним, расскажите об этой угрозе и попросите охрану, которая проводит вас до гостиницы. Здесь уже мы вас встретим и будем думать, что предпринять дальше.

– А что мне делать пока? – не унимался Верещагин.

– А пока отправимся к вашему адвокату.

Макдону они нашли легко: тот как раз завтракал в ресторане отеля «Арлингтон». Верещагин представил ему Загорского и Ганцзалина как своих друзей, которые хотели бы взять у него небольшую консультацию.

– Мои консультации стоят денег, – осклабился Макдона.

– Всякие консультации стоят денег, – уточнил Нестор Васильевич, – и я, разумеется, готов заплатить, сколько потребуется.

– В таком случае – прошу, – адвокат вытер губы салфеткой и показал на два стула напротив него, на которые Загорский и китаец немедленно уселись со всей деликатностью, отпущенной им Богом.

Верещагин немного замешкался: его разбирало любопытство, и он хотел услышать хотя бы начало беседы. Однако Загорский поглядел на него с легкой улыбкой.

– Не смеем задерживать вас, Василий Васильевич.

– Да, – важно подтвердил Ганцзалин, – мы люди дела и потому не смеем никого задерживать.

– Не забудьте, что я вам сказал относительно записки, – строго напомнил художнику коллежский советник.

Верещагин кивнул и откланялся. Макдона проводил его задумчивым взором.

– Какие сложные имена у вас, у русских. Васили Василеви… тч, – не представляю, как это можно запомнить.

– Дело привычки, – сухо сказал Загорский.

Вслед за тем он облокотился на стол и, глядя прямо в лицо адвокату, произнес негромко.

– Ну, и как поживает миллион долларов?

Макдона считал себя достаточно смелым человеком, но от этих слов и, главное, от взгляда, которым они сопровождались, почувствовал, как по спине его пополз липкий холодок. Тем не менее, как всякий законник, он умел держать удар и не показал своего испуга.

– Что это значит? – спросил он высокомерно. – О каком миллионе речь?

– О том самом, который вчера обещал вам некий джентльмен, сидевший в лобби этого самого отеля.

– Я не понимаю… – начал было Макдона, но коллежский советник не дал ему закончить.

– Не валяйте дурака, мистер Макдона. Вам предложили разъять коллекцию, которая сейчас выставляется в Чикаго, на части и демонстрировать эти части в разных городах Америки. И за это вам посулили миллион долларов.

Несколько секунд Макдона размышлял, потом презрительно улыбнулся:

– Ну, а если бы и так, – сказал он, – не вижу никакой проблемы. В этом прожекте нет ничего противозаконного.

Загорский согласился: противозаконного, действительно, ничего нет. Но есть некие моральные нюансы. Картины принадлежат Верещагину, а Макдона ничего не сообщил ему об этом так называемом прожекте. Вероятно, потому, что хотел сыграть с ним втемную и львиную часть денег положить себе в карман. Господин Верещагин ничего пока не знает об этой истории, но он, без сомнения, будет очень недоволен, если узнает, что за его спиной плетутся интриги, да еще касающиеся его картин. Вероятнее всего, он пожелает расторгнуть договор с мистером Макдоной, а это сильно ударит последнего по карману.

Презрительная улыбка не сходила с губ Макдоны. Он все понял: они просто шантажисты, желающие урвать кусок пожирнее. С этими словами он хотел встать со стула и идти прочь, но неожиданно для себя обнаружил, что Ганцзалин, только что сидевший напротив него, сидит уже почему-то рядом с ним, и стул его придвинут к Макдоне очень плотно и не дает ему спокойно подняться и уйти.

– В чем дело? – нервно спросил Макдона. – Мне позвать полицию?

– Я хочу, мистер Макдона, чтобы вы поняли одну простую вещь, – веско отвечал Загорский. – Мы не шантажисты, мы друзья Василия Васильевича. Объясните нам, почему вы ничего ему не сказали?

– Да потому что ничего еще не решилось, – нервно отвечал американец. – Этот господин…

– Как, кстати говоря, его звали?

– Джордж его звали, Уильям Джордж!

При этом имени Загорский и Ганцзалин быстро переглянулись, а Макдона, ничего не замечая, продолжал.

– Он представился как вице-президент Американского общества изящных искусств. Он действительно хотел провезти картины Верещагина по Америке. Но я ничего не сказал Верещагину, потому что это было просто пожелание со стороны мистера Джорджа. Тем же вечером у нас была назначена деловая встреча, но…

Тут Макдона умолк.

– Но? – повторил Нестор Васильевич.

– Но Джордж так и не явился. Вот почему я ничего не сказал нашему другу Василию, – и Макдона сердито поглядел на новых знакомцев, которые, что греха таить, заставили его изрядно поволноваться.

С полминуты Загорский молчал, потом поднялся со стула и чрезвычайно вежливо наклонил голову.

– Благодарю вас, мистер Макдона. Я всегда подозревал, что вы честный человек и рад, что я в вас не ошибся.

С этими словами он повернулся и пошел прочь из ресторана.

– Да, – вставая, проговорил Ганцзалин. – Мы всегда вас подозревали и рады, что не ошиблись.

И он устремился следом за хозяином.

– Всегда подозревали? – пробурчал Макдона, утирая взмокший лоб белоснежным носовым платком. – Всегда?! Да мы только-только познакомились… Черт бы вас побрал с вашим Верещагиным и со всеми вашими русскими штучками!

Глава тринадцатая. Не дворецкий, а корсар

– Чем займемся? – спросил Ганцзалин, когда они с господином вышли из отеля и оказались на улице.

Нестор Васильевич, который по своей привычке делал за раз несколько дел, в данном случае – одновременно шел и о чем-то думал – поглядел на помощника с легким неудовольствием.

– Ты слишком болтлив и слишком любопытен, – сказал он строго. – Мы в публичном месте, а ты задаешь интимные вопросы. Если бы ты был негром, лет сорок назад за такие манеры тебя бы вздернули на виселице.

Ганцзалин, однако, отвечал, что он не негр, а Загорский – не плантатор, так что виселица подождет. А раз так, было бы неплохо узнать, куда все-таки они направляются?

– Мы идем гулять, – отвечал Нестор Васильевич, который не мог не признать некоторой логики в рассуждениях помощника. – Гулять, понимаешь? А по дороге будем думать.

Китаец сладко облизнулся и заявил, что он очень любит гулять и еще больше любит думать, так что объявленный план действий его вполне устраивает. Если же в перерывах между этими благородными занятиями они зайдут куда-нибудь пообедать, можно будет сказать, что день прошел не зря.

– Какой еще обед, мы недавно позавтракали, – сердито отвечал коллежский советник, на что Ганцзалин заметил, что одно другому совершенно не помеха, и, будь его воля, он бы так и жил, плавно и без всяких перерывов переходя от завтрака к обеду, а от обеда к ужину. Когда у него появится достаточно денег, он заведет себе свой собственный ресторан, где его круглые сутки будут кормить совершенно бесплатно и в любых количествах к тому же.

– В таком случае, ты разоришься в три дня, – отвечал Загорский. – С твоим аппетитом ты объешь себя самого до нитки.

Помощник на это возразил, что он бы в этом ресторане был не единственным клиентом, а со всех остальных брали бы двойную плату, которая бы считалась благотворительной и шла в доход ему, Ганцзалину, но коллежский советник уже не слушал его. Он увидел идущую им навстречу мисс Остин, рядом с которой вышагивал степенный джентльмен в сюртуке и шляпе.

Заметив Загорского, Мэри направилась прямиком к нему.

– Добрый день, господа, – сказала она оживленно. – Знаете ли, кого я только что встретила на Пятой авеню?

Загорский вежливо улыбнулся: он бы предположил, что речь идет о президенте Рузвельте, если бы не знал точно, что тот как раз сейчас встречается в Белом доме с их общим другом Василием Верещагиным.

– Нет, это не Рузвельт, – отвечала барышня. – Позвольте, господа, представить вам нашего дворецкого Джейкоба.

Степенный господин наградил Загорского вежливым полупоклоном. Ганцзалину же, в котором Джейкоб опытным взором распознал прислугу, он лишь кивнул.

Нестор Васильевич окинул дворецкого быстрым взглядом. Серая шляпа, пышные рыжие бакенбарды, объединенные с такими же рыжими усами, загорелая кожа, исполненный чувства собственного достоинства взор – типичный дворецкий из южноамериканского дома.

– Очень рад, – сказал Загорский. – Давно ли вы служите мисс Остин?

– Не слишком, – отвечал дворецкий мягким рокочущим голосом, – не более трех месяцев.

Нестор Васильевич кивнул: действительно, совсем немного. А как случилось, что мистер Джейкоб оказался так далеко от дома, где он служит?

Выяснилось, что у дворецкого заболела сестра, которая живет здесь, в Вашингтоне. Ему прислали телеграмму, что болезнь тяжелая, и ему даже пришлось взять отпуск у мистера Остина и срочно ехать в столицу.

Загорский кивнул сочувственно: это поистине прискорбно. К сожалению, он не врач, и ему остается только посочувствовать господину дворецкому. Затем он посмотрел на Мэри – куда они направляются теперь?

Мисс Остин отвечала, что они идут в ее номер, им надо кое о чем переговорить. Дело в том, что отец в последнее время чувствует себя не очень хорошо, и часть домашних забот легла на нее, а Джейкоб прекрасно во всем этом разбирается и может дать дельный совет.

– Что ж, в таком случае мы прощаемся с вами до вечера, – Загорский слегка приподнял шляпу, и они с Ганцзалином двинулись дальше, мисс Остин же вместе с дворецким продолжили свой путь к гостинице.

С минуту они шли молча. Наконец Ганцзалин покосился на хозяина.

– Не находите, что этот дворецкий довольно странный господин?

– Что именно в нем показалось тебе странным? – несколько язвительно осведомился коллежский советник. – Что он не говорит по-русски?

– Нет, – не моргнув глазом, отвечал помощник, – языки тут не при чем.

– Что же тогда?

Китаец подумал совсем немного и сказал, что дворецкий – фальшивый человек. Нестор Васильевич нахмурился. Во-первых, это не их дворецкий, а семейства Остин, и они могут выбирать себе прислугу по своему вкусу. Некоторым, например, ужасно не нравится, что у него в помощниках китаец, но он, Загорский, не обменяет этого китайца даже на трех японцев…

– А что во-вторых? – осведомился Ганцзалин, до глубины души оскорбленный, что его смешали с какими-то японцами.

– Во-вторых, – отвечал Нестор Васильевич, – для подобных обвинений нужны весомые аргументы. Что именно такого уж фальшивого заметил ты в дворецком?

– Все, – отрезал помощник, – все, начиная от бакенбардов и кончая манерой говорить. Уж мне можете поверить. Китайцы очень чувствительны к фальши, потому что мы со своими церемониями – самые фальшивые люди на земле. У некоторых даже косы – и те фальшивые…

Однако Нестор Васильевич уже не слушал его. Он остановился и стоял теперь посреди улицы, не обращая внимания на обтекавших его с обеих сторон людей и что-то бормотал себе под нос. Видя, что господин не торопится поделиться с ним своими соображениями, помощник прислушался к его бормотанию.

– Косы, – негромко говорил сам себе Загорский, – бакенбарды… Джейкоб, черт меня подери!

Тут он поглядел на Ганцзалина и выговорил очень отчетливо:

– А ты знаешь, что я сегодня не спал всю ночь?

– Сочувствую, – сказал китаец, – если вас это утешит, я всегда сплю как сурок. А почему вы бодрствовали?

Это неважно, отмахнулся коллежский советник, важнее другое, а именно: бессонница крайне отрицательно действует на мозг.

– В чем это выражается? – заинтересовался помощник.

– В том, что ты смотришь на предмет или на человека и при этом не видишь его. Ты был совершенно прав насчет дворецкого – он фальшив насквозь. Но фальшивы не так его бакенбарды, как их цвет.

Ганцзалин слушал, не моргая.

– Судя по бакенбардам, этот Джейкоб – рыжий, – продолжал свою мысль Нестор Васильевич. – Всем известно, что рыжие, как правило, белокожи. Наш же дворецкий имеет темный цвет лица.

Тут Ганцзалин хмыкнул и сказал, что дворецкий вполне мог загореть на солнце.

– Не мог, – покачал головой Загорский. – У рыжих настолько белая и нежная кожа, что они не загорают, а обгорают на солнце. Она становится не темной, а красной. У нашего же дворецкого она почти коричневая. Что это значит, по-твоему?

– Что бакенбарды накладные, – отвечал китаец.

Коллежский советник кивнул. А это, в свою очередь, означает, что этот дворецкий – не дворецкий никакой, и что он выдает себя за кого-то другого. Честные люди обычно так не поступают, так поступают только бандиты.

– Но ведь барышня знает его не первый день, вряд ли она бы перепутала его с кем-то другим! – возразил Ганцзалин.

Загорский, однако, отвечал, что если тот заморочил голову Остинам и живет у них три месяца, это вовсе не означает, что он – честный человек.

– Я начинаю беспокоиться за нашу Мэри, – озабоченно проговорил китаец. – Похоже, что разговоры про больную сестру – просто враки.

Нестор Васильевич, однако, ничего этого уже не слышал, он огромными шагами несся по улице прямо к отелю «Арлингтон», который они только что покинули.

Спустя минуту Загорский с Ганцзалином, который следовал у него в кильватере, как крейсер идет в кильватере у броненосца, уже шли по коридору второго этажа, где жила мисс Остин. Подойдя к номеру, оба, как по команде, вытащили револьверы. Переглянулись, после чего коллежский советник негромко постучал в дверь.

– Мисс Остин, – вкрадчиво проговорил он, – это Загорский. Мне нужно сказать вам два слова.

Ответом им было мертвое молчание.

– Слишком тихо, – шепнул китаец, – тут явно что-то не то.

Загорский поморщился: не мешай. И продолжил.

– Мэри, я знаю, что вы в номере. Вы же не хотите, чтобы я стоял тут до ночи или пошел к портье за ключом. Если вам неудобно говорить со мной прямо сейчас, просто скажите, и я приду позже.

В номере послышалось какое-то шевеление, и спустя пару секунд из-за двери раздался сдавленный, полный страха голос барышни:

– Мистер Подгорский, я занята. Я не могу разговаривать сейчас, придите вечером.

– Ишь ты, Подгорский, – прошептал Ганцзалин. – Раньше она вашу фамилию не перевирала.

Нестор Васильевич никак не прокомментировал это мудрое замечание, просто ударил в дверь железной ногой. Дверь с грохотом распахнулась внутрь, а Загорский с Ганцзалином ворвались в номер, держа револьверы наготове. Китаец успел еще прикрыть дверь за собой, справедливо полагая, что свидетели могут оказаться тут совершенно лишними.

Картина, которую они увидели в номере, заставила Ганцзалина выбраниться на чистом русском языке.

В дальнем конце просторного номера возле двери на террасу, которая окружала второй этаж, выставив перед собой мисс Остин, стоял рыжеволосый дворецкий Джейкоб. Впрочем, сейчас ни бакенбардов его рыжих, ни даже лица не было видно, так ловко он прикрылся барышней. Зато хорошенькое личико его пленницы видно был прекрасно. Мэри была смертельно бледна, зеленые глаза ее почти выцвели от ужаса. Горло ее обхватывала левая рука дворецкого, правая же держала смит-вессон, который упирался стволом прямо ей в висок.

– Ловко устроился, – проворчал Ганцзалин по-русски, безуспешно пытаясь выцелить дворецкого из своего кольта. – Куда ни выстрелишь, попадешь в барышню.

– Джейкоб, какого черта вы вытворяете? – крикнул Загорский, тоже целясь в сторону дворецкого.

– Прошу без фамильярностей, – издевательски отвечал бандит. – Зовите меня мистер ван Хален, – иначе я не гарантирую, что барышня останется целой и невредимой.

– Ладно, мистер ван Хален, что вам надо? – кольт Загорского чуть заметно блуждал в воздухе, пытаясь найти хотя бы дюйм ванхаленовского лица, в который можно всадить пулю.

– Для начала бросьте-ка револьверы, – отвечал гангстер, зорко наблюдая за ними из-за спины барышни.

– Еще чего, – пробурчал Ганцзалин. – Мы их бросим, а нас потом расстреляют, как куропаток.

– Нет-нет, – проговорил ван Хален. – Слово джентльмена, я не трону вас. К тому же револьверы вам все равно не нужны – вы не сможете в меня попасть. Меня надежно прикрывает мисс Остин.

Загорский отвечал, что эта милая барышня им совершенно безразлична.

– Чихали мы на всех и всяческих барышень, – подтвердил помощник.

– Может, оно и так, – не возражал ван Хален. – Но на свою-то собственную жизнь вы чихать не станете, верно?

Тут он неожиданно отвел револьвер от виска барышни и направил его на Загорского. Тот застыл. Ганцзалин сделал стойку.

– Я не буду убивать мисс Остин, я начну с вас, – проговорил ван Хален, голос его звучал неожиданно весело.

– Оригинальный мыслитель этот ван Хален, – сказал Ганцзалин по-русски, – даже жалко его убивать.

Но коллежский советник не слушал помощника, он взвешивал серьезность намерений ван Халена и, кажется, нашел эти намерения весьма серьезными.

– Хорошо, – сказал он, – чего вы добиваетесь?

– Всего, что мне нужно, я уже добился, – отвечал дворецкий. – Я прошу только одного – выпустите меня отсюда. Я исчезну тихо, как мышь. А иначе… – и он выразительно повел стволом в потолок, как бы давая понять, куда он отправит Загорского вместе с его помощником.

– А мисс Остин останется с нами? – спросил коллежский советник.

Ван Хален засмеялся. Было очень странно слышать этот смех и не видеть смеющегося.

– Значит, все-таки барышня вам небезразлична… Ладно, черт с вами. Я оставлю вам Мэри и делайте с ней, что захотите.

Нестор Васильевич задумался.

– Не смейте, – прошептал Ганцзалин, – он вас обманет.

Дворецкий нахмурился и возвысил голос.

– Ну же, мистер Загорский, бросайте пистолеты! Бросайте, или клянусь Пречистой Девой, я из вас решето сделаю!

Нестор Васильевич пожал плечами и бросил свой кольт на пол.

– Теперь ты! – револьвер ван Халена глядел на Ганцзалина.

Тот, однако, колебался.

– Что ж, – сказал бандит, – значит, одним китайцем будет меньше. Не велика потеря.

– Бросай, – Загорский смотрел на помощника сурово, и голос его звучал повелительно. – Бросай, мистер ван Хален дал слово джентльмена.

– Только поближе ко мне, чтобы не ходить далеко, – велел гангстер.

Бормоча себе под нос самые страшные проклятия на русском и китайском языках, Ганцзалин швырнул в сторону ван Халена и свой кольт тоже.

Загорский снова посмотрел на ван Халена, точнее, на белую от ужаса Мэри, за спиной которой тот укрывался. Итак, мистер ван Хален уже получил тут все, что хотел?

– О чем речь, мистер Загорский? – по голосу было ясно, что дворецкий напрягся.

– Речь о чертежах покойного Эндрю Тимоти.

Несколько секунд ван Хален молчал.

– Откуда вы знаете про чертежи?! – голос его звучал мрачно.

Загорский усмехнулся. Вопрос не в этом, вопрос в том, откуда про чертежи знает сам ван Хален. Впрочем, это, как говорят математики, не бином Ньютона.

– У меня было время поразмыслить над создавшейся ситуацией, – сдержанно продолжал коллежский советник. – Судя по всему, мистер Тимоти, инженер, действительно любил мисс Мэри Остин… Кстати, не хотите ли вы ее отпустить? Мы разоружились, самое время и вам выполнить свое обещание и освободить девушку.

– Ваша правда, – проворчал Ван Хален. – Мисс Остин, конечно, барышня интересная, но я слишком долго обнимаю ее за горло – даже рука затекла.

Не спуская пистолета с Загорского, он отпустил Мэри, и та почти рухнула на стоящий рядом стул. Мисс Остин теперь сидела, глотая воздух, как выброшенная на берег рыба, пальцы ее непроизвольно рвали ворот платья, как будто он мешал ей вздохнуть.

– Прекрасно, – улыбнулся Нестор Васильевич, – я уважаю людей, которые держат слово. Это зачтется вам, мистер ван Хален, как на этом, так и, в особенности, на том свете. С вашего позволения, я продолжаю. Прежде, чем отправиться в Вашингтон для переговоров с русскими дипломатами, Тимоти рассказал о своем предприятии невесте. Их разговор подслушал дворецкий, присутствующий здесь Джейкоб ван Хален…

– Не подслушал, а случайно услышал, – сердито перебил его ван Хален. – Выбирайте выражения, мистер Загорский. Послушать вас, так я выхожу не джентльмен, а какой-то жулик, прощелыга.

Нестор Васильевич кивнул согласно, после чего немедленно и с охотой поправился.

Как уже было сказано, разговор совершенно случайно услышал безупречный во всех отношениях мистер ван Хален, являющий собой образец подлинного джентльмена. Он справедливо решил, что завладев чертежами, сможет продать их и тем самым озолотиться. Именно поэтому он сел в тот же поезд, что и инженер и, воспользовавшись моментом, просто зарезал его, надеясь без помех забрать чертежи с мертвого тела.

– Это было совсем не просто, – проворчал дворецкий, свободной рукой оглаживая свой рыжий бакенбард. – Я и не собирался никого убивать. Я добром попросил его передать мне чертежи. Но этот ваш Тимоти оказался упрямым, как осел. Сначала он делал вид, что не понимает о чем речь. Пришлось его как следует встряхнуть. Но он не образумился и даже попытался откусить мне нос. Ничего не оставалось, как слегка подколоть его…

Тут ван Хален покосился на мисс Остин, но та, кажется, все еще находилась в прострации.

– Именно так – подколоть, – согласился коллежский советник. – Очень верное слово. Признайся, Ганцзалин, ты наверняка удивился, узнав, как легко добропорядочный дворецкий пошел на убийство. Это и в самом деле удивительно, если не знать одной маленькой детали: мистер Джейкоб ван Хален – не кто иной, как грабитель поездов, знаменитый гангстер Фокс Крисби.

Ван Хален криво улыбнулся, затем медленно и вызывающе похлопал в ладоши.

– Отдаю должное вашему уму, мистер Загорский, – проговорил он. – Поначалу я все-таки думал оставить вас в живых. Но тот, кто узнал тайну Фокса Крисби, должен умереть. Как говорится, ничего личного, только бизнес.

– Ну, насчет того, кто тут умрет первым, мы потолкуем чуть позже, а теперь вернемся к бизнесу, – хладнокровно отвечал Нестор Васильевич. – Итак, наш добрый знакомый Фокс Крисби проник в дом Остинов. Встает вопрос: зачем он это сделал? Поначалу я думал, что Крисби решил ограбить дом. Однако три месяца, которые он служил семейству Остинов – срок слишком долгий для подготовки банального ограбления. Довольно скоро стало ясно, что Фокс Крисби просто скрывался от детектива-пинкертона, некоего господина Картера, который шел за ним буквально по пятам.

Услышав фамилию «Картер», Мэри вздрогнула. Ее волнение не укрылось от Загорского, но он лишь слегка улыбнулся. Ван Хален же нахмурился и проворчал, что чертов Картер – истинный клещ, стряхнуть которого оказалось крайне нелегко.

– Итак, Фокс Крисби, он же ван Хален, прятался в доме Остинов, надеясь пересидеть горячее времечко под личиной дворецкого, – продолжал Нестор Васильевич. – На беду, он подслушал разговор инженера с невестой, что резко поменяло его планы.

– А вот и нет, – отвечал Ван Хален неожиданно. – Не так резко, как вам кажется. Разговор был не один, их было два. В первый раз мистер Тимоти изъяснялся довольно туманно, и Мэри, кажется, даже не очень поняла, о чем речь. Зато я сразу скумекал, какие тут перспективы.

– Ага, – сказал Загорский, – значит, это вы – тот неизвестный, кто писал письма инженеру, следил за ним, шантажировал его и запугивал?

Ван Хален пожал плечами.

– Я предлагал ему выгодную сделку, он не захотел…

Коллежский советник кивнул. Так или иначе, подслушав второй разговор между молодыми людьми, наш друг Фокс Крисби понял, что пришло время действовать решительно, иначе изобретение ускользнет у него из рук. Он сел в тот же поезд, что и мистер Тимоти и убил несчастного инженера, надеясь найти у него чертежи его нового изобретения. Увы, никаких чертежей при нем не оказалось. Тогда Фокс Крисби забрал паспорт убитого и решил переключиться на Верещагина.

– Понятное дело, – кивнул ван Хален, – любой на моем месте поступил бы так же. Тимоти познакомился с Верещагиным, чтобы через него продать двигатель русским. При Тимоти чертежей не оказалось, значит, где они могут быть? Правильно – при Верещагине.

Нестор Васильевич согласился: железная логика. Однако идем дальше.

– Итак, мистер ван Хален, он же Фокс Крисби, убил инженера. Нет никаких сомнений, что точно так же он распотрошил бы и Верещагина, однако тут вмешался случай или, иначе говоря, непредвиденное обстоятельство. И обстоятельством этим стали мы с Ганцзалином. Признаюсь вам, я сразу понял, что за Верещагиным следят и разделаются с ним при первой же возможности. Я предположил, что тут действует целая шайка, и единственный способ спасти Верещагина – незаметно покинуть поезд и скрыться в горах.

– Недурной план, и исполнили вы его весьма чисто, – с одобрением заметил ван Хален.

Мэри Остин, кажется, немного пришла в себя и теперь слушала коллежского советника с неменьшим интересом, чем ее бывший дворецкий.

– Понятно, что бесконечно отсиживаться в горах мы не могли, – продолжал Нестор Васильевич. – Я решил пройти горными перевалами, а затем выйти к одной из следующих железнодорожных станций. Но тут нам снова не повезло – нас подстерегли и взяли в плен индейцы. Это отдельная и чрезвычайно интересная история, но сейчас нет времени ее пересказывать. Скажу только, что нас собирались убить. Однако совершенно неожиданно на нашем горизонте появился мистер Картер, о котором уже шла речь выше. Этот джентльмен имел неосторожность прикончить нашего единственного индейского друга. Мой помощник Ганцзалин подумывал отплатить ему той же монетой, но я ему запретил – в конце концов, Картер ведь не мог знать всех тонкостей наших отношений с туземцами. Поэтому мы не стали его убивать, а просто разоружили и оставили связанным в горах – на милость индейцев и диких зверей.

При этих словах мисс Остин слабо вскрикнула и лишилась чувств. Она сидела теперь, откинувшись на высокой спинке, голова ее запрокинулась назад, алый рот был полуоткрыт, глаза закатились.

– Похоже, она неровно дышит к этому Картеру, – озабоченно заметил Ганцзалин.

Ван Хален ухмыльнулся.

– Еще бы, – сказал он. – Картер приударил за ней, и уж поверьте, она не осталась равнодушной к его мужскому обаянию.

Загорский нахмурился: эти любопытно. Не хочет ли Джейкоб… то есть мистер Фокс Крисби сказать, что мисс Остин и Картер сговорились и провернули все дело? Может быть, это они виновны в смерти инженера Тимоти?

Ван Хален усмехнулся: ну, уж это вряд ли. Фокс Крисби свои грехи знает и на других их вешать не намерен.

– И я так думаю, – кивнул Загорский. – Однако вернемся к нашей истории. Когда мы с Ганцзалином и Верещагиным, покинув горы, прибыли на станцию Гранд-Джанкшен, мы встретили там – кого бы вы думали? Правильно, мисс Мэри. Из разговора с ней стало ясно, что она была невестой погибшего инженера Тимоти. Встал естественный вопрос: что она делала в горах за тысячу миль от своего родного Сан-Франциско?

– Н-да, любопытно, – проворчал ван Хален.

– Очень любопытно, – ввернул Ганцзалин.

Оказалось, что инженер договорился с невестой о том, чтобы спустя неделю после его отъезда она отправилась в Вашингтон, где должна была состояться их помолвка.

– Далековато, – пробурчал ван Хален.

– И я так подумал, – согласился Загорский. – Хотя теперь понятно, почему мистер Тимоти попросил ее отправиться в столь дальнее путешествие. Он просто не хотел оставлять ее на несколько недель наедине с мистером Картером, опасаясь, что, пока он отсутствует, у Мэри может образоваться новый жених. Разумеется, без веской причины да к тому же в одиночестве ни в какой Вашингтон мисс Остин никогда бы не поехала. Именно поэтому мистер Тимоти вынужден был открыть ей свою тайну, а именно то, что он едет продавать чертежи нового двигателя, который сделает его по-настоящему богатым. Предполагалось, что после таких перспектив в сторону Картера Мэри даже и не посмотрит – на это, во всяком случае, очень рассчитывал наш инженер.

Перед Загорским и его помощником встала новая проблема. Если раньше они должны были довезти до Вашингтона живым и здоровым Верещагина, теперь прибавилась еще и мисс Остин. Ведь чертежи с равной степенью вероятности мог везти в Вашингтон и Верещагин, и Мэри. Так, во всяком случае, мог подумать мистер ван Хален.

– Именно так я и подумал, – кивнул гангстер.

Однако с появлением мисс Остин появился и еще один подозреваемый – сама мисс Остин.

– Ты спросишь, Ганцзалин, почему мое подозрение пало на барышню? – коллежский советник улыбнулся уголком рта. – По самой простой причине – я не верю в случайные совпадения. Точнее сказать, в совпадения столь вопиющие. Девушка едет в Вашингтон и отстает от поезда именно на той станции, куда приезжаем мы? Согласись, есть повод для подозрений.

– Я это сразу понял, – кивнул Ганцзалин.

– А я – тем более, – проворчал ван Хален. – Не говоря уже о том, что барышни – вообще зверь ненадежный, от них всего можно ждать.

Позже, однако, Загорский передумал: он решил, что все его подозрения в адрес мисс Остин совершенно беспочвенны.

– И почему же это? – бывший дворецкий хитро щурился на коллежского советника.

Ну, хотя бы потому, что Мэри никак не могла знать, что они спустятся с гор в районе станции Гранд-Джанкшен. Следовательно, приходилось поверить в чудо, а именно, в то, что совпадение было совершенно случайным.

– Это говорит о том, что самые умные люди все равно оказываются в дураках, – промолвил ван Хален и почесал свободной рукой кончик носа.

Загорский не возражал: очень может быть. Однако была вещь, которую он знал точно и которую, очевидно, не успел подслушать дворецкий. Мистер Тимоти опасался преследований как со стороны незнакомца, который донимал его письмами, так и со стороны секретной службы. Именно поэтому он придумал неожиданный ход – не повез чертежи с собой, а отправил их в Вашингтон почтой. Добравшись до столицы, он должен был благополучно получить их и без всяких препятствий передать русским дипломатам за соответствующее вознаграждение.

– Однако, – вздохнул Загорский, – как верно говорили древние: человек предполагает, а Бог располагает. Увы и ах – по дороге инженера убили, а документы его забрал убийца…

Ван Хален пожал плечами: разумеется, он их забрал, при его работе лишний паспорт всегда пригодится.

– И вот тогда-то мне пришла в голову любопытная идея: раз мы не можем получить чертежи сами, получим их с помощью убийцы, – продолжал Загорский. – Надо только дать ему понять, что чертежи инженер отправил почтой на свое имя. Мы их получить не можем, но он – вполне, ведь у него есть паспорт инженера. После этого мы с Ганцзалином взяли бы его за жабры и забрали бы то, за что отдал жизнь несчастный Эндрю Джон Тимоти.

– Недурно, недурно, – кивал головой ван Хален. – Признаюсь, я попался на вашу удочку.

Загорский кивнул. Но перед этим надо было, чтобы убийца окончательно понял… тут его, однако, прервал гангстер.

– Слушайте, мистер Загорский, что вы меня все время зовете убийцей, как будто нет других слов, более вежливых? – сказал он недовольно.

– Как же прикажете вас величать? – слегка удивился Загорский.

Тот пожал плечами – ему нравится слово корсар. Или, на худой конец, джентльмен удачи.

– Хорошо, – кивнул Нестор Васильевич. – Итак, наш корсар должен был убедиться, что ни у Верещагина, ни у барышни чертежей нет. Для этого пришлось немного поработать. Во-первых, поселить их в одном купе, чтобы, так сказать, одним выстрелом убить двух зайцев. Во-вторых, организовать дело так, чтобы мистер Крисби мог свободно покопаться в их вещах.

– Ах вот оно что, – протянул гангстер. – А я-то удивился, чего они так легко оставили купе. А это вы их подучили, хитрец вы эдакий!

И он, смеясь, погрозил пальцем Загорскому. Однако тот не принял комплимента.

– Ничему я их не учил, – отвечал он, – все должно было выглядеть совершенно естественно. Но даже обшарив купе, вы не были уверены, что Верещагин не держит чертежи при себе – барышне это было бы сложнее. И вы решили прощупать нашего художника буквально. Для начала вы украли его пистолет, но это было просто, до потайных глубин его сюртука вы так и не добрались. И тогда вы решили прикинуться его поклонником. Я боялся, что вы захотите его убить, но вы, по счастью, просто обшарили его карманы – притом так, что он ничего не заметил. Кстати, зачем вы представились адвокату Макдоне вице-президентом Американской ассоциации изящных искусств?

Гангстер усмехнулся. Мистер русский дипломат очень ловко путает следы. Когда они с Верещагиным сошли с поезда, ван Хален их потерял. Вашингтон – не самый большой город, но искать в нем человека – все равно, что иголку в стоге сена. К счастью, он прочитал в газете, что адвокат Генри Макдона является доверенным лицом Верещагина. Он отыскал Макдону, благодаря этому выследил Верещагина и узнал, где тот живет. И что, гораздо важнее, он также узнал, где живет мистер Загорский со своим помощником.

– Несмотря на все мои усилия, я никак не мог закончить дело, – заметил ван Хален. – Я чувствовал, что за всеми моими неудачами стоит какой-то очень ловкий человек. Единственным, кто постоянно крутился возле Верещагина и барышни были вы. И тогда я решил проследить за вами.

– И тем самым попался на нашу удочку, – заметил довольный Ганцзалин.

– Попался бы, – уточнил ван Хален. – Попался бы, если бы посылка все-таки добралась до Вашингтона. Но вы ее на почте не обнаружили.

Коллежский советник кивнул: действительно, посылки на почте не оказалось. И это было самой большой и неожиданной прорехой в его плане.

Тут ван Хален неожиданно засмеялся. Вид у него был очень довольный.

– Посылка пришла, – сказал он. – Вот только пришла она не на имя Эндрю Джона Тимоти.

– А на чье же? – с любопытством спросил Загорский.

Гангстер молчал.

– На чье имя пришла посылка? – повторил коллежский советник.

– На мое, – раздался решительный девичий голос.

Ван Хален хотел было повернуться, но замер, услышав, как щелкнул револьверный затвор. Прямо в затылок ему уперся тяжелый вороненый кольт – тот самый, который незадолго до этого бросил на пол Загорский.

Глава четырнадцатая. Избыточная защита

Загорский и Ганцзалин с большим интересом смотрели, как внезапно пришедшая в себя мисс Остин взяла на мушку гангстера. Загорелое его лицо вдруг сделалось бледным и напряженным, глаза моргали.

– Ах, чтоб меня! – вымолвил наконец дворецкий. – Это не девка, а какой-то индейский оборотень. Лежала, как дохлая – и на тебе! Отродясь не видел такой хитрой лисы.

– Будем считать это комплиментом, – усмехнулась Мэри. – А теперь, Джейкоб – не возражаете, если я будут звать вас так, как привыкла? Так вот, мистер Джейкоб, убедительно прошу вас бросить свой револьвер на пол.

– Какого дьявола? – возмутился гангстер. – Вы за кого меня держите? Чтобы джентльмен удачи просто так отдал свой револьвер, да еще и даме?!

– Бросайте, Джейкоб, иначе я проделаю вам дырку в голове, – голос барышня звучал повелительно.

На физиономии бандита вспыхнула недоверчивая ухмылка: она все равно не выстрелит. Не хочет же мисс Остин попасть на виселицу как убийца ни в чем не повинного дворецкого!

– Во-первых, вы не дворецкий, а опасный гангстер Фокс Крисби, – отрезала Мэри.

– Докажите, – хмыкнул тот.

– Это не нужно доказывать. Я скажу, что убила вас в порядке самообороны. А эти господа подтвердят, что вы напали на меня и угрожали мне смертью.

Загорский кивнул: они, безусловно, это подтвердят.

– Проклятье, – уныло проворчал гангстер, но сопротивляться дальше не стал и кинул на пол свой револьвер. Ганцзалин немедленно подобрал и его, и свой кольт, все еще лежавший на полу и сунул себе в карман.

– Сделайте одолжение, свяжите ему руки, – попросила Мэри.

Ганцзалин принес из ванной полотенце и исполнил просьбу барышни, причем затянул руки бандита с такой силой, что тот даже охнул от боли. Затем он бесцеремонно толкнул ван Халена, и тот повалился на стул рядом с барышней.

– Позвольте сказать, мисс Остин: вы так натурально упали в обморок, что даже я поверил, – одобрительно заметил Нестор Васильевич.

– О да, мисс Остин – прекрасная актриса, – раздался за спиной его чей-то знакомый голос.

Загорский с Ганцзалином обернулись. От входной двери на них без улыбки глядел мистер Картер, который под шумок незаметно пробрался в номер. Светлые волосы, серые глаза, широкие плечи – это, безусловно, был он. И в то же время – не совсем. Во взгляде его и во всей манере уже не было той простодушной развязности, которую знал за ним Загорский – теперь это был подлинный джентльмен. Вероятно, до поры до времени он лишь играл роль простого парня, невесть каким ветром занесенного в детективы, теперь же, наконец, явил свое подлинное лицо.

– Рад видеть вас живым и здоровым, – вежливо сказал коллежский советник.

Картер кивнул.

– Да, я жив и здоров, хотя вашей заслуги в этом никакой нет, – хмуро заметил он. – Вы оставили меня в горах связанным на съедение диким зверям.

Коллежский советник, однако, не согласился. Он поступил весьма гуманно, он ведь мог просто пристрелить мистера Картера.

– Могли, – не возражал агент. – И это была бы быстрая и легкая смерть. Вместо этого я несколько часов бился с веревками, пытаясь освободиться. Это мне удалось далеко не сразу, я истер себе всю кожу.

И он поднял руки и показал Нестору Васильевичу красные, словно бы обожженные запястья.

– Между прочим, меня по вашей милости едва не сожрал гризли.

– Я искренне сочувствую бедному зверю, – отвечал Загорский. – Кто-то из вас должен был умереть. Судя по тому, что вы живы, умер медведь.

Детектив криво ухмыльнулся: смешная шутка. Нет, он был связан и, разумеется, не мог сопротивляться. Тогда он сделал единственное, что было возможно в таких обстоятельствах: притворился мертвым.

– И это помогло? – удивился Ганцзалин. – Говорят, что это слухи, и медведи отлично едят падаль…

– Я оценил ваш юмор, мистер китаец, – отвечал Картер. – Нет, в моем случае медведь падаль есть не стал, падали удалось избавиться от пут, и вот я здесь, живой и сравнительно здоровый.

– Ах, Оливер, оставим старые обиды, – барышня нетерпеливо топнула ножкой. – Сейчас не до того, чтобы сводить счёты.

– Действительно, – согласился Загорский. – Расскажите-ка лучше, мисс Остин, как так вышло, что мистер Эндрю Джон Тимоти отослал чертежи на ваше имя.

Барышня отвечала, что ее жених был осторожный человек и всегда играл в сложную игру. Единственным, перед кем он открыл все карты, стала его невеста. Так или иначе, Эндрю отлично понимал, какую опасную игру он затеял и предпринял все меры предосторожности. Он понимал, что если он пошлет чертежи на свое имя, они по тем или иным обстоятельствам могут оказаться ему недоступны. И, поскольку он доверял ей, как никому, он решил отослать их на имя мисс Остин.

– Увы, толку для России от этого нынче никакого, – хмуро сказал Загорский. – Мы бы могли выкупить чертежи у самого Тимоти, но сейчас… Сейчас, когда известно, что инженер погиб, придется иметь дело с наследниками. Нужно время, чтобы они вступили в права. За это время о сути наследства станет известно и изобретение может быть объявлено военным секретом, после чего на него вполне может наложить лапу государство.

Мисс Остин победительно улыбнулась. Вовсе нет. Перед тем, как начинать все дело, Эндрю назначил ее душеприказчиком и наследницей.

«Мэри, – сказал он ей, – если дело выгорит, мы с тобой будем богаты и счастливы до конца своих дней. Но если что-то случится, я не хочу, чтобы ты осталась на бобах».

– Таким образом, – продолжала барышня, – я имею полное право распоряжаться наследством, в первую очередь, разумеется, чертежами. И я намерена…

Тут она взглянула на Картера. Тот едва заметно улыбнулся и, подойдя к сидящему на стуле ван Халену, нанес ему короткий быстрый удар в скулу. Потерявший сознание бандит повалился на пол. Загорский нахмурился. Ганцзалин потянулся к карману, в котором лежал у него кольт, но господин остановил его взглядом.

– Я, – продолжала барышня, – намерена продать изобретение моего жениха русскому правительству. Если, разумеется, мы сойдемся в цене.

Нестор Васильевич взглянул на мисс Остин с каким-то новым интересом.

– Что ж, – сказал он, – это прекрасная весть. В таком случае нам осталось понять, что делать с мистером ван Халеном.

– Я думаю, его придется отпустить, – отвечала Мэри.

Нестор Васильевич поглядел на нее с изумлением: вот как, отпустить? Но почему?

– Потому что если сдать его полиции, он донесет на нас, – отвечала барышня. – Он все расскажет, в этом можете не сомневаться. Но мы возьмем с него слово, что он будет молчать в обмен на свободу.

Загорский пожал плечами: что ж, мисс Остин знает ван Халена гораздо лучше, чем он, и он готов довериться ей в этом вопросе целиком и полностью. Но, однако ж, где сами чертежи и описание к ним? Насколько он понимает, барышня уже получила бандероль на почте.

– О да, я получила, – кивнула Мэри. – Правда, ван Хален успел забрать ее у меня, но не успел вынести.

С этими словами она вытащила из-под стола небольшой коричневый портфель.

Коллежский советник покачал головой. Любопытно, как собирался ван Хален распорядиться чертежами? Ведь они ему не принадлежали, вряд ли бы он смог официально продать их какой-нибудь стране.

Тут мистер Картер, который слушал весь разговор молча, неожиданно засмеялся. Нестор Васильевич посмотрел на него с легким неудовольствием: что его так рассмешило?

– Это русское государство покупает чертежи, – отвечал тот, – потому что по какой-то причине хочет следовать закону. Однако на свете много людей и государств, которых закон не интересует вовсе, одна лишь выгода. Уверяю вас, ван Хален нашел бы, кому продать этот двигатель и заработать на этом кучу денег. И при этом ни у кого не возникло бы вопросов о том, кому именно принадлежат чертежи.

Ганцзалин в ответ на эту небольшую речь кивнул понимающе.

– Всяк трудится, как может, мы – честнее, – сказал он.

Загорский, впрочем, не обратил на его слова никакого внимания. Его несколько беспокоило, что ван Хален по-прежнему лежит на полу и не проявляет никаких признаков жизни.

– Надо бы поднять его и привести в чувство, – сказал он озабоченно. – Некоторые люди тяжело переживают внезапные удары по голове.

Загорский подошел к ван Халену, перевернул его на живот и помассировал пару точек на спине. Очень скоро ван Хален сделал глубокий вздох и открыл глаза.

– Все в порядке, – сказал Загорский.

С этими словами он подхватил ван Халена, который растерянно моргал, не вполне, видимо, понимая, что вокруг происходит и при помощи Ганцзалина усадил его на стул.

– Итак, – сказал коллежский советник, распрямляясь, – прежде, чем приступать к переговорам, я хотел бы взглянуть на чертежи. Это возможно?

И тут словно гром ударил с ясного неба.

– Нет, это лишнее, – услышал в ответ коллежский советник.

Загорский поднял голову и нахмурился. Дверь на террасу, у которой стояла барышня, была распахнута. За спиной у мисс Остин, упершись пистолетом ей в спину, стоял старший агент Робинсон. Он уже успел аккуратно вытащить револьвер из ее руки и неотрывно глядел на Загорского.

– Сначала содержимое портфеля посмотрю я, – сказал он, вежливо скаля свои лошадиные зубы.

– Да нечего там смотреть, – неожиданно отвечал ван Хален, морщась, – я уже все посмотрел, там все в порядке.

Нестор Васильевич поднял брови.

– Мистер Робинсон, позвольте узнать, что вы здесь делаете?

Робинсон хмыкнул.

– Работаю, исполняю ваш заказ. Вы же, кажется, хотели найти акции вашего племянника? Или вы искали нечто совсем другое – то, что находится в этом портфеле?

И он небрежно кивнул на коричневый портфель, хранивший в своих недрах чертежи инженера Тимоти.

– Куда ты запропал? – спросил ван Хален. – Я уж думал, они меня пришьют.

– Нет-нет, они тебя не пришьют, – отвечал Робинсон. – Более того, они хотят отпустить тебя на волю взамен на молчание. Я подслушал их разговор, пока ты валялся без сознания. Дверь на террасу была приоткрыта, так что я все слышал.

Тут Картер, до сего момента стоявший неподвижно, вдруг сделал быстрое движение, но Робинсон упредил его.

– Тихо, – рявкнул он. – Стоять смирно, или убью девчонку!

Картер замер.

– Покажи руку! – велел Робинсон.

Картер медленно развернул руку ладонью вверх. В ней лежал небольшой нож, вполне пригодный и для метания, и для вспарывания животов. В глазах у Робинсона зажегся нехороший огонь. Он велел Картеру бросить нож на пол.

– Вы играете с огнем… – начал было Картер, но глава местного отделения пинкертонов перебил его.

– Брось на пол, – рявкнул он, – или подохнете оба – и ты, и девчонка!

Закусив губу, Картер неохотно уронил нож на пол. Тот упал на ковер с приглушенным стуком.

– У желтомордого – два кольта, – проговорил ван Хален, морщась – видимо, голова у него все еще болела после удара Картера.

Робинсон перевел взгляд на Загорского.

– Вы ведь не хотите, чтобы пострадали невинные люди, – сказал он вкрадчиво. – Велите вашему китайцу бросить револьверы на пол.

Нестор Васильевич поглядел на Ганцзалина. Тот медлил.

– Ну! – взревел Робинсон и так сильно надавил пистолетом между лопаток барышни, что та вскрикнула.

– Прошу вас, мистер Загорский, – глухо проговорил Картер, – не подвергайте ее опасности. Мы все можем погибнуть.

Нестор Васильевич только головой покачал.

– Однако, мисс Остин, вы склонны к авантюрам, – сказал он с легким упреком. – В течение часа вы дважды побывали в заложницах. Нет сомнения, что в ваших жилах течет кровь покорителей дикого Запада, а это значит…

– Довольно болтать, – прикрикнул Робинсон, – пушки на пол!

Загорский кивнул помощнику, тот вытащил и бросил оружие на пол. После этого Робинсон велел Картеру подойти поближе к ван Халену и развязать ему руки.

– Но без фокусов, – предупредил он, – в этой комнате пистолет теперь только у меня…

Картер шагнул к ван Халену, одним глазом косясь на барышню, которая стояла бледная, плотно сжав губы. Спустя полминуты ван Хален был уже свободен. Он растер руки и подхватил коричневый портфель. Заглянул внутрь и улыбнулся, довольный.

– Все в порядке, – сказал гангстер, – бандероль на месте. Этот русский господин чертовски ловок, я боялся какого-нибудь фокуса с его стороны. Но в этот раз обошлось.

С этими словами он взял портфель подмышку и перевел взгляд на Загорского.

– Что ж, господа, не смею вас больше задерживать, – сказал ван Хален. – Не беспокойтесь, во избежание лишних проволочек мы выйдем прямо через террасу. Как говорят в таких случаях наши друзья-канадцы – оревуар!

И он вежливо приподнял шляпу. Картер выдохнул с облегчением, на бледных щеках мисс Остин заиграл румянец. И только на лице Загорского выразилось легкое удивление.

– Джейкоб, – с упреком произнес Робинсон, – ты со своими церемониями забыл о самом главном!

– О чем это я забыл? – слегка нахмурился ван Хален.

– Мы не можем уйти просто так. Нам придется порешить эту развеселую компанию.

– Порешить? – ван Хален был явно огорчен. – Ты уверен, Гарри?

Робинсон кивнул. Конечно, он уверен, в противном случае они донесут – особенно этот ловкий господин с бесстрастной физиономией.

– Неужели придется укокошить их всех? – казалось, ван Хален никак не мог смириться с этой печальной перспективой.

– Всех до единого.

– И барышню?

– И барышню, – Робинсон был непреклонен.

Ван Хален сокрушенно покачал головой. Ах, Гарри, Гарри, как это печально! Мисс Остин – замечательная девушка, она никому не сделала ничего плохого, и всегда была добра к людям…

– Вот и мы будем к ней добры – пристрелим сразу, она даже ничего не почувствует, – осклабился Робинсон.

Ван Хален повернулся к Мэри, снял шляпу, поглядел на нее с жалостью.

– Сожалею, мисс, но, видно, так складывается судьба…

– Вы подлец и мерзавец, – отчеканила она. – Не желаю ни видеть вас, ни говорить с вами!

Жалость на лице ван Халена сменилась огорчением. Он нахлобучил шляпу обратно.

– Ты прав, Гарри, – сказал он Робинсону, – не стоят они нашего добросердечия. Перестрелять их к чертовой матери, как бешеных собак, и первой – эту расфуфыренную дрянь!

С этими словами он поднял с пола оба кольта, которые бросил Ганцзалин.

– Господа, – проговорил он весело, – видит бог, я сопротивлялся изо всех сил, но, видно, все-таки придется вас прикончить.

С этими словами ван Хален навел кольт на Загорского.

– Секунду, – сказал коллежский советник, – а вы не боитесь шума?

Ван Хален усмехнулся. Это Америка, здесь привыкли к револьверной пальбе. К тому же вся история продлится несколько секунд, как раз по количеству выстрелов: раз-два-три-четыре – и готово. После этого они очень быстро покинут номер, а затем – и сам Вашингтон.

Загорский бросил на Ганцзалина мгновенный взгляд. Положение было, как говорят в России, хуже губернаторского. А хуже всего было то, что в комнате присутствовали Картер и мисс Остин. Будь они с Ганцзалином вдвоем, можно было бы рискнуть и броситься на бандитов с голыми руками. Даже учитывая отличную сноровку гангстеров, один из которых к тому же оказался служащим детективного агентства, у них были неплохие шансы…

– Стоп! – сказал Нестор Васильевич, поднимая ладонь. – Стоп-стоп! У меня имеется важный вопрос.

Лицо у ван Халена сделалось неприязненным: ну, что там еще? Удивительный надоеда этот русский дипломат, никак не позволяет угробить себя спокойно. Давно бы уже всех постреляли и спокойненько пошли по своим делам: убитые – на свидание к апостолу Петру, джентльмены удачи тоже бы нашли себе достойное занятие.

– В этом нет никаких сомнений, – согласился коллежский советник. – Однако я не могу понять одного: как мистер Робинсон, детектив и законник, оказался в одной упряжке с гангстером Фоксом Крисби, он же – мистер ван Хален?

Робинсон слегка улыбнулся. Это действительно могло бы показаться странным, если не знать двух вещей. Первое – мистер ван Хален, он же Фокс Крисби, тоже когда-то служил в агентстве Пинкертона.

– Любопытно, – заметил Загорский.

– Ничего особенного, – отвечал Робинсон. – Известно же, что с преступным миром лучше всего борются сами джентльмены удачи, которые этот преступный мир знают как свои пять пальцев. Они знают все, от бандитского жаргона до гангстеров, с которыми знакомы лично и которых при необходимости могут поймать в свои сети, как рыбак ловит акулу. Старик Пинкертон был далеко не дурак и отличнейшим образом все это понимал. Именно по этой причине он иногда брал в агенты бывших гангстеров, раскаявшихся в своих прежних преступлениях.

Однако тут возникает одна проблема: никак нельзя понять, точно ли бывший гангстер раскаялся или является волком в овечьей шкуре? Об этом может судить один Бог, но он на этот счет предпочитает предусмотрительно помалкивать. Конечно, при вступлении в агентство соискателям устраивают разные проверки, но если человек имеет серьезные намерения, он легко пройдет любую проверку.

– Ну, хорошо, – сказал Загорский. – Зачем агентству Пинкертона бывшие бандиты, я еще могу понять. Но зачем гангстерам агентство?

Тут, по словам Робинсона, тоже имелись разные причины, начиная от того, что в агентстве платили весьма недурное жалованье и заканчивая бесценным опытом, которые получали джентльмены удачи, общаясь с детективами. Как говорили древние: знание – сила. В Китае, наверное, тоже есть поговорки про то, как при помощи знания справиться с врагом?

И Робинсон поглядел на Ганцзалина. Отвечал, однако, коллежский советник.

– Да, – сказал он, – китайские мудрецы говорили и об этом. Если знаешь врага и знаешь себя, сражайся хоть сто раз, опасности не будет. Если знаешь себя, а врага не знаешь, один раз победишь, другой раз проиграешь. Если не знаешь ни себя, ни врага, каждый раз, когда будешь сражаться, окажешься повержен.

– Именно, – кивнул Робинсон. – Как раз поэтому гангстеры шли в агентство Пинкертона. Таких было немного, но это были самые ловкие среди них.

Загорский кивнул. Кажется, он понимает, что было дальше. Мистер ван Хален нашел родственную душу в агенте Робинсоне, и они стали вдвоем проворачивать разные выгодные дела. Затем ван Хален ушел из агентства, но теперь ему и не нужно было мозолить глаза коллегам – его ушами и глазами стал Гарри Робинсон, продолжавший служить в агентстве, да к тому же еще и на высоких должностях. Именно поэтому разбойные предприятия ван Халена, точнее, Фокса Крисби всегда удавались, и именно поэтому он был столь неуловимым. До той поры, пока ему на хвост не сел мистер Картер.

– Да, – кивнул ван Хален, – это не агент, а бычий клещ. До сих пор не могу поверить, что ускользнул от него.

– Еще не ускользнул, – отвечал Картер, играя желваками.

Ван Хален развел руками: может быть. Но уж точно ускользнет в ближайшие секунд пять. И он перевел кольт с Загорского на Картера. Тот побледнел. Мэри негромко вскрикнула. Коллежский советник покачал головой.

– Молитесь, мистер Картер, – сказал он с философским видом. – Молитесь, ибо очень скоро вы, как говорят англичане, присоединитесь к большинству. А пока наш друг взывает к всемогущему Господу, я хотел бы предложить вам, господа, выгодную сделку…

Робинсон только хмыкнул: какую сделку может предложить мертвец? Однако ван Хален проявил неожиданный интерес к словам Нестора Васильевича.

– Пусть говорит, – сказал он, – время терпит.

Коллежский советник кивнул: мистер ван Хален в очередной раз проявляет завидную мудрость. Итак, насколько он может судить, Фокс Крисби и мистер Робинсон представляют собой небольшую боевую единицу, состоящую из двух джентльменов удачи, или, говоря языком обывателей, банду. Что бы они сказали относительно того, если бы он предложил увеличить состав этой банды… скажем, до шести человек?

– Не слушай этого лиса, он обманет, – занервничал Робинсон, но ван Хален махнул рукой: помолчи.

– Объяснитесь, мистер Загорский, – промолвил он. – Что вы имеете в виду?

Коллежский советник отвечал, что нет ничего проще. Все тут присутствующие готовы вступить в банду Робинсона и Крисби при условии, что им сохранят жизнь. Таланты мистера Картера всем известны – это очень умный и цепкий детектив. Мисс Остин показала себя как чрезвычайно хитрая и решительная девушка. И, что немаловажно, девушка эта очень привлекательна. Нет ничего полезнее для банды, чем барышня, способная кому угодно отвести глаза. И, наконец, сам Загорский с его помощником Ганцзалином тоже обладают кое-какими навыками.

– А именно? – поднял бровь ван Хален.

– Мы, например, можем с голыми руками выйти против вооруженных людей, – бестрепетно отвечал коллежский советник.

Ван Хален хмыкнул. Выйти-то они могут, вот только их пристрелят, как утят.

Нестор Васильевич покачал головой. Вовсе нет. Суть всего предприятия как раз в том и состоит, чтобы выйти и победить.

Робинсон скроил пренебрежительную физиономию.

– Вранье, – проговорил он. – Нет на свете человека, который выйдет против меня и моего кольта с голыми руками и останется в живых. На это не способен даже колдун из племени горных криу.

Загорский улыбнулся. Он понимает скепсис мистера Робинсона, но ведь слова его легко проверить. Правда, несколько рискованно проводить такой эксперимент при свидетелях – шальная пуля может задеть кого-нибудь из них. Пусть-ка мистер Робинсон выведет из номера Картера, Мэри и Ганцзалина, а он, Загорский продемонстрирует свое умение с глазу на глаз с мистером ван Халеном.

– Вы, видно, за дураков нас держите, – нахмурился старший агент. – Я выведу их в коридор, а они порскнут от меня в разные стороны, как зайцы, да еще и шум поднимут. Я, по-вашему, должен потом гоняться за ними по всей гостинице?

– Похоже, Гарри прав, – с легким сожалением подтвердил ван Хален. – Даже если вы один голыми руками разоружите взвод морской пехоты, я не возьму в компанию ни вас, ни вашего помощника, ни, подавно, Картера с мисс Остин. Может, под страхом смерти вы и встанете на путь джентльмена удачи, но едва ли удержитесь на нем. Как только будет возможность, вы предадите нас и вернетесь в обыватели. Вы люди опасные, и я не хочу все время оглядываться – не целятся ли в мне в затылок из моего же кольта. Так что вот, господа, простите мне мою жестокость, но придется-таки отправить вас к праотцам. Надеюсь, вы не слишком грешили, и для вас найдется местечко если не в раю, так хотя бы в чистилище.

Загорский и Ганцзалин молчали, Картер словно окаменел, Мэри сделалась белой, как простыня.

– Мы вот как сделаем, – снова заговорил бывший дворецкий. – Вы все сейчас встанете лицом к стене, а спиной к нам. Потом я подойду к каждому по очереди и выстрелю в затылок. Так оно выйдет быстро и безболезненно. А Гарри будет стоять у окна и держать вас на прицеле – на всякий случай, чтобы без глупостей.

Он был слишком увлечен своей речью и не заметил, как Загорский подмигнул мисс Остин и повел глазами вбок, в сторону Картера. Одно мгновение Мэри смотрела на коллежского советника вопросительно, и вдруг лицо ее осветилось какой-то догадкой. Она уперла руки в боки и обожгла ван Халена зеленым огнем из глаз.

– Я не буду поворачиваться спиной, как корова на бойне, – решительным голосом проговорила барышня. – Хотите стрелять, потрудитесь сделать это, глядя мне в лицо.

Ван Хален развел руками. В других обстоятельствах они бы непременно приняли во внимание слова мисс Остин, но не сейчас. Если они будут стрелять в лоб, поднимется слишком много шума. Смысл стрельбы в затылок в том и состоит, что пистолет вплотную утыкается в сравнительно мягкую часть тела, что гасит звук. Барышня ведь не хочет лишний раз беспокоить гостиничную прислугу?

– Я не повернусь спиной! – отчеканила Мэри и зеленые глаза ее полыхнули ненавистью.

Ван Хален покачал головой. В таком случае, он ни за что не ручается. Пуля может попасть чуть левее или правее, чем надо, и тогда последние минуты жизни она закончит в чудовищных мучениях.

– Мне все равно – стреляйте в лоб! – барышня топнула ножкой и, отойдя на несколько шагов, встала рядом с Загорским, Картером и Ганцзалином. Теперь уже Загорский выразительно глядел на Картера. Неизвестно, прочитал ли тот что-то в его глазах или просто поддался порыву, но он решительно сделал шаг вперед и заслонил собою барышню.

– Прежде вам придется убить меня, – процедил он сквозь зубы.

Ван Хален смотрел на него с некоторым изумлением.

– Похоже, вы действительно втюрились в нашу мадемуазель, – наконец сказал он с понимающей улыбкой. – Очень мило, конечно, но это ее не спасет.

– Джейкоб, довольно! – видно было, что Робинсон нервничает. – Положи их на пол и закончим этот дурацкий спектакль.

Тут неожиданно подал голос коллежский советник.

– Позвольте заметить, господа, что спектакли играются не просто так, у всякого спектакля есть свой смысл, – проговорил он, слегка улыбаясь. – И, кроме того, далеко не каждый спектакль можно просто так взять и закончить по своему желанию. Во всяком случае, если речь не о театре, а о жизни. Здесь, увы, мы только действующие лица, но никак не режиссеры. Хотя мой скромный опыт показывает, что, если постараться, все-таки можно изменить финал пьесы и превратить трагедию в драму.

– Что он там несет?! – возвысил голос Робинсон. – Заткни его, наконец, он надоел мне хуже горькой редьки.

– Я всего-навсего хочу сказать, господа, что вы совершили ту же самую ошибку, что и мисс Остин, – как ни в чем не бывало продолжал коллежский советник.

– И какую же? – прищурился ван Хален.

– Номер мисс Остин находится рядом с террасой, а вы неаккуратно встали спиной к окну, – отвечал Загорский.

Ван Хален и Робинсон, как по команде, обернулись назад. На террасе стояли несколько людей в темных плащах и шляпах с револьверами в руках. Зрелище было настолько неожиданным и страшным, что оба бандита застыли на месте от ужаса.

– Что за черт?! – растерянно пробормотал Робинсон.

– Прародитель зла тут не при чем, – отвечал Нестор Васильевич, который в мгновение ока оказался прямо за спиной бывшего дворецкого и ловко изъял револьвер из его руки, пока Ганцзалин производил ту же процедуру с его сообщником. – Позвольте представить, вам, господа, секретную службу Соединенных Штатов, точнее, ту ее часть, которая отвечает за охрану президента Рузвельта.

– Дьявол, откуда здесь секретная служба? – прохрипел ван Хален, которого расторопные молодцы в плащах, вошедшие с террасы прямо в номер, уже уложили на пол и сноровисто надевали на него наручники.

– Добрые отношения с нужными людьми иной раз творят чудеса, – отвечал Загорский. – Вам ли не знать этого, вы же американец!

* * *

Верещагин смотрел на Загорского с легким недоумением. Они вместе с Картером, Мэри и Ганцзалином стояли сейчас рядом с русским консульством, из которого вышли буквально пару минут назад.

– Так это вы написали записку с угрозами в мой адрес?

Нестор Васильевич развел руками.

– Каюсь, без меня не обошлось. Сначала я хотел привлечь Ганцзалина – пусть он пишет, но он слишком неграмотный даже для американского гангстера.

– Но зачем?! – не понимал художник.

– Похожий прием применяется в шахматах, я называю его избыточной защитой важного пункта, – с охотой объяснил Загорский. – Обычно, чтобы решить любую проблему, хватает нас с Ганцзалином. Однако случается и по-другому. И вот на такой случай я привлекаю дополнительные силы, которые могут даже не знать о своей особой роли, как не знали этого агенты американской секретной службы.

– И что навело вас на мысль о необходимости избыточной защиты? – полюбопытствовал Картер.

Нестор Васильевич улыбнулся.

– Поведение нашей дорогой Мэри с самого начала показалось мне… скажем так, не совсем обычным. Поэтому, когда мы расстались с ней в Вашингтоне, я попросил Ганцзалина присмотреть за ней.

Мэри всплеснула руками и поглядела на коллежского советника с легким укором: Боже мой, за ней следили!

– Не следили, – проворчал Ганцзалин, – а присматривали. Кругом столько врагов, а юные девушки так беззащитны.

– Одним словом, – подытожил Нестор Васильевич, – очень скоро выяснилось, что мисс Остин отправилась на главпочтамт. Это показалось мне вдвойне интересным – особенно после того, как стало ясно, что на имя Эндрю Тимоти ничего не приходило. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что Тимоти на всякий случай ввел в заблуждение Василия Васильевича, объявив, что пришлет чертежи на свое имя. На самом же деле он отправил их на имя невесты. Помимо прочего, таким образом он хотел продемонстрировать ей серьезность своих намерений, ибо, что греха таить, Мэри уже по-настоящему заинтересовалась мистером Картером. Наш инженер, как всякий ревнивец, почувствовал эту симпатию и был крайне ей обеспокоен.

– Крепка, как смерть, любовь, люта, как преисподняя, ревность, – в задумчивости проговорил Верещагин.

Нестор Васильевич согласно кивнул: именно так полагал древнееврейский царь Соломон. Но с тех пор прошли тысячелетия, и появилась вещь посильнее ревности и любви – во всяком случае, в Америке.

– И что это за вещь? – заинтересовался Ганцзалин.

Коллежский советник поглядел на него с удивлением: странно слышать такой вопрос от китайца. Разумеется, речь идет о деньгах. Единственное, что, по мнению Тимоти, могло поколебать интерес Мэри к Картеру, так это обещание будущего богатства, которое он стяжал бы, продав свое изобретение.

Картер посмотрел на барышню испытующе: это правда?

Она только отмахнулась: конечно, нет. Деньги ведь уже у нее, а она все еще с Картером.

– Тем не менее, мистер Тимоти не мог не попытаться, – продолжал коллежский советник. – Именно для этого он послал чертежи на имя Мэри и, более того, сделал ее своим душеприказчиком и наследницей. Это, конечно, должно было произвести на возлюбленную должный эффект.

– Но она вполне могла бы присвоить изобретение, – сказал Верещагин и, перехватив взгляд Мэри, поправился. – Если бы, конечно, на месте мисс Остин была другая девушка.

– Она могла бы его присвоить, только если бы инженер погиб, – заметил Загорский. – Впрочем, волею рока он действительно погиб.

– Вы что же, хотите сказать, что это я убила Эндрю?! – в зеленых глазах барышни вспыхнуло негодование.

Загорский покачал головой: разумеется, нет, да никто ее и не подозревал, инженера, как известно, убил ван Хален. Так или иначе, когда коллежский советник узнал, что чертежи, скорее всего, у мисс Остин, он понял, что под ударом оказались все они, вместе взятые. Ему было непонятно одно – раз уж Мэри получила изобретение, что ее держит в Вашингтоне? Ответ был найден очень скоро: оказывается, она собиралась исполнить намерение покойного жениха и продать двигатель русскому правительству.

– Тем не менее, я по-прежнему беспокоился за господина Верещагина и мисс Остин, – продолжал Загорский. – Если убийца полагал, что чертежи у кого-то из них, они рано или поздно стали бы его жертвой. Когда неизвестный, похожий по описанию на мистера Джорджа следил за нами на почтамте, мы решили, в свою очередь проследить за ним. Обнаружив, что Джордж отправился в местное отделение агентства Пинкертона, я крайне заинтересовался этим обстоятельством.

– Постойте-постойте, – перебил его Верещагин, – вы же сказали мне, что вы не догнали мистера Джорджа, то есть ван Халена, потому что он уехал на авто?!

Загорский улыбнулся. Да, он так сказал.

– Значит, вы солгали? – художник был явно огорчен. – Вы мне не доверяли?

Коллежский советник покачал головой – вовсе нет. Он мог бы сказать, конечно, что дипломаты – крайне скрытный и лукавый народ по самому роду своих занятий. И если есть причина солгать – дипломат непременно ей воспользуется, так что тут нет ничего личного. Но на самом деле Загорский пытался лишь оградить Василия Васильевича от лишнего знания, которое могло навлечь опасность на его голову. Узнай Верещагин о том, что они вышли на след бандита, он бы стал вести себя иначе, и это было бы заметно со стороны. Вот поэтому он и не сказал ему всей правды.

– Итак, – продолжал Нестор Васильевич, – загадочный мистер Джордж отправился прямиком в агентство Пинкертона. Мы с Ганцзалином были весьма заинтригованы. Что нужно гангстеру в детективном агентстве? Наведя справки, я узнал, что не так давно из здешнего отделения пинкертонов уволился некий Джейкоб ван Хален, по описанию очень подходивший под нашего безликого мистера Джорджа. Тогда я решил разворошить этот улей и нанял Робинсона якобы для того, чтобы тот искал письмо моего племянника.

– Но зачем? – спросил Верещагин.

– Чтобы отвести от вас удар, – очень серьезно отвечал Нестор Васильевич. – Чтобы убийца думал, что чертежей инженера Тимоти у нас нет, и что мы сами все еще ищем их.

Коллежский советник понимал, что события в любой миг могут приобрести такой оборот, что справиться с опасностью будет не по зубам даже им с Ганцзалином. И тогда он решил подстраховаться – написал анонимное письмо с угрозами в адрес Верещагина, подбросил его художнику и настоял, чтобы тот показал его Рузвельту. Загорский надеялся, что президент не оставит его без внимания. Так оно и вышло. Рузвельт отправил сотрудников секретной службы, чтобы те охраняли художника и, по счастью, случилось это как раз в тот момент, когда Робинсон и ван Хален решили окончательно разделаться с ними.

– Боже мой, – сказала Мэри, с восхищением глядя на Загорского, – вы хитры, как библейский змий!

– Гораздо хитрее, – гордо отвечал Ганцзалин. – Библейский змий по сравнению с нами – просто дитя малое, говорю, как специалист по Ветхому завету.

Загорский, однако, только головой покачал. Принять такой комплимент он не может. Он едва не прозевал появление ван Халена или, точнее, Фокса Крисби. В рыжем парике и бакенбардах тот был практически неузнаваем, однако его выдал темный загар, несвойственный рыжим. Они ворвались в номер барышни чуть позже, чем следовало. Однако Фортуна и в этот раз была на их стороне.

– Труднее всего оказалось отвести мисс Остин подальше от бандитов, – закончил Загорский. – Если бы ее в третий раз взяли в заложницы, эта история могла кончиться для всех нас весьма печально.

– Вы думаете, они бы нас убили? – содрогнулась Мэри.

– Шансы был примерно один к одному, – неожиданно влез Ганцзалин.

– Что это значит? – удивился Верещагин.

– Нас бы либо убили, либо нет, – объяснил китаец.

С полминуты все стояли молча, каждый думал о чем-то своем. Наконец Загорский взглянул на мисс Мэри и полюбопытствовал, что молодые люди намерены делать дальше?

Мэри бросила быстрый взгляд на Картера и почему-то покраснела.

– Я думаю оставить агентство Пинкертона, – отвечал тот. – Мы поженимся с Мэри, купим ранчо, будем жить на лоне природы. Всегда мечтал побыть ковбоем.

Подошедший коллежский советник кивнул и заметил, что ковбоем быть куда приятнее, когда на счету имеется пара миллионов.

– Бедный Эндрю, – невпопад сказала Мэри, пряча глаза, – я чувствую себя виноватой в том, что с ним случилось.

– Не вините себя, – отвечал Нестор Васильевич, – вы тут не при чем. Ван Хален так или иначе все равно бы до него добрался.

Мисс Остин как будто немного воспряла при этих словах и, потупясь, спросила, что дальше будут делать их русские друзья и не хотят ли они еще немного погостить в Америке, чему они с Оливером были бы очень рады.

Картер при этих словах подозрительно покосился на барышню, причем лицо его никак нельзя было назвать радостным. Однако Загорский отвечал, что они с Ганцзалином возвращаются в Россию, что же касается Василия Васильевича, то он, скорее всего…

– Еду на Кубу, – сказал Верещагин, – писать картину «Взятие Рузвельтом Сан-Жуанских высот». Потом, вероятно, возвращусь в Америку, а там видно будет.

– А что с чертежами? – неожиданно спросил Картер.

Загорский поднял бровь. Чертежи американца поплывут в Россию, там их будут изучать русские инженеры и думать, как приспособить гениальное изобретение Эндрю Тимоти к русским подлодкам. Двигатель приобретен Россией совершенно официально. Тут, кажется, не должно быть никаких особенных трудностей. Или мистер Картер думает иначе?

– Возможно, – с некоторой запинкой сказал Картер. – Вы ведь понимаете, что Робинсон и Крисби рано или поздно расколются. Они расскажут про двигатель мистера Тимоти агентам секретной службы – если уже не рассказали. Да, формально все по закону, но вряд ли Америка захочет упустить такое изобретение. Обладатель сверхбыстрой подводной лодки становится господином морских просторов, а в будущей войне это может оказаться решающим фактором.

– Вы хотите сказать, что секретная служба не выпустит чертежи за пределы США? – быстро спросил коллежский советник.

– По крайней мере, попытается перехватить, – отвечал Картер. – Я немного знаком с этой публикой, не сомневаюсь, что они возьмутся тайно досматривать всю русскую дипломатическую почту.

– Ну, а если послать чертежи не сразу, а некоторое время хранить их в посольстве? – спросил Ганцзалин. – Пока все не утихнет?

Картер отвечал, что это не выход: преследуя свои цели, секретная служба способна даже инсценировать ограбление посольства. Как говорят французы, на войне как на войне.

– Так что же вы посоветуете? – Загорский неотрывно глядел на молодого детектива.

Тот пожал плечами: едва ли он может тут что-то посоветовать. Впрочем, есть одна идея, которую, так сказать, навеяла сама жизнь. Русские дипломаты могли бы поступить как мистер Тимоти, то есть отослать чертежи обычной почтой в Россию на имя какого-нибудь частного лица.

– Но ведь это огромный риск, – вступил в разговор Верещагин. – А если по дороге посылка затеряется? Мы тогда останемся с пустыми руками.

– Можно сделать копию, – сказал Картер. – Или даже две. Оригинал и первую копию отослать в Россию, вторую оставить в надежном месте в Америке.

Загорский задумчиво кивнул. Мысль недурная, вот только секретная служба наверняка понимает, что русские могут сделать несколько копий, и, таким образом, изобретение так или иначе уплывет из Америки. Какой тогда смысл за ним охотиться, тем более, что они не имеют на него официальных прав, а, значит, не могут им воспользоваться?

– Они не могли бы воспользоваться двигателем Тимоти, если бы тот был запатентован, – согласился Картер. – Но если им попадут в руки чертежи, они могут в них разобраться и, скажем, немного модифицировать изобретение Тимоти. А, модифицировав, запатентовать его как оригинальное. Таким образом, они смогут совершенно законно его производить и уравняют свои шансы с русскими, а над остальными государствами получат безусловное преимущество. Поэтому для них все равно, оригинал перед ними или копия, им главное – разобраться в инженерной сути двигателя.

Все умолкли, только Верещагин что-то бормотал себе под нос. Коллежский советник взглянул на него. Василия Васильевича, кажется, что-то смущает?

– Еще бы, – отвечал художник. – Разговоры, которые мы ведем, кажутся мне совершенно фантастическими. Ну, мы с господином Загорским – ладно, мы как-никак русские. Но какой для вас с мисс Остин интерес в том, чтобы двигатель оказался в собственности Российской империи?

И он пронзительно посмотрел на Картера. Тот, ничего не говоря, перевел взгляд на Мэри. Та смотрела на Верещагина совершенно спокойно.

– Я, – сказала она, – исполняю волю моего покойного жениха. Он был русским по крови и хотел продать свое изобретение в Россию.

– Что ж, – улыбнулся Загорский, – не знаю, как Василия Васильевича, а меня это объяснение вполне удовлетворяет. Засим позвольте откланяться. Очень рад был познакомиться, надеюсь когда-нибудь еще увидеться и с вами, сударыня, и с вами, мистер Картер.

Он поцеловал руку мисс Остин, обменялся крепким рукопожатием с детективом и, улыбнувшись им напоследок, двинулся прочь по улице, на которую медленно ложились длинные вечерние тени. За ним, словно одна из этих теней, неотступно следовал его помощник.

Глава пятнадцатая. Два шпиона, два дипломата

Усадьба Верещагиных располагалась на южной окраине Москвы. Почтовый адрес ее звучал так: «Москва. За Серпуховской заставой. Деревня Нижние Котлы, собственный дом Василия Верещагина».

Корреспонденты живописца, его чад и домочадцев, не бывавшие в самом доме, глядя на адрес, могли посчитать, будто усадьба находится прямо в деревне. Однако это было не так. Земельный участок, отведенный под усадьбу, примыкал к шоссе, которое шло к селу Коломенскому, и от Нижних Котлов находился на расстоянии примерно полутора верст. Далее верстах в двух от усадьбы лежала деревня Новинки. Высокий холм, на плоской вершине которого угнездилась усадьба, спускался в сторону Москвы-реки.

Возле Нижних Котлов располагался кирпичный завод и пахотные поля. По другую сторону шоссе раскинулись луга, на которых пасся крестьянский скот. Местность, начисто лишенная всяких деревьев и кустарников, была к тому же еще пустынной и глухой: как уже говорилось, ближайшее жилье находилось на расстоянии полутора верст. Место было не самое удобное для жизни, однако имелась тут одна вещь, которую хозяин усадьбы полагал непременным условием его существования.

В тысяча восемьсот шестьдесят девятом году во время службы в Туркестане Василий Верещагин заболел лихорадкой, которая позже осложнилась приступами тропической малярии – ей художник обзавелся во время путешествия по Индии. Приступы эти – тяжелые и изнурительные – повторялись всякий раз, как Верещагин простужался или попадал в сырые, болотистые места. Именно поэтому знаменитый живописец всегда выбирал для жилья места, лежащие на возвышенности. Усадьба же за Серпуховской заставой вполне отвечала этому требованию. Она стояла на высоком берегу реки Москвы, на вершине холма, который возвышался над берегом на добрых двенадцать саженей[12].

Разумеется, столь глухое место должно было казаться привлекательным всякого рода бродягам, грабителям и прочему криминальному люду. Как ни удивительно, никто не пытался нарушить спокойствия насельников усадьбы, даже крестьянские дети не лазили во фруктовый сад за вишней или малиной. Все дело в том, что безопасность дома обеспечивали три огромных собаки – сенбернар, дог и тибетская овчарка, один вид которых мог отвадить от дома не только разного рода мазуриков, но и, вероятно, чертей из ада, если бы таковые вдруг решились покуситься на семейство Верещагиных. По трем сторонам от дома стояли столбы с натянутой между ними проволокой, вдоль которой на цепи бегали три зубастых чудища. Если вдруг ночью вблизи усадьбы появлялся посторонний, собаки, учуяв его, поднимали жуткий лай и рвались со своих цепей. Такое обычно случалось, когда хозяин усадьбы уезжал в путешествие или просто по делам.

Лай этот, совершенно инфернальный по природе своей, будил обитателей дома, которые зажигали свечи и приникали к окнам, силясь рассмотреть в неприветливой темноте причину собачьей злобы. Дети же Верещагина, как и положено детям, не осознавали опасности и крепко спали. Если собаки лаяли слишком долго, во двор выходил дворник с охотничьим ружьем и стрелял для острастки в воздух. Такая терапия, как ни странно, очень быстро успокаивала псов, после чего все снова укладывались спать.

Как уже говорилось, главным недостатком усадьбы было полное отсутствие естественной растительности – дом стоял буквально в чистом поле. По этой причине вдоль забора, которым был обнесен участок, проложили дорожки, обсаженные липами. Растущая же у самого забора желтая акация мешала любопытным заглядывать внутрь участка, а ее колючки не давали посторонней публике лазить через забор.

Въезд в усадьбу шел со стороны шоссе. Обсаженная высокими березами дорога вела от ворот к дому и кончалась во дворе, недалеко от парадного крыльца.

Приблизительно в середине участка находились три строения: главное здание с пристроенной кухней, одноэтажный флигель и небольшой домик, называвшийся «Баня». В одной половине домика жила мужская прислуга, в другой же действительно размещалась баня.

Шагах в пятидесяти от кухонного крыльца располагался длинный одноэтажный флигель, состоявший из трех частей. Жилая часть представляла собой большую комнату с печью посредине; к ней примыкал каретный сарай и конюшня со стойлом для лошадей, коровником и курятником. За флигелем были расположены погреба и большой сарай, где складировали солому, а также хранили земледельческие орудия, телегу и дровни. Между флигелем и фруктовым садом в так называемой «бане» помещались служащие – помощник Верещагина Василий Платонов, дворник и работник.

Все строения в усадьбе были деревянные, на кирпичном фундаменте, и крытые железом. Толстые бревенчатые стены при постройке хорошо проконопатили, а главное здание, кроме того, обшили доской. Благодаря этому даже в сильные морозы здесь легко поддерживалась вполне подходящая температура, вплоть до двадцати градусов – при том, что стоявшие на холме здания со всех сторон обдувались ветрами.

Единственным жилым местом в усадьбе, которое не удавалось натопить зимой как следует, была мастерская самого Верещагина, находившаяся в главном здании. Высотой она равнялась двухэтажному дому, в длину тянулась на десять, в ширину – на девять саженей. Окно в мастерской было поистине циклопических размеров – в половину всей северной стены, то есть около пяти саженей. Начиналось оно на высоте семи футов[13] от пола и достигало потолка. Такое окно давало освещение, позволявшее писать картины даже в пасмурные дни. Был, впрочем, в таком устройстве мастерской и свой минус – ее было очень трудно нагреть как следует. Даже пара громадных печей, установленных в мастерской, не могли справиться с зимними морозами и беспрепятственно гулявшими по поместью ветрами – температура тут редко поднималась выше десяти градусов.

Поскольку глава семьи ежедневно проводил в мастерской долгие часы, все тут было обустроено для его удобства. Левая половина помещения была устлана персидскими и индийскими коврами, здесь же стоял письменный стол, служивший хозяину для литературных занятий, которыми он очень увлекся в последние годы и которые поощрял сам Лев Толстой. Рядом с письменным находился вспомогательный стол с бумагами, рукописями, книгами и тому подобными необходимыми вещами. На столе, кроме обычных письменных принадлежностей, стояли две старинные китайские вазы.

Между столами и окном расположились тропические растения в кадках, в том числе различные пальмы, драцены и араукарии, которые, по мнению Верещагина, очень оживляли и украшали помещение.

Вообще же мастерская походила на музейный зал: больше всего места здесь занимали картины. Они размещались в местах с наилучшим освещением, главным образом в правой половине мастерской, как раз против окна. Законченные картины обычно помещались в массивные золоченые рамы и были очень тяжелы, из-за чего самые большие из них не вешались на стены, а стояли на мольбертах или даже просто прислонялись к стене.

Левая угловая часть мастерской была декорирована пушистыми коврами, которые прикрывали стены над стоящими вдоль помещения лавками. На полу также был положен пестрый индийский ковер, на нем полукругом расположились два мягких бархатных кресла и козетка, а также большое индийское кресло черного дерева, покрытое художественной резьбой.

Кроме живописных полотен, здесь размещались коллекции предметов, привезенных Верещагиным из разных концов света. Так, на северной стене висело старинное холодное и огнестрельное оружие с Кавказа, из Туркестана, Индии и Турции. Кроме кавказских кинжалов, шашек, стальной кольчуги и турецких ятаганов, была тут большая, необыкновенно тяжелая пищаль, а также длинная арабская винтовка с прикладом и ложем, украшенным перламутровой инкрустацией, китайские луки, винтовка Пибоди-Мартини, ружья французской и русской армий времен Наполеона, офицерские сабли, шпаги и тому подобное.

Там же, между оленьими рогами, висело индийское зеркало в раме с перламутровой инкрустацией, на полочке которого стояли фигурки, вырезанные из слоновой кости. Еще ниже помещались два портрета, присланные Верещагину изображенными на них лицами – германским императором Вильгельмом II и регентом Баварии Леопольдом.

В другой половине дома находилась двухэтажная жилая часть. В первом этаже располагалась угловая комната супругов Верещагиных – Василия Васильевича и Лидии Васильевны, к ней примыкала уборная с ванной. От главного входа к дверям мастерской тянулся длинный коридор, отделявший родительскую комнату от столовой, в которой имелся выход на террасу. Из коридора деревянная лестница вела во второй этаж, в детскую. Это была очень большая комната, растянутая на всю ширину дома. В ней были дверки, ведущие на балкончик на северной стороне, большое окно на запад и стеклянные двери на длинный балкон на южной стороне.

Здесь жили трое детей Верещагиных: старший – девятилетний Вася, семилетняя Анна и самая маленькая, трехлетняя Лидия. Возле детской находилась небольшая комната бабушки Пелагеи Михайловны. Тут же на втором этаже жили няня и шестнадцатилетняя воспитанница Верещагиных, которую тоже звали Лидия.

Был поздний вечер, все дети уже спали, только Вася ворочался в своей постели. Верещагин-младший слушал вой ветра за стеной и думал о том, что теперь, когда отец уехал в Америку, он, Вася, остался главным мужчиной в семье и главным ее защитником. Конечно, в усадьбе были и кучер, и дворник, и другие служащие, но все они жили отдельно, во флигеле. Если же в дом вдруг полезет грабитель, между ним и семьей останется один только Вася.

Раньше его это не страшило, раньше Вася имел доступ к револьверу, из которого знал, как стрелять. Это был револьвер матери, его купил Лидии Васильевне сам Верещагин после одной пугающей истории.

Как-то раз зимой Верещагин-старший уехал по делам. Ночью начался снегопад, во время которого собаки, бегавшие на цепи, вдруг начали неистово лаять. Как всегда бывало в таких случаях, дворник вышел из флигеля и выстрелил из ружья в воздух для острастки. Однако собаки лай свой не прекратили, а только усилили. Тогда дворник обошел дом и выстрелил уже с другой стороны. Только после этого собаки успокоились.

Утром в глубоком снегу обнаружились человеческие следы. Помощник отца Василий Платонович внимательно их осмотрел. Стало ясно, что ночью кто-то перелез через ограду усадьбы, обошел дом узкой дорожкой, куда не доставали собаки, забрался на крышу сарая и заглядывал в дом через окно. Вероятно, он разбил бы окно и проник в дом, если бы вовремя не явился дворник и не спугнул его выстрелами.

Именно после этого Верещагин-старший и купил жене никелированный офицерский «Смит-энд-Вессон». Он держал его прямо на письменном столе в их с женой комнате, чтобы к оружию всегда был доступ в случае необходимости. Верещагин-младший буквально влюбился в этот револьвер и ходил вокруг него, как кот вокруг сметаны. Это заметила Лидия Васильевна и решила спрятать револьвер подальше от ребенка. Однако с таким подходом не согласился сам Верещагин. Он заявил, что если револьвер прятать, то как же до него добраться в опасную минуту, когда он вдруг понадобится?

И тогда отец принял соломоново решение. Он позвал Васю, на его глазах разрядил и снова зарядил револьвер, а потом научил этому же сына. Затем они вышли на двор, и Василий Васильевич позволил Васе несколько раз выстрелить из револьвера.

– Теперь ты умеешь им пользоваться, – сказал Верещагин, – и, случись чего, всегда сможешь защитить мать и сестер. Однако обещай мне не трогать револьвер, пока меня нет дома.

Вася, вполне довольный обучением, обещал отцу попусту за револьвер не хвататься и даже сдержал свое обещание. Впрочем, в доме было и другое оружие, например, американский карабин, который художник привез с Филиппин. Освоив «смит-вессон», Вася добрался и до карабина – он ведь обещал отцу не трогать только револьвер, а карабин – совсем другое дело. В качестве развлечения мальчик заряжал и разряжал карабин, разбирал его, чистил и без того чистый ствол. Как-то раз его застала за этим занятием мать и, опасаясь несчастного случая, отдала карабин со всеми патронами дворнику Михайле на хранение. Михайла был человек спокойный и скромный, Верещагины во всем на него полагались. Увы, несчастье все-таки случилось, но подобралось оно совсем уж с неожиданной стороны.

По воскресеньям к Михайле приходил из города в гости его племянник, парень шестнадцати лет, учившийся сапожному делу. В один из приходов он, увидев висящий на стене карабин, снял его и стал внимательнейшим образом разглядывать. Обеспокоенный дворник приказал ему немедленно повесить оружие на место. Но юный племянник, вместо того, чтобы исполнить приказание, взял и в шутку прицелился дяде в голову. Рассерженный Михайла, говоривший обычно тихим голосом, повелительно прикрикнул на него, как на вставшую на дыбы лошадь:

– А ну, брось! Не балуй!

Испуганный громким окриком парнишка вздрогнул и непроизвольно нажал на спусковую скобу. Грянул выстрел. Пуля вошла несчастному Михайле прямо в лоб, пробила голову, бревенчатую стену за его спиной и вылетела в сад. Спасти дворника оказалось невозможно, смерть наступила мгновенно.

Погоревав, мать решительнейшим образом спрятала под замок всё и всяческое оружие, исключая револьвер самого Верещагина, который всегда брал его с собой, когда выходил из дома.

Вот так случилось, что Верещагина-старшего в доме не было, а Вася теперь уже не имел доступа к оружию, и случись чего, не смог бы защитить мать и сестер, как наказывал ему отец. Неизвестно, почему он думал об этом именно сейчас. Может быть, потому, что вечером во дворе снова брехали собаки, а ветер за окном выл как-то особенно горько и тоскливо, как будто хотел накликать неведомую пока, но очень скорую беду, так что уснуть было совершенно невозможно, а в голове вставали картины одна страшнее другой.

Уже погружаясь в сон, Вася вдруг услышал скрип половицы. Он мгновенно вывалился из сна в явь и навострил уши. Скрип повторился вновь.

Вася повернул голову к двери. Та была чуть приоткрыта, и из нее сочилась в комнату непроглядная страшная темень. Вася сглотнул от испуга. Он отлично помнил, что перед тем, как улечься спать, он сам плотно прикрыл дверь. На ночь двери детской не запирались на случай пожара или «другого какого аврала», как говорил Верещагин, в молодости служивший мичманом в военном флоте. Да, так Вася сам прикрыл дверь вечером, а теперь она была полуоткрыта.

Может быть, это няня пришла проведать их, подумал мальчик, или мама поднялась с первого этажа? Но почему они тогда молчат?

– Маменька, – сказал он шепотом и, не получив никакого ответа, проговорил чуть громче: – Нянюшка?

Тьма за дверью хранила жутковатое молчание, но, показалось Васе, как-то ужасно заколыхалась, как живая, или, точнее сказать, как колышется восставший из гроба мертвец в смутно белеющем саване. Можно было, конечно, разбудить сестер, вместе было бы не так страшно. Они бы подняли шум, прибежала бы няня и воспитанница Лидия прибежала бы тоже, и им уже никто не был бы страшен. Но ему стыдно показалось будить девчонок, это значило бы, что он боится, что он сам хуже девчонки.

Он пропустил момент, когда тьма разомкнулась, и на пороге возникла темная фигура. Мороз пробежал по спине Васи, оледенив руки и ноги. На миг, почудилось ему, само время остановилось в детской, остановилось – и уже никогда не двинется снова. Так и будет он всю оставшуюся жизнь лежать в постели, вытаращив глаза и не моргая, а в дверях будет пламенеть черным огнем привидение с того света.

Но, видно, он все-таки моргнул. Потому что в какой-то момент понял, что лежит, по-прежнему вытаращившись в темноту, но никакой фигуры в двери уже нет. Она растворилась, рассеялась, исчезла.

Снова скрипнула половица. Вася думал, что не бывает страха больше, чем он испытал только что. Но, оказалось, что есть, есть такой страх. Если до этого было холодно только телу, теперь мороз пронизал его всего до кончиков волос – даже зубы оледенели.

Черная фигура не исчезла – она просто ушла. Значит, это не привидение и не дух, это чужой человек. Чужой, который забрался в дом неизвестно зачем – скорее всего, ограбить их и потом убить всех до одного.

Надо было закричать, но Вася не мог. Ни единого звука не вышло из осипшего горла, страх сковал его надежнее любой цепи. Чужой человек наверняка с оружием, если закричать, он вернется и убьет его, а вместе с ним и сестер, просто бесшумно зарежет длинным, как молния, ножом.

А вдруг ему все-таки почудилось? Вася был начитанным мальчиком, он знал, что такое галлюцинации – слуховые и зрительные. Вдруг он просто заболел, лежит в лихорадке, и все это ему только видится? Но чужой, чужой отправился вниз, а там мама, и если он войдет в родительскую комнату, ее никто не защитит.

Не помня себя, он тихонько поднялся с постели и, бесшумно ступая ногами по холодному полу, двинулся к двери. Ах, если бы сейчас ему в руки дали револьвер, уж он бы знал, как остановить черного! Но револьвера нет и, случись чего, придется рассчитывать только на себя – на ноги, руки и зубы. Но главное – голос. Вася мог закричать так, что крик доносился до самых Нижних Котлов. Если надо будет, он закричит, и чужой испугается и убежит. А нет, так сбежится вся мужская прислуга, и мамин брат дядя Паня, живущий сейчас во флигеле, и они не дадут их в обиду – его, и маму, и сестер.

Он не помнил, как спустился по лестнице. Он был легким, и ни одна ступенька не скрипнула под ним предательски, и никто не услышал его. Дверь в родительскую комнату была прикрыта, и он возликовал – черный прошел мимо, он не вошел внутрь! Но это значит, он ходит где-то по дому, и он по-прежнему опасен для всех, кто живет в усадьбе. Значит, надо пойти, разбудить маму и предупредить ее, что по дому ходит чужой. Пусть мама скорее достанет свой револьвер, иначе черный человек всех их убьет!

Вася открыл дверь и ступил в родительскую комнату.

Постель матери была пуста.

Он не успел даже испугаться, как чья-то нечеловечески сильная рука обхватила его лицо, зажав рот и ноздри.

– Тихо, – прошипела темнота, – молчи, или убью!

Вася и сам не понял, почему он сразу не потерял сознание от страха. Вероятно, от беспокойства за мать.

Ладонь, охватившая его лицо, была неожиданно мягкой и пахла выделанной кожей. Вася не сразу понял, что это лайковая перчатка. Привидения перчаток не носят, значит, это все-таки грабитель.

– Где мать? – спросил человек, стоявший за его спиной. Он, видно, почуял, что мальчишка напуган до крайней степени, так напуган, что даже закричать не сможет, и повторил так же тихо, по-змеиному. – Где мать?

– Не знаю, – проговорил Вася, дрожа, – я не знаю…

На самом деле, он, конечно, знал. Он знал, что мать ужасно скучала по отцу, когда тот уезжал надолго и время от времени по ночам, когда ее мучила бессонница, вставала с кровати и отправлялась в мастерскую отца, и, запалив свечи в подсвечнике, рассматривала стоявшие по стенам картины, законченные и только начатые, и наброски – предвестники будущих шедевров, и в картинах этих ей как бы являлся образ самого Верещагина, которого она любила так, как только может женщина любить мужчину. И она смотрела на холсты, и ей становилось легче, и она могла вернуться в угловую комнату и заснуть, как ни в чем не бывало.

Но этого не знал черный человек, и этого никак нельзя было ему говорить.

– Ладно, – сказал черный, – поищем. А ты пока поспи, дети ночью должны спать.

У Васи родилась дикая мысль, что пришелец сейчас возьмет его на руки, поднимется с ним по скрипучей лестнице в детскую, уложит в кровать и начнет убаюкивать страшными сказками, которые так любила читать их нянюшка, говоря, что именно это вот и есть жизнь в ее настоящем виде, без прикрас.

Однако ничего такого, конечно, не случилось. Просто рука, державшая мальчика, оторвалась на несколько мгновений и затем что-то влажное и пахучее прижалось к его лицу. Вася вдохнул запах чего-то сладковатого, прелого, и почувствовал, что проваливается в пустоту…

Черный же человек просто опустил маленькое бездыханное тельце на пол и бесшумно вышел из комнаты.

* * *

Хозяйку дома он застал в мастерской, она стояла возле мольберта, но глядела не на холсты, а почему-то на огромное окно, которое открывало перед ней смутную картину снегопада и пурги, бесновавшейся снаружи дома. По календарю настал уже март, но как это случается в первый месяц весны, ночи в Москве и окрестностях все еще бывали снежные и студеные.

На большом письменном столе стоял подсвечник с тремя зажженными свечами. Печи уже остыли, и в мастерской было холодно. Лидия Васильевна накинула на плечи теплый шлафрок, а ноги сунула в теплые домашние сапожки, которые специально купил ей муж, чтобы она не простужалась.

– Госпожа Верещагина? – сказал чей-то негромкий голос.

Она вздрогнула и повернула голову. У двери в мастерскую стоял человек в темном длинном пальто. Под колеблющимся светом видно было, что плечи его сделались влажными от растаявшего снега. Свет, даваемый свечами, трепетал, играл с тенью, и лица незваного гостя было не разглядеть, зато хорошо был виден револьвер в его руке.

– Не вздумайте кричать и звать на помощь, – проговорил тот с легким иностранным акцентом. – Вы полностью в моей власти.

– Кто вы? – спросила она дрогнувшим голосом. – Что вам здесь надо?

– Кто я – это неважно, – отвечал черный человек. – Можете звать меня мистер Моррис. А явился я, чтобы забрать одну вещь, которая вам не принадлежит.

– Что же это за вещь? – спросила она, сохраняя удивительное для столь ужасных обстоятельств спокойствие.

– Это бандероль из Северной Америки, которая пришла к вам совсем недавно.

Несколько секунд Лидия Васильевна молчала, словно пытаясь что-то сообразить.

– Бандероль, – наконец повторила она задумчиво. – Надо бы спросить у Пани, он у нас занимается почтой, когда Василий Васильевич в отъезде… Надеюсь, он еще не спит.

И она сделала шаг к выходу из мастерской.

– Ни с места, – сказал черный человек, – стойте, где стоите.

И выразительно повел револьвером. Верещагина замерла на месте.

– Сударыня, не считайте меня идиотом, – проговорил мистер Моррис. – Бандероль у вас, и вы ее мне сейчас отдадите. В противном случае…

Он умолк.

– Что – в противном случае? – дрогнувшим голосом спросила Верещагина.

– Наверху мирно спят две ваших маленьких дочери, – отвечал он. – А в вашей комнате прямо на полу уже лежит ваш сын.

Она вздрогнула и заломила руки.

– Спокойно, – сказал он, – спокойно. Ребенок пока жив, он просто надышался хлороформа. Но если вы будете упорствовать, вы можете лишиться всех ваших детей. А заодно и мужа, который отправился на Кубу и может вовсе не вернуться оттуда в Россию.

Лидия Васильевна стояла с окаменевшим лицом, свечи бросали на него дрожащий пугающий свет, казалось, что вместе со светом этим трепетала вся мастерская.

– Но что такого в этой бандероли, – наконец негромко проговорила она, – что в ней такого, что вы готовы на преступление, чтобы ее получить?

Мистер Моррис покачал головой.

– Сударыня, – сказал он с некоторым сожалением, – вы, кажется, плохо понимаете русский язык. Единственное, что от вас требуется, так это отдать мне бандероль или ваши милые малютки отправятся прямиком в рай…

– Хорошо, – перебила она его, – хорошо, я все сделаю. Но обещайте, пожалуйста, обещайте не трогать моих детей.

Он пожал плечами.

– Конечно, обещаю. Зачем мне ваши дети, если вы сделаете все, о чем я вас прошу?

Она кивнула и направилась к небольшой картине, прислоненной к стене в дальнем углу мастерской. Сюда не достигал свет от свечей, и разглядеть полотно было невозможно. Черный человек неотступно следовал за ней.

Верещагина наклонилась и вытащила из-за картины небольшой сверток в почтовой бумаге. Мистер Моррис протянул к нему руку. Но Лидия Васильевна все еще колебалась.

– Помните, вы обещали, – проговорила она с мольбой в голосе.

Тот кивнул с некоторым раздражением, и, не дожидаясь, выдернул бандероль у нее из рук. Он спрятал пистолет в карман пальто, затем осмотрел бандероль, вскрыл ее и вытащил оттуда листы, исчерченные схемами и заполненные формулами.

– Это они, – сказал черный человек торжествующе, – это они!

С этими словами он упрятал бандероль в недрах своего черного пальто. Потом на секунду задумался и как-то нехорошо улыбнулся. Правая рука его скользнула в карман и вынырнула назад уже с револьвером.

– Мне очень жаль, сударыня, – проговорил он. – Увы, дело слишком важное, и я не имею права оставлять свидетелей.

В полутьме не было видно, как изменилось лицо у Лидии Васильевны, однако голос у нее задрожал.

– Но вы же обещали! – воскликнула она.

Черный человек пожал плечами. Да, он обещал, но он обещал не трогать ее детей. О самой Лидии Васильевне речи не шло. Сказав так, он поднял пистолет – на Верещагину из черного револьверного дула глянула адская тьма. Завыли под высоким потолком голоса демонов, вселенная хрустнула и стала медленно разламываться на куски…

– Одну минутку, – вдруг раздался чей-то доброжелательный голос.

Могло показаться, что этот голос, этот мягкий баритон прозвучал прямо с небес, однако черного человека обмануть было трудно – голос шел у него из-за спины. Шагнув вперед и в сторону, он одним движением развернулся вокруг своей оси, готовый разрядить револьверы в неведомого врага, пусть даже это был бы сам Сатана.

Разумеется, за спиной его стоял вовсе не князь тьмы, однако то, что он увидел, было пожалуй, немногим лучше. Впрочем, точнее было бы сказать – то, чего он не увидел. Ибо две неясных фигуры, возникшие перед ним прямо из темноты, вдруг словно расточились в воздухе, а в следующий миг мистер Моррис почувствовал, что ему по ногам ударил тяжелый и немыслимо твердый мельничный жернов. Его подбросило вверх и немного вбок и он, выпустив из рук пистолет, шлепнулся на пол, как лягушка.

– Теряете хватку, – пробурчал Ганцзалин, развернув ошеломленного черного человека и надевая ему наручники на запястья. – Сметающая подсечка, конечно, хорошо, но вернее было сразу отшибить ему голову.

– Я давно замечаю за тобой мелкоуголовные наклонности, – поморщился Загорский. – И вообще, что это за слова такие – «отшибить голову», тем более – при даме?

– Ничего, я как-нибудь перетерплю, – отвечала Верещагина, устремив гневный взор на Морриса. – Он угрожал моим детям. Он сказал, что Вася надышался хлороформа.

Коллежский советник взглянул на помощника, тот бросил незваного гостя и вышел из мастерской.

– Не беспокойтесь, сударыня, все будет в порядке, – сказал Нестор Васильевич, беря за шиворот мистера Морриса и приподнимая его над полом. – Ну-с, кто это у нас такой?

Тот злобно забился у него в руках.

– В чем дело? Отпустите меня!

Коллежский советник пожал плечами: как скажете, и, действительно, отпустил незваного гостя. Тот тяжело плюхнулся обратно на пол и злобно поглядел на Загорского снизу вверх.

– Темновато у вас тут, – заметил Нестор Васильевич.

Он оглянулся назад, на письменный стол, на котором стоял подсвечник и горели свечи. Затем повернулся и двинулся к столу. Глаза у мистера Морриса вспыхнули, и он прямо с пола совершил длинный прыжок за револьвером, который Ганцзалин по непростительной оплошности оставил лежать на полу. И хотя руки у него были скованы наручниками, но действовал он очень ловко и даже успел схватить револьвер. Но воспользоваться им, увы, не смог – стоявшая рядом Верещагина изо всей силы пнула его ногой в скулу…

Спустя пару минут обезоруженный и скованный наручниками мистер Моррис угрюмо сидел на стуле возле письменного стола. Огонь, исходивший от свечей, трепетал и бросал тень на лицо пленника, которое, казалось, корчилось от злобы.

– Знаете ли вы, Лидия Васильевна, кто этот симпатичный во всех отношениях господин? – спросил коллежский советник и, не дожидаясь ответа, продолжил. – Это не кто иной, как третий секретарь американского посольства Чарльз Джошуа Моррис.

Верещагина кивнула: именно так, он назвался Моррисом. Непонятно только, почему он сказал ей свое настоящее имя?

– Очень просто: он собирался вас убить, а потому не боялся разоблачения, – отвечал Загорский. – И это мне кажется очень странным. Почему американский дипломат, пусть даже он работает на секретную службу, готов убить женщину с такой легкостью?

И он вперил в Морриса пронзительный взор. Тот поначалу только нагло ухмылялся, но потом не выдержал и отвел глаза.

В мастерскую вошел Ганцзалин. Коллежский советник бросил на него быстрый взгляд, помощник успокаивающе кивнул.

– Мальчик в безопасности, – сказал китаец, обращаясь, впрочем, не так к господину, как к Верещагиной. – Небольшое отравление хлороформом. Я отнес его на второй этаж, в детскую.

– Я пойду к нему, – быстро сказала Лидия Васильевна и вышла вон из мастерской.

Загорский взял еще один стул, поставил его напротив Морриса и сел на него, закинув ногу на ногу.

– Итак, мистер Моррис, позвольте представиться. Меня зовут Нестор Загорский, я русский дипломат, состою в чине коллежского советника. Вот этот свирепого вида китаец – мой помощник Ганцзалин. Человек он дикий и, как вы, наверное уже поняли, склонный к жестокости и насилию. Поэтому рекомендую быть с нами предельно откровенным и, как сказал бы сам Ганцзалин, не тянуть коня за хвост.

Моррис, однако, даже не смотрел на Загорского. Он пустыми глазами глядел куда-то в окно, за которым бушевала пурга.

– Вы пришли сюда затем, чтобы украсть чертежи нового двигателя, который был изобретен инженером Эндрю Тимоти и продан его наследниками русскому правительству, – снова заговорил Загорский. – Поначалу я думал, что вы явились сюда по заданию американской секретной службы. Но меня смутила ваша решительность. Секретная служба – государственная организация. И, хотя, как всякая организация такого рода, она не отличается особенной щепетильностью, но, насколько мне известно, с детьми и женщинами не воюет. И уж подавно не стала бы она убивать ни в чем не повинных людей, которые, между нами говоря, ничем ей не угрожают. Вы же готовы были убить Лидию Васильевну. Из этого я делаю вывод, что вы действуете не по поручению официальных лиц, а на свой страх и риск. Я хотел бы понять, кто является вашим сообщником или, выражаясь точнее, кто сообщил вам о двигателе Тимоти? Откуда вы знали, что бандероль с чертежами придет в дом к Верещагину?

Моррис ответил не сразу, он как будто что-то прикидывал. Затем, наконец, посмотрел Загорскому прямо в лицо.

– Если вы действительно дипломат, вы должны понимать, что я вправе рассчитывать на дипломатический иммунитет, – проговорил он отчетливо и как-то зловеще.

– Безусловно, – согласился коллежский советник. – Однако ведь я не нападаю на вас и ни к чему вас не принуждаю. Пока это просто дружеская беседа.

Моррис отвечал, что не желает вести никаких бесед и требует немедленно его освободить.

– Простите, – развел руками Загорский, – но вы ворвались в частный дом с целью ограбления, наставили пистолет на хозяйку дома и угрожали убить ее. Кроме того, от ваших действий пострадал ее сын. Скажу вам, как дипломат дипломату, это дело требует разбирательства в полиции.

– Прекрасно, – американец ухмыльнулся и, несмотря на наручники, откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу. – Вызывайте полицию.

Коллежский советник некоторое время внимательно изучал его лицо, потом вздохнул. Судя по всему, мистер Моррис не желает быть откровенным. Это прискорбно. Но раз так, то он, Загорский, сам попытается разобраться, что за история тут случилась, и кто именно стоит за спиной американского дипломата.

– Когда Василий Верещагин по моей просьбе отправлял бандероль с чертежами мистера Тимоти в Россию, я подозревал, что ее непременно попытаются перехватить, – начал Нестор Васильевич свой монолог. – Именно по этой причине я решил не пользоваться дипломатическими путями. Во-первых, в отличие от частных отправлений, дипломатическая почта на виду, во-вторых, ее всегда можно вскрыть и досмотреть, не говоря уже о том, чтобы просто украсть. Итак, чертежи были отправлены обычной бандеролью на адрес господина Верещагина. Почему не на мой, спросите вы? Потому что я предположил, что именно этого будут ждать ваши сообщники.

Тут коллежский советник прервался и с интересом обозрел пространство мастерской, в том числе и завершенные уже картины, стоявшие на мольбертах.

– Все-таки Верещагин – по-настоящему талантливый художник, – сказал он, – вы не находите? Жаль, что тут темновато, иначе вы бы наверняка оценили его дарование.

– Мне плевать на вашего Верещагина и на его дарование, – сквозь зубы процедил американец. – Вы ответите за то, что насильно удерживаете американского дипломата!

Загорский улыбнулся. Пока он слушал угрозы господина дипломата, ему припомнилась модная песенка: «Ах, оставьте, ах, оставьте! Все слова, слова, слова…» Впрочем, недооценивать значения слов не следует, кое на кого они производят неизгладимое впечатление. Особенно, если речь идет о поэзии таких мастеров, как Пушкин или Эдгар По. Однако мистер Моррис далеко не Эдгар По и уж подавно не Пушкин, его словесные экзерсисы тут совершенно недейственны.

– Итак, вернемся к нашим баранам, – продолжил коллежский советник. – Понимая, что в России есть человек, который попытается выкрасть чертежи, мы с Ганцзалином рассчитали время так, чтобы прибыть в богоспасаемое наше отечество чуть раньше, чем сюда доплывет американская бандероль. Верещагин написал жене письмо, в котором в двух словах объяснил всю историю и попросил ее оказать нам максимальное содействие в решении нашей задачи.

– Это было непросто, – внезапно сказал Ганцзалин, который на всякий случай стоял за спиной американца и зорко следил за каждым его движением.

Господин согласился с помощником – это было непросто, потому что требовалось скрыть их присутствие в доме не только от посторонних, но и от домочадцев. Впрочем, они не рассчитывали на долгое тут пребывание: от силы на двое-трое суток. Так оно и вышло.

– Вы спросите, почему я ждал вашего появления вместо того, чтобы просто переправить чертежи в Министерство иностранных дел? Отвечу: во-первых, мне хотелось знать, кто заказал похищение чертежей, во-вторых, мне было интересно, кто попытается их выкрасть.

Кандидатов на место заказчика было несколько. Первым номером шла секретная служба США, действующая в интересах американского государства. Второе место занимали головорезы Робинсон и Ван Хален, охотившиеся за чертежами еще в Америке. И, наконец – неизвестный пока тайный агент, внедрившийся в русский дипломатический корпус в Америке. Хуже всего и опаснее был бы третий вариант. В этом случае агента непременно следовало вывести на чистую воду.

Первый вариант отпал довольно скоро. Секретная служба могла узнать о чертежах только от Робинсона и ван Халена, которых она арестовала за попытку убийства Мэри Остин. Однако из Америки Загорскому сообщили, что Робинсон и ван Хален ничего не рассказали об изобретении Тимоти государственным агентам. Вероятно, бандиты все-таки надеялись, что рано или поздно у них получится добраться до него самим.

Вторыми возможными организаторами похищения могли бы стать Робинсон и ван Хален. Однако они, как уже говорилось, сидят в американской тюрьме в ожидании суда, а оттуда довольно сложно организовывать какие бы то ни было дела за океаном.

Наиболее вероятным кандидатом Загорскому казался внедренный в русское консульство американский шпион. Он уже даже начал присматриваться к совершенно конкретному человеку. Однако в результате проведенного им небольшого расследования выяснилось, что был еще и четвертый вариант. Кто же был этот четвертый, с которым мистер Моррис вступил в сговор?

– Мне надоело слушать ваши идиотские измышления, – грубо отвечал мистер Моррис. – Я американский гражданин, я дипломат, и я требую отпустить меня или немедленно вызвать сюда консула.

– Дойдем и до консула, – отвечал Загорский, – всему свое время. Вычислить вашего сообщника, точнее сказать, сообщников, оказалось не так трудно. Об изобретении инженера Тимоти знал крайне узкий круг лиц, и я почти всех сейчас перечислил. Неназванными остались только двое: Мэри Остин и Оливер Картер.

Тут удивился даже Ганцзалин.

– Шутите? – спросил он. – Шутка ложь, да в ней намек, шпионам всяческим урок. Зачем Мэри было красть чертежи, которые она только что сама продала России?

Загорский хмыкнул. Об этом они говорили еще в Америке. Чертежи попали ей в руки слишком поздно, она не успела сделать с них копию. А ведь изобретение мистера Тимоти вполне можно было бы продать во второй раз – Америке, Франции, Германии, да хоть той же Японии, у которой с нами давно назрел серьезный конфликт. Вероятно, довольно скоро страна Восходящего солнца вступит в войну с Россией, и сверхбыстрая субмарина тут будет очень к месту. Таким образом, продав чертежи кому-то еще, американские голубки могли бы получить двойную, а то и тройную выгоду.

– Но как они снеслись с Моррисом и, главное, как он согласился на эту аферу? – Ганцзалин, похоже, был по-настоящему удивлен. – Третий секретарь американского посольства вряд ли стал бы связываться с незнакомыми проходимцами.

– С незнакомыми – ни к коем случае, – согласился коллежский советник. – Но кто тебе сказал, что они незнакомы? Вернувшись в Россию, я попросил своего шефа, хорошо знакомого тебе тайного советника С. достать мне досье на всех американских дипломатов. Бумаги мне привезли сегодня вечером, я успел их наскоро проглядеть. И – о чудо! – у одного из них обнаружился единоутробный брат по имени Оливер Картер. Как легко догадаться, этим дипломатом оказался сидящий перед нами мистер Моррис.

– Тогда все понятно, – кивнул китаец.

– Да, тогда все становится на свои места, – согласился Нестор Васильевич. – Потому что одно дело – незнакомый жулик и совсем другое – брат.

Моррис посмотрел на них устало и сказал, что они сошли с ума, причем оба сразу. Они, кажется, собирались отдать его в руки полиции? Сейчас для этого самый подходящий момент.

– Нет-нет, полиции мы вас не отдадим, это было бы слишком просто, – покачал головой коллежский советник. – Вы дипломат, полиция будет вынуждена вас отпустить, и вы, как ни в чем не бывало, отправитесь по месту службы в Санкт-Петербург. Если в американском посольстве возникнут вопросы, какого черта вы полезли в чужой дом, вы сочините какую-нибудь романтическую историю о неразделенной любви к госпоже Верещагиной. В самом крайнем случае вам поставят на вид ваше безнравственное поведение и переведут служить в другую страну. Вы, разумеется, очень бы на это рассчитывали. Однако это было бы слишком мягким для вас наказанием.

– Чего же вы хотите? – кажется, впервые голос Морриса дрогнул.

– Я хочу дать делу законный ход. Я хочу вызвать вашего консула и объяснить, почему вы на самом деле здесь оказались. Уверяю вас, ваше начальство не придет в восторг, узнав, что вы решили провернуть подобную операцию частным образом, заботясь не об Америке, а о собственном кармане. Таким образом, вы, как государственный служащий, стали нарушителем не только российских законов, но и американских. Я не говорю о том, что карьера ваша кончена – это само собой разумеется. Я предлагаю вам подумать о других, более серьезных последствиях.

– Я понял, я все понял, – с досадой проговорил Моррис. – И потому спрашиваю вас: чего вы хотите?

Загорский несколько секунд молча глядел на него, потом улыбнулся.

– Ганцзалин, – сказал он, – бумагу и перо.

Помощник открыл выдвижной ящик стола, вытащил стопку белой бумаги, положил перед американцем. Пододвинул к нему чернильницу с пером.

– Пишите, – сказал коллежский советник.

Американец вытянул вперед руки, скованные наручниками. Ганцзалин подошел, снял с него наручники. Моррис растер запястья, взял перо в руку.

– На каком языке писать? – спросил он.

– Пишите по-английски, – отвечал Загорский, поколебавшись самую малость. – Готовы?

– Да.

– «Я, третий секретарь посольства США в Российской империи Чарльз Джошуа Моррис, обязуюсь…»

Перо, бойко бежавшее по бумаге, вдруг застыло в руке Морриса.

– Вы собираетесь заставить меня сотрудничать с русской разведкой? – в голосе его звучала безнадежность.

Загорский пожал плечами.

– Кто говорит о разведке? Вы будете сотрудничать лично со мной.

– И все?

– Там видно будет…

И Загорский стал диктовать дальше.

Закончив писать, Моррис поставил дату, подпись и протянул лист коллежскому советнику. Тот бегло пробежал глазами написанное, кивнул и передал лист Ганцзалину, который теперь стоял у него за спиной.

– Что теперь? – спросил Моррис.

– Ничего, – отвечал Нестор Васильевич. – Теперь вы можете идти.

– Значит, я свободен? – американец, кажется, никак не мог поверить, что его отпускают так просто.

– Не смею вас больше задерживать, – вежливо отвечал Загорский.

Моррис несколько секунд сидел неподвижно. Потом медленно поднялся со стула и еще медленнее двинулся к двери. Загорский и Ганцзалин глядели ему вслед.

– А что будем делать с Картером? – негромко спросил Ганцзалин. – Ведь он чуть не украл проданные нам чертежи!

– Подумаем, – сказал коллежский советник. – Надо бы, конечно, наказать его за вероломство, но жалко Мэри…

Услышав это, мистер Моррис замер на пороге мастерской. Повернул голову к Загорскому.

– Мэри? – проговорил он каким-то каркающим голосом. – Вам жалко Мэри? Так ведь это Мэри заварила всю эту кашу! Именно она подговорила Картера украсть чертежи, именно она подготовила всю операцию… Если уж кого и наказывать, так это ее!

Ганцзалином озадаченно поглядел на господина. Тот чуть заметно улыбался.

– Вы знали! – воскликнул ошеломленный китаец. – Вы все знали про Мэри!

– Ну, не то, чтобы знал наверняка, – отвечал коллежский советник, – скорее догадывался. Признаюсь, мне жаль, что я оказался прав. Лучше бы я ошибся.

Ганцзалин только головой качал: вот и доверяй после этого женщинам! Поневоле вспомнишь многочисленные народные мудрости.

– А кстати, – сказал коллежский советник, – что на этот счет говорят русские пословицы и поговорки?

– Жена мужа любила – в тюрьме место купила, – слегка подумав, проговорил Ганцзалин.

– Не без того, – согласился Нестор Васильевич.

– Наша Мэри хуже дикого зверя, – увлекся помощник.

Загорский поморщился – нет, это чересчур.

– О женщины, вам имя – вероломство! – припечатал китаец.

Загорский покачал головой: это тоже не подойдет. Оскорбленный в лучших чувствах Гамлет красит всех женщин одним черным цветом. У Шекспира на этот счет есть куда более точная характеристика. И коллежский советник произнес негромко, устремив глаза в огромное окно, за которым бушевала метель.

«Она хитрей змеи, хотя скромней голубки,

Чиста как херувим, как сатана лукава,

Податлива как воск, но как железо ржава,

Прозрачна как стекло, но чувства так же хрупки.

Бела как лилия, как лилия нежна,

Во всем пленительна и фальши вся полна…»

– Это верно, – неожиданно кивнул мистер Моррис. – Чистая правда, как будто про мисс Остин писано.

С этими словами он отвернулся и, наконец, покинул мастерскую.

– Осторожнее, мистер Моррис, – вслед ему сказал Загорский. – На улице ночь и пурга, вас может занести.

– Про сравнению с тем, от чего он сегодня спасся, пурга – меньшее из зол, – философски прокомментировал Ганцзалин.

Он взял со стола подсвечник и пошел вдоль стен, разглядывая освещаемые свечами картины, выстроившиеся в ряд, словно солдаты бесконечной армии искусства. Загорский молча следил за ним взглядом. Коллежский советник знал своего помощника, как самого себя, и видел, что тот чем-то обеспокоен.

– Ну, – сказал он наконец, – что тебя тревожит, дружище Ганцзалин?

– Так, – отвечал китаец, – разные бессмысленные суеверия.

– А именно? – нахмурился Нестор Васильевич.

Несколько секунд помощник молчал, потом все-таки заговорил. На Верещагине висит индейское проклятие, которое должно было убить его в три дня. Вождь Бегущая Пума сумел отсрочить исполнение проклятия, но не снять его совсем. Он сказал, что если не найти сильного шамана, который обезвредит проклятие, Седому Медведю осталось всего три весны. Первая весна из отпущенных трех уже наступила, а они так и не нашли шамана. И говорите, что хотите, но после того, как Лунный Волк наложил проклятие на Верещагина, тот сделался совсем другим.

Коллежский советник глядел на помощника с веселым удивлением.

– Ганцзалин, ты, кажется, стал суеверным?

– Я, кажется, и был суеверным, – сердито пробурчал китаец.

– Неужели ты веришь во все эти истории с проклятиями? Это было просто отравление и ничего больше.

– А Бегущая Пума, который взял часть этого проклятия на себя? Кто отравил его – да так, что он погиб от пули Картера?

Коллежский советник только головой покачал. Ну, хорошо, вот вернется Верещагин в Россию, они немедленно найдут для него шамана.

– Самого лучшего шамана найдем, – говорил Загорский. – Иван Петрович Павлов, Николай Васильевич Склифософский, Илья Ильич Мечников – выбирай любого.

– Это не шаманы, а врачи, ученые, – хмуро отвечал Ганцзалин. – А нам нужен настоящий шаман…

– А знаешь ли ты, что настоящий врач всегда немножечко шаман, потому что талант в этой области сравним с волшебством? – спросил коллежский советник. И не, слушая ответа, махнул рукой. – Ни о чем не волнуйся, что-нибудь да придумаем для нашего Василия Васильевича.

И повернувшись к окну, коллежский советник снова вперил бестрепетный взгляд в пургу, бушевавшую за окном.

Постскриптум

Тридцать первого марта тысяча девятьсот четвертого года во время русско-японской войны командующий Тихоокеанской эскадрой адмирал Степан Макаров погиб на борту броненосца «Петропавловск», уничтоженного японской миной или торпедой, пущенной с подводной лодки. Вместе с адмиралом погиб русский живописец Василий Верещагин.

Газета «Санкт-Петербургские ведомости» № 94 за 1904 год:

«Весь мир содрогнулся при вести о трагической гибели В. Верещагина, и друзья мира с сердечной болью говорят: „ушел в могилу один из самых горячих поборников идеи мира“. Макарова оплакивает вся Россия; Верещагина оплакивает весь мир».

Примечания

1

То есть женщина – Здесь и далее примеч. автора.

2

Кто ты? Что ты здесь делаешь? Отвечай или умрешь! (англ.)

3

All right (англ.) – всё в порядке.

4

Узел – единица измерения скорости, равная одной миле или 1852 метрам в час. Таким образом, десять узлов – это примерно 18,5 километров в час.

5

No hablo español (исп.) – Я не говорю по-испански.

6

То есть с президентом США.

7

Желтым и белым металлом индейцы называли золото и серебро. Шаман намекает на то, что индейцев часто переселяли с тех земель, где американцы обнаруживали запасы золота, серебра или где были просто богатые земли, пригодные для сельского хозяйства.

8

Сяожэнь (кит.) – буквально «маленький человек»; конфуцианский термин, обозначающий низкого, недостойного человека в противоположность цзюньцзы – благородному мужу.

9

Сан-Жуан – так зовет Верещагин Сан-Хуанские высоты.

10

Cūra tē ipsum (лат.) – буквально «исцели себя сам».

11

Urbi et orbi (лат.) – «городу и миру», то есть для всеобщего сведения.

12

Сажень – старая русская мера длины, равная 2,13 метра.

13

Фут – английская мера длины, действовавшая и в Российской империи, равнялась примерно тридцати сантиметрам.

Content

АНОНИМYС
В. В. Тетрадь с рисунками на полях

Глава первая. Призраки Форта Росс

Глава вторая. Покойник в купе

Глава третья. Королева субмарин

Глава четвертая. Пророчество Грозы Бледнолицых

Глава пятая. Человек-волк

Глава шестая. Шаманы, колдуны и духи

Глава седьмая. Приговор Седому Медведю

Глава восьмая. Черная благодарность

Глава девятая. Барышня, отставшая от поезда

Глава десятая. Таланты и поклонники

Глава одиннадцатая. Рандеву у президента и другие неприятности

Глава двенадцатая. Иначе – смерть!

Глава тринадцатая. Не дворецкий, а корсар

Глава четырнадцатая. Избыточная защита

Глава пятнадцатая. Два шпиона, два дипломата

Постскриптум

Примечания