Черные ножи - 3

Глава 1

Первое, что я увидел, открыв глаза – некогда светлый, а теперь чуть пожелтевший потолок больничной палаты, по которому ползала муха.

Жив! Я – живой! Надо же! И в этот раз удалось договориться со смертью, взять ее в рассрочку, заплатив лишь очередной взнос, чуть не ставший последним.

Досталось мне знатно, и в довершение всего – пуля, застрявшая в груди. Я прислушался к собственным ощущениям – боли не было. Сколько же я тут валяюсь? И, где, собственно, нахожусь?

Совсем рядом, буквально в паре метров, кто-то натужно застонал, потом громко зашелся плохим булькающим кашлем и, наконец, умолк.

Я повернул голову. Палата на двоих, и это достаточно непривычно, учитывая, что все наши госпиталя перегружены ранеными, которых селили буквально друг у друга на голове – мест катастрофически не хватало, сестры бегали замученные, с усталыми грустными лицами и непроходящими тенями под глазами, а доктора, делавшие по несколько десятков операций в день, спали прямо на месте, не в силах сделать даже десяток-другой шагов до ординаторской. Но то у нас…

Здесь же все выглядело гораздо более цивилизованно и современно. Двухместная палата, рядом с каждой кроватью тумбочка, а на них – чудо! – черные телефонные аппараты с дисковым набором. Причем, у каждого свой. Над изголовьем кроватей свисали веревочки-звоночки для срочного вызова медсестры. На стенах висели умиротворяющие пейзажи в позолоченных рамах, на окнах – кружевные занавески. Идиллия, мать ее! Истинный рай!

Так, что я мог воскресить в памяти из ближайшего прошлого? Я прикрыл глаза и начал вспоминать…

...Поляна, достаточно ровная и большая для разгона самолета. Сам самолет – небольшой двухмоторник, который Флеминг и его помощник и правая рука - О'Хара уже выкатили из укрытия и теперь готовили к взлету.

Винт натужно завертелся, движок начал было покашливать, но потом все же справился и, наконец, гулко затарахтев, заработал размеренно и уверенно.

Флеминг, сидя за штурвалом, радостно всплеснул руками, а рыжий, матерясь, отскочил от винта – его чуть не разрубило на куски.

- Долбанные самолеты! – ворчливо бросил он, забираясь внутрь по приставной лесенке. – Ненавижу эти железные летающие гробы! То ли дело корабли, в них вся сила мира!..

Все это я видел, борясь с тем, чтобы не потерять сознание, сидя внутри салона у самого окна. Пуля в груди добивала меня. Наверное, любой другой уже умер бы, но я еще держался, однако, чувствовал, что и мне недолго осталось. Срочно требовалось хирургическое вмешательство, но и оно ничего не гарантировало. Просто без операции мне точно конец, а если попадется толковый врач – кто знает, могу и выжить со своей сверхъестественной способностью к регенерации.

Сам не понимаю, как мы добрались до этого места, как я выдержал...

Сначала мы ехали на мотоцикле с коляской, конфискованном в хозяйстве ныне покойного Метерлинка, а потом меня буквально тащили на себе англичане по одному, лишь им известному маршруту. Флеминг – при первой же встрече я исключительно наитием и детской любовью к старым боевикам угадал его настоящее имя, и О'Хара – крепкий и злобный ирландский сукин сын.

Потом мы отыскали спрятанный самолет, закрытый маскировочной сетью и ветками. Благо, как я понял, англичане оказались в плену не так давно, и самолет за это время никто не успел обнаружить.

И вот короткий разгон по полю, и мы в воздухе.

- Йо-хо-хоу! – восторженно взревел ирландец. – Но корабли все равно лучше!

Флеминг с ним не спорил, а меня сильно повело, голова закружилась, все вокруг начало мелькать, как в дурном сне, и через минуту я все же потерял сознание.

Очнулся я все там же, мы все еще летели, вот только сейчас надо мной склонился англичанин с окровавленным скальпелем в руке. Кажется, он проводил операцию. Флеминг был сосредоточен и очень удивился, когда я открыл глаза – он явно этого не ожидал.

- Сэр, - сказал он, - но я же вколол вам… хм… вам лучше еще… вздремнуть… пока я не закончу.

Мне хотелось поспорить, но он приложил к моему лицу тряпку, от которой пахло какой-то гадостью, и я опять отрубился, теперь уже надолго.

Когда я пришел в себя в следующий раз, то лежал на мягких тюфяках у борта самолета, грудь моя была крепко перебинтована, нас слегка потряхивало, но мотор гудел ровно. Выжил? Неужели англичанин сумел вытащить пулю из моей груди в таких условиях?

Флеминг как раз склонился надо мной, держа в руке шприц, наполненный мутным раствором.

- Все прошло успешно, - сообщил он, видя, что я могу его слышать и понимать, - но вы должны спать, только так вы сумеете поправиться! Поверьте мне, я знаю, что говорю!

- Я… сам… - язык ворочался с трудом, в голове была сплошная каша.

Англичанин покачал головой:

- Позвольте помочь вам, это средство введет вас в глубокий сон, а когда вы очнетесь, станет гораздо легче. Ваш организм творит сущие чудеса!

Возразить я не успел, он уже умело всадил иглу шприца мне в вену, стало горячо и больно, а потом пришли тишина и спокойствие…

И вот теперь я оказался в больнице. Очень приличной больнице, надо признать. Но не в Кремлевской же? Куда же мы прилетели, и где мои спасители англичане?

В палате сильно пахло лекарствами и слегка мужским одеколоном.

Мой сосед в очередной раз закашлялся, и я посмотрел на него, решая, требуется ли моя помощь или сам справится.

Соседом по палате оказался мужчина лет сорока на вид со светлыми волосами и крупным, мясистым лицом. Видно было, что он страдал. Кашель разрывал его горло, но остановиться он не мог. Приступ никак не проходил, мужчина чуть не задыхался, время от времени прикладывая платок к губам. Платок окрашивался красным. Кровь! Надеюсь, меня не поселили с туберкулезником? Этого еще не хватало, на подобное моя фортуна точно не распространялась.

Приступ никак не заканчивался, у здоровяка выступили слезы из глаз, он потянулся к шнурку вызова сестры, но силы оставили его, и он лишь прохрипел, глядя на меня:

- Help! Help me…

Английский язык! Американец или англичанин? Куда же Флеминг привез меня, и где, собственно, он сам?

Я осторожно, стараясь не побеспокоить собственные раны, поднял руку и дернул за шнурок. Где-то неподалеку раздался звон колокольчика. Буквально через полминуты дверь палаты распахнулась и внутрь зашла медсестра.

Н-да, если бы я захотел сравнить внешность Настасьи Павловны и местной сестры милосердия, то мне пришлось бы заодно искать сходства и различия в солнечной красоте летнего дня и затянутом тяжелыми свинцовыми тучами небе.

Высокая, но при этом костлявая, с длинным лошадиным лицом и куцым клубком волос, туго стянутым на затылке, она словно олицетворяла собой все стереотипы, приписываемые британским женщинам.

- Сэр, - смотрела она почему-то исключительно на меня, судя по акценту – точно англичанка, - вы меня звали?

- Этому товари… хм… мистеру совсем плохо. Он кашляет, не переставая! – мой английский был хуже, чем немецкий, но сестра меня поняла.

Казалось, она только сейчас обратила внимание на моего соседа, который все это время не переставал кашлять. Точнее, к этому времени кашель перешел в некий хрип, раздирающий легкие. Ему явно не хватало воздуха, он задыхался, но не мог остановиться ни на секунду. Недовольно качнув головой, она повернулась к бедолаге, смерив его долгим взглядом.

- Я принесу сироп от кашля! – вынесла она вердикт и, резко повернувшись, словно фельдфебель на плацу, попыталась было выйти из палаты.

- Сироп? – удивленно бросил я ей в спину. – Да он харкает кровью! Зовите врача! Немедленно!

Признаться, я не был уверен, подействует ли мой командный тон на эту, казалось бы, непробиваемую особу. Но сработало. Она повернулась в полоборота и четко ответила:

- Слушаюсь, сэр! Я позову врача, сэр! – после чего, наконец, испарилась из комнаты.

Удивительно, но с ее уходом, моему соседу стало чуть лучше. Он успокоился и с благодарностью уставился на меня. Говорить он пока не мог, но я сделал ему знак молчать и отдыхать.

Сам же, собравшись с силами, встал с постели, удачно попав ногами в тапочки, стоявшие у кровати. Удобно! Кто-то позаботился о моем комфорте.

На мне была надета пижама темно-синего цвета в продольную полоску, и вкупе с тапочками я приобрел вид типичного больного из провинциального пансионата. Вот только я прикинул, материал, из которого была сделана моя пижама, стоил дорого – чистый шелк, а тапочки из натурального овечьего меха. Как по мне, неудобно.

Хм, если уж обо мне столь хорошо позаботились, почему не положили в одноместную палату, а поместили рядом с этим несчастным? Что если он все же заразит меня воздушно-капельным путем? И нет ли здесь злого умысла?..

Нет, бред! Захоти Флеминг моей смерти, он не стал бы вытаскивать из меня пулю. Значит, простое совпадение. А то, что нас в палате двое, говорит лишь о том, что в этом месте не все доступно даже таким персонам, как мистер Ян Флеминг.

Когда-то давно, запоем просмотрев все старые ленты про агента 007, я заинтересовался и биографией автора. Родился Ян Ланкастер Флеминг в 1908 году в семье политика и светской львицы, значит, сейчас ему тридцать четыре – тридцать пять лет. И к этому моменту уже занимал чин лейтенанта-коммандера, сформировав и возглавив особое подразделение коммандос, штурмовую группу. И, насколько я помнил, до самого конца войны он оставался бессменным руководителем отряда.

Разумеется, все это знал я – человек из будущего, да и то случайно, хотя сведения не были закрытыми. Но мало кто из читателей интересуется биографией авторов, их больше интересуют истории, которые они сумели рассказать… хотя у некоторых писателей личная жизнь бывает весьма интересна и насыщенна. Мистер Флеминг был как раз из их числа.

Вот только, воскресив в памяти эти мимоходом прочитанные сведения, у меня уже второй раз возник логичный вопрос: что делал офицер британской военно-морской разведки в лесах под Брянском? К сожалению, делиться со мной информацией никто не спешил.

Доктор пришел через десять минут. Был он высокий и сухощавый, носил круглые очки. Лошадиная медсестра чуть не приседала перед ним в книксене, но он не обращал на нее ни малейшего внимания.

- Ну-с, что тут у нас? – поинтересовался он тоном, каким говорят все врачи на свете.

- Кашель!– подсказала сестра.

- С кровью, - добавил я.

Мой сосед, словно в подтверждение, зашелся очередным приступом. Доктор послушал, посмотрел на платок, которым тот утирал рот, а потом повернулся к сестре милосердия и заорал на нее во весь голос:

- Вы что? Работать разучились? Не видите, что пациент в критическом состоянии? А вы еще допустили заселение двух человек в палату! Немедленно увезти мистера Брикса в изолированный бокс! А у мистера… - тут он глянул на меня, но я пожал плечами, - второго пациента взять все анализы наострые респираторные вирусные инфекции!

- Доктор! – вступил я в беседу. – Я здоров! Не надо анализов!

В проеме двери замаячил знакомый силуэт Флеминга. Наконец-то!

- Как знаете, - недовольно согласился врач, - но потом не жалуйтесь!

Медсестра пулей подлетела к постели моего соседа, отжала нижние тормоза кровати и покатила ее прочь. Доктор вышел первым, хотя я думал, что он осмотрит меня. Но, видно, не велика персона…

Едва все удалились, англичанин вошел в палату и прикрыл за собой дверь.

- Вы живы! – констатировал он, оглядев меня, как птица осматривает своих птенцов.

- Вашими молитвами, - я с благодарностью пожал ему руку. Все же, не случись его помощи, и я бы умер, несмотря на все необычные свойства моего организма. Пулю из груди я бы самостоятельно не вытащил.

- Простите за неудобство, - Флеминг с недовольством посмотрел на то место, где только что стояла кровать моего соседа по палате, - я распорядился поместить вас в одноместную палату… видно, персонал что-то напутал…

- Или ваши недоброжелатели подселили ко мне соглядатая, - я прошелся по комнате, ощущая, что меня уже почти ничего не беспокоит – приятное чувство, - вот только слегка не рассчитали, и прислали настоящего больного вместо мнимого.

Ян поглядел на меня с интересом.

- Любопытная версия… - и тут он посерьезнел. – Но если это правда, то вашей жизни может угрожать опасность…

- У вас столь серьезные враги?

Флеминг не ответил на вопрос, помолчал с минуту, раздумывая, потом предложил:

- Не хотите ли прогуляться по парку? Сейчас прекрасная погода, и в кои-то веки нет дождя.

- Прямо так, в пижаме и тапочках? – удивился я.

- Для клиники это в порядке вещей. Знаете ли, тут люди задают стиль, а не подчиняются ему…

- Что же, - не стал спорить я, - прогуляемся…

Флеминг поддерживал меня под локоть, хотя я и сам вполне смог бы справиться с несложной задачей – спуститься по лестнице со второго этажа и выйти в приятный, хотя и небольшой, парк, раскинувшийся вокруг нескольких корпусов больницы.

Кроме нас, несмотря на приятственную погоду, в парке почти никто не гулял. Разве что вдалеке я заметил пару фигур, бродящих среди деревьев, да на лавочках, разрозненно стоящих вдоль аллей, сидели еще несколько пациентов.

- Зачем вы привезли меня сюда? – начал я с главного.

- Вы спасли наши жизни, - просто ответил Флеминг, - мою и жизнь О'Хара, и я захотел отплатить тем же.

Допустим, простое бескорыстие. Сомнительно! Скорее, роль сыграло то, что я не просто полностью угадал его оперативный псевдоним, но и назвал настоящую фамилию. Интересно, что думает сам Флеминг по этому поводу? Просчитывает варианты, где он так явно мог засветиться? Гадает, кто я на самом деле: агент советской контрразведки или представляю третью сторону? Прикидывает, случайно ли я вышел на логово капитана и спас их, или все это разработанная кем-то цепочка событий, которые в итоге должны привести… а вот к чему именно, тут масса вариантов. Тем более что Флеминг явно обладал большими сведениями, чем я. Так что даже думать в эту сторону не буду, все равно ничего не придумаю. А вот ловить слова и намеки офицера нужно обязательно, вдруг сболтнет чего лишнего.

- Давно я здесь?

- Третий день. Вы впали в глубокий сон, и разбудить вас не представлялось никакой возможности. Поэтому я поместил вас в клинику, тут за вами был необходимый уход. А как только вы очнулись, мне сразу же позвонили, и я тут же приехал.

- В каком статусе я здесь нахожусь? – глядя ему в глаза, спросил я.

- Вы мой гость, - улыбнулся Ян, ничуть не смущаясь столь пристальному вниманию.

- Гость или пленник? – уточнил я.

- Ну что вы, - искренне возмутился англичанин, - Британия не ведет войны с Советами. Напротив, мы с вами союзники в борьбе с Германией! Напомню, военный союз наши страны заключили больше года назад, в мае сорок второго.

- Несколько поздновато, вам не кажется? – криво улыбнулся я.

- Совершенно с вами согласен, - Флеминг широко распахнул глаза, взгляд у него был ясный, как у ребенка, - это нужно было сделать еще пять лет назад. Но у СССР с Германией был в то время договор о ненападении, а Великобритания – единственная страна, которая вступила в войну в самый первый ее день – третьего сентября тридцать девятого года!

- Хочу напомнить вам, мистер, что у вас был шанс! И вы его просрали… если бы сто десять ваших, да французских дивизий, стоявших на западе, напали на Гитлера, когда он рвал Польшу на части, у его двадцати пяти дивизий не было бы ни одного шанса. Но войска не тронулись с места, а после и вовсе отступили.

- Ситуация тех дней… - начал было Флеминг, но я его бестактно перебил, продолжая провоцировать на откровения.

- Я уже не говорю о том, что немцы прекрасно чувствуют себя во всех морях и океанах! Помните судьбы авианосца «Корейджис» и линкора «Ройал Оук»? А авианосец «Гермес», который потопили жалкие япошки? И чем ответила ваша великая морская держава? Ничем!

Ян Ланкастер помрачнел. Кажется, я зацепил его за больное место. Еще бы – флот, святое для морского офицера!

- Зачем вы вспоминаете обо всем этом? В данную минуту мы с вами союзники. Это факт.

Я крепко сомневался в его словах, но спорить не стал. Никогда не быть нам истинными союзниками. Чопорные англичане слишком высоко себя несут, низводя всех остальных на низшие уровни. Особенно русских, которых они искренне ненавидят долгие столетия, но при этом никак не могут подчинить своей воле. И лишь война дала повод заключить временный союз. Впрочем, война рано или поздно окончится, и все вернется на круги своя. Это понимал я, и, уверен, Флеминг тоже это осознавал.

- Я боевой офицер, - сказал я, тщательно подбирая слова, - нахожусь в самовольной отлучке на территории… хорошо, дружественной страны, без данного на то разрешения моего начальства, без каких либо полномочий. По сути, я – дезертир! Пусть и не по своей воле.

- Не волнуйтесь, мы сделаем все, чтобы ваше имя нигде не было упомянуто. Вы здесь инкогнито. И тому есть причины!

- Какие же? – кажется, дело, наконец, начало принимать конкретный оборот.

- У меня есть к вам предложение… - Флеминг чуть замялся, словно раздумывая, говорить ли сейчас или немного погодить. В итоге, он выбрал второе: - Как вы себя чувствуете?

- Прекрасно! – ничуть не покривил я душой. – Готов выписаться из этой богадельни сию секунду!

- У вашего организма изумительные природные качества, - нисколько не удивился моему ответу англичанин. – Я заметил это еще во время операции. Ткань зарастала неимоверно быстро, практически сразу после надреза… так что, если вы готовы выписаться, это можно устроить. А потом мы пройдемся по городу. Ведь вам, наверняка, интересно посмотреть округу? Что скажете?

- Мне нужна одежда, - пожал я плечами, проигнорировав его замечание касательно регенерации. – Боюсь, в пижаме и тапочках я не могу появиться на улицах этого города. Кстати, куда вы меня притащили, позвольте узнать?

- Вы в Лондоне, сэр!

Глава 2

Через час мне принесли одежду: костюм-тройку, рубашку в тонкую полоску, черное кашемировое пальто, шляпу, галстук, перчатки, туфли и разные мелочи. Конечно, нижнее белье, носки, подтяжки. А так же тазик с теплой водой, полотенце и умывальные принадлежности: помазок, крем для бритья, небольшое зеркало и раскладную опасную бритву фирмы «Josef Elliot».

Моего соседа в палату так и не вернули, и я некоторое время наслаждался одиночеством.

Признаться, когда я подходил к поставленному на столик зеркалу, то испытывал некое внутреннее смущение. Уродом быть мне не хотелось, а чего еще стоило ждать после того, как обгорел, словно шашлык, приготовленный неумелой рукой? К тому же я нес ответственность перед Димкой – он был еще так молод, только начинал жить, и стать в таком возрасте монстром, при виде которого будут плакать от страха дети, совершенно не хотелось.

Но… мы предполагаем, а судьба располагает.

Глубоко вздохнув, я взглянул на свое отражение. Коросты, которыми была покрыта моя голова некоторое время назад, уже отвалились, и теперь кожа была молодой и розовой, как у поросенка. Сгоревшие волосы начали стремительно отрастать, и щетина оказалась на удивление густой. В целом, все было куда лучше, чем я себе представлял, но пока еще выглядел я весьма странно. Ничего, через несколько дней ситуация наладится, организм справится и с этим испытанием.

Я с облегчением выдохнул воздух и приступил к бритью. На мгновение подумал, а не оставить ли хотя бы щетину – буду выглядеть старше, но потом решительно намазал лицо кремом и выбрился до синевы. После чего оделся в принесенные вещи, застегнул запонки, прицепил золотой зажим для галстука в виде изогнутой два раза молнии и еще раз оглядел себя в зеркало.

Вот сейчас совершенно другое дело! Одежда меняет человека до неузнаваемости. На меня смотрел молодой джентльмен, завсегдатай мужских клубов, любитель лошадей, женщин, сигар и виски. Презрительный взгляд выдавал старый капитал, приобретенный много поколений назад предками – грабителями с большой дороги.

Лошадиная медсестра как раз зашла в палату, и в этот раз в ее взгляде было куда больше уважения, чем прежде.

- Сэр, вас ожидают внизу в холле. Господин врач просил передать, что он уже подготовил все бумаги для выписки.

- Где мой нож? – резко спросил я, приблизившись к ней вплотную.

- Сэр?.. Простите?.. – она отшатнулась, явно не понимая, о чем речь.

- Когда меня доставили к вам в клинику, при мне был нож – вороненый клинок. Верните его!

- Но ваши вещи сожгли, они были в ужасном состоянии…

- Отдайте мой нож!

Я серьезно ее напугал, взгляд медсестры заметался, потом она выдавила:

- Да, конечно! Сию минуту, я посмотрю в хранилище!..

Она убежала, чуть нелепо передвигаясь на своих крепких ногах. На самом деле я не надеялся, что мой нож уцелел. Я был уверен, что потерял его еще в подворье Метерлинка. Но проверить не мешало. Остальные же вещи, как сказала медсестра, пришли в негодность, а награды, пистолет и документы сгорели в танке.

Пару минут спустя сестра милосердия, имени которой я так и не узнал, вернулась, держа на вытянутых руках обгорелые, пахнущие костром ножны. Я бережно принял клинок, вытащил его – ни одного блика от ламп, потом склонил голову и поцеловал оружие. Сестра смотрела на меня, как на безумца. Я же был практически счастлив в этот момент, ласково поглаживая вырезанные буквы и цифры на рукояти – «ДБ-43» - мои инициалы и год, когда я получил оружие в дар от златоустовских мастеров.

Конечно, пристегнуть нож к поясу я не мог, поэтому спрятал его во внутренний карман пальто, и после этого спустился в нижний холл, где меня уже ожидали Флеминг и О'Хара. Оба одеты примерно, как я, только у ирландца на голове была восьмиугольная кепка, вместо шляпы. Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу, практически приплясывая на месте. Видно было, что он устал от долгого ожидания, и это вовсе не в его характере, и только лишь по приказу высокого начальства он готов пойти на уступки… характер у ирландца был скверный, авторитетов он не признавал, подчиняясь лишь Флемингу. О'Хара был словно старый цепной пес, готовый рвать любого, кто зайдет на его территорию. Впрочем, на меня он посмотрел вполне дружелюбно и даже пробормотал себе под нос нечто вроде приветствия.

Я кивнул в ответ – ирландец мне определенно нравился, и повернулся к Яну. Тот не заставил себя ожидать, тут же предложив:

- Пройдемся?

О'Хара хрюкнул что-то неопределенное, я же вновь нейтрально кивнул. Выбора у меня не было. Я в столице чужого государства и, пусть попал сюда против своей воли, но прежде я сказал Флемингу чистую правду – сейчас я дезертир. Это произошло случайно, но факт остается фактом. Мне нужно вернуться на фронт как можно скорее. Пусть даже меня там расстреляют, как засланного агента – плевать! Мое место там, а не здесь.

Мы прошли сквозь парк, в котором прежде беседовали с Флемингом. Ворота нам открыли без малейших вопросов, и минут через пять мы оказались на довольно оживленной улице города. Удивительно, но клиника находилась непосредственно в одном из кварталов, а не где-то в пригороде. И даже странно, что я не слышал из палаты посторонних шумов.

- London is the capital of Great Britain, - пробормотал я себе под нос.

- Что, простите? – не расслышал Флеминг.

Я промолчал.

Город производил жуткое впечатление. Он еще не восстановился после бомбежек двухлетней давности, лишь слегка зализал раны. Многие дома были частично или целиком разрушены, только строительный мусор, громоздящийся огромными кучами, говорил о том, что когда-то на этом месте жили люди. Конечно, с улиц кирпичи и прочие обломки давно убрали, и ничто не мешало проходу, но город впитал страх и ярость в свою сущность и прекрасно запомнил, что с ним сделали немцы в начале войны, когда более полугода ежедневно по несколько раз бомбили столицу, устроив так называемый «Лондонский блиц». Кстати, Гитлер тогда ввел нововведение – приказал Герману Герингу, шефу «Люфтваффе», бомбить не только стратегически важные точки, но и жилые кварталы с мирным населением.

К чести лондонцев, они не пали духом, хотя немецкая авиация уничтожала квартал за кварталом, сокрушая древние исторические памятники. И лишь собор Святого Павла щадили, но только потому, что он служил прекрасным ориентиром для летчиков в ночное время суток, громадой возвышаясь над городом.

Горожане не поддались панике, не прогнулись, и все так же каждое утро шли на службу, с трудом пробираясь сквозь руины. За одно это они были достойны моего глубокого уважения. Ведь те же парижане… впрочем, не будем о трусах…

Вот и сейчас люди спешили по своим делам, на нас никто не смотрел. Слегка пахло чем-то горелым, казалось, этот запах навсегда въелся в окружающие дома, а небо было серым и мрачным, и создавалось ощущение, что вот-вот пойдет дождь, но ни у кого вокруг зонтов при себе не имелось. Из этого я сделал вывод, что такая погода – вполне бытовое явление для этих мест, и беспокоиться не о чем.

- Знаете… а вы оказались правы. Я выяснил, что ваш сосед по палате был помещен туда… как бы выразиться точнее… вопреки моей воле, - наконец, заговорил Флеминг. – Полагаю, он, и правда, был приставлен шпионить за вами… вот только они выбрали не того соглядатая.

- У вас много врагов? – полюбопытствовал я.

- Хватает, - пожал он плечами. – У любого человека, который хоть что-то из себя представляет, есть враги. И чем человек значимее, тем эти враги влиятельнее. Но в этот раз у них вышла промашка… или фактор вашего присутствия сыграл свою роль? Я уже понял, что вы чертовски удачливы.

- Все относительно, - не согласился я.

Флеминг решил сменить тему.

- Что бы вы хотели увидеть, сэр? – на правах хозяина спросил он.

Что увидеть? Букингемский дворец или Биг-Бен? Так я видел это все, правда, восемьдесят лет спустя, когда еще в юности, до первой Европейской войны путешествовал по Англии. Тогда мне Лондон не понравился, сейчас же он был просто ужасен.

- Я бы выпил пива…

- Знаю хороший паб неподалеку, - буркнул О'Хара. Он не старался выглядеть приятным, да и не смог бы, тем мне и нравился.

Мы, не торопясь, пошли вперед. Я обратил внимание, что детей вокруг почти не было, их эвакуировали в пригород и другие города, не подвергавшиеся бомбардировкам 1940-41 годов, и до поры до времени там и оставили, хотя Гитлер перестал посылать самолеты в этом направлении, перебросив все силы на Советский Союз.

Время от времени нам встречались военные патрули, но нас не останавливали. Мы не выделялись из толпы. Даже я пока не привлек ничей нескромный взгляд своей физиономией.

Я размышлял о том, сообщил ли Флеминг своему начальству обо мне? С одной стороны, он обязан был это сделать, иначе как бы меня положили в больницу – чужака без документов. С другой стороны, он явно вел свою игру, которую я пока что не понимал. И степень его полномочий я не знал. Возможно, они были гораздо шире, чем мог бы иметь простой лейтенант-коммандер. Все же Ян - начальник особого отряда коммандос. Что же ты делал в брянских лесах? С кем там встречался?

- Нам сюда! - О'Хара ткнул кривым пальцем в грязный проулок. Воняло там знатно: мочой и тухлой рыбой.

Я непроизвольно поморщился, прикрывая нос ладонью. Ирландец сделал вид, что не заметил моего недовольства, Флеминг же остался спокоен и невозмутим.

Лестница с полустертыми от времени ступенями вела в подвальное помещение, на двери перед входом в которое был нарисован трилистник – когда-то, очевидно, ярко-зеленый, а сейчас блеклый, едва различимый взглядом.

Внутри все оказалось просто: деревянные столы, полукруглая стойка бара, запах пива и тушеной баранины. За несколькими столами сидели работяги-ирландцы в куртках и кепках, они пили пиво и громко общались между собой, на нас, к счастью, никто особого внимания не обратил.

О'Хару владелец знал. Он закатил глаза, словно мечтал, чтобы этот человек немедленно исчез из его поля зрения. Но ирландец вкупе с нами никуда не делся. О'Хара кивнул на стол в углу, и нам тут же принесли три пива в пузатых кружках.

Сняв пальто, я повесил его на спинку крепкого стула, потом сел сам и поднял кружку.

- За победу!

Мой тост устроил всех, глиняные кружки стукнулись друг с другом с глухим звуком.

Я отпил глоток. Гиннес. Вроде и знакомый вкус, но при этом совсем иной. И, хоть убей, не мог сказать, вкуснее нынешнее пиво того, что я пил в будущем, или нет…

Флеминг и О'Хара одновременно со мной осушили по первой кружке, нам тут же принесли по второй и поставили на стол бутылку «Джемессона» и три стакана.

- Приступим к делу, - предложил я, чуть расслабившись, - с какой целью вы меня похитили?

- Я бы не назвал это похищением… скорее, благодарностью за спасение. Не мог же я бросить вас там умирать? К тому же вы знали мое настоящее имя, - Ян откинулся на спинку стула и закурил сигарету, - признаюсь, неожиданно было услышать подобное от первого встречного обгорелого танкиста?

- Мы были соседями по ямам, - напомнил я, - как мне кажется, господин Метерлинк абы кого там не держал? Вас тоже связывали с ним некие… хм… отношения?

О'Хара бахнул кулаком по столу и приподнялся во весь свой не самый большой рост:

- Этот сукин сын!.. Да я его!..

- Тише, Кормак, тише, - остановил его Флеминг, - Метерлинк мертв, я сам видел его тело. А с нашим гостем мы на одной стороне… - он вновь переключился на меня: - ладно, допустим, вы вспомнили меня по досье. Конечно, у вас в архивах разведки оно имеется. Странно, если бы его не было. У вас наверняка фотографическая память, и назвать оперативный псевдоним и настоящее имя вы сумели. Понимаю, что вы и сами оказались в тех местах не случайно. Возможно, нас даже привело туда одно и то же дело…

Хм, забавно. Флеминг принял меня за разведчика, который случайно попал в плен к Метерлинку. Впрочем, это было логично. Иных вариантов он предположить не мог.

Пожалуй, не буду его переубеждать… к тем, кого считаешь равными себе, отношение иное.

Или рассказать, что узнал я его, не как морского офицера, а как всемирно известного в будущем автора боевиков-детективов, основателя культовой франшизы, которая будет оставаться популярной множество десятилетий?..

- Спрашивать вас о том, что вы делали в той яме, бесполезно, как я понимаю? – я все же решил уточнить.

- Секреты Короны, - пожал плечами Ян.

- А то, как мы добрались до Лондона? Тоже не расскажете? Нам же требовалась минимум одна, а то и две дозаправки! Но сделать это мы могли лишь на наших, советских аэродромах!..

- Это тоже секретная информация, сэр. Попробуйте поинтересоваться у собственного начальства. Прошу понять…

Да, черт подери, я провалялся все это время без сознания, и понятия не имел, что происходило, и как мы долетели до конечной точки. Только теперь, спрашивая, я сам выстраивал цепочку. Значит, Флеминг связан со СМЕРШем, они его курировали на всем пути, с их же помощью он заправлял самолет. Поэтому нас не сбили. То есть англичане и наши осуществляли некую секретную операцию. Оставлю это, как гипотезу.

Я чуть поразмыслил, и следующий вопрос звучал уже более конкретно:

- Зачем я вам, мистер Флеминг?

Англичанин неторопливо раскурил сигару, выпустил в потолок клубы дыма, закатил глаза от удовольствия, и лишь потом обратил на меня свой взор. Я терпеливо ждал.

- Для начала вот ваш дипломатический паспорт, - Флеминг вытащил из внутреннего кармана документ и положил на стол передо мной.

Я удивленно открыл паспорт и прочитал: «Иван Иванович Иванов, 1920 год рождения, Москва, представитель Советского посольства в Великобритании. Оказывать всяческое содействие». И ряд грозного вида печатей и витиеватых подписей. Фотографии вклеено не было.

Забавно, внезапно я стал дипломатом, причем без ведома МИДа. Сэкономил годы учебы и стажировки. Вот только что на это скажут наши СМЕРШевцы, когда я попадусь к ним в руки, даже представлять не хочется.

- Как вы поняли, не зная ваше настоящее имя, я выбрал на свой вкус, что вписать в паспорт, - пояснил англичанин. – С этим документом даже полиция не арестует вас. Напротив, если вы попросите о помощи любого бобби, он обязан будет выполнить все ваши приказания.

- Пусть я останусь для вас Ивановым, - безразлично согласился я, убирая паспорт во внутренний карман пиджака, - итак, вернемся к нашему вопросу?

- Что же, агент Иванов…

- Разведчик Иванов, - поправил я, улыбнувшись. Что же, поиграем в Штирлица, я не против.

- Конечно, мистер разведчик. Итак, суть моего предложения сводится к следующему…

Но договорить ему не дали, нам внезапно помешали. От дальнего столика, где сидела шумная компания, в нашу сторону, чуть пошатываясь, направился мужчина. Это был настоящий гигант, не менее двух метров ростом, широкоплечий, с массивной упрямой челюстью. Конечно, ирландец – они всегда ищут драку.

Я мысленно вздохнул про себя, ожидая неприятностей. И они не заставили себя ждать.

- А что это двум джентльменам и одной обезьяне понадобилось в таком славном месте, как это? – сходу грохнул кулаком по нашему столу здоровяк. Удар был вроде и не сильный, но кружки дружно подпрыгнули и жалобно звякнули. – Пришли полюбоваться на то, как отдыхают простые работяги?

На ноги тут же взвился О'Хара. Выглядел он рядом с гигантом, как пес рядом с медведем, но храбрости ему было не занимать.

- Это кого ты обезьяной назвал, биг-бен сутулый? – заорал он во всю глотку.

Гигант за словом в карман не полез:

- Когда ирландец дружит с англичанами, он не заслуживает доброго слова. Ты сам без моей помощи выбрал за чьим столом сидеть. Отойди-ка в сторону, у меня дело к этим двум франтам. Для их общества ты мордой не вышел!

Ну вот, стоило в кои-то веки одеться прилично, как меня тут же отнесли к категории аристократов. Видел бы он меня в привычном ватнике, да коротком пальтишке, в которых я ходил каждое утро на работу, сразу принял бы за своего, а так – нет, другое сословье.

- Это я мордой не вышел? – обиделся О'Хара. – Ты на свою физиономию давно в зеркало смотрел? Таких раньше вешали на первом суку, просто так, на всякий случай, чтобы честных людей не пугать!

Здоровяку эти слова не понравились. Он с неимоверной скоростью вытянул правую руку вперед, схватил О'Хару за отворот куртки и притянул к себе.

Здоровяк потерял терпение. Он легко приподнял ирландца вверх и с силой швырнул его вдоль зала. Летел О'Хара красиво, головой вперед, с непередаваемым взглядом человека, привыкшего за свою жизнь ко всему, и понимавшего, что рано или поздно и это пройдет. Впрочем, стать живым ядром ему прежде вряд ли доводилось.

Бросок был столь мощный, что О'Хара долетел прямо до стола, за которым сидели друзья гиганта, с интересом прислушивающиеся к беседе, и сбил своим телом все тарелки и кружки, а так же пару людей со стульев.

Разумеется, оставить без внимания столь вопиющий факт неуважения они не могли. Все тут же повскакивали на ноги и бросились на нас.

О'Хара уже поднялся с пола и, несмотря на свой скромный рост, прекрасно махал кулаками, отбиваясь сразу от двух человек. Флеминг подхватил стул и швырнул его в набегающую толпу, сбив кого-то с ног. Мне же достался гигант, уже потянувший свои огромные руки в мою сторону. Мелькнула мысль достать черный клинок из ножен и попросту прирезать недоумка, но я не увидел у нападавших холодного оружия в руках, и решил драться по-честному. Конечно, преимущество было не на нашей стороне, зато опыта и умения нам было не занимать.

Увернувшись от лапы громилы, я поднырнул под его рукой, оказавшись прямо за спиной. Короткий пинок под левое колено – что-то хрустнуло, и мой противник дико взвыл, падая на пол. Еще пара пинков под ребра, и короткий удар кулаком в лицо. При желании, я мог бы тут же добить его, но не стал этого делать – восстанавливаться и так придется несколько месяцев, а то и полгода, и работать в это время он не сможет – зато будет время подумать о том, что рост, вес и самомнение – еще не самое главное в жизни.

Впрочем, долго размышлять у меня не получилось, пришлось броситься на помощь Флемингу. Он боксировал в классической позе: ноги чуть согнуты, кулаки на уровне подбородка. И будь он один на один с любым из нападавших, без сомнения бы победил. Пару хлестких ударов он уже провел, и один из противников валялся на полу в состоянии грогги. Но остальные теснили Яна со всех сторон, и англичанин, плюнув на приличия, перешел к иному способу драки.

Он скрутил на излом руку ближайшего нападавшего, сломал ее и, оттолкнув ногой тело, двинулся к следующему. Тут же остановился под градом ударов со всех сторон, но я уже налетел, сбил с ног сразу двоих, одного взял на болевой прием в партере – не убивать же, просто выдернул руку из плеча – поправит. Тут же крутанулся, выходя из положения лежа, локтем ударил по носу еще одного, и встал на ноги. Меня достали по почкам, я чуть согнулся, и тут же тоже получил удар по ребрам – больно! Отмахнулся тыльной стороной ладони – кажется, попал, но и мне прилетело – на этот раз в живот.

Кабацкая драка – не соревнование, тут правило одно – не сдохни раньше времени. Я уже пожалел, что не взялся за нож. Кровь иногда бывает самым значимым аргументом в споре.

О'Хара, тем временем, резкими и точными ударами уложил обоих своих соперников и кинулся нам на подмогу.

Выстрел из двустволки оглушительно бахнул в замкнутом пространстве. Я схватился за уши, надеясь, что не потерял слух.

- Стоять, сукины дети! – заорал владелец заведения, быстро зарядив еще два патрона. – Следующая пуля пойдет в башку самого упертого!

Поле боя выглядело следующим образом: я был слегка контужен, у О'Хары кровила ссадина на лбу, Флеминг потерял рукав своего пиджака. Нашим противникам тоже пришлось несладко: гигант так и валялся, постанывая, на полу – я вывел его из строя надолго, кто-то выл, баюкая сломанную руку, остальные же сгрудились тесной кучей против нас, но больше не нападали.

Хорошенькая встреча, надо признать! О'Хара выбрал не самое лучшее заведение для разговора по душам.

- Мы уходим! – приказал Флеминг и бросил на стол пару банкнот. – Это за беспокойство!

О'Хара грязно выругался, потом повернулся к остальным:

- Я вернусь и начищу физиономию каждому из вас! Клянусь! Ублюдки! Вы не ирландцы – вы грязные свинья!

Тяжело им тут… впрочем, через сто лет будет еще хуже, когда на улицах Лондона встретить белого человека станет сравни чуду. Когда полиция будет давить лошадьми коренных лондонцев, а мигранты, шествуя следом, станут добивать раненых. Когда женщины поголовно будут носить хиджаб, без которого их легко забьет камнями первый из многочисленных шариатских патрулей прямо в центре просвещенного города. Причем, придут они к этому самостоятельно, закон за законом лишая прав собственных граждан и отдавая все вольности пришлым. Известно – не помогай бедному! Первый раз он поблагодарит, второй раз будет ждать помощи, третий раз спросит – почему так мало, а в четвертый – возненавидит!

Подхватив пальто, я накинув его на плечи.

- Вы хорошо дрались, господин Иванов, - похвалил меня Флеминг, заправляя порванный рукав так, чтобы плачевное состояние одежды не бросалось в глаза.

- Вы тоже не остались в стороне, сэр!

О'Хара только сплюнул под ноги, негодуя от переизбытка чувств.

Толком выпить так и не получилось, но легкий сумбур в голове все же присутствовал.

Мы прошли по улице не более пары десятков шагов, как вдруг внезапно с диким ревом завопила сирена, потом вторая, третья.

Тут же до моего слуха донесся гул моторов самолетов, и сразу же следом звуки, которые ни с чем не перепутать, если слышал их хотя бы однажды – жуткий свист падающих на город бомб.

- Воздух! Воздух! – крикнул кто-то, и вся масса людей, до этого мирно шествующая по своим делам, в панике кинулась врассыпную в поисках спасительного убежища.

Земля под ногами вздрогнула от первых взрывов.

- Невозможно! – ошеломленно вскрикнул Флеминг. – Этого просто не может быть!

- Тут рядом станция метро, - О'Хара был более конкретен, - укроемся там.

Мы бросились бежать. Я взглянул наверх. Высоко в небе, десятками черных воронов, над Лондоном мерно летели немецкие бомбардировщики. И каждый нес в себе смерть и разрушение.

Глава 3

Бомбардировщиков оказалось существенно больше, чем я подумал вначале. Речь шла даже не о десятках – о сотнях машин.

Гулко заработали зенитки. Пару самолетов сбили, но это была лишь капля в море.

Мы бежали по городу, и люди вокруг тоже бежали, сбивая друг друга с ног, стремясь найти надежное убежище. Вот только его не существовало. Многие бросились в сторону мостов, надеясь укрыться в городских предместьях… но до них еще нужно было добраться. Я посчитал, что план, предложенный О'Харой надежнее – метро в Лондоне уже сыграло свою роль в начале войны, куда лучше, чем бомбоубежища, которых не хватало на всех.

Где-то высоко над головами пролетела первая волна бомбардировщиков. Вниз сотнями и тысячами летели фугасные бомбы, с легкостью разрушающие крыши домов и прочих зданий.

«Невозможно», – сказал Флеминг, и был прав! Эту тактику применили сами англичане против Гамбурга, и случилось это совсем недавно, буквально летом этого года. Артур Харрис, командующий корпусом бомбардировочной авиации Королевских ВВС Великобритании, хвастливо излагал тогда свои мысли: «Целью бомбардировок должны стать разрушение немецких городов, убийство немецких рабочих и дезорганизация цивилизованной жизни по всей Германии... Нашей главной целью является моральный дух вражеского населения, прежде всего промышленных рабочих».

В те дни англичане сбросили на город две с половиной тысячи тонн бомб. В Гамбурге погибло более пятидесяти тысяч человек, и более двухсот тысяч получили ранения. Для сравнения, при ядерных бомбардировках Хиросимы и Нагасаки мгновенно погибло сто десять тысяч японцев. Так что легко можно представить, какой ад творился тогда в Гамбурге.

И вот сейчас этот ад пришел в Лондон. Началась операция возмездия. Сегодня моральный дух лондонцев должен был быть, наконец, сломлен. Вот только я оказался тут совершенно не вовремя. И самое главное, я никогда не слышал, чтобы немцы проводили эту операцию… в моей истории ее попросту не случилось…

Вторая волна бомбардировщиков следом за фугасами принесла «зажигалки». Десятки зданий тут же вспыхнули, пожарные пытались что-то тушить, но это было бесполезно. Пожарные расчеты сами гибли один за другим.

Город полыхал.

Мы бежали по гремящему и горящему аду. Горело все вокруг: дома, деревья, машины, лошади – мимо как раз промчались несчастные животные, запряженные в двуколку. Казалось, горел сам воздух.

Дышать было нечем, кислород выгорал практически сразу.

Мне казалось, что асфальт плавится, но сначала я не поверил своим глазам, а потом увидел, как несколько человек, пытавшихся перебежать через улицу наискосок, увязли ногами в жидком асфальте, упали вперед руками, и уже не встали. Только их крики еще долго звенели у меня в ушах. А пламя неумолимо бежало дальше в поисках новых жертв. Пахло жутко – горелыми трупами. Кто был на пожаре – никогда не забудет этот запах.

Огненные вихри ходили по улицам Лондон, уничтожая все на своем пути.

Фосфор цеплялся за человеческие тела, превращая их в живые факелы.

- Сюда! – крикнул О'Хара, утягивая Флеминга в какой-то узкий проулок.

Я бросился за ними, молясь всем богам, и Ленину в Мавзолее, чтобы чертов ирландец отыскал правильный путь.

Пробежав метров сто, мы выбрались к входу в метро. О'Хара хотел было спуститься вниз, но я остановил его, заново оценив обстановку:

- Там мы задохнемся! Система вентиляции на такое не рассчитана! Да и жар будет такой силы, что превратит всех, кто туда забрался, в зеленую жижу.

- Иванов прав, - Флеминг уже оклемался от первого шока, и был, как обычно, собран и решителен. – Там мы не спасемся.

- Но, шеф? – ирландец явно растерялся. – Куда тогда?

Со всех сторон раздавались крики о помощи. Люди гибли в страшных мучениях, и никто не мог им помочь.

Где-то впереди я увидел знакомую башню Биг-Бена.

- Туда! – ткнул я пальцем в его сторону. – Там Темза!

Это был единственный шанс. Грязная, мутная, вонючая река, тем не менее, могла нас спасти. И мои спутники тут же все поняли и оценили шансы.

Мы бежали так, словно спасались от всех демонов ада. Впрочем, так оно и было. Стена огня шла за нами по пятам. Спустись мы в метро, уже были бы мертвы. Причем, умерли бы жуткой смертью, которую я не пожелал бы даже своему врагу. Удушье и огонь – что может быть хуже?

Пламя за нашими спинами охватывало все новые и новые дома, которые вспыхивали быстро и ярко, словно елочные гирлянды, один за другим. Я обернулся – огонь поднялся почти до небес – на тридцать – пятьдесят метров вверх, и постепенно нас нагонял. Металл плавился, горели кирпичи. В этом аду было не выжить человеку.

О'Хара, несмотря на свои небольшие габариты, заметно обогнал нас в спринте. Он вырвался на десяток метров вперед и наращивал отрыв. Флеминг сдавал. Я видел, что к бегу он не привычный. Поэтому подхватил его под локоть и тащил буквально на себе.

Сам же я мог бы пробежать в таком темпе еще много километров, если бы воздуха хватало…

- Подождите! Что мне делать?

Нам наперерез кинулся мужчина лет сорока, с ранними залысинами. В каждой руке он держал по крупному чемодану.

О'Хара врезался в него на полном ходу, уронил мужчину на землю. Чемоданы выпали из его рук и раскрылись. Из них на тротуар посыпались обгоревшие человеческие останки.

- Жена и дочка! – пояснил он, даже не пытаясь подняться на ноги. – Что мне делать?

Мы оставили безумца лежать, подхватив лишь ирландца, который грязно матерился.

За следующим поворотом оказалась набережная, и я увидел, как Биг-Бен полыхает в огне, словно гигантский факел.

С разбегу мы нырнули в мутные воды Темзы, тут же уйдя на глубину, и это нас спасло. Огненный смерч прошел верхом и убрался куда-то дальше.

Лондону повезло. Серый покров неба разразился внезапным дождем, и тут же стало легче. Если бы стояли жара и безветрие, все оказалось бы фатально. А так ливень быстро потушил множество очагов возгорания.

Британские истребители, наконец, взялись за свою работу и отогнали немцев из неба Лондона, сбив пару десятков самолетов. Но те уже успели выполнить свою роль, сбросив на город полный боезапас.

- Ненавижу самолеты! – заявил О'Хара, отплевываясь во все стороны, словно огромная рыба, высунувшая голову на поверхность.

Вода постепенно нагревалась, грозя превратиться в кипяток.

- Этого не должно было произойти, - Флеминг все еще пребывал в состоянии шока, и я не знал, как ему помочь. Он мощно греб к дальнему берегу, мы едва за ним поспевали.

Судя по всему, данные разведки не предполагали, что Германия нанесет столь ужасающий удар по Британии. И я еще раз покрутил в памяти исторические данные, которыми обладал – в моем варианте прошлого этого точно не случилось, я был в этом уверен.

Мы выбрались из воды чуть ниже по течению. Новый костюм и пальто были напрочь испорчены, Флеминг и О'Хара имели не менее жалкий вид, но сейчас никого это не смущало.

Вокруг раздавались стоны и плач. Горожане, пережившие бомбардировку, пытались отыскать своих родных и друзей, и зачастую находили лишь скорченные от удушья и жара трупы. На эту часть города атака пришлась лишь краем, поэтому я даже представлять себе не хотел, что случилось с теми кварталами, по которым пришел основной удар.

Вокруг творился хаос – но тут хотя бы имелись тела, в других же районах от людей оставался лишь отпечатки в быстро остывающем асфальте, или контурные пятна на стене. Повезло, что мы все же не попытались спрятаться в метро или бомбоубежище – там должны были задохнуться тысячами.

Невозможно понять тому, что это не пережил, как мучительна бывает смерть от удушья. На самом деле время жизни любого человека составляет максимум пару минут. А потом он делает вдох и запускает цикл собственной жизни заново… конечно, при условии достаточного количества кислорода в воздухе. И если этого вдоха не произойдет, то организм погибает. Человек – очень слабая субстанция, существующая в крайне скромном диапазоне температур, зависящая от неимоверного числа внешних факторов. Но дыхание – это первичный, главный, основополагающий инструмент жизни. Дыхание – и есть жизнь!

Мы шли по разрушенному Лондону. Флеминг – скорбной статуей, О'Хара – негодующим демоном грядущего возмездия, и я – случайным свидетелем трагедии. Все трое радовались тому, что остались живы, и горевали о погибших.

Звучали пожарные сирены, люди спешили на помощь тем, кто в ней нуждался. Но на каждого пострадавшего рук не хватало.

Где-то рядом застонала женщина, негромко, безнадежно. Я бросил взгляд на своих спутников, они то ли не услышали, то ли не отреагировали, продолжая идти вперед. Стон раздался во второй раз со стороны полуразрушенных двухэтажных домиков.

- Тут выжившие! – крикнул я и бросился к завалам, пытаясь сообразить, где именно раздавались тихие стоны.

Кирпичи, дерево, арматура – все в сторону. Тонкие кожаные перчатки моментально порвались в клочья, но я не обратил на это ни малейшего внимания. Определить точный источник звука никак не получалось.

Флеминг и О'Хара поначалу глянули на меня с легким недоумением – мол, не наше это дело, но потом присоединились к работе, и теперь с остервенением помогали разбирать завалы, не щадя своих сил.

Не хватало техники и рабочих рук, и все же, нам повезло, и через полчаса мы вытащили жертву – совсем еще юную девушку, у которой были перебиты балкой обе ноги. Но зато когда мы оттащили балку в сторону и развернули девицу – носастую, некрасивую, - то увидели, что она прикрыла своим телом ребенка – совсем еще младенца, и этим спасла его от смерти.

Маленький и красноголовый, он недовольно кричал, разевая непомерно большой рот, но главное – был жив!

Девушка даже не стонала больше, лишь беззвучно плакала от боли, и все тянула руки к ребенку.

- Все хорошо, родная, он живой! – погладил ее по голове О'Хара, стараясь успокоить.

Но я видел, что теперь, когда первая волна прошла, адреналин уходит из ее крови, и с секунды на секунду ее настигнет болевой шок.

- Сейчас она потеряет сознание, - негромко сообщил я Флемингу.

Тот глянул на девушку, негромко выругался и вытащил из кармана небольшую склянку. Одним движением скрутив крышку, он поднес сосуд к губам несчастной.

- Выпейте это! Вам станет лучше!..

- Мой сын…

- С ним все хорошо. Он жив и здоров, чего и вам желает. Пейте!

Она выпила, и почти тут же ее лицо сначала побледнело, потом порозовело, глаза ее закатились, и девушка уснула. Посреди разрушений, страха, страданий, пожаров и смертей – она просто спала, и даже слегка улыбалась во сне.

- Это ненадолго, - предупредил Флеминг, - опиаты действуют краткосрочно, максимум через час она очнется, и ей будет очень больно. Нужно доставить ее за это время в лазарет!

О'Хара подхватил спящую девицу на руки, мне достался младенец, и мы побежали вперед по улице, в надежде встретить карету скорой помощи. Но вокруг царили такая суета и безнадежность, смешанные с отчаянием, что ни о какой помощи со стороны и мечтать не приходилось.

- Идем на базу! – коротко приказал Флеминг, и ирландец его прекрасно понял.

Мы все дальше удалялись от центра города, и разрушения вокруг были менее значительны. Чем дальше, тем больше людей просто стояли вдоль дорог, глядя на столпы дыма, поднимающиеся чуть восточнее, и переговаривались между собой, очевидно, решая, стоит ли покинуть собственное жилье и уехать в загородные дома, или же все закончилось и можно остаться.

На нашу группу косились с ужасом, но ни один человек не попытался помочь. Англичане, мать их! Холодные, как рыбы, бесчувственные людишки, озабоченные лишь собственным благополучием.

За нашими спинами оставались гарь, страдания и несчастье. Впереди была лишь обычная повседневность и неопределенность.

- Мы забираем эти машину! – Флеминг подбежал к Бентли Марк V коричневого цвета, припаркованного у обочины. В него как раз пытался забраться перепуганный лысоватый и полноватый мужчина.

- А хер вам! – владелец авто лихо вытащил пистолет. – Быстро назад, или стреляю!

- Я бы крайне не советовал вам этого делать, сэр! – угрожающим тоном предупредил Ян, надвигаясь на толстяка. – Военная разведка!

- Да хоть сама королева Виктория! – тот и не собирался сдаваться. – Вы знаете, сколько стоит эта машина? Таких во всем свете меньше двадцати! И черта с два я отдам ее вам или кому-то другому!

- Клянусь святым Патриком, я убью этого сукиного сына! – разъяренно крикнул О'Хара, уставший тащить на себе покалеченную женщину.

Младенец, до этого момента ведший себя на удивление тихо, начал недовольно покрикивать. Дьявол! Мне бы положить его на землю и надавать толстяку по дряблым щекам, но Флеминг решил проблему сам.

Резко приблизившись к лысому, так, что тот и дернуться не успел, он отвел его руку с пистолетом чуть в сторону. Грянул выстрел. На противоположной стороне тротуара громко вскрикнул мужчина и схватился за плечо. Толстяк испуганно выронил оружие.

- Я не хотел стрелять! Если бы вы не схватили меня, ничего бы не случилось!

- Ключи! – потребовал Флеминг, и на этот раз толстяк безропотно отдал требуемое. После чего англичанин подошел к раненому: - Вы в порядке, сэр?

- Живой, - кивнул тот удивленно, - меня едва задело! Даже крови почти нет!

- Тем не менее, советую обработать рану…

Я устроился впереди с левой стороны, О'Хара с женщиной занял задние сиденья, Флеминг сел за руль.

Мотор зарычал, и машина, как пуля, сорвалась с места. Умеют все же чертовы англичане делать красивые тачки! Лысый владелец так и остался стоять на обочине дороги в полной растерянности.

Я знал Лондон не слишком хорошо, но все же достаточно, чтобы слегка ориентироваться на местности. Мы промчались несколько кварталов, вырулили на Бофорт-стрит, на полной скорости пересекли мост Баттерси и помчались вдоль Темзы на юго-запад.

Эта часть города пострадала не так сильно, как восточные районы, но некоторые дома горели и здесь.

Сочувствовал ли я англичанам? Как нашим вечным противникам, строящим столетиями козни против России, я желал им гибели. Но как людям, попавшим в беду, я готов был помочь, чем только возможно. Пока Германия не капитулировала, мы союзники. Поэтому и Флемингу я доверял, но с оглядкой, понимая, что этот человек точно ведет собственную игру, посвящать в правила которой меня пока не собирались. Но ничего, главное, свободы меня тоже не лишали, так что я чуть огляжусь по сторонам и постараюсь начать сольную партию. Вот только бомбардировка… почему она все же произошла, вопреки историческим фактам? Неужели, опять немецкий капитан постарался? Но я же убил его! Черный нож в глаз, пробив мозг, не мог оставить ему ни малейшего шанса… или мог?..

Младенец на моих руках вновь задремал, убаюканный плавными покачиваниями автомобиля. Флеминг вел аккуратно, но иногда ему приходилось резко тормозить, чтобы объезжать скопление машин или людей.

И, тем не менее, вскоре мы выбрались из города. Англичанин сразу прибавил скорость, и тут конфискованный нами «Бентли» по-настоящему сумел себя проявить. Он набирал скорость так стремительно, что я начал было опасаться, не взлетим ли мы в воздух – создавалось полное впечатление, что шины не касаются дороги.

Промелькнул пригород, за окном пошли поля и густые заросли деревьев, мы удалялись от Лондона. Потом Флеминг свернул в сторону с дороги, и машину сразу начало трясти. Младенец тут же проснулся и заорал, раненая женщина инстинктивно дернулась на звук, но, к счастью, так и не проснулось – снадобье, которое заставил ее выпить англичанин, было сильнодействующим.

Еще через четверть часа мы, наконец, достигли своей цели. Пыльная дорога вывела нас из леса к военной базе, окруженной высоким забором. На въезде закрытые ворота и охраняемый бойцами блок-пост с пулеметной вышкой.

Ствол орудия тут же шевельнулся, наводясь на нашу машину, но Флеминг уже снизил скорость, а после и вовсе остановился, не доезжая до ворот метров десять-пятнадцать. Затем он осторожно, чтобы не спровоцировать караульных, открыл дверь и вышел из «Бентли» с поднятыми вверх руками.

Очевидно, его тут же узнали, потому как руки он опустил и полез обратно за руль. Ворота медленно открылись, мы въехали на территорию базы.

- Добро пожаловать в мои владения, сэр! – чуть повернул ко мне голову англичанин. – Имею честь приветствовать вас на оперативной базе отряда «Коммандос номер 30»!

Глава 4

Как только мы загнали машину в один из многочисленных ангаров, раскинутых по территории, нас тут же со всех сторон окружили вооруженные люди. Все в британской военной форме, на головах береты, в руках – автоматы. Выглядели они достаточно грозно, чтобы не пытаться с ними шутить.

Флеминг выбрался из автомобиля, отдав несколько коротких приказов, и тут же раненую женщину и младенца бережно унесли, остальные коммандос вышли из ангара и мы опять остались втроем.

О'Хара посмотрел на меня и устало заявил:

- Ты притягиваешь неприятности, Иван. Думаю, лучше держаться от тебя подальше!

Я многократно слышал это утверждение прежде от разных людей, но считал, что это мне так не везет постоянно оказываться в центре проблем.

- Поверь, я бы и сам хотел оказаться сейчас совершенно в другом месте, - искренне ответил я, чувствуя, что напряжение дня сказалось не мне гораздо сильнее, чем я думал.

На плечи словно подкинули сотню килограмм веса, голова внезапно закружилась, я почувствовал резкий упадок сил. Пришлось даже опереться на «Бентли», чтобы не упасть. Флеминг заметил это и предложил:

- Думаю, вам нужно отдохнуть, мой друг. Я выделю вам отдельную комнату. Поспите, придите в себя, а все дела обсудим после. Тем более что мне нужно сделать массу звонков. Сами видели, что творится… это коренным образом все меняет!

Я не собирался спорить, прикидывая, рухну ли я прямо сейчас или продержусь до комнаты. Оказалось, что я еще слишком слаб для столь насыщенной приключениями жизни.

- Кормак, проводи мистера Иванова в домик для гостей, - скорее попросил, чем приказал Ян, - и возвращайся в штаб.

- Сделаю, - ворчливо отозвался ирландец.

Я подумал, что с субординацией у этой пары явные проблемы. Впрочем, я толком не знал, какие отношения их связывают, поэтому постарался не делать скоропалительных выводов.

Флеминг ушел, а мы с О'Харой отправились в гостевой дом. У меня даже не было сил осмотреть территорию, я лишь заметил группу бойцов, тренировавшихся на плацу, да чуть в стороне вторую группу, совершавшую пробежку.

К нам явно многие хотели подойти, слухи о случившемся в Лондоне достигли базы, но О'Хара метал вокруг такие яростные взгляды, что сделать этого никто так и не решился. Моя же персона любопытства не вызывала. Раз Флеминг сказал, что мое присутствие здесь уместно, значит, так тому и быть. Конечно, и у англичан существовали собственные особисты, но ставить под сомнения приказ коммандера никто не решился. Да и личность моя вполне вписывалась в здешнюю атмосферу. Вероятно, меня попросту приняли за одного из внешних агентов, а большего им знать и не положено. Да и вообще, начальству всегда виднее!

Все же Флеминг оказался не настолько доверчив, потому как перед гостевым домом появились двое часовых. Но они скорее обозначили свое присутствие, чем реально ожидали от меня угрозы. Тем не менее, я был предупрежден об ограниченности собственных перемещений. Впрочем, в этом я как раз нисколько и не сомневался.

Скинув мокрую одежду на пол, я едва добрался до постели, рухнул плашмя и тут же уснул, даже не осмотревшись в комнате. Спал я долго и проснулся лишь под утро. За окном пара десятков луженых голосов орали строевую песню:

- Вот приехал в Лондон

Наш ирландский паренек,

Все кругом сияет

И шумит людской поток,

Так светло на Пикадилли,

Будь то день иль ночь,

Что Пэдди восхитился,

И он крикнул во всю мочь…

*Джек Джадж, Гарри Уильямс «Путь далекий до Типпери».

На стуле перед кроватью аккуратной стопкой лежала одежда: штаны, сорочка и куртка британских коммандос. Тут же стояли высокие ботинки со шнурками. Я оделся, с удовольствием ощущая, что усталость окончательно покинула мое тело, я был бодр и совершенно здоров. Никаких негативных ощущений в теле не осталось. Я вновь стал самим собой. Уверен, Димка гордился бы таким телом.Если бы только имелась возможность вернуть ему жизнь… но сделать это было невозможно. Что случилось, тому и быть. Он умер, а я жив. Правильно это или нет, не мне решать. За нас с ним это решение приняли другие. Отдал бы я собственную жизнь взамен жизни болезненного челябинского паренька? Я – солдат и привык рисковать собой, защищая гражданских. И если бы мне пришлось прикрывать его в бою, несомненно, я закрыл бы его от пуль собственным телом. Меня так учили, иначе я не умел. Но тут другая ситуация, и другой выбор. Так что, честно сказать, мне нечего было ответить…

Я вышел из дома. На плацу неподалеку, как и предыдущим вечером, бегала рота бойцов под предводительством красномордого сержанта. Моросил легкий дождь, но могла ли природа помешать джентльменам совершить необходимый ежедневный променад?

Моя охрана никуда не делась. Два крепких парня стояли, искоса поглядывая на меня. Я тоже остановился на крыльце, никуда не спеша.

- Что с Лондоном? – спросил я ближнего караульного.

У караульного перекосилось лицо, но отвечать он не стал. Впрочем, мне хватило его реакции, чтобы понять – в столице все чертовски плохо.

Повернувшись налево, я увидел, что наискось через плац ко мне стремительно шагает, или, даже, можно сказать, бежит, О'Хара. Несмотря на свой невысокий рост, передвигаться он быстро, как гончая.

Пока я его ожидал, коммандос перешли от общих разминочных упражнений к частным, занявшись рукопашным боем. Они разбились на пары и начали отрабатывать удары, броски и захваты. Дрались они годно, и все же, на мой взгляд, многим не хватало техники. Сумбурные движения, не акцентированные атаки на противника, много лишних движений. Впрочем, по сравнению с обычным нынешним уровнем, это все равно было хорошо.

О'Хара подлетел ко мне, чуть отдышался и сказал:

- Шеф ждет вас!

Я кивнул, готовый следовать, куда скажут, но не удержался от укола:

- Ваши морпехи… это их предельный уровень?

Ирландец насторожился:

- А что не так?

- Да много чего… впрочем, это не мое дело.

- Хотите провести показательную схватку, Иванофф? – прищурился О'Хара. – Это было бы интересно, но вы еще слишком слабы.

Я же не ощущал в себе и тени усталости, поэтому усмехнулся в ответ:

- Если вы боитесь за своих бойцов, мистер О'Хара, тогда, конечно, отложим это дело до более поздних времен…

Как я и ожидал, ирландец мгновенно разъярился и покраснел, как морковка. Никакого самоконтроля.

- Я боюсь? Сержант! - крикнул он. - Подойдите на минуту!

К нам лихо подбежал красномордый громила, скорее похожий на гориллу, чем на человека. В какой-то момент природа отвлеклась, и родился он.

- Сэр? – уставился он на ирландца.

- Этот мистер… советский военспец - усомнился в уровне подготовки ваших ребят. Говорит, они выглядят слабоватыми для столь элитного отряда.

- Что? – сержант взглянул на меня с таким недоумением, смешанным с детской обидой, что мне на мгновение даже стало не по себе. – Мои ребята выглядят слабоватыми? Да как это возможно?!?

- Проведем показательную схватку? В полсилы? Покажем советскому военспецу чего стоят британские мужчины?

- С радостью, - хищно ухмыльнулся сержант, мгновенно оценив мои кондиции. Да, выглядел я, может, не самым сильным человеком на свете – достаточно юн, скорее жилист, чем мускулист, но все же плечи широкие, силы в руках достаточно… а главное, умения, которых от меня вряд ли тут ожидают. – Чарли, ко мне!

От группы отделился приземистый крепыш. Казалось, его плечи были такого же размаха, как и рост. Поперек себя шире!

Я скинул куртку, чуть покрутил руками в стороны, разминая мышцы. Как же хорошо чувствовать себя молодым и здоровым!

Пока сержант объяснял бойцу задачу, остальные создали импровизированный круг, в центре которого остались мы вчетвером. Впрочем, О'Хара тут же отошел в сторону. Он уже остыл и, вероятно, жалел о принятом решении, сообразив, что Флеминг по голове его за это не погладит, но и давать заднюю не собирался.

Наконец, мы встали с Чарли друг напротив друга, и сержант сообщил:

- Друг друга не калечить, в пах и глаза не бить! Это дружеская схватка! Все понятно?

Мы с Чарли синхронно кивнули, и сержант махнул рукой:

- Начали!

Чарли не атаковал меня сразу, как я ожидал. Присматривается. Чувствуется, что боец он опытный, хочет сначала изучить противника, а потом уже напасть. И мой вид его нисколько не смутил - все же меня представили как военспеца, тем более из мрачной Страны Советов, которой британцев пугали уже пару десятилетий, так что выжидательная тактика говорила о его уме.

Некоторое время мы кружили по импровизированному рингу. Чарли – в классической боксерской стойке, схожей со стойкой фехтовальщика: повернут ко мне чуть боком, левая рука закрывает селезенку, локоть правой прикрывает печень, а кулак – солнечное сплетение.

Я же двигался более раскованно, не собираясь ограничиваться боксом. Моя цель была вступить в ближний бой. Чарли же, с его длинными руками, было выгоднее держать меня на дистанции.

Мы плясали так с минуту, и зрители вокруг уже начали недовольно гудеть, когда Чарли решил, что достаточно изучил меня. Он провел быструю серию ударов, пытаясь достать меня то слева, то справа, но я ловко ушел от прямого контакта, разорвал дистанцию и провел классический бросок через бедро. Мой противник этого совершенно не ожидал и упал нелепо, не подготовлено, ударившись спиной и локтями.

Я тут же оседлал его и выкрутил ему руку в простейшим болевом. На этом все закончилось. Чарли застучал второй рукой по земле, признавая поражение. Конечно, ломать конечность англичанина я не собирался. Все же дружеский поединок.

Встав на ноги, я протянул ему руку, помогая подняться. По лицу британца было видно, как он недоволен своим поражением. Но Чарли справился с чувствами и хмуро кивнул мне:

- Будет возможность, проведем матч-реванш, мистер военспец.

- Обязательно, - согласился я, - в любое время. – Потом, оглядев притихших коммандос, поинтересовался: - Еще кто-то желает испытать удачу, джентльмены? Давайте, чтобы не терять времени даром, я буду драться сразу с двумя! Это будет интересный опыт. Что скажете, мистер О'Хара?

- Сержант, - зарычал тот, - выпускай двоих!

На этот раз в соперники мне достались братья-близнецы. Оба достаточно высокие, хорошо сложенные, но главное – они привыкли работать в паре, чувствовали друг друга. Опасные противники - с такими нужно держать ухо востро!

Самое плохое, что они прекрасно знали все свои сильные стороны и сразу же ими воспользовались. Изучив мои повадки за время первой схватки, братья не стали тратить много времени на подготовку, и сразу начали разведку боем.

Держась поначалу друг рядом с другом, они одновременно бросились на меня, пытаясь достать с двух боков, но я кувырком ушел в сторону, и тут же вновь оказался на ногах. Тогда их тактика изменилась: первый начал выманивать меня на себя, в то время как второй старался зайти со спины. Это было чертовски опасно – если я увлекусь одним, второй тут же достанет меня сзади. Нужно было держать в поле зрения обоих, и в то же время думать о нападении. К тому же имелись ограничения – нельзя калечить бойцов. Значит, требовалось действовать умеренно опасно, но при этом достаточно активно, чтобы самому не упасть лицом в землю.

- Давай-давай! – скандировали невольные болельщики. Я, хоть и понимал, что переживают они не за меня, все равно быстро поклонился на все четыре стороны.

И тут же чуть было за это не поплатился.

Первый близнец кинулся мне в ноги, собираясь сбить, а второй тут же прыгнул на спину – желая навалиться всем телом и вбить в землю.

Я успел перепрыгнуть через летящее на меня тело, перекатиться и вскочить на ноги. А вот братья столкнулись между собой, не ожидая подобного подвоха с моей стороны. При этом нога одного впечаталась прямо в лоб второго, отчего тот рухнул, как подкошенный.

Народ вокруг начал откровенно ржать, симпатии внезапно оказались на моей стороне.

Мужская драка – честное дело. Если все идет по правилам, без подвоха, то ты волей неволей начинаешь принимать сторону самого удачливого и ловкого.

Я, не теряя времени, метнулся обратно, и пока один из братьев очухивался, провел подсечку и сбил с ног второго, а потом взял его шею в крепкий захват.

Тут без шансов, я знал свои силы. Близнец слегка потрепыхался, но выбора у него не было. Либо задохнуться, либо признать поражение. Он, конечно, выбрал последнее.

Три легких хлопка по земле, и я отпустил бедолагу, чуть откатившись в сторону, но тут же первый брат, уже пришедший в себя, набросился на меня со всей яростью, размахивая кулаками с таким азартом, что поймай я хоть один из его ударов, отдыхать мне в постели минимум до завтра.

Зрители недовольно загудели. Теперь уже почти все болели за меня.

Дать себе по физиономии я не позволил. Схватив его за грудки, я опрокинулся на спину, перекидывая тяжелое тело через себя.

А потом я просто сел на него сверху и коснулся кулаком подбородка, обозначивая удар, но не проводя его.

Близнец все осознал и более не дергался.

Выждав четверть минуты, я поднялся на ноги. Вокруг раздались аплодисменты. Коммандос по достоинству оценили оба поединка.

- Что это было, мистер? – с гораздо большим уважением во взгляде, чем прежде, поинтересовался сержант.

- Боевое самбо, - пожал я плечами, - советская борьба. Самый прогрессивный вид спорта.

- Мы здесь привыкли отдавать предпочтение боксу, но теперь я вижу, что нужно расширить спектр и уделить внимание и другим наукам. Сэр, если вы пробудете на базе некоторое время, могу я попросить вас о двух-трех уроках для моих ребят? Да и для меня тоже, чего уж скрывать…

Я пожал протянутую руку.

- Буду рад помочь, сержант. Но все зависит от коммандера Флеминга.

- Который вас давно ждет, - раздался чей-то ровный голос. – Но я совершенно не против, если мистер Иванов даст всем нам мастер-класс по рукопашному бою. Кажется, его методика ведения схватки на целую голову опережает нашу.

Ян Ланкастер стоял метрах в пятнадцати и наблюдал за всем происходящим с невозмутимым выражением на лице. Только что на его глазах трех самых опытных коммандос побил обычный танкист, особо при этом не напрягаясь. Для любого командира это был бы явный удар по самолюбию, но Флеминг, кажется, окончательно зачислил меня в разряд небожителей, поэтому принял исход схватки, как само собой разумеющийся факт.

- Буду рад, - кивнул я, поднимая с земли куртку.

- Вот и славно, а теперь пройдемте со мной. О'Хара, вас это тоже касается.

Ирландец вновь покраснел, на этот раз смущенно.

Пока мы шли по территории, я спросил у Флеминга:

- Как там наши подопечные? Надеюсь, с ними все в порядке?

Он внезапно открыто улыбнулся:

- Миссис Джаггер искренне благодарит вас за помощь! Она чувствует себя гораздо лучше, раны оказались, хоть и болезненны, но не опасны. Через месяц-другой она вновь встанет на ноги. Мы поместили ее в госпиталь, там ей окажут необходимую помощь.

- А младенец? – полюбопытствовал я, вспоминая крикливого малыша.

- С малюткой Майклом Филиппом тоже все хорошо. Если бы он умел говорить, то несомненно передал бы вам слова признательности за спасение.

- Славно… - кивнул я, обрадовавшись. Потом что-то щелкнуло у меня в голове, я вспомнил большеротого ребенка и решил уточнить: - Вы сказали, Майкл? А как его ласково называет мать?

Ян удивился, потом задумался, наконец, ответил:

- Честно говоря, бог его знает… Мик? Микки? Это важно?

- Не то чтобы очень… получается, я спас Мики Джаггера. Секс, наркотики и рок-н-ролл! Не благодарите!

- Что? – опешил Флеминг. – Вас, случаем, не зацепили в драке?

- Не берите в голову, это так, мысли вслух… лучше скажите, что с Лондоном? Много жертв?

Ян мгновенно помрачнел, О'Хара грязно выругался.

- Давайте, не будем об этом… жертв… да, очень много. Мы получили ответ за Гамбург… жесткий ответ… признаюсь, никто этого не ожидал… ничто не предвещало подобного исхода.

Мы как раз остановились перед небольшим кирпичным домиком, расположенным ближе к краю территории. Вход охранялся парой бойцов, отсалютовавших Флемингу и распахнувших перед нами двери.

Внутри все было, как и в любом оперативном штабе: суета, шум, громкие разговоры по телефону, огромная карта на столе. Видно было, что люди тут работают по-настоящему.

Для меня оставался открытым лишь один вопрос: зачем Ян привел меня в это место? Я здесь совершенно чужой и волей-неволей представляю конкурирующее государство.

Флеминг тут же ответил на мой невысказанный вопрос:

- У меня к вам дело, мистер Иванов. Предлагаю вам поучаствовать в секретной операции в качестве члена моего отряда. Ведь вы прекрасно говорите по-немецки? Это то, что нужно! А в ваших физических способностях я уже убедился. Задача поставлена следующая: требуется захватить и доставить в Британию «Парадигму». Знаете, что это такое?..

Глава 5

Название было мне незнакомым. По-гречески слово «Парадигма» означала «пример, модель, образец». Вдобавок оно рифмовалось с «Энигмой» - самой известной немецкой шифровальной машиной. Но вроде бы ее уже давно захватили, а коды разгадали?.. Или нет? Я не был уверен в своих воспоминаниях. Мне казалось, что я и так немного заигрался – выпятил свои умения в показательном поединке, а до этого – в баре… нужно было немного притормозить. Да и знания из будущего лучше держать при себе. Ведь даже если советская разведка обладала достаточными сведениями о немецкой шифровальной машине, я вовсе не обязан был быть посвящен в эти подробности. Наоборот, это были сверхсекретные данные, за обладания которыми убивали.

Я чуть пожал плечами, вызывая Флеминга на откровения.

И он подтвердил мои предположения:

- Уже долгое время назад в наших руках оказалась действующая модель переносной «Энигмы». Ее захват держался в строгом секрете, а на дешифровку кода ушли многие месяцы. Но все же нам это удалось! Казалось бы, теперь все секреты немцев в наших руках…

Мы зашли в отдельный кабинет. Флеминг уселся во главе прямоугольного стола, указав мне на один из стульев. Ирландец безмолвной статуей замер у дверей.

- Но что-то пошло не так? – предположил я, откинувшись на спинку стула. – Именно поэтому вы мне все и рассказываете.

- Да, с некоторых пор это перестало быть тайной. Не знаю откуда, но немцы поняли, что все их сообщения тут же перехватываются. Случилось это не так давно, но с тех пор все пошло из рук вон плохо… операции, столь тщательно разработанные, проваливались одна за другой, а вчера… - Ян замолчал, но я прекрасно понял, что он хотел сказать. Гибель Лондона – это катастрофический провал британской разведки.

Опять расхождения с бывшей исторической линией. О том, что «Энигма» в чужих руках, немцы так и не узнали до конца войны. Но то было в прошлой реальности… в этой же им кто-то сообщил обо всем, более того, они сумели сыграть рискованную партию, и нанесли неожиданный удар.

Неужели, опять Метерлинк постарался? Очень уж шустер был немец, успел нагадить во многих направлениях. Впрочем, сделать это ему было не сложно, достаточно отправить письмо с подробным описанием того, что сейчас считается секретами, а в будущем ими уже не является. В том числе сведения о захвате «Энигмы».

А дальше события развивались по-новому. Использовав «Энигму» для дезинформации, гитлеровцы провели операцию «Лондон»… и, возможно, еще ряд операций, о которых я ничего не знал.

- Были и другие инциденты? – спросил я и тут же понял, что не ошибся.

- Были, - горестно кивнул Флеминг, – но посвящать вас в подробности, извините, не буду. Вернемся к «Парадигме». Оказалось, что немцы разработали новый, уникальный метод шифрования, разгадать который мы пока не можем. Именно поэтому наша разведка прозевала подготовку бомбардировки Лондона.

Он говорил очень откровенно, и мне это не понравилось. Такими секретами не делятся с чужими… значит, никто не ожидает, что я останусь живым к концу наших «отношений»? Что же, учту это в уме. Впрочем, я и так не собирался доверять англичанам. Спас я Флеминга из ямы или нет, интересы страны для него на первом месте, а моя участь имеет второстепенное значение.

Опять же не мог он безо всякого согласования с начальством поместить меня на базу и предложить сотрудничество. Ян Ланкастер, хоть и мнил о себе многое, но подобными полномочиями не обладал. Он обязан был связаться с директором управления разведки военно-морского флота и доложить ему ситуацию. Кто там сейчас у них главный? Я не настолько хорошо помнил исторические реалии, скорее ориентировался на биографию Флеминга. Кажется, контр-адмирал Годфри уже потерял пост, а на смену ему пришел Рашбрук, у которого наш Ян популярностью не пользовался…

Ух ты! А не ухватился ли я случайно за конец ниточки? Что если… это только предположение… коммандер Флеминг не уведомил о моей персоне вообще НИКОГО? Что если это его личная игра?

Но если я прав, то ставки тут максимальные. Ему не простят самоуправства, если только он не победит. А такой победой можно назвать лишь захват «Парадигмы». Если британцы получат новейший дешифратор, то Флемингу спишут все грехи, даже меня… впрочем, обо мне он может и дальше не докладывать. Был внешний агент, но, к огромному сожалению, погиб во время исполнения боевой задачи… бывает.

Хорошо, допустим. Предположим так же, что именно за сведениями о «Парадигме» коммандер летал в Брянские леса. Далековато? Но ведь именно там он попал в яму ни к кому то, а к человеку из будущего – Генриху фон Метерлинку. Совпадение? Маловероятно.

Но ведь немец не светился даже перед собственным начальством… откуда же тогда, черт его дери, Флеминг узнал о его существовании?

Или я все неправильно понял, и собрал в кучу несовместимые факты. «Парадигма» - новинка, и Метерлинк, находясь постоянно на линии фронта, знать о ней не мог. Но он вполне мог понадобиться Флемингу для других дел.

В конце концов, прилетел же как-то раз в Британию в мае 1941 года, наплевав на все оборонительные заслоны, Рудольф Гесс на обычном «Мессершидте», спустившись вниз на парашюте? Да, его предложение герцог Гамильтон не принял, идею о перевороте в Великобритании и смещении Черчилля отверг, миссия провалилась, а Гитлер вынужден был признать своего заместителя сумасшедшим… но факт имел место.

Осталось ответить на главный вопрос: зачем я нужен Флемингу? Даже, если он принял меня за высокопоставленного советского разведчика, это ничего не значит. Игра не стоит свеч. Получается, имелся еще один скрытый фактор, о котором я ничего не знал.

- В какой роли я должен участвовать в мероприятии?

- Я же сказал, вы станете на время рядовым бойцом моей группы.

- Рядовым? – усмехнулся я. – Таких ребят у вас полно, зачем вам еще один?

Флеминг достал из ящика сигару, обрезал ее конец и поднялся на ноги, после чего подошел к окну, приоткрыл его и начал раскуривать сигару. Все действие заняло минуты две. Я терпеливо ждал.

Комнату наполнил плотный табачный аромат. Кубинская!

- «Тринидад»? – угадал я. – Витолы скручиваются из цельных табачных листов. Аромат насыщенный, орехово-кофейные ноты с небольшим отзвуком пряностей. Отличный у вас вкус, мистер Флеминг!

Кажется, мне удалось его удивить. Он даже забыл выпустить дым и чуть закашлялся, а потом предложил, кивнув на сигарный ящик:

- Не желаете?

- Воздержусь! – на самом деле я с огромным удовольствием выкурил бы сигару, но не знал, как на это отреагирует тело Димы.

- Признаться, я удивлен. Ведь вы еще сравнительно молоды, и жили в Советском Союзе, однако, разбираетесь в таких тонкостях… значит, я не ошибся в вас. Пожалуй, я отменю прежнее приглашение и предложу пойти вам простым наблюдателем.

Я все никак не мог понять, зачем я Флемингу? Ведь взять на секретное задание чужака – это нонсенс! Но он сознательно шел на этот шаг.

Единственное, что приходило мне на ум: он принял меня за кого-то другого.

Брянские леса не давали мне покоя… что же вы делали там с упертым ирландцем? А потом еще и добрались на своем самолете до Лондона. Совершенно понятно, что у них имелись некие контакты с самыми высокопоставленными советскими чинами – никто иной приказ о поддержке и прикрытии не смог бы отдать. Тут уровень Берия… или самого Верховного Главнокомандующего.

Твою мать! Куда я опять влез? Лишь бы не поломать непонятную мне игру Ставки. Голову срубят, не задумываясь.

- Оружие мне дадут?

- Разумеется, - кивнул Ян, - я вам полностью доверяю… мистер Иванов.

Вот опять! Он явно акцентировал внимание на этой придуманной им же фамилии, словно намекая, что он якобы знает настоящую. Но он не знал, и знать не мог! Что будет, когда Флеминг осознает свою ошибку? Застрелит меня на месте? Чтобы выжить в чертовой Британии, нужно быть начеку.

Нет, я не расскажу ему правду. Лучше просто сделаю, что он хочет – поеду с группой на захват «Парадигмы». Получится у них или нет – мне все равно, ведь я лишь наблюдатель, случайное лицо.

- Хорошо, я согласен! – кивнул я. Все равно особого выбора у меня не имелось.

- Вот и славно, - Флеминг ничуть не удивился моему решению, - о времени вылета вы будете уведомлены. А пока отдыхайте… если будет желание, разрешаю вам провести свободную тренировку с моими людьми. Но решение за вами.

- А в подробности операции меня посвятят? – полюбопытствовал я. – Хотелось бы знать, к чему быть готовым…

- В свое время обязательно, - кивнул Флеминг, - пока же, это лишнее.

Ага, как же, лишнее! Что я знаю? Необходимо знание немецкого – это раз. На операцию идет вся группа – это два. Идет ли и Флеминг с нами? Непонятно, но вроде бы да. Это три.

Выводы: придется вести беседу с немцами – для этого нужен переводчик, затем предстоит захват цели – тут пригодится группа, а начальник отряда – для контроля и руководства. Логично? Вроде, да. Но вот как все это будет обстоять на деле, пока неясно.

Интересно, где находится та «Парадигма», которую планируется захватить? Вариантов множество, начиная от высокогорной базы где-нибудь в Альпах и кончая постоянно находящимся высоко в небе самолетом.

О'Хара отвел меня в гостевой домик. Охрана у дверей никуда не делась. Доверяй, но проверяй – все логично.

Впрочем, я и так увидел многое: мне показали оперативную базу отряда, практически ничего не скрывая, поделились ближайшими планами, в общем – максимально открыли карты. Это говорило о том, что Флеминг дает сигнал к сотрудничеству. Вот только он перепутал адресата, я ничем особым не мог ему помочь.

- Кормак, - спросил я по дороге ирландца, - что происходит на фронтах? Мы взяли Брянск?

- Насколько я в курсе, да, - кивнул О'Хара, - можешь выпить за это вечерком! Я принесу тебе хорошего виски.

Я выдохнул. Хоть в этом направлении все идет, как должно. Дальше – Украина! Киев, Львов… наш танковый корпус будет двигаться вперед, прокладывая путь к победе. Как бы я сейчас хотел оказаться со своими, поужинать привычной кашей, послушать песни у костра, и чтобы русская речь вокруг… англичане, хоть и союзники, но постоянно слышать этот язык и, тем более, говорить на нем, раздражает.

- А что, работать на Флеминга тебе по душе? Ты же для него простой paddy, bog-trotter*?

*(англ.) paddy – уменьшительно от Патрик – язвительное название ирландцев англичанами, bog-trotter – «болотный бродяга», презрительное прозвище ирландцев у англичан.

О'Хара оскалился:

- Не пытайся поджечь фитиль в дождливую погоду, не разгорится. Мы с мистером Флемингом давно знакомы, через многое прошли.

- Когда-нибудь расскажешь мне эту историю?

Кормак ухмыльнулся:

- Когда-нибудь расскажу, но не сегодня. Кстати, мистер военспец, через некоторое время к тебе зайдет врач с осмотром. Мы хотим, чтобы ты был ого-го!

- Я могу ходить по территории?

- Лучше этого не делать, - О'Хара сочувственно пожал плечами, - прямого запрета нет, но…

- А как же просьба о паре уроков борьбы?

Ирландец задумался:

- Это мы устроим. Все равно вылет не раньше завтрашнего дня. Время есть. Заодно и с парнями познакомишься.

- С несколькими я уже знаком, - вспомнил я близнецов и крепыша.

- Вот и остальных узнаешь, там много отличных бойцов. Уверен, кто-то из них тебя заломает!

Он засмеялся и ушел, я же вошел в домик. На столе стоял поднос с завтраком: два жареных яйца, кусок хлеба и ломоть ветчины. Рядом – кофейник. Кстати, еще теплый.

Кофе! Один лишь только аромат этого напитка, витавший в комнате, сводил меня с ума. Долгое воздержание вредит организму! А в Челябинске я никак не мог получить то, что предоставили мне англичане.

Арабика, причем отличного качества.

Я налил себе напиток в тонкую фарфоровую чашку, еще раз вдохнул запахи, наслаждаясь сначала ими, потом сделал глоток. Божественно!

А все твердят: британцы – это чай, причем с молоком. Может, оно и так, но мне, к счастью, не пришлось в этом убедиться.

Я проглотил завтра за пять минут, а вот кофе смаковал – вряд ли в ближайшее время мне представится случай еще раз испить сей напиток.

Умение ценить мгновение – признак человека, много повидавшего на своем веку, и готового к любой жизненной пакости. Ничего постоянного не существует, и только ты расслабишься, как вселенная крепким пинком под зад тут же поставит тебя на место. Я всегда был готов к худшему, но не в силу пессимизма в характере, а потому что так радуешься удачам более искренне, а к провалам готов заранее.

«Все это добром не кончится», - говорил механик Зеленый. И я был полностью с ним согласен.

Время тянулось долго. Я открыл окно и наблюдал за подготовкой морпехов. Первое впечатление оказалось ошибочным – гоняли их на совесть. Вот только методики преподавания были устаревшие, но это и не удивительно – за следующие сто лет и рукопашный бой, и борьба выйдут на совершенно новый уровень. Так что я мог дать фору каждому, и все равно победить.

В дверь деликатно постучались. Я открыл и обомлел, на пороге стояло само совершенство – белокурая красавица в стиле Мерилин Монро, и при этом обворожительно улыбалась. Вот только одета она была в форму медсестры, а в руках держала врачебный чемоданчик.

- Мистер Иванофф, - мое имя звучало в ее устах удивительно мило, - меня зовут Джессика, и мне поручено провести ваш осмотр! Могу я войти?

- Да, конечно, - опомнился я, распахивая дверь шире. Совсем забыл о манерах, болван! – Зовите меня Иван!

Джессика вошла… нет, вплыла в комнату, как каравелла, чуть виляя идеальной округлой кормой. Я почувствовал здоровое возбуждение. Если лошадиная сестра милосердия в клинике внушала скорее сочувствие, то эта!.. Джессика выглядела идеально! Метр пятьдесят – пятьдесят пять ростом, с изумительной фигурой, которой позавидовала бы любая актриса, и живым лицом, она мгновенно притягивала к себе внимание всех мужчин в обозримом радиусе. И я не стал исключением.

Медсестра подошла к столу, поставила сверху чемоданчик, и чуть склонилась на ним в своем достаточно коротком платье, выискивая нужное лекарство. У меня мгновенно перехватило дыхание, и противостоять нахлынувшим эмоциям я не мог… да и не хотел, чего уж там кривить душой.

В конце концов, я никому ничем в этом времени не должен. Была, правда, Настя… Анастасия Павловна… но она давно сделала свой выбор, уйдя на фронт добровольцем. Да и не пара мы с ней, это было мне понятно с самого начала, хотя все же в какой-то момент времени я поддался ее очарованию. Причем настолько сильно, что предлагал выйти за меня замуж! Чушь! Еще раз повторюсь: какой из меня жених? Случайный гость в этом времени, который так же внезапно может пропасть, исчезнуть, испариться, как и появился здесь.

Однако мужское естество молодого тела давало о себе знать, и, глядя на волнующие формы Джессики, я не мог не отреагировать… отэрегировать…

- С вами все хорошо? – чуть повернулась ко мне Джессика, этим изгибом тела открывая новые грани своей красоты.

- Все просто замечательно, - выдохнул я, и отвернулся в сторону, дабы ей не показалось, что я подглядываю. Хотя, я был уверен, что все эти позы и полуобороты были спланированы заранее, и с дьявольской точностью воспроизведены с целью убить меня, уничтожить, покорить, подчинить. И она почти этого добилась… почти.

Изрядным усилием воли, я отвернулся в сторону, успокаивая дыхание. Но стоило мне повернуться, как возбуждение нахлынуло вновь, со всей неудержной силой молодого организма. Хорошо, штаны были крепкие, иначе эрекция была бы слишком уж заметной.

Впрочем, Джессика, кажется, все поняла, но промолчала.

- Послушаем ваше дыхание? – предложила она, надевая стетоскоп.

Я послушно расстегнул рубашку и обнажил грудь. Головка прибора обожгла меня внезапным холодом.

- Дышите глубоко… теперь не дышите… - командовала Джессика. – Все хорошо, легкие чистые.

- Я на них и не жаловался, - пожал я плечами, - у меня были ожоги, я горел в танке…

Джессика недоверчиво взглянула на меня. Потом отложила стетоскоп в сторону и занялась детальным осмотром. Тут уж я не сопротивлялся, зачем? Мне и самому интересно было знать, как быстро мое тело регенерирует.

- Когда вы говорите, это произошло? – негромко спросила медсестра.

- Несколько дней назад, - честно ответил я.

- Либо вы мне врете, либо…

- Либо что, милая Джессика? – заинтересовался я, зная точно, что не вру.

- Либо вы феномен, и вас надо беречь, всячески изучать и исследовать! Я смогла найти лишь остаточные следы былых травм. Такое бывает спустя годы… нет, десятилетия после происшествий. А вы говорите, пара дней…

- Еще мне прострелили грудь! – похвастался я. Мне инстинктивно захотелось немного порисоваться перед этой невероятной красоткой.

- Я видела шрам, ему на вид пара лет, - подтвердила Джессика, и тут же сменила интонацию: - У вас давно не было женщины, мистер Иванофф? – мягким, обволакивающим тоном поинтересовалась она. И в тот же миг одна пуговица на ее костюме словно бы сама собой расстегнулась. Клянусь, я не видел, чтобы она касалась ее пальцами.

Что я должен был ответить? Что у несчастного Димки, умершего от остановки сердца в неполные семнадцать лет, никогда не было ни то что женщины, но даже девушки, которую бы он любил?..

Я промолчал.

Джессика шагнула ко мне.

- Я не шлюха, мистер. Поверьте! Но у меня такое чувство, что вам сейчас просто необходимо это…

Она впилась губами в мои губы. Я не сопротивлялся.

Анастасия Павловна, прости меня, дурака!

Поцелуй вышел знатный. Я словно умер и родился заново, а воскреснув, потерял всяческий контроль над собственной нравственностью, подхватил Джессику на руки – она чуть вскрикнула от изумления, и потащил ее в сторону кровати.

- Ах, Иван, - выдохнула Джессика, прекрасно понимая, к чему идет дело, и тут же повторила горячим шепотом: - Ванья!..

И все же в последнюю секунду я остановился, аккуратно поставил девушку на пол и на всякий случай отступил на шаг назад. Негоже советскому разведчику прыгать в койку с первой попавшейся английской блядью.

- Спасибо за вовремя оказанную врачебную помощь, мисс! Мне уже гораздо лучше!

Она изумилась, совершенно не ожидая такого исхода. Потом вспыхнула от негодования и стремглав выскочила из домика, прихватив по дороге свой чемоданчик. Мне казалось, что она едва сдерживается, чтобы не залепить мне крепкую пощечину, и я даже был к этому готов. Девушка явно не привыкла быть отвергнутой. Да и какой кретин откажет подобной красотке, когда она сама тащит тебя в постель. Никакой. Я один такой – самопровозглашенный советский разведчик, облико морале!

Обошлось. Дверь громко хлопнула, и лишь тогда я шумно выдохнул.

Что-то мне подсказывало, что более мы с Джессикой никогда не увидимся.

Глава 6

Обещанный вискарь я все же этим вечером получил, и мы выпили бутылку на пару с О'Харой, но столь малое количество алкоголя ни на одного из нас толком не подействовало, а за второй бутылкой ушлый ирландец не пошел, посчитав обещание исполненным.

Нашу поговорку: «Пошли дурака за одной, он одну и принесет!», Кормак не знал. А еще говорят, что ирландцы сущие дьяволы в пьянке! Или мне достался малопьющий ирландец, что нонсенс, или же Флеминг так хорошо его выдрессировал, что О'Хара и подумать не мог о том, чтобы нажраться от души.

Я думал было, что он попытается за стаканом виски узнать у меня какие-то тайны, но ничего подобного. Кормак не заводил разговоры на личные темы. Разве что бросил ненароком:

- Я и не думал, что вы, советские, такие стойкие парни…

Сначала я отнес эту фразу к поединку с морпехами. Потом дошло. Это он про давешний визит Джессики. А раз О'Хара столь быстро узнал о его исходе, то вывод я сделал правильный: девочка была подослана, как традиционная медовая ловушка, чтобы… что? Собрать на меня компромат? Но его и так хватало с головой. На родине мне явно грозил расстрел за связи с британцами, пусть и связи невольные, но кого это волнует. Или же Флеминг хотел сделать меня ближе к проклятым буржуинам, мол, погляди, малец-танкист, как здорово на нашем хваленом Западе. У вас то, поди, комсомолки не дают при первой встрече? А у нас свободные нравы и все возможно! Да нет же, глупость… но какая-то цель у ее визита явно присутствовала. А что если Ян просто решил сделать мне подарок? Без далеко идущих планов. Хм… стоит признать, что и такое тоже возможно. Флеминг человек с богатой фантазией и бесконечным воображением, да и женщин он любит, иначе его книжный Бонд не получился бы таким плейбоем. А в честь чего подарок? Уж не потому ли, что Ян банально меня пожалел? Значит, он точно уверен в том, что операцию я не переживу.

Хм, а может и О'Хара явился ко мне этим вечером с подобными же настроениями? Нужно проверить!

- Скажи, Кормак, у тебя есть планы на будущее?

Ирландец нахмурился, потом задумался, затем ответил:

- Убьем Гитлера, поеду домой. У меня дом на холме. Племенные жеребцы на развод. Трактир закрытым стоит четыре года, с тех пор, как я уехал. Вновь открою!

- Дети? Жена?

- Два пацана, - взгляд его затуманился, - бойкие, черти! Как Молли одна с ними справляется, ума не приложу…

- Они там, а ты, значит, здесь…

- Война же, Иван. Мужчина не должен за юбками прятаться. Надо драться, пока есть силы, пока жив. Иначе ты не мужчина, а так… одно название.

- А мистер Флеминг такую возможность предоставляет?

- Флеминг – ум. Если бы к его словам больше прислушивались… - тут он умолк, решив, что сболтнул лишнее. Потом тяжело поднялся на ноги: - Пойду я, Иван…

На прощание он протянул мне руку, и я ее крепко пожал. Будь что будет, но этот человек мне нравился.

Следующие несколько дней прошли практически одинаково. После пробуждения и утренних процедур я совершал многокилометровую пробежку вокруг территории вместе с отрядом коммандос.

Поначалу на меня косились, как на заморского зверька – еще бы: советский человек казался британцам более экзотичным, чем папуас, и что от меня ждать, они совершенно не представляли, особенно после того показательной драки.

Кстати, со здоровяком Чарли и братьями-близнецами Томасом и Джорджем я прекрасно поладил. Они вовсе не держали на меня зла, наоборот, горели желанием узнать новые приемы и освоить мою технику боя. Я охотно проводил уроки, ничего не скрывая. В конце концов, и самбо уже было известно в это время, так что колесо я не изобретал. Книга Владислава Волкова «Курс самообороны без оружия самбо» была издана еще в 1940 году, и уж в библиотеке Флеминга она точно имелась. И хотя британцы отдавали предпочтение боксу, а после Первой мировой войны в Англии были созданы специальные военно-боксерские школы, но коммандос охотно впитывали в себя свежие для них навыки. Конечно, армейский рукопашный бой был на голову сильнее и эффективнее того, чему учили в их школах, и кое-что из методов будущего я все же продемонстрировал. Но ведь нам предстояло драться плечом к плечу, и чем больше я успею вбить в их головы, тем больше шансов вернуться живым обратно.

К слову, о плане операции я пока не знал ничего – Флеминг держал рот на замке. Ничего, как дойдет до дела, расскажет все.

Так и случилось. В одно прекрасное утро ко мне заглянул О'Хара, на этот раз он был мрачен и сосредоточен. В руках он держал аккуратную стопку одежды, которую кинул на стул.

- Одевайся в это, мистер! – приказал он и добавил, перед тем, как выйти из домика: - Через час выезжаем.

Наконец-то! Не то, чтобы я так уж стремился с головой окунуться в очередную авантюру, но сидеть в лагере без дела тоже не хотелось. Да и вообще, надолго задерживаться в Британии в мои планы не входило, и при первой возможности я собирался покинуть эту страну, прекрасно понимая при этом, что на родине меня встретят не слишком дружелюбно.

Я бросил взгляд на принесенную О'Харой одежду, и удивленно присвистнул. Это оказалась форма обер-лейтенанта Люфтваффе. Подбитая мехом куртка, бриджи, черные кожано-замшевые летные унты. На голову - форменное полевое кепи с кокардой в виде летящего орла со свастикой в когтях. Сверху на стопке в кобуре лежал пистолет. Я достал его и покрутил в руках - «Вальтер ПП» с полной обоймой.

Хм… кажется, план Флеминга начал прорисовываться. Нам предстоит прикинуться немецкими летчиками, чтобы… впрочем, дальше в своих размышлениях я пока не забегал.

Неторопливо одевшись, я глянул в зеркало на стене – истинный ариец. Хоть на плакат снимай! Морда холеная, сытая – отъелся на британских харчах. Рост, ширина плеч, наглый взгляд – все соответствует.

Покрутив в руках нож, сунул его за пазуху прямо в ножнах. Единственная личная вещь, что у меня осталась, - и вышел из домика. Погода была отвратительная: шел дождь – мерзкий, неприятный, дул пробирающий до костей северный ветер.

Меня уже ждали.

Флеминг сидел на переднем пассажирском сидении в том самом Бентли, что мы экспроприировали при побеге из Лондона, рядом за рулем разместился О'Хара. Еще четверо коммандос заняли вторую машину. Хм… семь человек, включая меня, и это все? Я ведь был совершенно уверен, что для столь важной операции Ян задействует всю группу целиком. А он выбрал лучших, оставив остальных на базе.

«Все страньше и страньше», как говорила Алиса.

Флеминг нетерпеливо махнул рукой со своего места, и я подошел к авто и забрался на заднее сиденье. Ян был так же, как и я, одет в немецкую офицерскую форму – вот только чином повыше, а О'Хара - в сержантскую, прочие члены отряда, насколько я заметил, нарядились в простые немецкие летные комбинезоны.

Едва я сел, машины тронулись с места.

Мы ехали в гробовом молчании, никто не начинал разговор первым. Ирландец сосредоточено рулил, Ян полуприкрыл глаза, но я чувствовал, что он не дремлет, а, наоборот, глубоко погружен в свои мысли. Что же, не буду ему мешать. Все равно, скоро все станет понятно.

Я даже немного подремал, а когда проснулся, то увидел, что Флеминг чуть повернулся на переднем сиденье и разглядывал меня. Вот теперь он был настроен на беседу.

- Вы расскажете, что задумали? Или время все еще не пришло? – поинтересовался я, добавив толику ехидства в голосе.

- Пожалуй, уже можно, - серьезно кивнул Ян. – Нам уже вряд ли кто-то сумеет помешать, хотя попытки были... Я предпринял все меры, чтобы этого не произошло.

Мне было интересно. Я понимал, что у коммандера имеются могущественные враги. Кто-то же подослал того кашляющего соглядатая мне в палату?.. Вот только человек был выбран неподходящий – ничего не вызнал, да и сам чуть не помер. Или все же подходящий? И любой другой сосед по палате обязательно бы заразился, но не я со своей мощной регенерацией…

- Итак? – подстегнул я затянувшееся молчание.

- Итак, господин Иванов, сегодня мы постараемся осуществить мой старый план, который в свое время был отклонен руководством, как интересный, но крайне рискованный и практически невыполнимый.

- А сейчас они передумали?

- У них нет выбора, - пожал плечами Ян, и я сделал вывод, то он все-таки действует на свой страх и риск. Никто ничего ему так и не согласовал. Игра идет по-крупному: либо пан, либо пропал.

- Ваш план настолько опасный?

- Судите сами, - Флеминг откинулся в кресле и закурил сигарету, - идея проста и осуществима… но есть нюансы. Итак, мы берем немецкий самолет, имитируем крушение в нужном квадрате на море, по немецкой частоте просим о помощи… и ждем, пока эта помощь к нам придет.

- И кого же мы дождемся? – удивился я.

- Германскую подводную лодку, на которой есть действующий экземпляр «Парадигмы» и кодовые книги. По данным военно-морской разведки, мы примерно вычислили район, где она курсирует. Наш призыв о помощи не смогут проигнорировать! Лодка обязательно всплывет наверх, чтобы эвакуировать экипаж самолета. Тут-то мы ее и захватим!

План был замечательный, но и немыслимо авантюрный при этом. Я мысленно поаплодировал коммандеру, но все же оставались вопросы:

- Вы сказали, что эту идею уже предлагали прежде?

- Да, несколько лет назад, когда требовалось захватить «Энигму», - кивнул Флеминг, выпуская в окно клуб дыма.

- Но ее отвергли… почему? Не нашли подходящий самолет? – мне правда было интересно. Уж явно не из-за риска для жизни коммандос начальство отказалось от этой идеи.

- Видите ли, мистер, самолет у нас имеется, но все дело в том, что бомбардировщик, вероятно, затонет раньше, чем мы успеем переместиться на спасательный плот. Так посчитали эксперты, и я вынужден им верить, хотя имею иное мнение на этот счет.

Вот теперь мне все стало совершенно ясно, и я даже восхитился мужеству коммандера. Поставить на кон собственную жизнь мог далеко на каждый. Он сумел. Вот только неизвестные мне эксперты с ним не согласились, в итоге, операции не дали ход. А может, просто, пожалели самолет, который мог еще послужить выполнению иных задач. «Энигму» получили позже и иным путем. Флеминг же остался, что называется, с носом. И это больно ударило по его самолюбию. Он требовал реванша, и вот ему представился новый шанс.

- Откуда у вас данные о квадрате, где курсирует подводная лодка?

- Это секрет, господин разведчик, вам ли не понимать…

Так, кое-что проясняется. Уж не передали ли ему нужные координаты в пресловутых брянских лесах? Ведь именно после этого он и затеял данную операцию. Но с кем он мог там контактировать? Исключительно с нашими…

Ладно, оставим этот вопрос на потом. Сейчас же сконцентрируюсь на главном: меня без спроса включили в состав группы, которая собралась совершить немыслимое – захватить немецкую подлодку. Правы были эксперты – эта миссия практически на сто процентов обречена на провал. Сколько факторов должно сойтись, чтобы все удалось?

- Молчите? – прервал паузу Флеминг. – Прикидываете наши шансы?

Я кивнул.

- Нахожу их чрезвычайно низкими.

- Именно поэтому мне и потребуется ваша удача, Иван.

Самое интересное, что он сказал это на полном серьезе. И вот тут мне стало не по себе. Что если я ошибался, и Флеминг руководствовался совершенно иными мотивами, привлекая меня в группу? Что если ему плевать было на мои связи и статус? А все, что он хотел – это некая пресловутая мистическая составляющая. В последние годы многие буквально повернулись на этом аспекте, включая чины самого высокого полета, как в Германии, так и в Британии, и, что там скрывать, в Советском Союзе.

Что если Ян захотел использовать до сих пор благоволящую мне фортуну в своих целях! Именно поэтому он и прихватил меня, исходящего кровью, в подворье, посчитав, что только чудом можно было выжить в той ситуации, в которой выжил я.

Если моя версия верна, то на этом можно сыграть. Я еще не знал как, но я обязан был задурить голову коммандеру и суметь убраться обратно домой. Любым способом.

Мы свернули с дороги, и вскоре впереди показался высокий сетчатый забор, за которым находился аэродром. Машины остановились у ворот, к нам тут же подошел караульный офицер, слегка ошарашенный при виде немецкой формы. Флеминг тут же вылез из машины, предъявил нужные документы и что-то долго объяснял офицеру. Наконец, тот дал сигнал, солдаты открыли ворота, Ян вернулся на свое место, и мы поехали вдоль взлетно-посадочной полосы к одному из дальних ангаров.

Там нас уже ждали. Два техника распахнули во всю ширь ворота ангара, и машины въехали внутрь, остановившись чуть в стороне от огромного четырехмоторного моноплана со свастиками на фюзеляже, в котором я легко узнал дальний немецкий бомбардировщик «Focke-Wulf Fw.200 «Condor»».

Ничего себе! Теперь стало понятно, почему нас всего семеро в группе. Экипаж «Кондора» как раз насчитывал семь человек, и большее число «пострадавших» теоретически могло вызвать подозрения у членов экипажа подводной лодки.

А Флеминг хорош! Все рассчитал до мелочей.

«Кондор» некогда задуманный пассажирско-транспортным авиалайнером, позже, как и почти все гражданские немецкие самолеты, был перепрофилирован для военных ценней, став самолетом разведки и бомбардировщиком, способным нести на себе до пары тысяч килограмм бомб. Но из-за своего «гражданского» прошлого, «Кондор» оказался плохим бомбардировщиком. Он обладал слишком низкой скоростью полета и боевой живучестью, и стал чаще использоваться именно в морских операциях, где вероятность встретить вражеские истребители сводилась к минимуму.

Поначалу «Кондоры» отлично топили британские суда. В 1940 году всего десяток самолетов за несколько месяцев отправили на дно под сотню кораблей, но позже их эффективность значительно снизилась. Англичане научились давать отпор, и посылали свои конвои исключительно под прикрытием авианосцев.

Так что выбор Флеминг сделал верный. «Кондор» - самый подходящий самолет для задуманной операции. Его крушение должно выглядеть самым естественным образом, и вряд ли вызовет сомнения. Разве что мы сыграем фальшиво свои роли. На курсы актерского мастерства мне ходить не доводилось, так что за «станиславщину» я не ручался.

- Капитаном самолета буду, разумеется, я сам, - сообщил мне Ян, перед тем как выбраться из машины, - вы будете вторым пилотом. Конечно, номинально. Крутить штурвал вам не придется. Но мы с вами единственные в группе, кто в достаточной степени владеет немецким. Поэтому именно нам и предстоит вести все переговоры… ровно до момента, пока не окажемся на лодке. Дальше в дело вступят ребята!..

«Ребята» мрачно выбирались из второй машины. Я заметил знакомых мне близнецов Томаса и Джорджа, а так же Чарли. Четвертого я тоже знал – показывал ему вчера пару приемов. Был он лыс, подтянут и мускулист. Его звали, кажется, Джейсон, но все называли его «Турок» за любовь к кофе по-турецки.

Надо признать, достойная компания собралась. Вот только эти морды, а особенно ирландская физиономия О'Хары, никак не походили на лица типичных немцев. А вот холеное, вытянутое лицо потомственного плей-боя и сына миллионера Флеминга очень даже было к месту. Он выглядел, как истинный арий и настоящий боевой офицер. Ему бы стек в руки, картинка стала бы просто идеальной. Да и я был к месту, не хуже Яна.

Пока мы грузились в самолет и рассаживались на лавках, пристегиваясь ремнями, техники суетились вокруг машины, делая последние приготовления перед предстоящим вылетом… последним полетом «Кондора».

Разумеется, бомбозапас на борту отсутствовал. Нам и так предстояло нелегкое приводнение, которое будет сложно пережить, и не дай бог, еще что-то сдетонирует в самый неподходящий для этого момент.

К слову сказать, я не особо волновался, хотя операция и была сочтена невыполнимой неведомыми мне экспертами. Но практика показывала: то, что кажется невозможным, рано или поздно кто-то все же сделает впервые… а потом со временем это входит в норму, а после и вовсе считается обыденностью, даже банальностью.

Наконец, люк закрыли, тягач выкатил самолет на ВВП и отвалился в сторону. Мотор машины загудел, винты начали раскручиваться.

Флеминг вышел из кабины пилота и торжественно обратился к своим людям:

- Все вы знаете, что нам предстоит трудное дело. Каждый из вас вызвался добровольцем, оценивав все возможные риски. Я горд служить рядом с такими людьми! Мы делаем большое дело, и если не облажаемся, станем героями!

- Только дайте нам этих нацистов, сэр! – вставил Чарли. – И мы перегрызем им глотки!

- Скоро тебе представится такой шанс, солдат! Корона будет у вас в вечном долгу!

- Гип-гип! Ура! – рявкнули коммандос, но особого энтузиазма на их лицах я не заметил.

Ян же остался доволен общим настроем и вернулся в кабину. Тут же тяжелая машина начала стремительный разгон, и через полминуты оторвалась от земли.

Я всегда ценил этот момент, когда внутри все сжимается от восторга, и душа поет, а разум все равно не понимает, как может этот металлический монстр летать и при этом не падать.

Уши заложило. Я приоткрыл рот, чтобы слух вернулся.

«Кондор» набрал нужную высоту и лег на заданный курс.

Операция «Парадигма» началась.

Глава 7

По прямой лететь было недолго, но Флеминг решил сделать изрядный крюк, взяв курс сначала на Бристоль, затем на Пул и далее в сторону Английского канала, с тем чтобы появиться над Северным морем со стороны его юго-западной границы. Тем самым мы потратили изрядное время, совершая данный маневр.

Морпехи дремали, запасаясь энергией, нужной для предстоящего дела. Я же прошел в кабину пилота и встал за креслом Яна. Мы летели достаточно низко, и впереди, насколько хватало взора, расстилалось мрачное море. Сверху же нескончаемым фронтом шли грозовые облака.

Н-да, не самый лучший день выбрал коммандер для операции. Оставалось лишь надеяться, что призыв о помощи услышат быстро… и отреагируют еще быстрее. В штормовом море на спасательном резиновом плоту далеко не уплывешь.

Судя по виду Флеминга, подобные мелочи его волновали мало. Он вольготно раскинулся в кресле пилота и спокойно курил сигару. Форма майора Люфтваффе сидела на нем, как влитая. О'Хара устроился во втором кресле, прикрыв глаза.

- Сколько до цели? – спросил я.

- Полчаса лету, господин оберлейтенант! – по-немецки ответил Ян, и тут же пояснил: - Тренируюсь в языке. Последний раз на этом наречии приходилось общаться перед тем, как нас бросили в яму, из которой вы нас вытащили.

- Вы отлично изъясняетесь, господин майор, - так же заговорил я на немецком. - Изучали язык в университете?

- В Итонском колледже, а затем в Королевском военном училище Сандхерст. Хотел поступить на дипломатическую службу, учил немецкий и французский… но получил оценку «неудовлетворительно» за сочинение, и в Форин офис* не прошел по конкурсу.

*Форин офис - внешнеполитическое ведомство Великобритании , один из департаментов британского правительства.

Забавно, будущий всемирно известный писатель умудрился завалить сочинение. Мир сплетен из чудных кружев.

- Потом работал помощником репортера в «Райтер», - продолжил Ян, - там еще больше поднатаскался в языках. Кстати, немного говорю по-русски. Пришлось побывать в Москве в тридцать третьем, тогда шел громкий процесс над служащими «Виккерс», обвиняемыми в шпионаже, и я в качестве репортера освещал эту историю.

- И как вам Советский Союз? – полюбопытствовал я.

- Вам ответить честно? Мрачная страна, серая и тусклая. У меня было чувство непроходящей тревоги. После, уже в тридцать девятом, я побывал там во второй раз, я даже лично общался с вашими народными комиссарами: Ворошиловым, Микояном и Литвиновым. Но впечатления были схожими. Не сочтите за грубость, господин Иванов. Я не люблю СССР. Но мы с вами союзники в этой войне, и я приложу все усилия, чтобы мы победили. Гитлер должен умереть, а Германия – капитулировать. Только так, и никак иначе!

Любопытно. Получается, Флеминг был в Союза целых два раза, и, разумеется, обзавелся там многочисленными контактами. Если встречи с народными комиссарами проходили на виду у прочих, то ведь явно были и другие, тайные встречи… уж не с одним ли из этих своих давних контактов коммандер встречался в брянских лесах?

- Ненавижу самолеты! - пробормотал в полудреме О'Хара со своего места.

Внезапно слева и справа пронеслись стремительные силуэты истребителей. Скорость их была несравненно выше нашей, и они вынужденно сделали разворот, между тем как Флеминг начал резкое снижение.

- Это наши, не волнуйтесь! – пояснил Ян. – Сейчас нас будут сбивать… все должно выглядеть правдоподобно!

Ирландец заржал, как призовой конь, моментально проснувшись.

Флеминг на мгновение повернулся ко мне:

- Советую вам пристегнуться ремнями, машину начнет трясти!

Я бросился на свое место, чуть подлетая над полом в моменты, когда самолет проваливался в воздушные ямы, и успел схватиться ремнями как раз вовремя. А в следующий миг машину кинуло из стороны в сторону, и она камнем рухнула вниз.

Близнецы молились про себя, Чарли закрыл глаза, а Турок смотрел прямо на меня, не отрывая взгляда. Я подмигнул ему, он подмигнул в ответ. Веселый парень!

Вокруг громыхнули взрывы, потом пулеметная очередь и еще одна. Играют на совесть! Если вдруг случится непредвиденный наблюдатель, то все будет выглядеть вполне естественно.

Наконец, истребители унеслись в обратном направлении, а О'Хар выскочил из кабины и промчался по салону в сторону хвоста, и тут же за самолетом пошла густая дымная полоса – кажется, включили дым-машину.

- Иванов, за мной! – приказал ирландец на обратном пути.

Отстегнувшись, я двинул следом. Флеминг уже протягивал мне микрофон и лист бумаги:

- Быстрее! Читай, что тут написано! И сразу на повтор, и еще раз!

Спорить, разумеется, я не стал, и начал зачитывать заготовленный текст на немецком, стараясь говорить без акцента:

- Борт 833-й, подверглись обстрелу, терпим крушение! Все, кто может! Требуется помощь! SOS! Квадрат…

Я повторял сообщение раз за разом, пока О'Хара не выключил микрофон и не толкнул меня на боковое откидывающееся сиденье.

- Готовьтесь, Иванов, посадка будет жесткой!

Я зафиксировался и прикрыл глаза. Сейчас все зависело от умений коммандера. Если он сможет приводнить самолет, мы останемся живы. Но любая его ошибка будет фатальной.

В очередной раз жизнь моя зависела от действий других людей. Как же я не любил подобные моменты. Когда рассчитываешь лишь на себя, винить в провале некого. Сейчас же оставалось лишь сидеть и молиться. Вот только не верил я ни в бога, ни в черта, разве что в судьбу и удачу. Надеюсь, она меня не подведет!..

Боковым зрением я увидел быстро приближающуюся воду. Эх! Лучше бы сидел в салоне, там хоть не было иллюминаторов.

- Моя мама Ирландия! – выкрикнул О'Хара. – Ненавижу самолеты!

Раз! Два! Три!

Удар!

Меня выбросило бы с сиденья, если бы не ремни. Челюсти стукнули друг о друга.

Еще удар!

Вроде жив?

- Приводнились! – спокойным тоном, как на светском рауте, сообщил Флеминг. Ошиблись британские эксперты – мы сумели успешно сесть на воду! Вот что значит стальная воля коммандера, поставившего на кон и наши жизни, и свою собственную. Первый раунд он выиграл, поглядим, что будет дальше. – Приказываю действовать строго по инструкции!..

А инструкция была следующая: открыть люк, надуть аварийный плот, эвакуироваться на него всем экипажем и ждать.

Все просто, если строить планы, сидя в глубоком креслу у камина и неспешно потягивая восемнадцатилетний виски. Но сейчас вокруг бушевала буря: волны накатывали одна за другой, грозя потопить самолет, который и так держался на плаву лишь чудом, а ветер яростно ворвался в салон, лишь только Чарли раскрыл люк, и тугие струи дождя немилосердно хлестали в наши лица.

Но мы справились. Не прошло и пяти минут, как все семеро членов группы разместились на надувном плоту, прихватив с собой переносной маяк-передатчик и личное оружие. Отправлять новые сообщения возможности не было, но сигнал SOS шел непрерывно, и если Флеминг прав, и лодка где-то неподалеку, то нам остается лишь ждать, пока она придет на помощь своим… если же он ошибся… не хочу даже думать об этом.

Смерть от утопления была одной из самых нежеланных в гипотетическом списке смертей, который я для себя составил. Не то, чтобы самой страшной – нет. Недаром же шпионы всегда назначали встречи со своими агентами у фонтанов. Если что шло не так, они всегда могли броситься в воду и вдохнуть там полной грудью… шанс, что откачают, был минимален.

Плот поднимало вверх, на самый гребень волны, а потом бросало вниз, заставляя сердце замирать в груди. Повезло, что шторм еще не набрал полную силу, а лишь раскочегаривался, нагнетая обороты. Но если ситуация затянется еще на час, то нам придется туго. Это понимал каждый, сидящий на крохотном пространстве плота, но претензий Флемингу не высказал ни один морпех. Дисциплина и вера в коммандера.

- Смотрите! – один из близнецов, кажется, Томас, ткнул пальцем в серую мглу. – Там что-то есть!

Сначала мне показалось, что он ошибся, но ту тучи слегка разошлись, на миг выглянуло солнце, и я, наконец, увидел.

Среди морских волн медленно поднималась наверх огромная металлическая туша подводной лодки. Зрелище было такое, что дух захватывало.

- Есть! Клюнули! – довольно выкрикнул О'Хара, но Флеминг тут же ткнул его в бок, чтобы молчал и не сглазил.

- Править к ним! – приказал коммандер, и морпехи погребли в нужном направлении, шустро работая короткими веслами.

Чем ближе мы подплывали, тем масштабнее казалась мне лодка. Более семидесяти метров в длину, и около семи в ширину – она выглядела смертоносным морским чудовищем, хищным и крайне опасным. Судя по габаритам, лодка относилась к классу больших океанский подлодок типа IX-D2 кригсмарине*, способных совершать длительные рейды.

*( нем. Kriegsmarine — военно-морской флот) — официальное наименование военно-морских сил нацистской Германии .

Из кингстонов хлестала вода. Самые крупные волны перехлестывали через борт, окатывая палубу, на которой уже суетились пяток матросов в плащевиках.

Ветер с силой бил в лицо – пахло тиной и рыбой, время от времени нас тоже окатывало очередной волной, и я уже достаточно наглотался соленой воды и промок насквозь.

Где-то над головами, несмотря на непогоду, мерзко орали здоровенные, как собаки, чайки. Видел я таких тварей прежде, на Варнемюнде – курортной части немецкого города Росток. Чайкт промышляли тем, что выискивали жертв – людей, купивших бутерброд с рыбой у одного из многочисленных продавцов. Жертвой обычно выбиралась субтильная девушка или худощавый парень. А потом эти монстры пикировали сверху, ловко выхватывали бутерброд из рук и тут же отталкивались лапами от головы или плеч несчастных. Здесь им поживиться было явно нечем, да и от берега далековато, но они все равно кружили над нашими головами, как видно, исключительно из академического интереса.

- Хватайте канат! – раздался громкий голос со стороны лодки. Кричали, естественно, по-немецки.

Тут же нам на головы упал канат, за ним еще один. Морпехи подхватили концы и привязали плот. С другой стороны его ловко подтягивали ближе к лодке. Наконец, вниз полетела веревочная лестница, и Флеминг, окинув всех взглядом, первым полез наверх.

Все уже было сказано заранее, инструкции даны, задача каждого была ясна. А дальше… как сложится, так сложится. В делах подобного рода ничего нельзя было предсказать заранее. Наша же операция вообще была уникальной – насколько мне известно, никто и никогда прежде подобного не совершал! Дожить бы до ее финала…

Я полез вторым, О'Хара сразу следом, а потом и остальные. Если Флеминга не рассекретили сходу, то наша цель – проникнуть внутрь лодки и добраться до кодовых книг и «Парадигмы», пока их не уничтожили.

Впрочем, экипаж лодки – четыре офицера и около пятидесяти вооруженных матросов. Даже если Ян прокололся, испугается ли капитан? Вряд ли. Нас всего семеро, и с его точки зрения, мы не представляем собой угрозы, проще нас зачистить. Но это на случай раскрытия инкогнито…

К счастью, пока все шло хорошо. Флеминг мило болтал с немецким офицером, и, судя по всему, подозрений пока не вызвал.

Матросы подхватили меня под руки и вытянули на палубу. Видно было, что немцы нам поверили и приняли за своих.

- Danke, Jungs!* – поблагодарил я.

*(нем.) Спасибо, парни!

Один заулыбался, сверкнув золотым зубом, остальные не услышали, стараясь укрыть лица от дождя и ветра.

Я подошел к Флемингу и офицеру.

- Нам очень повезло! – сходу выпалил Ян. – Если бы не этот господин, мы были бы уже мертвы!

- Ну что вы! – засмущался чуть полноватый мужичок, с залысинами на голове. Фуражку он не надел, и дождь немилосердно хлестал по его черепу. – Наш капитан сразу приказал идти в нужный квадрат, как только услышал сигнал о помощи!

- Ваш капитан – прекрасный человек! - кивнул Флеминг. – Позвольте представить, оберлейтенант Фишер – мой второй пилот! А это штабс-обер-боцман Кляйн. Он руководит нашей эвакуацией!

- Приятно! – отрывисто бросил я. – Чертовы «томми», что б их всех раком отымел! Хорошо мы Лондон к чертям утрамбовали, вот и мстят, твари!

По лицу Флеминга мелькнула легкая тень, а вот Кляйн заулыбался во весь рот:

- Я слышал по радио! Говорят, там под полсотни тысяч убитых! Еще пара подобных налетов, и Черчилль капитулирует!

- Дай то бог! – согласно кивнул я, замечая краем глаза, что уже все наши коммандос взобрались на палубу, и при этом весьма удачно по ней рассредоточились, готовые напасть на матросов в любой момент.

Мне не нравилось лишь, что на верхушке рубки торчит один из моряков, контролируя люк. Главное, убрать этого типа и захватить проход в святая святых – внутрь лодки, а там уже как карта ляжет.

- Хотел бы я служить в авиации, - поделился Кляйн, - небо и скорость! Что может быть лучше? Мы же сидим под водой месяцами, света не видим…

Мы направились к рубке, остальные тянулись за нами. Погода все больше портилась, среднее волнение грозило перерасти в настоящий шторм. Больше всего в эту минуту я опасался того, что матросы попробуют начать разговор с морпехами, а те не смогут ответить… и тогда завертится… но пока обходилось. К счастью, непогода мешала общению.

- Кригсмарине – гордость великой Германии! – подбодрил я Кляйна. – На вашем счету, наверняка, не один уничтоженный корабль?

Штабс-обер-боцман ухмыльнулся:

- Еще в сороковом потопили тридцать семь судов, все чертовы бритты! И дальше работали так же хорошо!

Флеминг резко остановился, посмотрел на Кляйна и уточнил:

- Тридцать семь, говорите?

- Может, больше. У нас капитан счет ведет!

Я понял, что ситуация критическая, и усугубил еще более:

- Жаль, короля Георга не утопили, да и он слишком труслив, чтобы выбраться из своего бомбоубежища!

Кляйн хихикнул, а Ян окончательно рассвирепел. Я понял, что еще пара секунд, и его нервы сдадут. Он дернулся было за пистолетом, и боцман заметил это движение.

Он сам решил свою участь, заявив:

- Личное оружие придется сдать, таков порядок!

Я видел, что наши люди только ждут сигнала. Конечно, по-хорошему, его должен был дать Флеминг… но он молчал, и я начал игру.

- Это тоже? – я достал из-за пазухи ножны с уральским ножом, и вытащил клинок правой рукой.

- И это, господин офицер, все сдать!

- Этот нож я никому не отдам! – сообщил я, и ткнул клинком прямо под подбородок Кляйну.

Он умер мгновенно, даже не успев удивиться произошедшему, лишь булькнул гортанью и осел вниз. Было мне его жаль? Не особо. Человеком он, может, являлся неплохим, но сейчас каждый немец с оружием в руках должен умереть! Это правило, иначе никак. Либо умрет кто-то из наших, а я этого не хотел. Британцы тоже были сейчас для меня «нашими». Пусть временно, потом разберемся.

В тот же миг активизировались остальные: Флеминг точным выстрелом снял матроса у верхнего люка – к счастью, тот упал на палубу, а не внутрь лодки. О'Хара, словно озверев, убил сразу двоих матросов – первого застрелил из пистолета в голову, а потом прыгнул на второго, и разрезал ему горло на пиратский манер – от уха до уха.

Остальные морпехи с легкостью прикончили остальных, кто был на палубе, и тут же скинули их тела в море. Пока обошлось без потерь с нашей стороны. Немцы явно не ожидали нападения и не были к нему подготовлены, поэтому акция прошла столь успешно.

Угробить самолет, подвергнуть угрозе смерти членов экипажа, болтаться на надувном плоту в море – это было слишком для провокации. Вот они и купились. Спасти сбитых летчиков – благое дело! Вот только эти летчики оказались «троянскими конями».

Но дальше точно будет хуже, я был в этом уверен.

По штатному распорядку, на лодке должны были присутствовать четыре офицера и сорок четыре матроса. Нескольких мы уже прикончили, сейчас придется заняться и остальными.

О'Хара уже влез по лестнице к люку, ведущему внутрь, и захватил там плацдарм, призывно махая руками. Мы не заставили себя ждать. Пара минут – и все члены отряда взобрались на рубку и один за другим спустились вниз, оказавшись в лодке.

Навстречу попался молоденький матрос. Он удивленно распахнул глаза, когда ирландец всадил ему нож в печень.

Матрос не успел даже вскрикнуть, у него на это уже не хватило сил. Он умер легко.

- Такой молодой, а уже нацист! - О'Хара подхватил тело и уложил его на пол. – Ненавижу нацистов!

Морпехи рассредоточились, контролируя ближайшие входы-выходы.

- Наша цель – отсек управления! – быстрым шепотом напомнил Флеминг. – Коды доступа и устройство должны уцелеть!

Глава 8

Из оружия у морпехов имелись лишь пистолеты и ножи. Автоматы вызвали бы подозрение при эвакуации – не положено обычным членам экипажа бомбардировщика иметь их при себе, пистолеты же коммандос удачно скрыли в широких карманах комбинезонов. У убитых матросов оружия не имелось, у Кляйна был пистолет в кобуре на поясе, но его не тронули – ни к чему лишнее.

Впрочем, пока мы продвигались вглубь лодки, не встречая особого сопротивления. Все, кто попадался на пути, безжалостно уничтожались. Впереди шли О'Хара и Турок, они мастерски владели ножами, бесшумно убивая каждого встречного. Мертвые тела бросали в первых попавшихся отсеках, лишь бы пока не бросались в глаза.

Тесные проходы лодки были настолько узкими, что человеку массивного телосложения с широкими плечами было сложно пройти. Многочисленные датчики, агрегаты, крутильные ручки неизвестного мне назначения торчали буквально повсюду. Я пару раз стукнулся головой, и должен был идти боком, чтобы не ткнуться в очередной вентиль.

Шумно гудел дизельный мотор, но в агрегатный отсек нам было не нужно. К счастью, большинство матросов работали там, кто-то был на камбузе, прочие в торпедных отсеках или спали в койках, отдыхая после вахты. Так что наше стремительное наступление осталось, по большому счету, незамеченным.

До сердца лодки – поста управления, идти оказалось недалеко. Все решали даже не минуты, а секунды. Если поднимется хоть малейшая шумиха, то переборочный люк, ведущий в командный отсек, тут же задраят изнутри. Тогда пиши – пропало. Планы Флеминга строились исключительно на том, что мы захватим аппарат и коды. Но если капитан лодки почувствует угрозу, он тут же все уничтожит. Таковы его предписания на случай опасности, и он неукоснительно выполнит все инструкции – уж в бюрократической сущности немцев я нисколько не сомневался. Никто не оставит ситуацию на авось, капитан и офицерский состав будут следовать приказу.

Изначально я шел в середине группы, но в процессе продвижения по коридорам лодки вырвался вперед, следуя прямо за О'Харой и Турком. Свой талисман – уральский черный нож я убрал в ножны и прицепил к поясу, а в правую руку взял «Вальтер ПП» - полицейский вариант, хороший пистолет - простой и надежный.

Насквозь мокрая одежда неимоверно раздражала, но отвлекаться на подобные мелочи было нельзя.

- Halt! Was ist hier los? – раздался требовательный голос где-то позади, и тут же один за другим прозвучали выстрелы.

*(нем.) Стоять! Что здесь происходит?

Кто-то негромко вскрикнул, послышался звук падающего тела… или тел.

- Вперед! – яростно приказал Флеминг. – Мы почти у цели!

Откуда-то из боковых помещений вышли несколько матросов, услышав звуки выстрелов. О'Хара и Турок вынуждены были вступить с ними в прямой боевой контакт, я же внезапно оказался лидером группы, и увидел буквально в нескольких шагах круглый люк главного отсека.

Оттуда на шум уже выглянул офицер и, заметив начавшуюся заварушку, попытался закрыть люк. Если бы ему это удалось – операция была бы провалена. Закрывшись изнутри в отсеке управления, и капитан, и офицеры, и радист, и акустик были бы спасены - мы не сумели бы вскрыть его снаружи, перебей мы хоть всю оставшуюся команду.

Но я рыбкой прыгнул вперед, головой влетев в грудь офицера и сбив его с ног. Приземлился я удачно, всем телом упав на офицера, а вот он рухнул спиной вниз, плюс я навалился сверху, и я отчетливо услышал, как что-то хрустнуло. Кажется, я сломал ему спину.

Он уже не поднялся, а я через мгновение оказался на ногах. В боевое отделение уже ввалились Турок и ирландец.

Из своего отсека выглянул акустик в огромных наушниках, и тут же получил удар в нос рукоятью пистолета. Радистом же занялся лично Турок, он рванул на себя дверцу комнатки, над которой было написано: «Funkraum», и за шиворот выволок оттуда лысоватого не по годам молодого человека, швырнув его на пол.

Нам навстречу из-за штурманского стола, занимавшего весь центр командной рубки, шагнул еще один офицер с пистолетом в руке. Мгновенно оценив обстановку он начал стрелять прямо от бедра. Я успел отпрянуть в сторону, ввалившись в радиорубку и прихватив с собой по пути Турка, О'Хара рухнул плашмя на пол, а вот Чарли и одному из близнецов, которые только вошли в отсек управления, не повезло. Именно в них пришлась вся обойма, а стрелять офицер умел.

Но когда раздались сухие щелчки, я тут же выскочил из радиорубки, мгновенно подскочил к офицеру и одним выверенным ударом кулака в челюсть, сбил его с ног. При этом он крепко ударился о гирокомпас головой.

Ба! Судя по его фуражке и «Рыцарскому кресту с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами» на шее, я схватился с самим капитаном этой посудины. Судя по награде, был он асом из асов. Выглядел капитан достаточно молодо – до тридцати, суровый подбородок, волевой уверенный взгляд.

Правда, теперь его взгляд плыл, пытаясь сосредоточиться – бил я крепко, стараясь вырубить, но капитан еще находился в сознании. Недолго думая, я врезал ему повторно, и на этот раз добился своего – глаза капитана закатились, и он на некоторое время выбыл из действительности.

Отсек управления лодкой перешел под наш контроль, но этого было мало. Требовалось либо запереть все остальных матросов, либо уничтожить их. Численный перевес был не на нашей стороне.

Тревожная сирена, бесперебойно оравшая последние десять минут, давно показала всем, что на лодке проблемы. Главный вопрос: успели ли матросы вооружиться? Если да, придется туго. Они могли занять оборону в машинном или в электродвигательном отсеке, и выбить их оттуда будет сложно. Но доступа в арсенал, где хранилось стрелковое оружие, у них не было, ключи находились у капитана, а сам капитан валялся у нас на полу в бессознательном состоянии, так что все могло оказаться достаточно удачно для нас.

Я отключил сирену, уши резанула тишина.

Турок и О'Хара лихо стягивали руки всем, кого мы успели захватить в плен. После этого их определили в один из кубриков, надежно заперев его снаружи. Мертвеца со сломанной спиной отодвинули в сторону – не до него. В рубке управления оставили лишь капитана, прислонив его к стене в сидячем положении.

Второй близнец не шевелясь, безмолвной статуей замер над телом брата. Остался ли в живых Томас или Джордж, я не знал, слабо отличая их между собой. Впрочем, оба были славными парнями, хоть и бриттами, и я искренне сочувствовал тому, кто стоял на ногах. Второму мое сочувствие уже не требовалось.

Тем временем Турок и О'Хара проверили все уголки боевой рубки, но более никого не обнаружили.

Флеминг же занимался исключительно радиорубкой. Это была крохотная комнатушка, куда едва мог втиснуться человек. Даже удивительно, что в момент опасности мы с Турком поместились там вдвоем.

На столе в левом углу находился ключ – прибор для набивания «морзянки», под ним лежала карта, вокруг же располагалось прочее радиооборудование, состоящее из непонятных мне переключателей, панелей и приборов.

Но главное – цель нашей миссии, шифровальный аппарат «Парадигма» стоял справа на столе, прикрученный к нему болтами. Это был прибор сродни печатной машинки, только крупнее, и помимо кнопок с буквами, на нем имелись сигнальные лампочки, несколько крутящихся дисков и еще какие-то непонятные мне панели и переключатели.

- Шифровальная книга тоже здесь! – сообщил мне коммандер совершенно хладнокровным тоном, словно это не мы только что потерпели крушении и завладели подводной лодкой, а всего лишь ехали пригородами Лондона в клуб для джентльменом и вели непринужденную беседу.

- Каков ваш план?

- Для начала требуется захватить судно целиком.

- Но нас осталось всего пятеро, если не четверо, - я кивнул в сторону выжившего близнеца, который, судя по совершенно белому цвету лица, сейчас мало чем отличался от погибшего брата, - а немцев еще человек тридцать, если не больше.

- Да, - согласился Флеминг, - но капитан в наших руках, а два его офицера мертвы, как и несколько матросов. Не думаю, что остальные окажут активное сопротивление. Они же не знают, сколько именно у нас человек. Убедим их том, что нас больше, чем на самом деле!

Хм, его авантюрный характер в очередной раз проявил себя. Сыграть на неосведомленности врага и взять его на испуг – это был неплохой ход. Я уверен, матросы подлодки уже вооружились, чем могли, и атаковать отсек за отсеком у нас просто не хватит сил.

Выбора у нас в любом случае не было – не возвращаться же на надувной плот, который, наверняка, уже оторвало и унесло в открытое море. К тому же снаружи все большие обороты набирала буря, и следовало поторопиться с погружением, чтобы лодка не пострадала. Но чтобы это сделать, нужно было обрести полный контроль над судном.

- Объявите-ка по внутреннему радио, что все должны немедленно сложить оружие! – приказал мне Ян, сверкнув глазами, а потом немного поразмыслил и добавил: – И скажите, что мы присланы прямиком из «Wolfsschanze*» - главной ставки Гитлера с целью разоблачения существующего заговора в среде командного состава этой подводной лодки. Заговорщики обезврежены, а обычным матросам ничего не грозит, если они немедленно выполнят все наши приказы.

(нем.) Волчье логово.

Пройдет ли такой цирковой номер? Вполне!

В радиорубке, несмотря на многочисленные лампочки, переключатели, реле и прочие премудрости, я достаточно легко сориентировался. Чертовы немцы скрупулезно подписывали каждый тумблер, так что я с легкостью обнаружил выбитую надпись: «Общекорабельная связь», щелкнул нужным переключателем, взял микрофон и начал свою речь:

- Доблестные матросы и офицеры Великой Германии, наш вождь Адольф Гитлер лично отправил нашу группу на эту лодку. Дело в том, что ваш капитан… - тут я замялся, потому как имени капитана субмарины еще не выяснил, но в рубку заглянул Турок, шепотом подсказал, и я уверенно продолжил: - капитан цур зее Вольфганг Лют предал ваши интересы и убеждения и вступил в заговор с целью свержения существующей власти…

Говорил я долго и уверенно, придумывая историю на ходу. Благо, основу Флеминг мне подкинул – сразу видно, воображение у него работает отлично, не зря в будущем прославится в качестве сочинителя.

Голос мой громко разносился по всем коридорам и отсекам, отражаясь от стен. Слышали меня все, но поверили ли? Это нам вскоре предстояло выяснить.

Наконец, я закончил свою пламенную речь и, очередным щелчком отключив громкую связь, вышел из радиорубки.

- Браво! – похлопал в ладоши О'Хара. – Я ни слова не понял, но говорил ты убедительно! Когда я слышу немецкую речь, мне кажется, что собака лает. Сразу хочется взять пистолет в руки и кого-нибудь убить!

- Убить… - эхом подтвердил близнец. Кажется, это все же был Джордж. Впрочем, я мог и ошибаться.

Взгляд его приобрел осмысленность, вот только выражение глаз мне совершенно не понравилось. Он что-то задумал, скорее всего, месть. А резкие необдуманные действия могли нам сейчас лишь навредить и никак не помочь.

Я не ошибся. Джордж выхватил из кармана пистолет и бросился к капитану Люту с очевидными намерениями. Вот только смертоубийства бессознательного пленника допустить я не мог, и словно ненароком сделал шажок в сторону, оказавшись у него на пути.

- С дороги! – прорычал Джордж, наводя на меня оружие. Он сейчас был в совершенно неадекватном состоянии, и спорить с ним – себе дороже.

Я развел руками, показывая, что все понял, но когда он вновь рванул вперед, ловко поставил ему подножку. Джордж кубарем покатился по полу, я тут же оказался у него на спине и выкрутил руку – пистолет выпал из нее, - а потом зажал его шею в надежный замок, досчитал до десяти, чтобы не перестараться, и аккуратно опустил тело близнеца на холодный пол. Очухается через пару минут, убивать его я не собирался, лишь придушил по легкому.

По знаку Флеминга, поверженного Джорджа подхватили под руки О'Хара и Турок и затащили в акустическую комнату, надежно подперев дверь снаружи.

- Благодарю, капитан нам еще пригодится! - Ян кивнул мне, - Джордж с братом с рождения были неразлучны. Неудивительно, что он сорвался.

- Вот только нас осталось лишь четверо, - напомнил я, - не нужно ли скорректировать ваши планы?

Турок и ирландец, между тем, готовились к дальнейшему действию. Они проверили оружие и заняли позицию у гермодвери, ведущей в заднюю часть лодки. Вторую же дверь наглухо задраили, чтобы те, кто потенциально находился в носовой части субмарины, не смогли бы попасть на центральный пост. Обоих коммандос нисколько не смущало численное преимущество немцев. Они были уверены в себе и в своем командире.

- Если мы выживем, обещайте, что когда-нибудь в будущем вы напишете книгу, - повернулся я к Флемингу, - а в ней расскажете об этом деле.

- Никто не поверит, - пожал плечами Ян, ничуть не удивившись моим словам, - такого не бывает! Слишком нереалистично!

- Чем более нереалистичнее вы будете писать, тем больше это понравится читателю. Главное, чтобы герой был идеальный. Мужественный, обаятельный, любитель женщин и дорогих машин. А звать его будут… как вас – Джеймс Бонд, шпион и агент британской разведки.

- С чего вы решили, что я буду писать книги? Тем более про шпионов – терпеть их не могу.

- Пусть это будет такая книга про шпионов, после которой никто другой уже не сможет про них писать.

- Загадочный вы человек, мистер Иванов. У меня постоянно ощущение, что вы знаете гораздо больше, чем говорите.

- На Большой Земле я обязательно угощу вас своим любимым коктейлем: «Гордон» на три пальца, на один — водки, полпальца «Кины Ликлет». Хорошо взбить в шейкере, а после положить большую дольку лимона…

- Любопытный рецепт, я запомню, - кивнул Флеминг. – Меня только удивляет, откуда это знаете вы, человек из Союза…

- Shaken, not stirred*!

*(англ.) взболтать, а не смешивать.

По знаку Флеминга заднюю гермодверь разблокировали. Предварительно мы заняли позиции, укрывшись кто где мог, чтобы в случае начала перестрелки не оказаться на линии огня. Но все было спокойно, по нам никто не палил, в коридоре за дверью вообще не оказалось ни души.

- Вперед, проверить ближайшие помещения! – приказал коммандер. Турок и О'Хара осторожно приступили к своей работе. Я же остался на месте. В конце концов, я обычный консультант – так, кажется, заявил Ян в самом начале. Мое дело не лезть на рожон, вот и не буду.

Турок передвигался вперед по тесному коридору, ирландец его прикрывал. Шума слышно не было, значит, все шло спокойно.

Через пару минут оба вернулись.

- Такое дело, шеф, матросы выкинули белый флаг, - доложил обстановку О'Хара. - Я их тарабарщину плохо разобрал, но вроде они готовы подчиниться. Будут выполнять все наши приказы.

- Оружия у них нет, - подтвердил Турок. – Мы полностью заблокировали переборку во вспомогательные отсеки, сюда никто не прорвется. Наши приказы матросы будут выполнять, с пищей у них полный порядок. Можем погружаться!

Субмарину уже довольно давно потряхивало, и чем дальше, тем сильнее. Судя по всему, буря набирала обороты, и уйти на глубину было верным решением.

- Что же, - устало сказал Флеминг, - я был прав. Ваша удача сработала, мистер Иванов. Мы берем курс на Англию!

К сожалению, я вынужден был его огорчить. У меня были совершенно иные планы.

- Я так не думаю!

Пистолет в моей руке нацелился в грудь коммандера. Я выстрелю, не колеблясь, и реакция у меня лучше, чем у прочих, и каждый здесь присутствующий это понимал.

- Что происходит? – Ян поднял на меня недоумевающий взгляд. – У вас особое мнение?

- Бросить оружие! Или стреляю!

- Не горячитесь, Иванов, - попытался остудить меня коммандер, - мы на одной стороне!

- Выполнять приказ!

- Бросьте стволы, парни… - голос Флеминга чуть дрожал. Еще бы, быть в шаге от победы, и проиграть. Как бы ни выкинул чего неожиданного, надо держать ухо востро.

Оружие полетело на пол. Фух! Чуть легче! В рукопашную вступить они не успеют – расстреляю сразу.

- Сволочь! – взъярился О'Хара, но под пулю предпочел не лезть. – Не нужно было его спасать тогда в самолете…

Я не стал напоминать, что первым жизни им спас я, вытащив из ямы. Просто резко приказал:

- Быстро, все в жилой отсек! Не беспокойтесь, жить вы будете…

Они не спорили, зашли в тесный кубрик с парой двухярусных кроватей, и я запер дверь снаружи. Коммандер пытался что-то сказать, но я не слушал. Не хотел я его убивать, и О'Хару и Турком тоже. Они были мне приятны, однако мешали планам.

Потом я вернулся в командную рубку и задраил гермодверь. С удовольствием выпил бы сейчас грамм сто водки, вот только не было официанта, который смог бы ее принести.

И все же я негромко сообщил в бесконечность:

- Идем домой, следующая остановка – Советский Союз!

Глава 9

Угнать подводную лодку с «Парадигмой» и двумя боевыми группами на борту, враждующими между собой, оказалось сравнительно просто, но вот что делать дальше, я пока не мог придумать. Легко сказать – курс на СССР, но как это осуществить в реальности? Разумеется, в одиночку при всем желании я не смог бы управлять лодкой, даже если бы представлял себе, как это делать… а я понятия не имел о назначении большинства приборов, да и вообще был на борту субмарины второй раз в жизни – тут нужны знания, опыт и многочисленные помощники…

И второй, не менее важный момент, о котором стоило срочно подумать: в какую именно точку нужно идти?

Рабоче-крестьянский Красный флот включал в себя четыре флота: Тихоокеанский, Северный, Черноморский и Балтийский.

Первые два отпадали сразу – ни до Владивостока, ни до Мурманска мы не дойдем при всем желании – слишком далеко, да и топлива не хватит.

Водный путь Е-40, который в моем будущем уже существовал, в этом времени еще был далек даже от плана проекта. В Черное море не сунешься, Волго-Балтийским путем не пройти.

На ум приходило лишь одно: привести лодку в Финский залив, где на данный момент базировался Балтийский флот. Вот только имелась одна большая проблема: наши были заперты в заливе, а немцы устроили мощнейшие противолодочные заградительные рубежи, всеми силами стараясь не выпустить их оттуда. Гитлеровцы построили несколько основных линий, каждая из которых была укреплена самым надежным способом: минные заграждение, шумопеленгаторные станции, артиллерийские и прожекторные батареи, корабельные дозоры – Германия приложила огромные усилия, чтобы запереть Балтийский флот в Финском заливе… иначе, советские подводники вырвались бы на свободные воды и мгновенно начали бы громить конвои, сорвали бы стратегически важные перевозки… поэтому одних только мин в заливе было поставлено более тридцати трех тысяч!

Так что прорваться к Кронштадту представлялось не менее сложной задачей, чем выбраться оттуда в восточную часть Балтики. В моей прошлой исторической реальности в 1943 году Балтийский флот не справился с задачей прорыва, и лишь когда в сентябре 1944 года Финляндия разорвала союз с Германией, и СССР получил доступ к финским берегам, дело пошло на лад. Но до этого момента было еще очень далеко, и я крепко задумался… пока что в голову ничего толкового не приходило.

И, наконец, правильно ли я поступил, захватив «Парадигму»? Нужна ли она была Советскому Союзу? Пусть наши дешифровальные службы взломают коды немецких кораблей и подводных лодок: и атлантические, и средиземноморские, и коды для надводных кораблей, - но что дальше? Прорвать блокаду в заливе это не поможет, а нужны ли коды для других целей? Не совершил ли я ошибку, не поторопился ли, поломав игру Флемингу? В конце концов, в прошлой исторической ветке советское руководство особо «Энигмой» не интересовалось, отдав ее на откуп британцам, а содержание криптограмм получая по линии внешней разведки. Так может и «Парадигма» им не требуется?..

Н-да, поговорка: «Семь раз отмерь, один – отрежь!» - явно не про меня. Действуя интуитивно, иногда ошибаешься. Впрочем, выпустить британцев из запертой каюты никогда не поздно, пока же торопиться не буду.

Немецкий капитан уже очнулся, но попыток освободиться не предпринимал. Сидел, как его посадили, спиной к переборке, и злобно зыркал глазами в мою сторону. Рот ему не затыкали, но кричать он не пытался, понимал, что никакого смысла в этом действии нет.

Я задумчиво посмотрел на него, вспоминая, что слышал в свое время об этом человеке.

Вольфганг Лют – так назвал его Турок. Имя знакомое – если не путаю, входил в топ-три гитлеровских асов-капитанов, гордость подводного флота Германии.

Я подошел и остановился напротив него, упершись взором ему в переносицу, заложил руки за спину, плавно перекатываясь с пятки на носок.

- Имя, должность! – резким, неприятным тоном потребовал я.

Капитан дернул головой, но промолчал. Что же, в эти игры я тоже умею играть.

- Послушайте меня, если вы откажетесь сотрудничать, у меня не останется выбора. Нет-нет, вас я поначалу не трону. Я всего лишь стану убивать ваших матросов… одного за другим. Причем, делать это буду на ваших глазах. И убивать их я буду медленно, не спеша. Ломая кости, выкалывая глаза, снимая кожу лоскут за лоскутом… так, кажется, делают с пленными коммунистами солдаты «ЭсЭс»?

У Люта задрожал подбородок, но не от страха, а от едва сдерживаемой ярости, а я еще подбавил в копилку:

- А как эсэсовцы поступают с евреями и говорить не буду. Впрочем, вы и так все знаете. Слышали про лагеря смерти? А про газовые камеры? Быстро и надежно. А если камеры по рукой нет, можно и иначе: забить фургон голыми пленниками и вывести выхлопную трубу грузовика прямо внутрь. Несколько минут, и готово! А после тела сжечь в ямах или крематориях. Впрочем, все, что может быть полезным, изъять: волосы срезать, золотые коронки вырвать… я уже не говорю про личные ценности, их отбирают сразу – и это мелочь по сравнению с прочим. А хотите, я расскажу, что делают с детьми?

Капитан слушал внимательно, сначала относительно спокойно, но через какое-то время у него задрожали губы. Наконец, его прорвало:

- Замолчите! Я вам не вшивый SS-Mann! Я – человек чести, морской офицер! Не смейте приписывать мне дела, к которым я не имею ни малейшего отношения! Зачем вы мне все это говорите? Это не может быть правдой, в такую дикую дезинформацию я все равно не поверю. Это за пределами человеческой жестокости, такое могли придумать только коммунисты! С моими людьми вы вольны поступить, как сочтете нужным. Они – солдаты, и знали, что идут на потенциальную смерть. И я солдат! Если мне суждено умереть, я постараюсь сделать это достойно!

Я зааплодировал бы ему, настолько горделиво и пафосно прозвучала его речь, вот только он, кажется, не до конца проникся моей угрозой. Одним плавным движением я оказался возле Люта, поднял его за грудки и притянул его к себе, после чего прошипел ему прямо в лицо:

- Самое плохое для вас, что я – русский! И я не врал, это не дезинформация. Это лишь малая часть того, что творят ваши солдаты на нашей земле. И я буду мстить вам, всем до последнего! Буду грызть ваши глотки, перегрызать жилы, пить вашу кровь!

Вот сейчас он поверил, причем целиком и полностью, до конца. И от осознания правды, его затрясло, как в приступе лихорадки, а ноги перестали держать тело. Я отпустил его китель, и Лют осел на пол, прислонившись к стене.

- Не может быть, я не знал! Я уже четыре года не вылезаю из рейдов и понятия не имею, что творится на суше! Поверьте мне!..

- Имя! Должность! – потребовал я вновь, и на этот раз он ответил.

- Вольфганг Август Ойген Лют, корветткапитан, командир подводной лодки U-181! – четко, как на плацу, ответил офицер.

- Куда следуете?

- Возвращаюсь из дальнего похода. За семь недель мы прошли восемь тысяч миль, миновали Ирландию и Францию, прошли мыс Доброй Надежды, после дошли до северного побережья Африки и пошли на восток материка, но я побоялся, что кончатся топливо и торпеды, и отдал приказ возвращаться назад. Обратный путь занял меньше времени, мы шли почти без остановок.

- Вы сказали, «кончатся торпеды»? – удивился я. – Все израсходовали?

- Осталось лишь две, - вновь горделиво задрал подбородок Лют, - и то потому, что я их очень экономил и воевал своим методом.

Я заинтересовался.

- Подробности! Кого потопили? Даты? Способ?

Лют задумался:

- Мне бы судовую книгу, я бы ответил более точно. Навскидку: американский рудовоз «East Indian», «Plaudit», «Meldahl», пароход «Excello», норвежский трэмп «Gunda», греческий корабль «Corinthiakos», американский сухогруз «Alcoa Pathfinder», пароход, кажется, опять греческий, «Mount Helmos»… еще кого-то… а потом у меня была очень странная неделя. Понимаете, с одной торпеды сложно затопить большой корабль, а торпед у меня оставалось немного… поэтому я начал применять иную тактику: топил корабли не торпедами, а расстреливал из всех орудий в надводном положении… воды там спокойные, на помощь им никто не приходил.

- И как, удачно? – поразился я столь оригинальному подходу к делу.

- За неделю – четыре торговых судна! - приосанился капитан и даже попытался встать на ноги. – Но потом решил, что пора и честь знать, и мы повернули к родным берегам. Совсем немного не дошли, услышали сигнал о помощи, отправились на выручку… дальнейшее вы знаете.

- Приходилось ли вам топить советские суда?

- Не припомню такого, - пожал плечами Лют. – Мы действовали в основном в тех морях, где ваших нет… много британцев на дно отправили. «Empire Whimbrel», «Tinhow», «Harrier», «Hoihow», «Empire Lake» - всех и не упомнишь без судового журнала… кстати, вы не очень-то походите на русского…

Он был прав. В немецкой форме офицера «Люфтваффе» я точно не был похож на простого советского человека. Тем не менее, я им был.

Что же, если капитан не врал, то наших он не топил, а до англичан, американцев и прочих мне было мало дела. Нет, я вовсе не оправдывал Люта, но и не испытывал к нему ненависти в достаточном количестве. Это был настоящий военный, отлично исполнявший приказы и несший свою службу максимально эффективно, и зверствами при этом не занимавшийся. Вдобавок Лют был человеком умным и смелым – достойный враг.

Любопытную историю он рассказал, получается, «Парадигма» - далеко не новинка, раз была установлена на судне, которое находилось в рейде несколько долгих месяцев.

Что-то не стыкуется! Допустим, шифровальную машину поставили на борт еще до отправки субмарины в рейд, но откуда тогда Флеминг узнал о ее возвращении? Ведь он точно вычислил квадрат и время, где мы должны были пересечься. Удивительное… хм… совпадение? Быть такого не может! Либо же коммандер ждал появления кого-то иного, а Лют просто оказался здесь случайно?

Лодку резко качнуло. Разговоры в сторону, иначе затонем, как прежние жертвы U-181, а мне этого очень не хотелось.

- Послушайте, корветткапитан, если мы немедленно не начнем погружение, нам конец, шторм нас уничтожит!

- Что вы предлагаете? – видно было, что Люту умирать тоже не хочется.

- Из нас двоих лишь вы знаете, что нужно делать. Поэтому будете командовать, а я – выполнять. С прочими отсеками буду общаться по радио. Даст бог, выживем!

- Развяжите мне руки! – потребовал Лют. – Я должен видеть приборы!

- Предупреждаю, стреляю я неплохо, и прикончу вас при малейшем неверном движении…

Лодку вновь изрядно тряхнуло. Я вытащил свой черный нож и одним движением перерезал веревки, стягивающие запястья капитана, и на всякий случай отступил на несколько шагов назад. Вдруг кинется?

Не кинулся. Капитан бросил заинтересованный взгляд на мое оружие.

- Любопытный у вас нож, господин обер-лейтенант.

- Это подарок, - я не стал вдаваться в подробности, - действуйте! Как говорится, карты вам в руки!

Лют повернул один из тумблеров. Тут же по всей лодке раздалось тревожное гудение – знак подготовиться к погружению. Что же, началось! Я искренне надеялся, что эта авантюра сработает, в противном же случае готов был, и правда, пристрелить капитана на месте, а потом будь что будет. Как минимум, эту субмарину и всех ее обитателей в случае чего я с собой на тот свет прихвачу!

- Герметичность лодки проверена?

- Мы закрыли за собой люк, - подтвердил я.

- Полный ход на две трети, включить регулятор глубины, опуститься на пятнадцать метров!

Я транслировал приказ в машинный отдел, субмарина дернулась, но теперь уже осмысленно, Лют встал за приборы управления.

Внезапно пол накренился до такой степени, что я не удержал равновесия и полетел вперед головой, боковым зрением замечая, что все незакрепленные предметы в рубке полетели следом за мной. И только капитан лодки остался на своем месте, вцепившись в приборы двумя руками.

Я сгруппировался, как мог, и сумел избежать самых худших последствий удара о переборку. В том плане, что ничего себе не сломал, но вот стукнулся крепко. И тут же едва увернулся от трупа немецкого офицера, которого принесло прямо на меня. Он врезался в металл с таким неприятным звуком, что будь еще живой, точно умер бы повторно.

- Наклон влево четырнадцать градусов! – заорал Лют.

Главное, чтобы не было течи… и чтобы мы заперли верхний люк правильно – теперь я и в этом сомневался.

Лодка выровнялась, и я сумел подняться на ноги, с удовольствием ощущая под ногами стабильную плоскость.

Это был самый подходящий момент для капитана Люта, чтобы попытаться напасть на меня. И я даже ждал этого момента, стараясь предугадать его. Но он не напал. Ему было не до того, капитан, словно заяц, бегал по рубке от прибора к прибору, и то что-то подкручивал, то щелкал многочисленными тумблерами, то сверялся с показаниями приборов.

Наконец, он оторвался от своего занятия, и обернулся ко мне:

- Мы на глубине пятнадцать метров. Но есть проблема! Господин обер-лейтенант, надеюсь, вы понимаете, что вдвоем мы не сможем управиться с этой субмариной! Даже если матросы будут выполнять все приказы по корабельному радио, мне в помощь в рубку требуется еще минимум пара человек. Они у вас найдутся?

Хм… два человека у меня имелось… даже больше. Вот только один из них тут же вцепится Люту в глотку, как только я выпущу его из запертой акустической комнаты, а остальные прикончат меня самого, не задумываясь. Если же дать Люту в помощь его собственных людей, будет еще хуже. Они тут же поймут, что капитан не предавал интересы Германии, и придется отбиваться уже от целой толпы злобных матросов.

Н-да, ситуация – хуже некуда! Что же делать? Видно, придется все же рискнуть и привлечь к сотрудничеству «Флеминга и Ко». Но для начала…

- Господин корветткапитан, где именно на этой субмарине хранится личное оружие?..

- В сейфе в арсенале, - нехотя ответил Лют, - ключ у вахтенного офицера.

Он ткнул пальцем в труп, который пару минут назад чуть не зашиб меня. Я быстро подошел к телу, обшарил карманы, потом догадался расстегнуть рубашку и на шее мертвеца на цепочке обнаружил искомое.

- Придется мне вас запереть на время, - сообщил я немцу. Тот не сопротивлялся. Мы прошли по коридору до первой офицерской двухместной каюты, он зашел внутрь, я подпер дверь снаружи, после чего отправился в арсенал.

Там мне повезло. В сейфе я нашел два МР-40 и несколько полных магазинов, а так же четыре «Вальтера» - достаточно, чтобы перестрелять всех, находящихся на борту. Автоматы – вообще подарок судьбы. Если с пистолетом сложно отбиться от толпы, то имея автомат сделать это легче легкого.

- «Теперь у меня есть автомат. Хо, хо, хо!» - процитировал я негромко фразу из любимого старого фильма, и добавил от себя: - И даже два!

Что же, теперь можно попробовать поговорить с англичанами. Все равно иного выхода я не видел. Подумав, второй автомат я положил обратно в оружейный сейф, и направился к коммандеру.

Флеминг и остальные находились ровно там, где я их оставил – в тесном, слабоосвещенном кубрике. Коммандер посмотрел на меня оценивающе. Увидел автомат, усмехнулся.

- Вижу, вы вооружились, господин Иванов.

- Пришлось, мистер Флеминг. Суровая реальность заставила. Вообще, я не люблю оружие.

- Предпочитаешь убивать голыми руками? – подал голос О'Хара. – Вы, русские, все такие звери?

Я проигнорировал ирландца и обратился напрямик к его командиру.

- Предлагаю вам союз, мистер Флеминг. Вы поможете мне, я помогу вам!

- И чем же ВЫ, - он выделил это слово, - можете быть мне полезны?

- Я сообщу своему руководству, что доставить «Парадигму» в Советский Союз было вашей идеей. И что операцию спланировали и провели вы лично. А дальше… крутитесь сами, за такой, как у нас говорят, царский подарок, можно получить множество преференций. Решайтесь, это единственное, что я могу вам предложить.

Ян надолго задумался.

- Можно, я сверну ему шею? – кровожадно попросил О'Хара. – А Турок мне подсобит!

- Я бы не советовал тебе, Кормак, связываться с этим человеком и, тем более, злоумышлять против него, - крайне серьезно ответил коммандер, потом обратился ко мне: - Вы многого не знаете и не понимаете, господин Иванов. И в этом ваше счастье, но, возможно, и ваша главная ошибка. Я мог бы рассказать вам… но не имею права. Теперь поговорим о вашем предложении. Взамен, вы, вероятно, хотите, чтобы мы помогли управлять субмариной? Уверен, при ваших талантах, бывшего капитана этой посудины вы уже перетащили на свою сторону. Что же, не буду искушать судьбу, она и так преподнесла мне множество сюрпризов. Итак, вы уже определились, в какую именно сторону мы отправимся?..

- Да! – решительно кивнул я, выбрав окончательно. – Наша цель - Кронштадт!

Глава 10

Как выжить в ситуации, когда ты находишься в замкнутом пространстве под толщей воды, на большой океанской немецкой подводной лодке класса IX-D2, а вокруг одни враги, готовые в любую секунду всадить нож в спину или, по простому, свернуть шею, едва зазеваешься или расслабишься хоть на мгновение?

Очень просто – не спать! Постоянно бдить и семь на двадцать четыре быть, что называется, начеку.

Если бы мне кто-то раньше сказал, что я способен на подобное, я бы в лучшем случае покрутил пальцем у виска, мол, не стоит издеваться, ведь это не в силах обычного человека. Теперь же я волей-неволей убедился в обратном и понял, что скрытые резервы организма совершенно не изучены и поражают воображение. Казалось бы, уже должен привыкнуть, что жизнь в теле Димки постоянно преподносит мне сюрпризы, но, как ребенок, вновь и вновь изумлялся каждому новому случаю.

И все это время мне приходилось непрестанно лавировать, как тому кораблю из скороговорки. И чтобы «вылавировать», нужно было умудряться сохранять баланс между тремя – нет, даже четырьмя группами на борта. Впрочем, я более-менее разобрался с этим вопросом.

К первой группе я без лишней скромности относил себя самого. Мой интерес – это выжить и доставить субмарину в Кронштадт. Вторая группа – британцы. С ними все понятно, их планы не изменились – кодовые книги, шифровальный аппарат, подводная лодка и Лондон. Да, разве что с их стороны прибавилось одно желание – прикончить меня. Особенно активно это показывал О'Хара, который, несмотря на предупреждение Флеминга, каждый раз при виде меня строил злобное выражение лица, проводил большим пальцем себе по горлу и всячески демонстрировал презрение и агрессию. Пусть его. Виртуальный ножик он может точить сколько угодно, но если я почувствую реальную угрозу, то прикончу ирландца реальным ножом, выкованным златоустовскими мастерами. Прикончу не без сожалений, но рука моя не дрогнет.

Третью и четвертую группу составляли Лют и его люди. Так как они были разделены, то и я поделил их на две неравные части: капитан и все остальные. Матросы и прочие, кто выжил, были отделены от нас надежными переборками, и попасть в центральную часть лодки не имели ни малейшей возможности, оказавшись отрезанными от нас в задней и передней части субмарины. Капитану же я выделил двухместную каюту, в которой он изредка урывками спал.

Ах да, был еще и пятый элемент, как я теперь называл Джорджа. Он словно помешался после смерти брата и мыслил исключительно категориями мести Люту. Все его желания и действия были нацелены на то, чтобы обрести свободу и прикончить капитана. Но я его надежно запер в одной из кают, и выбраться оттуда без посторонней помощи он не мог. Остальные же британцы признавали, что капитан нам пока что нужен, и убивать его резона нет. Поэтому с моим решением посадить Джорджа под замок не спорили.

Впрочем, хотел бы я посмотреть, кто сейчас стал бы со мной спорить. Вечно не выспавшийся, с красными, как у тысячелетнего вампира глазами, я не выпускал автомат из рук, настороженно зыркая по сторонам в поисках малейшей угрозы. Но лодка уверенно держала курс в заданном направлении, все были при деле, и до сих пор ни один член моей новой команды не попытался напасть на меня. Однако это не означало, что они не сделают это позже, когда удобный случай подвернется. Так что я вовсе не обольщался и продолжал, как мог, контролировать ситуацию.

Мы должны были или обогнуть Данию с севера или пройти Кильским каналом, чтобы попасть в Балтийское море, а там прямым ходом следовать на северо-восток, стараясь держаться подальше от судоходных путей, где имелась опасность повстречаться не только с транспортниками, но и с немецким конвоем, который мог бы нас засечь и попытаться уничтожить.

Расстояние по прямой от точки, где мы захватили субмарин, до цели составляло порядка двух тысяч километров. Но с учетом того, что требовалось сделать изрядный крюк у берегов Дании, я мысленно прибавил еще пятьсот-шестьсот километров.

Учитывая, что скорость лодки составляла чуть больше тридцати километров в час в надводном положении и всего порядка тринадцати – в подводном, а большую часть пути предстояло преодолеть именно под водой, то идти нам предстояло долго – около недели. Всплывать и идти поверху мы могли исключительно ночами, да и то, если вокруг не наблюдалось немецкой активности. И все же даже эти короткие, несколько часовые переходы сильно экономили общее время до конечной цели.

К моему удивлению, не только я забыл, что такое сон. Капитан Лют тоже, казалось, постоянно бодрствовал, выходя из рубки управления только до гальюна и обратно. Если бы он не был постоянно у меня перед глазами, я подумал бы, что капитан тайком принимает стимуляторы. Но нет – он держался исключительно благодаря собственной воле, правда, время от времени ему все же удавалось вздремнуть часок-другой.

С продуктами и пресной водой проблем не имелось, на камбузе было полно консервов. И раз в два дня я отправлял ирландца и Турка пополнить наши запасы. В такие моменты я делал по корабельному радио предупреждение, и матросы освобождали камбуз от своего присутствия.

Я все ждал, не устроят ли они засаду на моих посыльных, но пока все было спокойно. Скорее всего, бунта не происходило еще и по той причине, что команда понятия не имела, куда именно движется субмарина. Для них мы являлись посланцами фюрера и, по логике вещей, должны были желать прибыть в один из немецких портов, к примеру, в Гамбург. Как они объясняли себе происходящее на борту, понятия не имею. Но человеческий разум обладает одним удивительным свойством: если ты чего-то не знаешь, то сам придумаешь тысячу вариантов ответа, сам в них и поверишь.

Вот только если бы матросы узнали правду об истинном положении вещей, то все могло бы перемениться в одну секунду. Открытого бунта я особо не опасался, потому как легко перестрелял бы всех, но вот саботаж мог произойти легко… и что бы мы делали посреди Балтийского моря на вышедшей из строя лодке? К счастью, приборов, с помощью которых матросы могли бы определить текущее месторасположение субмарины, у них не имелось.

Так мы и шли день за днем к Кронштадту, оставив позади уже более полутора тысяч километров водной глади. За все прошедшее время у нас не случилось ни единого ЧП, мы вовремя засекали все шедшие мимо суда, выжидали, пока они минуют нас, и лишь потом продолжали свой путь.

Мне уже казалось, что таким образом без приключений мы и доберемся до намеченной точки. А там, глядишь, и прорвемся каким-то образом к своим сквозь блокаду залива.

И, наверное, я начал слегка расслабляться, потому что в один момент понял, что сплю, стоя с открытыми глазами.

Встрепенувшись, я поймал на себе внимательный взгляд О'Хары. Чертов ирландец постоянно следил за мной, терпеливо выжидая, как тигр добычу, в надежде воспользоваться первым же подвернувшимся шансом.

Я погрозил ему пальцем.

- Даже и не думай!

О'Хара сплюнул и отвернулся, поняв, что момент еще не наступил. Нет, с этим нужно было что-то делать! Может, запереть его вместе с Джорджем? Но рабочих рук у нас и так не хватало, а если убрать ирландца, станет совсем тяжело. Океанская субмарина – это огромный механизм, требующий усилий многочисленной команды.

Воздух в рубке было сухой и невкусный, если можно так выразиться, вдобавок крепко пахло мужским потом, но я уже настолько привык ко всему, что почти не ощущал раздражающие запахи. Я давно сменил одежду, избавившись от немецкой формы, и теперь ходил в обычном комбинезоне, прицепив ножны к поясу. Автомат же я практически не выпускал из рук, не зная, в какой именно момент он мне пригодится.

- У нас гости! – негромко сообщил Турок, выйдя из акустической комнаты. Все эти дни он отвечал за контроль над внешним миром.

Была ночь, но мы шли под водой – эти два дня на поверхности наблюдалась высокая активность немцев, и мы решили пока особо не высовываться.

- Что там? – недовольно повернулся к нему Флеминг.

- Слышу шум, идентифицирую его, как работающие винты корабля. Цель находится на расстоянии четырнадцати миль, под курсовым углом тридцать градусов со стороны правого борта. Он идет прямо на нас, сэр!

- Наше положение?

- Скорость четыре узла, глубина погружения двадцать пять метров.

- Можно точнее определить, кто это такой?

- Предположительно, линкор типа «Бисмарк».

- Неужели, «Тирпиц»? – удивился Вольфганг, прекрасно понимавший по-английски.

- С чего вы решили? – спросил я, не особо разбираясь в типах и наименованиях немецкого флота.

- Если ваш акустик прав, - пояснил капитан, - то тут и гадать нечего. Всего существовало лишь два корабля типа «Бисмарк». Сам «Бисмарк» и «Тирпиц», но первый затонул еще два года назад. Соответственно, перед нами «Тирпиц». Вот только что он здесь делает? Место его постоянной дислокации – северное побережье Норвегии.

- Один или с конвоем? – спросил я у Турка.

- Один, идет полным ходом на восток. Через полчаса пройдет мимо нас. Что будем делать, сэр?

Я задумался. С одной стороны, ну его, пусть себе идет, куда шел. С другой же стороны… слишком заманчиво.

- Капитан, вы говорили, что у вас осталось две торпеды?

Лют побледнел, лицо его окаменело, челюсти сжались до скрежета зубов.

- Я не буду бить по своим! – отчеканил он, выпрямившись, как палка. – Можете застрелить меня, если желаете!

Вполне понятная позиция, я и не надеялся, что он внезапно переметнется и начнет воевать на нашей стороне. Одно дело плен и посильное сотрудничество, и совсем другое – откровенное предательство.

- Сами справимся! – решительно заявил я и повернулся к Флемингу. – Ну что, коммандер, не желаете ли немного поохотиться? У нас есть целых две торпеды!

- С огромным удовольствием! – широко улыбнулся Ян.

- Капитан, - обратился я к Люту, - самое время пройти в вашу каюту. Будете там сидеть, пока все не кончится… так или иначе.

Пока я конвоировал Люта, англичане уже приготовились к атаке на линкор. Они подняли лодку на поверхность и малым ходом пошли наперерез «Тирпицу».

Сейчас, когда мы двигались поверху, сонары линкора были бесполезны, вот только радар представлял собой угрозу… но все происходило так быстро, что даже если нас засекут, будет уже поздно.

Я прильнул к перископу. Линкор был ярко освещен, как новогодняя елка.

И ведь не боятся же! Отличная цель для бомбардировщика… вот только небо было пустым, никто не спешил к нам на помощь.

- Переключиться на электромотры! Увеличить скорость до максимума! – скомандовал Флеминг, оттеснив меня от перископа. – Приготовить торпедный отсек!

Я молча освободил место, отошел к микрофону и транслировал команды дальше по внутреннему радио.

Дизель отключился, стало заметно тише. Коммандер снизил до минимума риск быть обнаруженным по гидрофону, а создаваемые субмариной волны в ночной тьме все равно не были заметны.

Ян расположил лодку таким образом, что при приближении к лайнеру луна была перед нами, это затрудняло ее визуальное определение. Палубные пушки были в данном случае бесполезны – для мощного линкора их огневой мощи явно недостаточно, а вспышки при выстрелах тут же демаскируют нас.

- Бьем быстрый девяностый! – коротко пояснил Флеминг.

Я слышал про такой метод атаки: простой, но крайне эффективный, при этом весьма точный, что немаловажно, учитывая малое количество торпед у нас на борту. Если хоть одна пройдет мимо – пиши пропало, лайнер мы не потопим. Обе торпеды должны были лечь просто идеально в цель, чтобы все прошло по плану. Требовалась опытная рука… если честно, я бы больше доверил подобную задачу Люту, как более опытному капитану, но он по понятным причинам был вне игры. Впрочем, коммандер явно знал, что делал.

Лодка находилась перпендикулярно к лайнеру под углом в девяносто градусов – и это был наш шанс ударить со среднего расстояния, не приближаясь на короткую опасную дистанцию. Ни один корабль не тонет моментально, и если у «Тирпица» будет время на ответный удар, нам явно не поздоровится.

- Дистанция восемьсот метров! – сообщил Турок.

- Затопить торпедный аппарат, открыть переднюю крышку!

Я надеялся, что матросы знают свое дело и выполняют все команды с немецкой точностью и пунктуальностью.

Флеминг командовал, я переводил. Наконец, подготовка завершилась. Еще пара секунд, и начнется.

- Молитесь своим богам, если они у вас имеются! – коммандер на мгновение повернулся ко мне. – Или призовите свою удачу, она сейчас пригодится!..

- «Наши боги - те дороги, что ведут в последний бой*», - пробормотал я негромко себе под нос.

*«Ты гори, мой костер». Муз: Пожлаков, сл. Окуджава.

О'Хара витиевато выругался по-ирландски, Турок перекрестился.

- Интервалом четыре секунды! Торпедами пли!

В последнюю секунду на линкоре все же что-то сообразили. Несущиеся торпеды они, конечно, видеть не могли, но, кажется, засекли нас. Я вновь приник к перископу: по палубе забегали матросы, махал руками офицер, спешно разворачивалась артиллерийская установка.

И тут «Тирпиц» содрогнулся от попадания. И еще раз!

- Фиксирую два взрыва! – со своего места радостно вскрикнул обычно невозмутимый Турок.

Поначалу казалось, с линкором ничего не произошло. Он все так же неприступной скалой возвышался в море, несокрушимый и могучий, наглядная демонстрация немецкого военного гения.

И тут меня ослепило резкой вспышкой. Я отшатнулся от перископа, и к нему тут же прильнул Флеминг.

- Что там? – нетерпеливо вскрикнул О'Хара, забыв обо всяческой субординации.

Но и Яну было не до того, чтобы обращать внимание на подобные мелочи.

- Горит! Он горит! На борту пожар! – заорал он в ответ. - Кажется, взорвался пороховой погреб!

Дальнейшие полчаса мы наблюдали величественную картину, достойную пера Айвазовского.

Линкор «Тирпиц» с водоизмещение тридцать пять тысяч тонн, длиной более двухсот пятидесяти, а шириной – тридцать шесть метров, с экипажем под три тысячи человек медленно начал заваливаться на правый борт, затем перевернулся и пошел ко дну. До самого последнего момента корабль был освещен, поэтому все происходящее было перед нами, как на ладони.

- Невероятно! Этого просто не может быть! – Флеминг, убедившись в полном успехе, уставился на меня. – С двух торпед потопить бронированный линейный корабль! Пределы вашей удачи безграничны, мистер Иванов!

Я не знал, смеяться мне или плакать. Даже для меня все произошедшее было… чересчур. Но жизнь иногда преподносит такие сюрпризы, что нарочно не придумаешь. А в случайность совпадений я давно уже не верил.

Часть экипажа успела спустить спасательные шлюпки, другие оказались в холодной воде, пытаясь найти, за что уцепиться, чтобы не отправиться вслед за линкором, но людей на поверхности было, хоть и много, но явно не три тысячи. Получается, остальные погибли вместе с кораблем. Одним махом мы уничтожили большую часть экипажа «Тирпица» и, при желании, могли добить остальных. Достаточно было поднять пулемет на верхнюю палубу, подойти чуть ближе и открыть огонь на поражение.

Кажется, О'Харе пришла в голову та же мысль.

- Устроим им ад? – с хищной улыбкой повернулся он к коммандеру. – Добьем гадов?

Флеминг заколебался. Я видел, что в целом идея пришлась ему по вкусу.

Я усмехнулся. Лодкой все еще командовал я. Кажется, британцы в горячке боя начали об этом забывать. И я уж точно не стал бы расстреливать немецких моряков. У них и так минимальные шансы уцелеть. Линкор шел без конвоя, и за остаток ночи большая часть спасшихся при взрыве утонет. Спасутся лишь немногие, и то, если мимо пройдет дружественный корабль. Конечно, они успели подать сигнал бедствия, но были ли поблизости другие немецкие суда, мы не знали.

- Спроси у мистера Иванова, Кормак. Он тут капитан… - правильно понял мою ухмылку коммандер.

Ирландец живо повернулся ко мне, но я отрицательно покачал головой.

- Я воюю с солдатами, а не стреляю по безоружным. Это не мои методы, мистер О'Хара.

- Зря, - искренне расстроился тот, - они бы нас не пожалели.

- Этим мы от них и отличаемся, не так ли?..

В этот момент Турок прыгнул прямо на меня. Он все точно рассчитал: я отвлекся, обдумывая дальнейшие планы, и не смотрел на него, чуть опустив ствол автомата, О'Хара все еще ворчал, недовольный решением коммандера, сам же Флеминг не отрывался от перископа, разглядывая исход скоротечного боя, больше смахивающего на бойню.

Вот только Турок не учел один фактор – все это время я ждал нападения и именно от него. Слишком уж смирно он вел себя все это время, старательно показывая, что смирился с подчиненным положением.

Все же я замечательно поработал с телом Димки – скорость реакции оказалась на высоте. Действуя исключительно на рефлексах, я чуть отклонился в сторону, пропуская тело Турка мимо себя. Все, что ему требовалось – это сбить меня с ног, а дальше – численное преимущество сыграло бы свою роль. При всех моих талантах, от трех подготовленных морпехов я вряд ли смог бы отбиться.

Но Турок чуть просчитался, ему не хватило буквально нескольких сантиметров, а я легким движением придал его телу дополнительное ускорение, и остановится он уже не сумел.

С неприятным хрустом Турок всем телом врезался в переборку, и на мгновение замер недвижимо, а потом кулем рухнул на пол, пару раз конвульсивно дернулся и затих.

О'Хара подскочил к нему, игнорируя мой автомат, и перевернул тело морпеха лицом к себе.

Все было ясно с первого взгляда.

- Мертв! – ирландец повернулся к Флемингу. – Пробит висок. Ударился о вентиль.

Коммандер тяжело вздохнул:

- Я предупреждал тебя, Кормак, и его предупреждал – не лезьте к русскому. Он заговоренный!

- Надеюсь, больше сюрпризов с вашей стороны не будет? – мрачно спросил я. Убивать Турка я не хотел, так вышло. Но угрызениями совести терзаться не стану – он сам виноват.

- Не будет, - коммандер больше не смотрел в мою сторону, - послезавтра прибудем в Финский залив. Попробуем пройти до Кронштадта низом, по самому дну. Один шанс из тысячи, что нас не потопят, или что мы не нарвемся на мину. Но вы умеете играть в рулетку с судьбой, мистер Иванов. Только помните – казино в итоге всегда выигрывает!..

Глава 11

Субмарина осторожно пробиралась вдоль берегов Балтийского моря. Мы миновали город Росток и обогнули остров Рюген с его буковыми лесами и необычными для побережья меловыми скалами, который многие исследователи считали прообразом Пушкинского острова Буяна, описанного им в «Сказке о царе Салтане». Впрочем, у этой теории имеется столько же противников, сколько и сторонников. Мне даже показалось, что я увидел в перископ «Королевский трон» - знаменитую скалу Рюгена, высотой сто восемнадцать метров. Где-то здесь, у мыса Аркона, находились поселение и святилище древних славян - руян. Поклонялись руяне богу войны Святовиту, которого некоторые источники называли Свентовитом. «Город Аркона лежит на вершине высокой горы. С севера, востока и юга ограждён природной защитой… с западной стороны защищает его высокая насыпь в пятьдесят локтей. Посреди города лежит открытая площадь, на которой возвышается деревянный храм…» К сожалению, в более поздние века датчане потеснили руян с острова, и те вынуждены были отступить, построив город, ныне известный как Штральзунд. Прошли еще столетия, и славяне утратили собственную идентичность, совершенно онемечившись в итоге. Об их былом здесь присутствии напоминали разве что славянские названия городов, сохранившиеся до моего времени: Шверин – он же Зверин, Росток – место, где вода растекается, Лейпциг – это Липск или Липецк, Любек – от названия крепости Любице, Тетеров, Гюстров, Деммин – он же Дымин, Мекленбург – ранее Рарог или Рерик, позже Микулин Бор, Дрезден – Дроздяны и множество других названий пришедших сюда от западно-славянских племён полабских славян, обитавших в этих землях с конца VI до середины XIII века. Даже сам топоним «Померания» произошел от слова «поморье», то есть земли, лежащие у моря.

Увидел я и стоящий на побережье четырех с половиной километровый гостиничный комплекс «Прорский колосс» — одно из самых длинных зданий в мире, где должны были отдыхать и набираться сил солдаты и рабочие Германии, построенный по приказу Гитлера в тридцатые годы. Комплекс мог принимать одновременно до двадцати тысяч человек. Несмотря на то, что немецкие войска отступали по всем направлениям, бюрократическая машина работала, как часы, и курорт работал круглый год. Да что там курорт – берлинская криминальная полиция умудрялась ловить преступников, даже когда советские войска штурмовали город. Но это случится позже, сейчас же Германия еще верила в свою звезду, а обычные бюргеры были полностью уверены, что гений Гитлера обязательно победит в этой войне.

После гибели Турка всяческое общение между мной и англичанами свелось к минимуму, но это было даже к лучшему. Меньше болтовни – больше шансов, что не зазеваюсь, когда тот же О'Хара попытается подловить меня в очередной раз.

Лишь Флеминг негромко сообщил мне:

- У мистера Стейтема остались жена и дети, теперь они будут на иждивении государства.

Только сейчас я сообразил, кого все это время напоминал мне Турок – одного из актеров моего детсва, героя боевиков, чьими фильмами я когда-то засматривался. Получается, я ненароком прикончил его отца? Нет, скорее, деда. Впрочем, потомство он уже оставил, а в остальном я не виноват – сам напросился. Однако человек он был смелый и преданный своей стране, поэтому заслужил мое уважение. Он же не виноват, что столкнулся именно со мной. С любым другим у него было бы куда больше шансов на успех.

Флеминг сказал, что я заговоренный и удачливый. Мне же кажется, что после замещения сознания тело мое изменилось тоже. Рефлексы, реакции, скорость мышления – все усилилось, превысив обычные человеческие стандарты. Поначалу это проявлялось в меньшей степени, но с каждой новой неделей жизни в этом времени, я чувствовал, что двигаюсь еще чуть быстрее, чем прежде, беру еще большие нагрузки на тренировках и даже думаю быстрее, успевая размышлять о нескольких вещах одновременно. Взять те же иностранные языки – прежде я не владел ими в той степени, чтобы свободно изъясняться с носителями. Я неплохо понимал разговорную речь, но когда открывал рот, акцент выдавал во мне иностранца, да и над каждой фразой приходилось задумываться, сначала многократно прокручивая ее в голове перед тем, как сказать вслух. Сейчас же и с Метерлингом на немецком, и с Флемингом на английском я говорил не просто свободно, а словно на родном наречии. В какой-то момент я словно мысленно переключался и начинал думать на чужом языке. Идеальное качество для разведчика… вот только я им не был. Я – обычный военный, танкист. Мое место на поле брани, а вовсе не в тылу врага. И при первой же возможности, всеми правдами и неправдами я вернусь в строй, чего бы мне это ни стоило…

Тем временем мы миновали воды бывшей Польской Республики и добрались до побережья Прибалтики, которая в это время относилась к рейхскомиссариату Осталд со столицей в Риге. Его еще называли рейхскомиссариат «Балтийская земля».

Ко мне подошел Лют, который давно уже был освобожден из каюты, и спросил:

- Хочу узнать ваши планы относительно меня и моей команды, господин… хм… товарищ Иванов.

Он слышал, как меня называли британцы, и обращался ко мне так же.

- Планы? – удивился я. – Да, собственно, никаких особых планов на ваш счет у меня нет. Вы – пленники, и с вами поступят соответственно законам военного времени. Если будет доказано, что вы и ваши люди не совершали военных преступлений, то останетесь в живых. Поможете восстанавливать страну после нашей победы. Потом, вероятно, вас отпустят, и вы вернетесь в Германию.

Вольфганг надолго задумался, потом посмотрел на меня странным взглядом.

- Вы говорите об этом так, словно все уже свершилось. Но ведь наши войска еще не разгромлены, и пусть даже фюрера преследуют неудачи в последнее время, но ничего еще не решено!

Я пожал плечами:

- Ваша воля, верить мне или нет. Но все произойдет именно так, а не иначе.

- Я не девочка, господин Иванов, и вопрос «верить или не верить» кому-то на слово передо мной не стоит. Я доверяю лишь фактам и своим глазам. Все меняется. И я бы на вашем месте не торопился со столь скоропалительными выводами.

Я же внезапно задумался. А что если он прав, а я ошибаюсь. Уже случилось столько всего, чего не происходило в прошлой истории… что если ход событий поменялся, причем не в нашу сторону? Тот же «Тирпиц» погиб совершенно иначе и, если не путаю, на год позже, все это время блокируя побережье Норвегии для английских судов. Я уж не говорю про «Королевский Тигр», который я однажды захватил в плен.

В том, что я не единственный человек из будущего, я уже давно убедился. Но сколько нас таких здесь? Двое? Или есть и другие?

- Главное, вы гарантируете жизнь моим людям? – уточнил капитан.

- Сделаю все возможное.

- Этого для меня достаточно, - Лют кивнул мне и добавил: - Я облегчу вашу задачу. Поищите в моей каюте желтую папку, в ней схемы минных линий Финского залива. Конечно, за время моего отсутствия многое могло поменяться, но это все же лучше, чем ничего, - он щелкнул каблуками и отошел в сторону.

Вот это был отличный подарок, царский. Спасибо капитану! С планами заграждений наши шансы существенно возрастают, да и передать такую папку нашим в придачу к «Парадигме» будет просто шикарно. Добраться бы только до своих… я понял, что сильно соскучился по родным лицам и русской речи.

Время от времени мы глушили моторы и пропускали морские конвои. Интересно, что происходит в большом мире, пока мы торчим под водой? После бомбардировки Лондона англичане обязаны были предпринять ответные удары… ну или хотя бы попытаться это сделать. Но что-то мне подсказывало, что второго Гамбурга уже не случится. Это мнение основывалось исключительно на внутренней интуиции, но она редко меня подводила. Даже Флеминг с его стальным характером было словно не в себе, что уж говорить об обычных людях.

Из обрывков радиопереговоров, которые мы иногда ловили, выходило, что кресло премьер-министра под Черчиллем изрядно зашаталось, а ведь не будь он у власти в нужный момент, вступила бы Великобритания в войну с Германией? Сильно сомневаюсь.

Роль личности в истории ничуть не преувеличена, и ход мировых событий вполне может изменить один отдельно взятый человек, но для этого должны сойтись очень многие факторы. В СССР в этом временном отрезке такой личностью стал Сталин, в Германии – Гитлер, а в Англии, безо всяких сомнений, Черчилль. Его вклад в победу над нацистами стран «Оси»* невозможно переоценить. Сложись в тридцать девятом году все чуть иначе, и Британия оказалась бы одной из союзно-подчиненных для Германии стран, наряду с той же Италией. Гитлер в октябре 1940 года предложил вполне сносные условия, фактически мир, но Черчилль «выбрал войну». Если бы после этого Германии не пришлось тратить ресурсы на Англию, нападение на СССР могло бы начаться раньше… или не начаться вовсе. Такой вариант тоже мог произойти, и дело даже не в пакте Молотова-Риббентропа.

*Нацистский блок стран. Изначально Германия, Италия, Япония. Позднее к ним присоединились Болгария, Хорватия, Венгрия, Румыния и Словакия.

Сейчас же, приди политические противники Черчилля к власти на фоне разрушения Лондона, все может поменяться в один момент. Конечно, Гитлер уже не предложит англичанам щадящие условия, но он гарантирует им жизнь, что для большинства обывателей более чем достаточно. Да, евреев из гарантий исключат, но кого это будет волновать, кроме самих евреев?..

Я отыскал в капитанской каюте желтую папку Люта и занялся тщательным изучением документов. По всему выходило, что дело плохо. Немцы применили совершенно новую тактику, установив двойное сетевое заграждение «Walross*» на рубеже Порккалан-Каллбода - остров Найссар. До глубины сорок метров ставились обычные сети, а потом со специальных тендеров-носителей до шестидесяти метров – донные тросы, и сети были подвешены между тендерами с помощью промежуточных буев. Подобная постановка не имела аналогов – глубина оказалась перекрыта до семидесяти двух метров! Плюс Таллинскую бухту перегородили дополнительными заграждениями, оставив, впрочем, проходы для судоходства. Сети эти тоже были особыми и были сплетены из стального троса диаметров восемнадцать миллиметров. На изготовления сети с четырехметровыми ячейками было задействовано полторы тысячи километров подобного троса.

*(нем.) Морж.

Помимо сетей были установлены пять заграждений, каждое из которых состояло из нескольких минных линий. Задействованы были и противолодочные мины, и тяжелые якорные мины с антеннами, контактные и неконтактные.

В общем, немцы изрядно потрудились, чтобы не выпустить советские подводные лодки и корабли сопровождения из Финского залива. По сути, от меридиана острова Гогланд и далее на запад до меридиана Таллина весь Финский залив представлял собой сплошной противолодочный рубеж.

Теперь же, имея на руках карты проходов, мы могли попытаться добраться цели незамеченными. И это было чудесно, учитывая, что торпед на борту больше не осталось и бой дать мы уже не могли.

Я поделился информацией с Флемингом, и его настроение заметно улучшилось. До этого он сидел с траурной физиономией, понимая, что пройти немецкие заграждения совершенно невозможно.

- Опять вам фартит, Иванов. Признаюсь честно, я рад, что мы с вами не враги! И все же этот поход будет для нас крайне опасен!

- Согласен, жизнь вообще опасная штука – заканчивается для всех одинаково печально. Поэтому сейчас, когда мы можем погибнуть, хочу задать вам вопрос: откуда вы узнали, что капитан Лют будет в нужное время в том самом месте, где он нас подобрал? Только не говорите, что это случайность. Вероятность такого совпадения равна нулю. Вы явно владели информацией о его маршруте и смогли рассчитать потенциальное место встречи. Плюс вы точно знали, что на борту находится «Парадигма».

- Вы же понимаете, что я не могу вам ответить. Это не ваш уровень допуска.

- Могу предположить, что сведения вы получили от кого-то из тех, с кем познакомились в Москве в тридцать девятом?

- Все вопросы вы можете задать вашему начальству. А уж они ответят, если соизволят…

Я прервал его, продолжая развивать тему:

- Данные такого уровня секретности мог получить только глубоко законспирированный разведчик, работающий в тылу у немцев. После он передал их в центр, а там решили поделиться с вами… именно для этого вы и направились в Брянские леса, не так ли? У вас была тайная встреча, а после, к несчастью, вы попали в руки Метерлинка, потом я помог вам освободиться и вы, не теряя времени, отправились обратно в Лондон. Секрет «Парадигмы» стоит дорого. Вероятно, на той встрече вы тоже дали нечто взамен. Нечто крайне ценное. Вот только что именно?

Флеминг с видимым удовольствием следил за ходом моих мыслей, но никак не показывал внешне, близок ли я к правильному ответу или все вышесказанное – лишь плод моей фантазии.

- Не гадайте, Иван. Я все равно не смогу ни подтвердить, ни опровергнуть ваши слова. Но, предположим, во многом вы правы. Надеюсь, вы хотя бы поняли, что мы на одной стороне? Может быть, еще не поздно, и вы передумаете? Предлагаю развернуть лодку к берегам Британии. Как только мы доберемся до места, клянусь, первым же рейсом вы вылетите в Москву! Я лично об этом позабочусь!

Я покачал головой.

- Этого не будет. Если у вас столь высокие связи в СССР, то я могу не беспокоиться за вашу дальнейшую судьбу. Наверняка, при первой же возможности вы вновь окажетесь в Англии. Вот только без субмарины и шифровального аппарата.

Казалось, Флеминг был в полном отчаянии от моей несговорчивости. Пот тек ручьем по его высокому лбу, глаза лихорадочно блестели.

- Хорошо, я намекну вам… - он немного помолчал, словно решая, говорить или нет, потом все же негромко спросил: - Приходилось ли вам слышать о «Проекте Манхэттен»?

Господи! Куда я влез? Да лишь за одно только то, что я услышал сейчас это название, меня прикончат дома безо всяких сомнений. Или закроют до конца жизни в одиночной камере. Если Флеминг передал нашим материалы по ядерному проекту, то в ответ он мог получить что угодно, и сведения о «Парадигме» в том числе.

А не принадлежал ли Ян к знаменитой «Кембриджской пятерке»? Точнее, к группе агентов, работающих в Британии в интересах СССР. Его вполне могли завербовать еще тогда в Москве, а далее… он начал активно продвигаться по карьерной лестнице… не без посторонней ли помощи?

Многие члены «пятерки» не считали работу на Союз предательством, и Флеминг как раз мог придерживаться подобной позиции. Правые политики намеренно удерживали в секрете многие сверхважные для союзников сведения, намереваясь играть в свою игру. Вот только цена этой игры была слишком высока – жизни миллионов людей. И далеко не всем в Британии это нравилось.

Но в одиночку коммандер не сумел бы организовать путешествие под Брянск, тут явно пришлось постараться его покровителю, а то и кому повыше. Впрочем, и материалы по «проекту», попавшие к британцам, заполучить Флеминг не сумел бы.

Вывод: речь идет о действиях целой группы английских высокопоставленных лиц, действующей в своих интересах.

Все это весьма любопытно, но крайне опасно.

- Давайте сделаем вид, что этой беседы у нас не было. Вы ничего не говорили, я ничего не слышал, - закончил я разговор. – Возвращайтесь к своим обязанностям, мистер Флеминг.

- Жаль, Иван, что мы так и не поняли друг друга… что же, пусть так. Кстати, если вы правы, и я когда-то решусь взяться за придумывание историй, то главного героя буду писать с вас…

Более мы с коммандером по душам не общались, да нам вскоре стало вовсе не до разговоров. Мы приблизились вплотную к линии «Walross», и любое ошибочное действие могло стать для нас последним.

Двигаясь исключительно на электродвигателях, сохраняя полное молчание в эфире, мы медленно продвигались по картам из желтой папки Люта. Сам капитан, приняв свою судьбу, делал все возможное и невозможное, чтобы мы сумели прорваться в Финский залив. Хоть он и говорил, что его подчиненные – солдаты, знавшие, на что идут, но я видел, что он не желает их смерти. Думаю, ради этого он и старался, помогаю нам, его врагам.

Лют был настоящим асом-подводником, и он справился. Мы прошли сети и минные линии, вошли в Финский залив и взяли курс на Кронштадт.

Уже на следующее утро, удачно миновав германские корабельные дозоры, мы прорвались к своим.

- Слышу шум! - О'Хара, исполнявший обязанности акустика после смерти Турка, высунулся из комнаты. – На нас движутся две подлодки, пять тральщиков, семь сторожевых катеров и два дымзавесчика. Думаю, это группа прорыва!

- Нас обнаружили? – уточнил я.

- Еще нет, но скоро это случится.

- Командуйте всплытие, капитан, - повернулся я к Люту, - не будем прятаться.

Вольфганг мрачно кивнул.

- А вы, коммандер, выйдете на открытый канал связи. Передавайте морзянкой следующее: «Огонь не открывать! Идем домой!»

Через полчаса вокруг нашей субмарины, всплывшей на поверхность, уже вовсю крутились сторожевики, готовые при первой опасности открыть огонь. Но мы спокойно легли в дрейф и готовились принять гостей на борт.

Я вышел в коридор, намереваясь спрятать желтую папку обратно в сейф.

Тут-то все и случилось.

Лют, незаметно вышедший следом, набросился на меня со спины и, крепко приложив по затылку чем-то тяжелым, выхватил у меня из рук автомат и папку.

Я чуть поплыл на несколько мгновений, сознание помутилось – если бы Лют захотел прикончить меня, он легко мог бы это сделать. Но капитан и не подумал стрелять - он бросился вперед и заскочил в свою каюту, захлопнув дверь изнутри.

Слегка очухавшись и на секунду удивившись, почему он все же не выстрелил, я бросился следом, но дверь была уже надежно заблокирована.

Чертов немец! Обхитрил-таки!

Из-под двери потянуло дымом. Что происходит? Тут же до меня дошло очевидное - он попросту сжигает секретную папку с картами! Уничтожает документы единственно доступным способом!

Я в отчаянии заколотил в дверь, но это ни к чему не привело.

Дьявол! Ведь все же было замечательно!

За дверью раздался глухой звук выстрела, и тут же послышался шум падающего тела.

Я устало провел рукой по лицу, смахивая пот. Потом осторожно тронул затылок – ладонь окрасилась кровью.

Капитан спас корабль и своих людей, и посчитал на этом миссию выполненной. Попадать же в плен он не захотел, решив сохранить собственную честь простым и проверенным способом.

Вольфганг Август Ойген Лют застрелился.

Глава 12

Интерлюдия 1

Генриху фон Метерлинку повезло и не повезло одновременно. Попадись он в руки разведчиков будучи в сознании, его бы быстро допросили и, скорее всего, прикончили на месте. Обычный офицер, пехотный капитан, он, с точки зрения командира разведгруппы СМЕРШа, вряд ли обладал ценными сведениями. Если бы в доме был еще хоть кто-то живой, с собой взяли бы его, а не одноглазый полутруп. Но все прочие весьма сомнительные на вид личности, обитавшие в подворье, были мертвы, точнее, убиты, и выбора не имелось.

Лейтенант СМЕРШа просто не мог вернуться обратно с пустыми руками, поэтому он приказал прихватить с собой истекающего кровью, едва дышащего немецкого капитана, в надежде, что тот не сдохнет по дороге, а позже сможет дать показания. Ведь именно здесь, в этом доме, стоящем на отшибе, обрывался последний след танкиста Бурова. А он был, очевидно, важной персоной… настоль важной, что на его поиски за линию фронта послали целую боевую группу. То есть потенциальная ценность Бурова с точки зрения начальства перевешивала жизни разведчиков. Лейтенант это не одобрял, но приказам подчинялся.

Немцу наскоро перебинтовали голову, других ран у него не нашли. Кровь в его пустой глазнице уже свернулась, и лишь сукровица все еще сочилась.

«Живучий, гад!» - подумал лейтенант и сплюнул на землю, а раненного немца взвалили на импровизированные носилки и двое бойцов живо потащили его в сторону советского расположения. После такого удара ножом обычно мгновенно отправлялись на тот свет. Бил явно профессионал своего дела, и любой другой был бы гарантированно мертв. Но не этот чертов немец. Капитан даже не стонал, только подергивался время от времени, дыхание у него было слабое, но пот лился обильно – значит, организм борется за жизнь, цепляется, карабкается из потенциального небытия наверх, к свету.

И ведь дотащили, хотя лейтенант в это почти не верил. Обратно прошли линию фронта без приключений, судьба уберегла. Сдали пленника майору Веселому на руки, то быстро вник в ситуацию, велел разместить немца в землянке, приставить охрану и лечить эту сволочь изо всех сил. Сделать все, чтобы очнулся и смог говорить. Наверняка, немчура знает, куда делся Буров, и требуется срочно выбить из него эти знания, а потом пусть дохнет, не жалко.

Но проходили дни, а капитан в сознание все не приходил, но и не умирал, застряв где-то между небом и землей. Полковой хирург лишь руками разводил, мол, сделал все возможное, а дальше все зависит только от самого больного, а вообще, прогноз неутешительный, и удивительно, почему немец еще задерживается на этом свете.

- Можно его транспортировать в тыл? – спросил майор. Очень уж ему хотелось избавиться от нежелательного немца.

- Ни в коем случае! – резко ответил доктор. – Не выдержит. Раны ужасные: кроме того, что больной лишился глаза, был задет головной мозг – нож прошел насквозь, лишь чудом не пробив заднюю стенку черепа. А при таких ранениях последствия непредсказуемы. Если даже выживет, нет гарантии, что сможет говорить. Затруднение или невозможность произнесения слов, нечленораздельная речь, невозможность читать, писать – обычные последствия в подобных случаях. Черепно-мозговые травмы – штука слабоизученная, особенно при внутричерепных повреждениях. К сожалению, определить в полевых условиях, образовались ли травматические гематомы, другими словами, произошли ли кровоизлияния внутри черепа, невозможно. Даже если пациент очнется, он может до конца жизни остаться инвалидом или впасть в вегетативное состояние.

- Он нам нужен, - устало ответил на эту долгую тираду Веселый, - это наша единственная зацепка.

- Я не бог, товарищ майор, - пожал плечами хирург, - и в подобных условиях никаких гарантий дать не могу.

И все же в одно прекрасное утро Генрих очнулся. Он открыл правый глаз, не понимая, где оказался, и почему левым глазом он ничего не видит. В землянке царила полутьма, рядом никого не было, он находился тут совершенно один.

Жутко болело все тело, а больше всего – голова. Генрих сел в постели, потрогал лицо и наткнулся на плотную повязку вокруг левого глаза. Он негромко выругался, и в землянку тут же заглянул часовой. Капитана ослепило ярким светом, и он прикрыл уцелевший глаз ладонью. Увидев, что пленник пришел в себя, часовой удивленно присвистнул и тут же задернул полог.

Через десять минут в землянку стремительным шагом зашел майор Веселый в сопровождении молоденького лейтенанта-переводчика.

Майор с полувзгляда оценил обстановку и негромко заговорил, тут же сделав знак лейтенанту переводить.

- Как вы себя чувствуете, господин капитан? Вы можете говорить?

Генрих задумался, прикидывая шансы. Ощущал он себя вполне сносно, но что если попытаться сыграть человека, потерявшего дар речи? Нет, нельзя, если русские решат, что он бесполезен, пристрелят, не задумываясь.

- Голова болит, - медленно ответил он правду.

- Это со временем пройдет, - утешил его майор. – Вам повезло, что остались живы после тяжелейшего ранения. Для начала назовите свое имя, звание и номер части.

Говорить или нет? Вдруг советский майор в курсе тех зверств, которые Генрих творил на захваченных территориях, пусть и делал это в основном чужими руками?

Русские – не дураки, они – хитрые звери, живущие инстинктами, и уже могли собрать сведения о действиях группы Метерлинка. Впрочем, если бы его хотели расстрелять, то сделали бы это сразу. Он же нужен им живым. Пока нужен. Значит, надо сделать так, чтобы он остался нужен и дальше.

Он рассказал все, что требовал майор, и чуть устало откинулся обратно на постель. Слабость в организме присутствовала такая, что тяжело было даже подумать о том, чтобы встать на ноги. Голова кружилась, в глазах мелькали разноцветные пятна. Генриху хотелось знать, что у него под повязкой, но снять ее он не пытался, боялся.

- Что же, - удовлетворенно кивнул Веселый, - хорошо, что вы готовы к сотрудничеству. Эти данные соответствуют найденным при вас документам и сведениям, полученным иными путями. Нам с вами предстоят долгие беседы, господин Метерлинк, я хочу знать все, что знаете вы… но для начала ответьте на один небольшой вопрос, исключительно, чтобы проверить правдивость ваших слов, не более. Встречались ли вы недавно с неким советским лейтенантом, командиром танка?

По небрежному тону майора, его излишне простоватому взгляду Генрих понял, что все остальное – мелочи, а русского интересует исключительно этот танкист, как его… Буров! Человек, пришедший из другого времени, как и он сам. И оттого, что он сейчас ответит, зависит все его будущее. Можно сделать вид, что Бурова он знать не знает, или же рассказать правду о схватке, но не выдавать главный секрет… или же открыть все целиком, и тогда его жизнь обретен немыслимую ценность для этих русских варваров, и с ним будут обращаться, как с хрупкой фарфоровой статуэткой, холить и лелеять… но и контроль над ним станет максимальным, а все мысли о побеге придется выкинуть из головы. Ведь они сейчас находятся, судя по всему, не так далеко от линии фронта, и сбежать отсюда еще вполне реально. Когда его конвоируют в тыл, эта возможность сведется к нулю.

- Я знаю этого лейтенанта, - тщательно подбирая слова, сказал Генрих, - какое-то время он был моим пленником. После сумел вырваться, убил моих людей и тяжело ранил меня самого. О его дальнейшей судьбе мне ничего неизвестно.

Веселый слушал внимательно. Пока все сходилось. История с обрекшим свободу танкистом, умудрившимся прикончить группу немцев, была занимательной, и очень шла неугомонному характеру Бурова. Он прекрасно помнил лейтенанта по множеству историй, о которых в батальоне уже складывали легенды. Но вот последние слова немецкого капитана ему крайне не понравились. Неужели Буров опять исчез, и на этот раз не оставил никакого шанса его отыскать?

Приказ о нем пришел с самого верха, и Веселый даже представить не мог, какую бурю вызовет рапорт об окончательной пропаже Бурова. Майору вспомнился и наградной пистолет с инициалами всемогущего Берии, и присвоенное Бурову звание Героя Советского Союза, и полученные им ордена и медали.

У самого Веселого имелась одна смелая теория, о которой он никому никогда не говорил. Ведь, если он прав, то такие сведения лучше держать при себе. Майор предполагал, что Буров – незаконный сын Лаврентия Павловича. Тот славился своими амурными делами, хотя все об этом предпочитали молчать – себе дороже. Отсюда и повышенный интерес Народного Комиссара к судьбе простого танкиста, отсюда и награды. И сейчас, когда Дмитрий Буров исчез, можно предположить, что Берия, получив эти новости, будет в ярости. Поэтому нужно сделать все возможное, чтобы отыскать нужный след.

- У вас есть предположения, где он сейчас может находиться?

Генрих задумался. Куда мог деться русский танкист? Конечно, податься назад к своим. Но, кажется, он не вернулся в расположение части. Почему? Дезертировать он точно не стал бы – не тот характер. Возможно, был ранен кем-то из плебеев, прислуживавших самому Метерлинку?

- Сколько тел вы обнаружили на подворье? – вопросом на вопрос ответил Генрих.

Майор нахмурился, но все же сказал:

- Четыре, все ваши люди мертвы.

- А в ямах был кто-то еще?

- Насколько мне известно, нет, - Веселый не стал скрывать эти сведения, надеясь, что они помогут понять главное.

Значит, танкист забрал англичан, понял Генрих. Британцы попались в руки Метерлинку совершенно случайно, и толком допросить их он не успел, планируя сделать это чуть позже. Но выглядели они, как важные птицы, особенно один, с породистым лицом и манерами аристократа.

Если советский майор сказал, что мертвы именно люди Генриха, значит, англичан там уже не было. Разумеется, танкист освободил их. А что дальше? В разумном варианте, он должен был взять их в плен и доставить к своим в качестве ценных языков. Очевидно, этого не произошло. Значит?.. Буров был так слаб, что не сумел захватить британцев. Все же ранен? Вероятно. Что же случилось на подворье после? Если бы англичане прикончили танкиста, его тело нашли бы те, кто забрал самого Генриха. Но и этого не случилось. А что если все было наоборот, и не русский пленил бриттов, а они его? Но зачем им сдался простой лейтенант? Или не пленили, а попросту прихватили с собой в благодарность за спасение из ямы? А после отправились туда, куда и пытались попасть до момента встречи с Метерлинком. У них явно был предусмотрен маневр для отступления, и сейчас, вероятно, они уже пьют пятичасовой чай где-нибудь на Оксфорд-стрит. Похоже на правду? Очень! Но говорить ли о своих предположениях майору или лучше придержать их при себе? Если молчать, будут пытать или застрелят. Если же все выложить, надобность в Метерлинке тоже пропадает, и итог будет аналогичным.

Все эти мысли пролетели в голове Генриха буквально за пару секунд. Скорость его мышления в последнее время увеличилась на порядок. Вдобавок, он помнил буквально любую мелочь из прошлой жизни, каждую деталь: сказанное кем-то словно, прочитанный текст, - так, словно видел это перед глазами. И чем дальше, тем больше подробностей он мог воскресить в своей памяти. Вот только ранение давало о себе знать тяжелой головной болью.

И все же он решился.

Повернувшись к русскому майору, фон Метерлинк сказал:

- Боюсь, вы еще не скоро встретитесь с этим лейтенантом. Он сейчас далеко, - увидев, что майор нахмурился, Генрих торопливо добавил: - Впрочем, вам будет, о чем доложить начальству. Если, конечно, их интересует будущее…

Глава 13

Если бы я думал, что в Кронштадте меня встретят с распростертыми объятьями, я бы жестоко ошибся. К счастью, я давно уже не ждал от жизни ничего хорошего, поэтому редко ошибался. Если же нечто прекрасное все же внезапно случалось, тем ценнее оно было.

Но не в этот раз…

Первым делом со сторожевых катеров на борт субмарины поднялись автоматчики в морских бушлатах. Они быстро оцепили верхнюю палубу, но внутрь не совались. Потом по веревочной лестнице залез человек в форме капитана государственной безопасности с тремя шпалами в петлицах.

Тут уже я высунулся из люка с поднятыми вверх руками. Пора встречать дорогих гостей. На меня мгновенно наставили с десяток стволов, лишь капитан сохранял внешнюю хладнокровность. Был он худощав, подтянут, с гладко выбритым лицом, чуть островатым подбородком и тяжелым взглядом из-под густых бровей.

- Не стреляйте! – сказал я. – Эта посудина теперь принадлежит Союзу Советских Социалистических Республик! Я угнал ее и захватил в плен экипаж! Так же на борту присутствуют представители британской разведки и весьма ценные предметы, которые нужно срочно передать представителям Ставки Верховного Главнокомандования. Это очень важно!

Капитан выслушал мою речь со слегка ошеломленным выражением на лице, все его напускное спокойствие куда-то внезапно подевалось.

- Спускайтесь вниз! – потребовал он, наконец. – Только без резких движений!

Я беспрекословно выполнил приказ, понимая, что в противном случае бойцы откроют огонь на поражение – у них были на то основания. Субмарина с нацисткой свастикой на борту всплывает на контролируемой советским ВМФ территории, и какой-то безумный парень рассказывает невероятные вещи, в которые сложно поверить.

Едва я спустился, руки мне мгновенно завернули за спину, до боли, до хруста костей, уронили лицом на палубу, я больно ударился о холодный металл, кажется, рассек бровь. Для профилактики пару раз прошлись сапогами по ребрам, но, вроде бы, ничего не сломали.

Тут же один из бойцов навалился на меня сверху всем весом, надавив коленом на шею.

- Сука, предатель! – ненавидяще прошипел он.

Я захрипел, задыхаясь.

- Полегче! – заметил неладное капитан. – Не калечить!

Давление ослабло, и я смог видеть, что происходит вокруг: немецких матросов одного за другим выводили на верхнюю палубу, за ними шли Флеминг, О'Хара и Джордж. Коммандер даже не посмотрел в мою сторону, видно, обиделся. А вот Джордж, увидев меня, кивнул и негромко произнес:

- Thank you for avenging my brother!

(англ.) Спасибо, что отомстил за моего брата!

Кажется, он решил, что Вольфганга Люта прикончил именно я. Времени его переубеждать у меня не было, да и капитан госбезопасности тут же настороженно покосился в нашу сторону.

- Не разговаривать! – приказал он. – Запрещено!

Понятное дело, не хочет, чтобы мы хоть в чем-то сговорились перед последующей дачей показаний, хотя сделать это могли уже давно. И все же порядок – есть порядок! Капитан еще не понял, с кем имеет дело, но рано или поздно до него дойдет. И тогда… что будет тогда, я и сам толком не знал.

Меня быстро обыскали. Изъяли нож и дипломатический паспорт, выданный Флемингом еще в Лондоне. Я за каким-то чертом до сих пор таскал его в кармане. Более ничего интересного у меня не имелось.

Потом нас разделили. Меня бросили в первый катер, причем довольно грубо, несмотря на приказ капитана. Видно, не верили, что я свой, видели во мне врага, немецкого пособника. Да и кто бы поверил, что один человек способен захватить целую подводную лодку? Более того, доставить ее к месту назначения!

Немцев рассадили по двум катерам под усиленным конвоем, англичан поместили в следующий, а что с ними случилось дальше, я уже не видел. Наш катер лихо отчалил, взметнув в воздух веер брызг и, оставив за собой пенную полосу, помчался к берегу. На субмарине осталась многочисленная охрана, к тому же я заметил, что к лодке стремительно приближаются еще несколько катеров. Скоро тут все перевернут с ног на голову.

Правил боец, еще двое приглядывали за мной, капитан же молча курил, время от времени сплевывая в мутные воды. Меня никто ни о чем не спрашивал, и это настораживало.

- Послушайте, товарищ капитан!.. – начал было я, желая рассказать о «Парадигме» и кодовых книгах, но тут же получил тычок под ребра от одного из бойцов.

- Без разрешения не говорить со мной или кем-либо еще! – отрывисто бросил капитан, даже не соизволив повернуться ко мне.

- Но там на борту… - попытался я все же достучаться до него, и тут же согнулся от боли. Второй раз врезали крепко. Больше пробовать я не стал. Не хотите, как хотите. В конце концов, я сделал все и даже больше. И если здесь не оценят мои подвиги, что же, потом они точно пожалеют о своих действиях, как только рапорт об этом происшествии ляжет на стол того, кто поумнее и посообразительнее.

Остаток пути я провел, глядя на волны, вдыхая свежий морской бриз, столь разительно контрастирующий с тяжелым, неживым воздухом субмарины. Нет, увольте меня от подобных путешествий! Все, что угодно, лишь бы не замкнутое, тесное пространство плавающего смертоносного гроба. Даже малюсенькая камера с крохотным окном, ведущим в тюремный двор, из которого временами дует легкий ветерок, лучше, чем нагоняющее тоску внутреннее пространство подводной лодки.

Так я искренне полагал… ровно до того момента, пока судьба не сыграла со мной в очередную игру под названием: «Хотел? Получай!»

Я думал, что мы идем в Кронштадт, но катер обогнул Котлин и понесся дальше в сторону видневшегося впереди Васильевского острова.

Мне так и не дали объясниться. Как только катер причалил к пирсу, меня под руки вытащили наружу и тут же сунули на заднее сиденье «ГАЗ-67Б» с вырезами вместо дверей. По бокам, крепко зажав меня с обеих сторон, сели два бойца. Капитан устроился впереди. Тент сверху был поднят, дверные вырезы задернули брезентом, и машина резво тронулась с места, разбрызгав во все стороны грязь.

Погода стояла по-настоящему осенняя – все же ноябрь месяц. Видно было, что дожди здесь шли долго, почти не прекращаясь. Небо задернулось серой пеленой с черными грозовыми облаками на самом горизонте. Но мне казалось, что я уже чувствую дыхание приближающейся зимы – слишком промозгло дул ветер, словно пронизывая насквозь всю мою сущность.

Я непроизвольно поежился. Ох уж этот Питер и его окрестности – всегда тут так. Сколько бы я ни приезжал прежде в этот город, он каждый раз встречал меня туманом и дождем, даже в самой середине лета. Нет, ходили слухи, что и здесь иногда выглядывает солнце, но я не знал людей, кто бы видел его воочию хоть однажды. Более того, я не знал даже тех, у кого имелись подобные знакомые счастливчики.

Оглядеть окрестности из машины не получалось – мои сопровождающие не давали мне даже шевельнуться, куда уж там рассматривать достопримечательности. Но ничего, надеюсь, позже еще представится случай побродить по городу.

Мы на всех парах гнали куда-то вперед, кажется, проехали по мосту, потом тряслись по мостовой, но скорость водитель не снижал. Наконец, машина свернула в неприметный двор, окруженный высоким кирпичным забором, и остановилась у вытянутого двухэтажного серого дома с зарешеченными окнами.

Капитан вылез первым, с удовольствием потянувшись, потом выбрался один из бойцов, и тут же меня буквально вытолкнули наружу.

- Осторожнее нельзя?! – недовольно вырвалось у меня, и тут же я пожалел о сказанном, в очередной раз согнувшись пополам от сильного удара в солнечное сплетение.

Вот же мерзавцы! За что?!..

Пытаясь восстановить дыхание, я вспомнил свои прежние встречи с представителями СМЕРШа и осознал, как же мне тогда везло. Но, кажется, моя удача закончилась. Эти сегодняшние были не такие вежливые, и с врагом, за которого меня принимали, даже не пытались церемониться.

Судя по всему, я попал в руки контрразведки Военно-морского флота, где главным был комиссар Гладков. До этого же я всегда имел дело с людьми Абакумова – начальника Главного управления контрразведки СССР. Скажу честно, флотские мне понравились меньше, больно уж крепко и не раздумывая били.

Нет! При первой возможности уберусь как можно дальше от моря! Я – человек равнин, не люблю ни горы, ни воду. Мне бы в танк, там я чувствую себя, как дома…

Был бы у меня именной пистолет – подарок Берии, да документы, ордена и медали, глядишь, отнеслись бы к моей личности иначе. Но, увы, все сгорело, когда «Уралец» принял свой последний бой. Точнее, оружие могло и уцелеть, но вряд ли кто-то вытащил его из обгоревшей груды железа, в который превратился наш танк.

Так что предъявить местным контрразведчикам, кроме слов, мне было нечего. А на слово тут не верят. Мой фальшивый паспорт же, наверняка, вызвал лишь еще большее подозрение. Зря я его вообще не выкинул.

Охрана на входе в здание была не слишком серьезная – лишь один боец топтался у дверей. Но над самим домом была натянута маскировочная сеть – видно, его причислили к стратегическим объектам, и таким образом пытались уберечь от бомбардировок.

Капитан пошел первым, мне же вновь заломили руки за спину, щелкнули браслеты наручников, и я мог видеть только грязную землю под ногами на пару шагов вперед.

Мы зашли в здание. Внутри было даже холоднее, чем снаружи, пахло затхлостью и плесенью.

- В допросную его! – услышал я приказ капитана.

Меня поволокли дальше по коридору, так и не давая возможности осмотреться. Я прикидывал шансы. Смогу ли освободиться в случае чего? Держали меня двое – им неудобно в узком коридоре. Полшага вперед, чтобы один из бойцов чуть ослабил хватку и потерял равновесие, потом резко крутануться на месте и пнуть второго по колену, затем достать ключи, снять наручники, отобрать пистолет, а дальше… впрочем, нет. Не время.

Я – честный человек, герой, можно сказать. Да, попал в плен, но бежал. Более того, захватил целую подводную лодку с шифромашиной! Меня наградить должны, а не мариновать в застенках. Они ведь во всем разберутся рано или поздно? Подозрения оправданы, но правда – есть правда.

Скрипнула дверь, меня, головой вперед, швырнули в узкую комнату и коротко бросили:

- Ждать!

Руки, кстати, не освободили, они так и остались скованными за спиной наручниками. Поэтому я с трудом удержал равновесие, но все же врезался грудью в стоявший посреди комнаты стол.

Больно!

Стол оказался прикрученным к полу и даже не шелохнулся. С двух сторон от него стояло по стулу, тоже крепко зафиксированных. Подумав, я сел на тот, который, скорее всего, предназначался следователю: спиной к крохотному забранному решеткой окошку на высоте пары метров.

Что же, подождем развития событий. Паники я не чувствовал, страха тоже.

Прошло десять минут, потом полчаса… через час я начал волноваться, не забыли ли обо мне? Через полтора клял местное начальство за неторопливость, через два уже просто недоумевал – им что, неинтересно узнать про лодку и все остальное?

Руки в наручниках стали затекать. Ситуация начала меня раздражать своим очевидным идиотизмом.

Наконец, на исходе третьего часа ожидания, дверь скрипнула, и в комнату вошли двое: давешний капитан со знакомыми черными ножнами в руках и здоровенный, двухметровый мужик – поперек себя шире, со сбитыми костяшками на кулаках и скучающим выражением на лице. Понятно. Первый будет допрашивать, второй – бить. Известный метод. Нет, определенно местные ребята мне не нравились.

- Встать! - неприятным голосом приказал капитан.

Я лениво потянулся и не шелохнулся. Вы не спешили, и я торопиться не буду.

Капитан очень удивился, настолько, что несколько долгих секунд не мог принять решение, видно не привык к подобному поведению своих подопечных. Потом все же кивнул здоровяку, и тот шагнул вперед, разминая руки. Он по очереди похрустел всеми пальцами и потянул ко мне огромные, как саперные лопатки, ладони.

Бить будет? Лицо у меня не казенное, а организм, хоть и усиленно заживлял раны до сих пор, но тоже устал от постоянной необходимости работать в экстренном режиме.

Эх, жаль, что наручники с меня так и не сняли. Но ноги-то у меня были свободны!

Особо не задумываясь, совершенно на автомате, я пнул громилу, удачно попав ему прямо между ног в причинное место. Тот заорал от резкой боли, ноги у него подогнулись, и он рухнул на пол. А я тут же добавил для верности носком сапога по ребрам. Будешь знать, сволочь, как связанных людей избивать! Ненавижу таких! Боец уже не орал, а лишь тихо поскуливал. Короткий пинок в челюсть – замолк.

Все произошло настолько стремительно, что капитан даже не успел осознать случившееся. Но потом до него дошло, его рука судорожно схватилась за кобуру. А я уже перешагнул через тело поверженного палача и прыгнул на капитана, всем весом впечатав его в стену.

Пистолет он так и не достал, а удар получился чуть сильнее, чем я рассчитывал. Что-то хрустнуло, воздух вышел из капитана, словно из лопнувшего пузыря, и он осел на пол.

Все, что я хотел – лишь показать собственную силу. Есть люди, которые только такие методы и понимают.

- Вот же незадача… - вспомнил я любимую присказку бригадира Корякина.

Капитан был без сознания, а жив или нет, я понять не мог. Но не помер же он от столкновения со стеной?

Присев на корточки рядом с телом, я проверил его карманы. Было неудобно, но я справился, и, к счастью, в одном из карманов обнаружил ключи от наручников. Сняв браслеты, я с облегчением потер затекшие руки. Потом все же проверил пульс у капитана. Живой! Ну и слава богу, убивать его я не собирался, все же свой, как ни крути. Второй тоже был жив, и тоже в отключке. Хилые какие-то ребятки!..

Так-с, и что мне делать дальше? Лучше бы я вытерпел пару тычков от здоровяка, слишком калечить меня бы не стали, пока не вытрясли бы все сведения. Капитан просто хотел припугнуть, чтобы на вопросы я отвечал без заминки, выпаливая ответы, как «Клятву пионера» при вручении красного галстука.

Задним умом все мы гении! Варианта у меня имелось аж целых два. Первый – дождаться, пока капитан и его боец очнутся, покаяться, выдержать усиленную порцию зуботычин – прости в очередной раз, мой организм! – а потом все же честно рассказать обо всех моих приключениях. И второй: бежать отсюда куда глаза глядят. Собственно, что мне делать в застенках СМЕРШа? Ждать, пока меня проверят на надежность? Это может длиться месяцами, если не годами. Сейчас во мне видят лишь диверсанта-провокатора, засланца с той стороны, имеющего целью… что, интересно, они придумают? Внедрение для осуществления диверсий? Заговор? Попытка убийства первых лиц страны? И, конечно, представят меня не иначе, как агентом японской или немецкой разведки. А дальше расстреляют по-быстрому, пока приказ из Москвы не пришел. Потом, конечно, пожалеют о содеянном, но будет поздно. А мне их раскаяние не поможет. Вон я от обычной пули чуть не помер – спасибо Флемингу, спас, а уж после встречи с расстрельной командой точно не уцелею. Даже мой лучший в мире организм такое не вытянет.

- Прости, капитан, не сложился у нас разговор, - негромко сообщил я бездыханному телу, после чего повернулся к крупному и бесцеремонно начал стаскивать с него одежду.

За несколько минут я управился, облачившись в видавшую виды гимнастерку, галифе и кирзовые солдатские сапоги. Подпоясался ремнем, к которому подвесил родные ножны с клинком внутри. Мой черный нож – талисман, без которого я чувствовал себя словно голым.

Живем, братцы!

Окинув прощальным взглядом тела – придут в себя примерно через полчаса, - я вышел в пустой, полутемный коридор, - лишь одинокая лампочка тускло светила в дальнем его конце, - и пошел налево, - именно оттуда мы пришли, я запомнил.

За побег меня, конечно, по голове не погладят, это я прекрасно сознавал. Но что, собственно, мне тут делать? Доказывать, что не верблюд? Спасибо! Даже если останусь жив, ничего ответственного уже не доверят. Еще бы: был в плену, общался с немцами, англичанами, явно был завербован и разыгран втемную, а то и не втемную – это решат в процессе, в зависимости от того, какую линию будет гнуть следователь.

Пусть во всем спокойно разберутся, а я пока пересижу где-нибудь. Страна большая, мест, где можно укрыться, множество. Потом разведаю обстановку, и если обвинения с меня будут к тому времени сняты, сдамся сам. Не бегать же всю жизнь! Я на фронт хочу, да не в штрафные роты, а к своим.

Коридор резко вильнул, и я вышел прямо к двери, ведущей во двор. Там дежурил все тот же одинокий боец, весьма удивившийся моему внезапному появлению. Впрочем, долго терзаться сомнениями ему не пришлось. Резко сократив разделяющее нас расстояние, я ударил его в подбородок снизу вверх, подхватил обмякшее тело, аккуратно прислонил его к стене и вышел из здания.

Моросил мерзкий дождь. Я улыбнулся – все как обычно!

Быстро пройдя двор насквозь, я толкнул резную решетку, она нехотя поддалась, выпустив меня на мощенную мостовую.

Питер!.. Нет, какой еще Питер – это будет позже, в совсем иной жизни.

Ленинград, здравствуй, я вернулся!

Глава 14

Я прекрасно понимал, что капитан госбезопасности скоро очнется и тут же устроит на меня масштабную облаву с привлечением всех возможных сил. Значит, нужно где-то укрыться на время, спрятаться и пересидеть. Вот только проблема – у меня в карманах было пусто, ни копейки. Так что за деньги я укрытие в городе не найду. Да и приютят ли меня местные, даже будь у меня карманы плотно набиты золотом? Сомневаюсь.

Так что же делать? Не шарахаться же от каждого встречного патруля, тем более, когда у милиции появится ориентировка с моими приметами. А в том, что безымянный капитан так этого дела не оставит, я совершенно не сомневался. Оскорбленная гордость и перенесенное унижение заставят его действовать решительно и стремительно. Еще бы, такой прокол, потерять главного свидетеля и подозреваемого, да еще столь позорно! Но главное – ему самому головы не сносить. Упустил, понимаешь, такого орла, пригнавшего целую немецкую субмарину, набитую пленниками на любой вкус. А он, вместо того, чтобы вежливо расспросить явно готового к сотрудничеству подозрительного типа, начал с агрессии, за что тут же и поплатился. Но вышестоящим будет плевать на все его доводы, главное капитан уже совершил – упустил меня. Поэтому он будет спешить. А кто торопится, делает ошибки…

Я шел по улице, стараясь не двигаться быстрее остальных, чтобы не привлекать излишнего внимания к своей персоне. И все же некоторые прохожие смотрели на меня слишком внимательно. Думаю, потому что одет я был не по сезону. Мне бы куртку раздобыть или пальтишко, да шапку. А то выгляжу, как бродяга с большой дороги: небритый, в гимнастерке не по росту, да в чересчур широких галифе… разве что сапоги подошли.

Свернув в очередной раз случайным образом, я вышел на улицу Декабристов. Справа потянулись давно не крашеные фасады домов с заколоченными окнами первых этажей. И тут, и там я видел последствия обстрелов и упавших бомб. Отсутствующие пролеты, мертвые глаза пустых окон, пробитые крыши, искореженные куски арматуры и груды строительного мусора. Жуткое зрелище, совсем к другому городу я привык.

Я видел подобное совсем недавно в Лондоне, картина была схожая. Смерть и разрушения.

На некоторых уцелевших стенах висели разнообразные плакаты: некоторые свежие, другие - совсем старые, рваные, с выцветшими буквами. Они колыхались на ветру, но все же, приглядевшись, можно было разобрать рисунки и надписи.

«Враг у ворот Ленинграда. Не жалея сил и жизни отстаивай родной город от проклятых гитлеровских разбойников».

Надо же, назвать убийц и фашистов простыми разбойниками. Все же в советских людях было слишком много доброты и веры в людей. Может быть, поэтому и победили…

«Беспощадно будем бороться с трусами и дезертирами», - это понятно, на проходной Танкограда висел похожий плакат, прямо рядом с плакатом о «расхитителях социалистической собственности».

Хм, а это что? Рисунок изображал непонятного вида мохнатое чудовище: то ли волк, то ли пес, то ли медведь. В руках он держал пистолет – нет, даже пистолетик – маленький и нелепый. На предплечье – повязка со свастикой. На башке – фуражка. А против него сплотились десятки штыков, готовых вмиг покончить с этим порождением больного воображения художника. Подпись лаконично гласила: «Смерть фашизму».

Кстати, я заметил одну деталь – ни на одном плакате не было восклицательных знаков. То есть авторы ни к чему не призывали, они как бы констатировали факты. Правильный подход.

Бесцельно бродящих людей на улицах я почти не видел, все передвигались крайне целенаправленно. Лица у прохожих показались мне чересчур усталыми, изможденными, опустошенными – не удивительно, блокада шла уже третий год. Мужчины почти не встречалось, разве что военные или калеки. В основном же женщины, старики и дети.

Я дошел до поворота. Группа из двадцати-тридцати девушек возводила оборонительные сооружения – нечто вроде баррикады, только из земли, камней, бетонных блоков и деревянных балок. Одни подвозили материал на ручных тачках, другие тут же разгружали, иногда прямо руками, иногда лопатами, потом камни передавали по очереди на самый верх и там аккуратно, по-женски укладывали. Одеты все были примерно одинаково: сильно изношенные стеганые куртки или многократно латаные пальто, длинные до щиколоток юбки из плотной ткани, на руках варежки, на ногах грубые чулки и стоптанные башмаки, на головах непременные платки.

Несмотря на худые, осунувшиеся от постоянного недоедания лица, темные круги под глазами и общий болезненный вид, девушки задорно шутили между собой. Проходя мимо, я прекрасно расслышал их разговор:

- Нинок, ну куда ты этот камень схватила? Он же больше тебя? Положи на место, надорвешься, пупок развяжется, а тебе еще детей рожать!

- Да кто же на меня такую посмотрит? – весело ответила Нина – молодая девица с правильными чертами и черной косой, видневшейся из-под платка. – Я же страшная, как Гитлер. Ни прически, ни помады…

- А ты в парикмахерскую сходи, - улыбнулась ее соседка, передавая очередной валун, - в «Астории», говорят, принимают. Станешь осенней блондинкой!

- Скорее уж зимней. Говорят, сегодня-завтра холода ударят.

- Заходишь с керосинкой – выходишь зимней блондинкой! – захохотала слегка полноватая девица лет двадцати пяти на вид, выгребая лопатой комья земли из тачки.

Девчата заливисто рассмеялись. Насколько я был далек от мира женской моды, но смысл шутки понял. Чтобы покрасить волосы в светлый цвет, нужно растворить краски, а для этого требуется разогреть щипцы. Для чего, в свою очередь, необходим керосин. Вот только одна проблема: считалось взяточничеством и мародерством приносить керосин с собой, за это могли и привлечь. По идее, в парикмахерских его должно было хватать… по факту, не хватало. Плюс бесконечные очереди по несколько часов ожидания. В Челябинске было то же самое, мне Настасья рассказывала, отсюда и мои познания в столь специфическом вопросе.

- Жаль, домой не позвать мастера, - посетовала Нина. – Может предложить ему что-то за визит?

- Ты что? – замахала на нее руками соседка. – И думать забудь! Подведешь человека под уголовное дело! Вон давеча Романа, говорят, арестовали. А все за то, что в рабочее время на дом ходил, ДАМЕ одной педикюр и маникюр делал. Посадят его теперь, думаю.

Слово «дама» она выделила особо, произнеся его с заметной неприязнью, как ругательное. Видно, не все трудились на общее благо, были и те, кто сидел дома и мог запросто вызвать к себе такого вот мастера. Несмотря на войну, блокаду и голод, жизнь шла своим чередом. Люди оставались людьми… правда, не все. Некоторые человеческий облик все же теряли.

- Да разве же за такое сажают? – удивилась Нина.

- Еще как, а вот давеча случай был…

Дальнейшее я уже не слышал, слишком далеко отошел.

Значит, парикмахерские, несмотря ни на что, все же работали. Удивительно! Никогда прежде не задумывался о том, что героизм проявляется не только на фронте или у станков. Казалось бы, простая профессия – парикмахер, что он может: подстричь, да побрить. Это на первый взгляд, а если подумать – ведь он дает надежду на хорошее, светлое будущее. Пришел ты в салон, чумазый, как черт из подворотни, заросший, неухоженный. Сел в кресло, а через полчаса на тебя глядит в зеркало вполне симпатичный тип, которому улыбнется каждая встречная девушка на улице. И, кажется, что все обязательно будет хорошо. И война словно бы отступает на второй план, хотя бы ненадолго. И пусть бурчит в животе от привычного голода, но душа поет. Вот что значит простой поход к мастеру прически, ни больше и ни меньше. Выражение «Красота спасет мир» принимало теперь совершенно иное, реальное значение.

Перебравшись через Поцелуев мост, я увидел над крышами домов серые купола Исакиевского собора. Сообразив, что привычное золоченое покрытие, служившее прекрасным ориентиром для немецких летчиков, просто закрасили защитной краской, чтобы его было не так просто разглядеть с самолетов, я направился было в сторону собора, но заметил очередной патруль, направлявшийся к мосту. От греха подальше, я свернул в подворотни, и тут же в них заблудился.

Блуждал я довольно долго, но через какое-то время все же выбрался из очередного двора, очутившись прямо на берегу Мойки в окружении колючих кустарников и полысевших в преддверии зимы деревьев.

- Да что б вас! – непроизвольно вырвалось из моих уст, когда я, оцарапавшись об очередную колючку, с трудом прорвался сквозь заросли.

Впереди по ходу моего движения я заметил маленькую скрюченную фигуру, стоявшую у самой воды. В ту же секунду фигура сделала шаг вперед и упала в реку.

- Человек тонет! – заорал я, а в следующую секунду уже бежал на помощь, оглядываясь по сторонам. Как назло, никого! Не везет мне, конечно, сегодня. Явно не мой день.

Как был, в одежде и сапогах, я прыгнул в воду, пытаясь разглядеть несчастного самоубийцу – а в том, что замеченный мной человек хотел свести счеты с жизнью, у меня не было ни малейшего сомнения.

Холодно! Вода – ледяная!

Дьявол! Вдобавок, на поверхности никого не видно.

Я нырнул, но и под водой ничего не разглядел. Река была мутная, грязная. Искать можно только на ощупь. Я зашарил руками по сторонам, пытаясь наткнуться на тело, пока еще не поздно, пока еще можно спасти…

Флеминг называл меня счастливчиком. Куда же ты запропастилась, удача?

Моя рука с растопыренными пальцами ткнулась во что-то… или в кого-то… ура!

Я тут же нашарил тело, схватился правой рукой за отворот куртки или пальто, и потянул несчастного наверх, к воздуху. Сам я еще мог не дышать довольно долго, у меня крепкий организм, выносливый. У бедолаги, которого я пытался спасти, с запасом сил все явно обстояло куда хуже. Он даже не дергался в моих руках, безвольной куклой болтаясь в воде и позволяя тащить его туда, куда я пожелаю. Ну, хоть не мешался, и на том спасибо. Или уже захлебнулся, и я пытаюсь достать из реки труп?..

Нет, чуть дергается, трепыхается, значит, жив!

Самоубийца был маленький, худенький, почти невесомый. Подросток? Несчастная любовь и кардинальное решение? В юном возрасте каждая неудача кажется роковой, каждая проблема – безысходной, мир делится на белое и черное, без малейших оттенков. Может, так оно и правильней? Взрослея, мы теряем ту четкую убежденность в собственной правоте, которой обладали прежде, начинаем идти на компромиссы, подстраиваться под окружающую действительность. А вдруг нужно жить иначе? Любить – раз и навсегда; и друзья рядом – настоящие и преданные, а враги - благородные; и жить надо недостижимой мечтой, и она рано или поздно осуществится…

Наконец, я вытащил тело на берег, перевернул и взглянул на лицо спасенного мной человека. Я ошибся, это был не подросток. Наоборот, передо мной лежал, глядя в высокое серое небо тусклым, обреченным взглядом, высушенный возрастом старик с синими от холода губами.

- Зачем вы спасли меня, юноша? – и голос у него был безжизненный, глуховатый. – Что я вам плохого сделал?

Вот так и твори добро! Никакой благодарности. Хорошо хоть, не плюнул в меня, и на том спасибо.

- Вы уверены, уважаемый, что ваше решение – единственно верное? – всерьез начал сердиться я. Вот же, опять влип в историю. Сходил, что называется, за кефиром…

- Моя жизнь не несет более никакого смысла, - горестно ответил старик, - зачем тратить на продление моего жалкого существования столь драгоценные продукты, которые лучше отдать тем, кто действительно в них нуждается?..

Мне было холодно, и я начал приплясывать на месте, пытаясь согреться. Старик же лежал, как я его оставил, лицом вверх, и даже не шевелился. Нет, дорогой мой, так дело не пойдет! Раз уж я тебя невольно спас, теперь несу ответственность. Мы в ответе за тех, кого не утопили!

- А ну-ка! – я бесцеремонно подхватил его подмышки и поднял на ноги. После чего быстрыми движениями ладоней начал разогревать ему руки и шею. Через минуту иссиня-бледный, как у мертвеца, цвет его кожи начал слегка розоветь.

Но этого было недостаточно: мы промокли насквозь, и риск замерзнуть на пронизывающем ветру, заболеть и все равно в итоге умереть был велик. Нужно было срочно согреться!

- Где вы живете? – нахмурил я брови, надеясь, что страдальческий дедок не будет играть в молчанку.

Кажется, растираниями я немного вернул его к активности, потому как он без запинки ответил:

- Здесь неподалеку, пять минут ходу… - потом глянул на меня и всплеснул руками: - Боже мой, молодой человек, да вы весь дрожите! Вот ведь я, старый дурак! Еще не хватало, чтобы вы подхватили воспаление легких! Идемте же!..

Идти, и правда, оказалось совсем недалеко, тем более когда дорогу выбирал не я, а человек, знающий все проходы в местных дворах. Старик шел споро, водное происшествие внешне на нем никак не сказалось. По дороге мы встретили всего двух немолодых женщин, но те выглядели настолько утомленными, что даже не взглянули в нашу сторону. Тем лучше, меньше свидетелей, которые потом смогут рассказать милиции о том, что видели меня.

Мы почти миновали три подряд разрушенных бомбами дома, как вдруг внезапно старик остановился у крайней парадной, в которой два нижних этажа были на вид вполне целыми. Сквозь приоткрытую дверь виднелась широкая лестница с резными перилами, ведущая наверх, в пустоту.

- Нам сюда, юноша. Не обессудьте за скромность жилища…

- А все это не обвалится нам на головы? – с некоторой опаской, глядя на масштабные разрушения, спросил я.

- Не должно, - пожал плечами странный дед, - уже два года так стоит…

Мы прошли по кирпичной крошке, обходя старательно уложенный кучками строительный мусор. Кто-то протоптал тут тропинку, по которой вполне можно было пробраться. И я уже догадывался, кто именно это был.

- Милости прошу, - старик открыл ключом дверь и гостеприимно махнул рукой, потом внезапно всплакнул: - Прошу простить… я так долго не говорил некому подобных слов… казалось бы, такая мелочь, пригласить человека в гости, но это значит столь многое. Как минимум то, что у тебя есть, куда пригласить, а с этим, видите, у меня особая история.

Я видел.

Некогда просторная комната была заставлена различными вещами, в основном, личными: альбомы с фотокарточками, книги, тетради. Я заметил много детских игрушек. Всего этого было слишком много для одного человека, даже для одной семьи. Словно кто-то старательно собирал предметы, притаскивая их из разных мест.

- Вы не подумайте, я не вор, - уловил мое недоумение старик, - я просто очень не хотел, чтобы все это пропало… вот вернутся хозяева, а их дома больше нет. Так увидят, что хотя бы что-то уцелело, пусть мелочь, но для иного подобные мелочи многое значат…

Он был прав. Наша жизнь состоит из мелочей, из привычного уклада, распорядка. Когда это рушится, человек теряет свой мир, а восстановить его иногда просто невозможно. А поставит кто-то старую фотографию своей семьи, и новый угол сразу станет почти родным. Старик делал очень большое дело, он хранил воспоминания.

- Никогда бы такого не подумал, - искренне ответил я, продолжая разглядывать помещение.

Кровать – даже, скорее, топчан, прикрытый куцым одеяльцем. У закрашенного черной краской небольшого окошка притулилась печка-буржуйка, а рядом на полу – несколько щепок. Стола в комнате не было, лишь стул, на котором стояла пустая тарелка. На широком подоконнике я приметил пару кружек, ложку и вилку.

Из комнаты вела еще одна дверь, но когда я к ней приблизился и хотел было потянуть за ручку, старик остановил меня.

- Там ничего нет, остальная часть дома разрушена, уцелела только эта комната.

Сразу повеяло смертью.

Меня вновь накрыла волна ненависти. Почему? За что? Кто дал право одним людям творить подобное? Отчего даже сто лет спустя ничего не заканчивается? В бой пойдут уже совсем другие поколения, но сражаться они будут с теми же вещами, с которыми сейчас ведут священную войну их предки. Эх, жаль, не добили всех гадов, когда могли! А спустя восемьдесят лет твари и их потомки вновь подняли головы, и вновь попытались сделать то, что не успели в этой эпохе.

- Как же мне вас обогреть, молодой человек? У меня ведь даже чая нет. Разве что кипяток могу приготовить! – старик заметался по комнате, разыскивая видавший виды чайник. – И одежда! Ее непременно нужно высушить!

Пока он суетился и растапливал буржуйку, я заприметил на стуле рядом с тарелкой записку и несколько продовольственных карточек. Не задумываясь, я взял бумагу и прочел: «Прощайте и простите. Я невиновен. П.С. Карточки заберите себе, мне они более без надобности».

Лаконично и ничего не понятно. Хотя, нет. Кое-что ясно: старика в чем-то могли обвинить, а он, святая душа, вместо того, чтобы оправдываться, решил свести счеты с жизнью.

Я положил прощальное письмо обратно. Потом скинул гимнастерку, галифе и сапоги, оставшись в одних подштанниках – но не сверкать же голым задом при деде! После чего занялся согревающей гимнастикой: наклоны, приседания, скручивания и прочие полезные для тела и духа упражнения. Под конец отжался двадцать пять раз и почувствовал, что совершенно вернулся к жизни и больше не мерзну, хотя в комнате было зябко.

Чего нельзя было сказать о старике, он дрожал, как лист на ветру. Но тут подоспел кипяток, и первую порцию, не слушая возражений, я заставил выпить моего хозяина. Затем приказал ему снять мокрые вещи, и старик вновь послушался.

- А теперь займемся спортом! – начал командовать я, не слушая возражений. – Ноги на ширине плеч, руки упереть в бока. Начали упражнение!..

Через полчаса мы сидели, укрывшись старыми пледами, и пили очередную порцию кипятка. Поесть в комнате не нашлось ни крошки.

- Рассказывайте, что за беда у вас приключилась?

Руки старика вновь затряслись, но он усилием воли поборол эту слабость, и сообщил:

- Я работаю во «Всесоюзном институте растениеводства имени Вавилова». Последнее время отвечал, помимо всего прочего, за часть уникальной коллекции семян. Три года мы хранили коллекцию, берегли, холили и лелеяли. За это время множество моих коллег умерло от голода, но не позволили себе взять ни зернышка! Исключительной порядочности были люди, настоящие ученые!

Железные люди. Смог бы я на их месте поступить так же? Если бы умирал сам, возможно, а если бы рядом умирали близкие?..

- И что же произошло дальше?

- Вчера, делая очередной обход, я заметил, что часть коллекции отсутствует. Ее украли! И подозрение, несомненно, падет на меня! Но я этого не делал, я бы не смог… предать память моих товарищей… я лучше умер бы, поверьте, молодой человек…

Я ему верил.

- И чтобы избежать позора и подозрений вы решили утопиться? – констатировал я.

Старик скорбно опустил голову и промолчал. Все было понятно без слов.

- Вы кого-то подозреваете? Кто, кроме вас, имел доступ к хранилищу?

Дед внезапно встрепенулся и подскочил на ноги. При этом одеяльце чуть было не свалилось с него полностью, оголив впалые плечи и сутулую худую спину с торчащими ребрами.

- А знаете, у меня ведь, и правда, есть подозреваемый! Как же я сразу не подумал!

Он так разволновался, что мне пришлось его успокоить.

- Попейте еще кипятку, - я налил в кружку обжигающую жидкость, - вам не нужно волноваться.

- Но ведь требуется бежать в милицию и обо всем немедленно сообщить?

- У вас есть доказательства?

- Нет, - вновь понурился старик. – Я даже не уверен, что я прав… возможно, сейчас я незаслуженно оскорбил подозрениями совершенно невиновного человека…

Вот ведь щепетильный какой! Даже невысказанное вслух обвинение его тяготит. Что же будет, когда дойдет до дела? Вновь пойдет топиться?..

- Нечего туда идти, все равно не поверят, - я злился сам на себя, но, кажется, готов был с головой влипнуть в очередную историю. Глубоко вздохнув, я посмотрел прямо в бесцветные глаза старого ученого: - Рассказывайте все: от начала и до конца. А потом подумаем вместе, чем вам можно помочь…

Глава 15

Рассказал мне Наум Натанович Абрамов, а именно так звали моего нового знакомца, следующее. Знаменитая коллекция, носившая имя ее основоположника Николая Вавилова, начала свою историю еще в XIX веке, когда 1894 году было создано первое «Бюро по прикладной ботанике», после Революции переименованное во «Всесоюзный институт прикладной ботаники и новых культур». Смыслом своей жизни Вавилов ставил поистине масштабную цель: «досыта накормить человечество». Для этого он с группой коллег совершил более сотни экспедиций по всему миру, пополняя коллекцию. В итоге, накануне войны в институте было собрано более двухсот тысяч экземпляров растений, которые в случае природного катаклизма могли бы спасти человечество от вымирания. К сожалению, судьба самого ученого была печальна. Его арестовали накануне войны, приговорили к расстрелу, позже заменив приговор на двадцатилетнее лишение свободы в исправительно-трудовых лагерях, и совсем недавно, в январе 1943 года он скончался в Саратовской тюрьме от пеллагры – болезни, которая вызывается полным истощением организма.

- От такой болезни дохнут бездомные собаки, - тяжело вздохнул Наум Натанович, - точнее, дохли. Сейчас-то в Ленинграде их не осталось, всех сожрали. Представляете, великий ученый мирового уровня сдох, как собака.

Я промолчал, а что тут скажешь? Удивительно, что Абрамов вообще заговорил об этом происшествии с практически незнакомым ему человеком. При желании я запросто мог настрочить донос о вредоносных разговорах, которые он ведет. Разумеется, лично я до подобного бы не опустился, но мало ли кто попался бы ему в собеседники. Самому же Науму Натановичу было уже совершенно все равно, что с ним будет дальше.

С момента начала блокады в 1941 году, судьба коллекции оказалась под вопросом. Примерно полтонны семян успели отправить самолетом в Красноуфимск, в недавно построенную селекционную станцию, еще кое-что вывезли сотрудники института в обычных вещмешках по Ладожскому озеру. И все же основная часть осталась в заблокированном городе, где за ней могли присматривать максимум пара десятков сотрудников. Остальные либо ушли на фронт, либо успели попасть в эвакуацию.

- Ведь это мировой генофонд лучших сортов, бесценное собрание, способное принести пользу всему человечеству! – горячился Наум Натанович. – Но знали бы вы, каких трудов стоило спасти коллекцию. Температура в помещении должна быть хотя бы ноль градусов, а вы сами знаете какие у нас тут зимы! В сорок первом было холодно – жуть, аж до минус сорока доходило! Топили, чем могли. Таскали все, что горит, рыскали по всему городу, искали. Дети сильно помогли, пионеры. Выжили, спасли коллекцию! Потом другая беда – крысы! Их ведь не останавливают ни двери, ни замки. Они лезут по стеллажам, скидывают контейнеры с полок, крышки слетают, и, пожалуйста, можно жрать. И ведь за всем не уследишь! Нас всего двадцать человек, сами еле ходим, а металлических контейнеров – сто тысяч! Ну что делать, начали связывать их по несколько штук вместе. Это помогло, сил сбросить такую связку у крыс уже не хваталет.

- Крысы – понятно, а люди? Неужели никто не пытался поживиться?

- Пытались, еще как. Много раз ночами хотели проникнуть в кладовые, пришлось даже организовать круглосуточное дежурство, двери оббить жестью, а окна заколотить досками. Все комнаты опечатали, и по одному туда заходить запретили. Минимум, вдвоем, чтобы один контролировал действия второго.

- И все же кто-то сумел обойти меры безопасности? – мы приблизились к главному.

- Как выяснилось, да. Вот только я никак не пойму, каким именно образом? Пломбы на дверях целы, замки не тронуты, и все же… внутри кто-то был. Я с утра обнаружил, что примерно три десятка контейнеров пусты. Пропал уникальнейший материал!

- Вы сказали, что по одиночке в хранилище зайти нельзя? – уточнил я. – Кто-то был с вами, когда вы заметили пропажу?

- Да, мы делали обход вместе с Александром. Это мой молодой коллега. Для фронта он не годится – инвалид детства, ходит с трудом, а в науке делает большие успехи. Но он проверял другую часть хранилища и ничего не заметил.

- А вы ему не сказали?

- Нет, ведь я был последним, кто в прошлый раз проводил ревизию в этом хранилище. А значит, вся ответственность теперь на мне. Если я не проверил контейнеры в прошлый раз, то виноват и заслуживаю самого сурового наказания… но ведь я совершенно уверен, что они были полны…

- Подождите с наказанием, давайте для начала разберемся с парой моментов. Итак, по вашим словам, следов взлома и проникновения нет, но содержимое контейнеров пропало. И в этот раз крысы точно не виноваты, потому что ящики стояли на стеллажах в закрытом виде?

- Именно, молодой человек, все так и было, - развел руками Наум Натанович.

- И у вас есть подозреваемый?

- Сейчас, поразмыслив, я уже не уверен в своих словах…

- Хотелось бы подробностей, - поторопил я его.

- Понимаете, нам для охраны выделили несколько красноармейцев. Они обычно дежурят внизу у главного входа по двое, сменяясь раз в сутки. Не хочу наговаривать… но один из них имеет совершенно разбойничий вид. Огромный, косматый, с железным зубом и дикой ухмылкой, на пальцах татуировки. Честно сказать, я его побаиваюсь. Мне кажется, он мог бы пойти на преступление… вот только каким образом он проник внутрь, я никак не могу представить. Разве что ночью, когда в институте почти никого нет. Но пломбы не тронуты! Не понимаю…

Занятная история с этими пломбами. Окон в кладовых нет, двери не взломаны, других возможностей попасть в хранилище нет. И все же, кто-то сумел это сделать. Хотелось бы взглянуть на все своими глазами, но в институт меня не впустят – это факт. И все же я должен был помочь старику, ведь я дал ему слово. Но как?

- Когда вы проводили прошлую ревизию? – уточнил я. Пока картинка никак не складывалась у меня в голове.

- Неделю назад, - подсчитал в уме старик, - а следующая будет через три дня. И там пропажу уже точно заметят…

- Значит, у нас есть в запасе целых три дня! – подытожил я.

Наум Натанович внезапно спохватился. Поглощенный своим горем, он ведь даже не поинтересовался моим именем, не то, что прочими подробностями. Между тем, с точки зрения любого жителя нынешнего Ленинграда, я выглядел весьма подозрительно. Первое, без документов – одного этого уже хватало, чтобы звать милицию. Второе, одет явно в чужие вещи, не своего размера. Как раз с этим проблем было меньше, сейчас не до показа мод, все носили, кто во что горазд, лишь бы тепло и ветром не продувалось. Третье, я молод и на вид совершенно здоров. Спрашивается, почему не на фронте? Тем более, на мне гимнастерка и галифе. Физиономия не бритая – щетина стала с недавних пор расти у меня густая, у Димки такой не водилось год назад. Ну и еще много всяких мелочей, которые мог бы подметить внимательный взгляд глаз: плохое знание города, масса свободного времени, опять же черный нож в ножнах. В общем, лишь столь рассеянный человек, как Абрамов, мог не придать всему вышеперечисленному ни малейшего значения. Теперь я понимал, что ограбить такого человека легче, чем конфету у ребенка отобрать.

- А как же… - попытался он подобрать слова. – Разве у вас нет своих дел?

- Нет, до пятницы я абсолютно свободен, - улыбнулся я, вспомнив детский мультик.

Но Наум Натанович узнать цитату не смог по той простой причине, что мультфильм еще не сняли, а в классической книжке Милна этой фразы не было. Поэтому он закивал всерьез и впервые за вечер улыбнулся.

- Мне вас само провидение послало… но будет ли удобно…

- Будет! Давайте так, - предложил я, - вот там за печкой в углу достаточно места на полу, мы кинем туда старое одеяло и я поживу у вас немного. Этим вы меня крайне выручите. А я постараюсь отплатить вам тем, что отыщу зерно. Поверьте, мне это будет сделать проще, чем вам.

- Знаете что, молодой человек, - торжественно сказал Абрамов, - если у вас все получится, наука будет перед вами в неоплатном долгу.

- Дмитрий, - я протянул ему руку, наконец, представившись, - Дмитрий Буров.

Наум Натанович торжественно пожал мою ладонь. Его рука была тоненькой и хрупкой. Казалось, надави я чуть сильнее, и сломаю его кости, словно веточки. Чем он вообще питался эти годы? Воздухом?

- Вот только угостить мне вас совершенно нечем, - горестно развел он руками, словно прочитав мои мысли, - вашему молодому организму требуется много энергии, но, увы…

- Ничего, завтра что-нибудь придумаем! – не особо расстроился я.

- Зато у меня найдется для вас одежда по размеру. Не новая, уж простите, но вам, думаю, подойдет. Вещи сына, он на фронте. Вы с ним примерно одной фактуры!

Он и сам переоделся в чистые, хоть и многократно латаные вещи, и мне достал из сундука рубашку, брюки, телогрейку и шапку. Сапоги я оставил трофейные, они были как раз по ноге.

- Вот, совершенно другое дело! – радостно оглядел меня Абрамов. – Теперь вам хотя бы будет тепло…

- Благодарю, Наум Натанович!

- Носите на здоровье, Дмитрий!

Удивительно чистый душой и мыслями человек был Наум Натанович. Другой бы засомневался, начал ловить на несостыковках, а он просто взял и поверил моим бессвязным объяснениям. Грех такому не помочь!

Несмотря на пустой желудок, в котором плескалась исключительно вода из чайника, я уснул крепко и прекрасно выспался.

Проснулся как раз перед самым рассветом, изрядно закоченев. Зима близко! Ее дыхание уже вовсю ощущалось, особенно все более долгими ночами.

Наум Натанович свернулся калачиком на своем узком топчане и казался скорее мертвым, чем живым. Я даже испугался, не отдал ли он богу душу во сне, тем более после вчерашнего купания, но тут старичок закашлялся – живой. Его тело было больше похоже на тело дистрофичного подростка – крючка, как их называли в Ленинграде, потому что их скелеты были сильно обтянуты кожей, а позвоночник при этом выдавались вперед, делая их похожими на рыболовный крючок. И как он выжил в этой убогой квартире, точнее ее остатках, целых два года, совершенно непонятно. Одной печужкой не спасешься в суровые зимы. Она тепла-то дает еле-еле, комнату не обогреет – это точно, но внутри все же лучше, чем снаружи. Видно, Абрамов большую часть времени проводил в институте, а в разрушенном доме появлялся крайне редко. А в институте топили, он сам говорил.

Потом мы завтракали, и вновь это был пустой кипяток. Наум Натанович прятал глаза от стыда, потом протянул мне две неиспользованные продовольственные карточки.

- Вот, возьмите. Может, получится достать продуктов? – потом он вытащил откуда-то из-под подушки потрепанный жизнью кошелек. – Денег, правда, совсем мало… понимаете, с тех пор, как началась блокада, наличные средства не могут завезти в город, зарплату не выдавали уже очень давно. Однако налоги мы платим вовремя! Вот такой парадокс! Мне еще повезло, что мой сын совершеннолетний. С других, у кого дети в эвакуации, берут плату за пребывание в детсадах и интернатах. Все деньги идут на будущую Победу! Впрочем, вы не подумайте, я все равно добровольно отдаю почти всю зарплату, много ли старику надо? Многие так делают. Дети – наше все, наше будущее! Они должны, обязаны уцелеть в этой войне!..

Я решительно отодвинул кошелек в сторону, а вот карточки взял. Без них шанс найти продукты стремился к нулю. С ними он тоже был невелик, но все же имелся. В мое время у многих ходило такое мнение, что карточки в войну были аналогом денег. На самом же деле они всего лишь давали право на приобретение тех или иных продуктов в указанном количестве, но оплатить их требовалось наличными, правда, по государственным ценам. Конечно, существовал и черный рынок, куда без него, но о ценах там я даже думать не хотел.

- Не волнуйтесь, идите на работу, как обычно. Делайте вид, что все в порядке… насколько это возможно. Вам нужно приглядеться к красноармейцам получше: как они проводят время на службе, о чем говорят… но главное – не привлечь излишнего внимания и не вызвать их подозрений. А еще постарайтесь по-новому взглянуть на своих коллег. Доверие – это хорошо, но нам надо отыскать преступника, а им может быть кто угодно!..

Наум Натанович серьезно кивнул, осознав всю важность предстоящей задачи. Потом проинструктировал меня, рассказав, где лучше попытать удачи с карточками. Но все оказалось не так просто.

- Я прикреплен к определенному магазину, там и должен отовариваться, - скороговоркой затараторил Абрамов, - только хлеб можно получить в любой булочной. Видите, каждый месяц карточки иного цвета. У меня, как у деятеля науки, в ноябре - синяя. Раньше в картах были прописаны нормы продовольствия, но они так часто менялись, что теперь указаны исключительно наименования. Но вы не переживайте, продавцы все взвесят и выдадут. Сами же карточки тоже постоянно меняют, то разделяют, то совмещают. Вот, смотрите, с января этого года сахар объединили с крупой и макаронами, а раньше он был с маслом и кондитерскими изделиями. Недавно рыбная карта вернулась, с сорок первого года ее не видел…вам, Дмитрий, если получится, лучше всего отоварить карту Н2 – она общая, на семь видов товаров: тут и соли, и крупы, и сахар, и даже чай и сало. Но последнее вы вряд ли достанете. Впрочем, как повезет…

Сама карта – «простыня», выглядела, как страницы большой книги. В центральной части были вписаны фамилия и инициалы Наума Натановича и его адрес, все остальное пространство занимали отрезные талоны, из которых использовано было всего пара штук. Ох уж, товарищ Абрамов, не следит он за тем, чтобы вовремя получить продукты.

- А мне выдадут по чужой-то карте? – засомневался я.

- Должны, скажете, что я приболел и не могу сам прийти, - посоветовал он.

- Увидимся вечером, Наум Натанович… и еще раз напоминаю: будьте осторожны!

Абрамов ушел чуть шаркающей, но вовсе не кавалеристской походкой старого, больного человека, у которого силы воли осталось куда больше, чем здоровья.

Когда он уже был далеко, я заметил, что кошелек упрямый старик все же оставил для меня на стуле. Ладно, воля ваша, рассчитаемся позже! Я быстро засунул кошелек и карты за пазуху, туда же спрятал нож, с которым не расставался, и вышел на улицу.

Сегодня дождя не было, но ветер дул с такой силой, что приходилось придерживать шапку на голове, чтобы ее не унесло прямиком в Балтийское море.

Теперь, когда я выглядел, как обычный горожанин, постороннего внимания к своей персоне ощущал значительно меньше. И все же, заметив вдалеке очередной патруль, я старался переждать в подворотне или перейти на другую сторону улицы. Документов-то у меня до сих пор не имелось, и первая же проверка кончится фатально. Тем более что вчерашний капитан, наверняка, уже предпринял меры по моему розыску, и уж словесным-то портретом милиция и бойцы к этому моменту явно обладали.

А так, подняв воротник и натянув шапку как можно глубже на голову, я стал практически незаметен. По крайней мере, так мне казалось.

Магазин, в котором обычно получал продукты Абрамов, я отыскал быстро. Он оказался совсем недалеко, буквально через пару кварталов. Но дверь была закрыта и висела табличка: «Переучет». Рядом с входом топтались несколько граждан, негромко переговариваясь между собой.

Когда я приблизился, все умолкли, чуть настороженно поглядывая в мою сторону.

- Закрыто, что ли? – поинтересовался я у полной краснолицей женщины лет сорока на вид.

- Ты глаза дома забыл? – поразилась тетка. – Чего надо? Что-то я тебя не припомню!

- А вы всех тут знаете?

- Кого надо, того знаю. Тебя вот нет! Так чего надо-то? Али гречей или курой захотел отовариться?

Остальные, с любопытством прислушивавшиеся к разговору, дружно засмеялись.

Ввязываться в склоку я не стал и просто отошел чуть в сторону. Нет, друзья, так дело не пойдет!

Поторчав на месте с четверть часа, но так ничего и не дождавшись, я заметил очередной патруль и, спокойствия ради, зашел за угол ближайшего дома. За мной шагнул неприметный мужичонка, до этого тершийся вместе с остальными у дверей магазина.

- Чего тебе? – негромко спросил я.

- Гляжу, у тебя не все ладно? – сквозь зубы цыкнул на мостовую желтоватой слюной мужик. Был он среднего, даже скорее низкого роста, чуть скособоченный, весь какой-то неказистый, кривоватый, но смотрел с прищуром, внимательно. Непростой пассажир.

- Не жалуюсь, - попытался отделаться от назойливого внимания я.

- Так, может, мне солдатиков кликнуть, пока они недалече? – ухмыльнулся он в ответ.

- Сам-то чистый ходишь? Не аукнется? Али ты капорник?*

*(жарг.) Предатель, доносчик.

- Гляжу, не фраер? Ладно, побалакаем по серьезному? Что ищешь?

- Харчи нужны, - не стал отнекиваться я. – Имеешь, что предложить?

- Граммики есть порционные, берклен, макароны, дуранды немного, - перечислил местные «деликатесы» мужик. – А максать* чем будешь? Только я талоны не беру, - неприятно рассмеялся он, - у самого полно.

*Граммики – ленинградский паек 125 грамм хлеба на человека, берклен – сушенная курительная смесь из опавших березовых и кленовых листьев, дуранда – спрессованные куски отходов от производства муки.

Максать – платить (жарг.)

- Найдется чем, - я многозначительно похлопал себя по карману.

- Тогда потопали…

Мужичок, не дожидаясь моего согласия, развернулся и пошел наискось сквозь серый осенний двор прямо по грудам опавшей листвы, грязи и лужам. Подумав мгновение, я отправился следом за ним.

Глава 16

Мужик явно был местным и прекрасно ориентировался во дворах и подворотнях. Я старался не отставать, тем более что он даже не оглядывался, чтобы проверить, иду я за ним или нет. Впрочем, я был уверен, что он чувствует мое присутствие – такие люди все «видят спиной», и если бы я остановился, он бы тут же это понял. Но я не стал проводить эксперименты, мне было интересно, чем завершится наша экскурсия.

Невыносимо было смотреть на те страшные разрушения, которые принесла война в Ленинград. Жизнь тут текла по своим законам, преподнося мне сюрпризы, от которых душа на мгновение замирала, а в следующий миг сердце начинало стучать, как бешенное. От боли и невозможности хоть что-то изменить.

Я уже привык к виду разбомбленных и сгоревших домов, но когда на груде битого кирпича увидел маленькую девочку с огромным для ее роста плюшевым медведем, то невольно замедлил шаг.

Девочка была закутана в теплое пальтишко, а поверх – в шаль. Было ей лет пять-шесть на вид, но приглядевшись, я понял, что она чуть старше – просто постоянное недоедание сказалось на ее общем физическом развитии. Медведь, которого она посадила рядом с собой, был страшным и косматым, с глазами-бусинками, свалявшимся от влаги искусственным мехом и торчащими из чуть разодранного бока опилками.

В руках девочка держала потрепанную от многократного использования книгу, смотря на нее, как на великое сокровище. Она торжественно открыла первую страницу и начала тоненьким, чуть срывающимся от волнения голосом:

- Слушай, Мишка! «За горами, за лесами, за широкими морями, против неба – на земле жил старик в одном селе…»*

*Петр Ершов «Конек-Горбунок».

Девочка читала медленно, с выражением, плюшевый медведь молча внимал истории. Сейчас они оба были не здесь, не в этом страшном, почти уничтоженном, но не сломленном гордом городе, а далеко-далеко, в сказочной стране, где в хозяйстве у трех братьев завелся вредитель, вытаптывающий по ночам посевы…

Я замер, не в силах сделать очередной шаг. Ком встал у меня в горле, дыхание перехватило.

- Чего замер? – шикнул на меня мужик, заметив-таки, что я отстал. Он снял шапку, почесал макушку, и я увидел, что он изрядно плешив.

Как же мне захотелось прибить этого ублюдка прямо тут, на месте. Сука! Торгует продуктами, наверняка ворованными, а эта не по возрасту серьезная маленькая девочка и другие такие же, чтобы выжить, делали лепешки из лебеды и подорожника, сдирали обои со стен, чтобы сварить клейстер, ели ужасный хлеб с целлюлозой.

- Рита! Ты где? – на всю улицу раздался громкий и испуганный женский крик.

Девочка прервала свое чтение, аккуратно закрыла книгу, подхватила на руки медведя и сообщила ему:

- Пойдем, Мишка. Слышишь, мама волнуется!- после чего побежала на зов, смешно семеня ногами.

- Дура полная ее мать, - прокомментировал увиденное мой провожатый. – Кто же ребенка оставляет без присмотра? Сожрут!

Понятно, детей нельзя отпускать гулять одних. Сейчас еще раннее утро, светло, люди на улице, но все равно опасно. Голод делает из людей чудовищ. Благо, большинство все же сохранили человечность.

- И много подобных случаев? – постаравшись спрятать свою неприязнь, поинтересовался я.

- Бывает, - пожал плечами мужик, - сам-то я не сталкивался, но люди кличут, что целая банда орудует. А есть и одиночки, охотятся на тех, кто слаб.

Я вспомнил Челябинск, сгоревший дом и пленницу в сарае. Интересно, как сложилась ее судьба? После того, что ей пришлось перенести, легко тронуться умом. Надеюсь, все у нее хорошо.

- А есть еще другие, кого судьба вынудила, они самые опасные – двинутые мамаши, - продолжил объяснять спекулянт.

- Это как?

- Да очень просто, - он вновь пожал плечами, - когда на тебе несколько ртов, которые нужно кормить, спятить в момент можно. Повалихи-то на всех не напасешься, да и кончились запасы давно. И «сладкую землю» давно сожрали, еще в первый год. Но детки кушать просят каждый день. А зимой, глядишь, тащит такая мамаша пеленашку, упрямо так тащит. А зачем? Все равно закапывать негде, да и сил у людишек мало осталось. Но я-то смекаю, известно куда прет, домой, а там жруть и жруть. Или консервы делают, а потом продают… но этим уже люди серьезные занимаются. За конину выдают консерву. Но только кретин в такое поверит. Где та конина? Нет ее давно…

(блокадный словарь) Повалиха – каша из отрубей, после которой повально клонило в сон. Сладкая земля – подслащенная земля из-под сгоревших складов с сахаром и мукой, продавалась за большие деньги. Пеленашка – обернутые в простыни трупы.

- И что прямо мертвецов едят? – в такое я не поверил, явный бред, быть такого не может. А вот про консервы из человечины звучало более реалистично. Но именно потому, что походило на дело, поставленное на поток. А все, что приносит деньги, для многих мгновенно размывает границы морали и человечности.

- А то ж! – уверенно кивнул мужик и вновь сплюнул. – Но многие чужими мертвецами брезгуют, неизвестно, какие болячки у тех при жизни были. Так двинутые своими же детишками умершими еще живых кормят. Видел я тут давеча одну такую… глаза безумные, волосы седые, хотя сама молодая. Кто-то донес, милиция к ней в дом сунулась, а там в одной комнате тело наполовину разделанное – младшенький, умер от дистрофии. А во второй комнате еще трое сидят, супчик хлебают… из братика, значится… Тьфу, пропасть!

Уж насколько я себя считал крепким человеком, но после этого рассказа меня резко замутило и чуть не вывернуло прямо под ноги мужику.

Таких историй я в детстве не слышал, все рассказы про блокаду были более прилизанными… но почему-то сразу поверил, что мужик не врет. Страх за жизнь своих детей и не на такое толкнет. Нет никого отчаяннее, чем мать, у которой ребенок при смерти. Такая и убьет, и покалечит, не задумываясь. И силы у нее удесятерятся, организм начинает работать в сверхрежиме. И прошлые принципы… они стираются, уходит на второй, третий, десятый план. Остается только одна мысль – сделать все, чтобы дети выжили…

- Далеко еще? – спросил я, чтобы отвлечься от дурных мыслей.

- Да, считай, пришли…

Мы свернули в глухой дворик. Все окна домов, выходивших сюда, были либо заколоченными, либо сияли пустыми проемами.

- Что за место? – недоверчиво огляделся я по сторонам. – Тут явно никто не живет.

- А нам с тобой и не требуется, чтобы лишние глаза глядели. У меня здесь нычка схоронена.

Он подошел к входу в подвальное помещение, уверенно спустился по трем ступенькам вниз и быстро отпер большой и очень ржавый на вид замок. Тяжелая дверь чуть скрипнула и приоткрылась.

- Давай за мной! – пригласил мужичок и тут же скрылся внутри.

Любопытно. С чего это вдруг он проявил такую доверчивость, показав свое тайное убежище. Планирует заманить меня внутрь и убить? Вероятно. Подумал, наверное, что голод настолько застлал мой разум, что я опрометчиво брошусь в подвал, где меня уже ждет ловушка. Интересно, что там? Думаю, сообщников у него здесь нет. Не стали бы они сидеть под замком в томительном ожидании. Ведь, совершенно не было гарантии, что ему кто-то подвернется под руку с самого утра. Допустим, он там один. Каким же образом он хочет умертвить меня? Самый простой вариант – застрелить или зарезать. Звук выстрела и крики в нежилом доме никто не услышит. Что же делать? Бежать прочь? Нет, я пришел сюда за продуктами и без них не уйду. А если на меня нападут, что же, буду защищаться. Уж один на один я с этим неказистым типом должен совладать…

Все эти мысли пролетели в моей голове за пару ударов сердцем, и я последовал по ступеням за плешивым, прихватив по дороге обломок кирпича, валявшийся на земле.

Вроде бы нас разделяло всего несколько шагов, но когда я спустился в подвал, то вокруг никого не было. Из просторного темного помещения несло сыростью и легкой, чуть сладковатой тухлятиной. Дохлые крысы, что ли?..

- Эй, ты где? – негромко произнес я, настороженно делая еще один шаг вперед. С этим я слегка поторопился, мои глаза еще не успели освоиться в темноте, и я тут же поплатился за собственную самоуверенность.

Я был готов к чему угодно: к выстрелам из тьмы, к тому, что на меня бросятся со всех сторон и готов был среагировать должным образом… но все случилось совершенно иначе.

Что-то больно ударило снизу по моим ногам, и я даже успел было среагировать и отшатнуться влево, но недостаточно быстро. Меня сбило, закрутило, перевернуло вниз головой, стянуло со всех сторон, вдобавок я пребольно ударился лицом о кирпич, который все еще держал в руке.

Пытаясь высвободиться, я начал неистово дергаться из сторону в сторону, но этим только еще крепче запутывался. Поняв, что делаю лишь хуже, я замер, стараясь понять, что же произошло.

Внезапно до меня дошло: это же сеть! Я попался в обычную рыбацкую сеть, правда, плетенную из очень прочной толстой нити. Хорошая ловушка, неожиданная. Сеть была заранее расстелена за входом и замаскирована - припорошена грязью и листвой, и пока я пытался привыкнуть к полутьме, хозяин этого подвала потянул за нужные веревки, и вуаля, я болтаюсь в воздухе на высоте метр-полтора, и оказался настолько тесно сжат со всех сторон, что не могу даже толком шевельнуться.

Между тем, из тьмы на свет вышел мужичок, только выглядел он теперь немного иначе. Плечи распрямились, сутулось пропала, будто он стал чуть выше ростом, и смотрел теперь по-другому: спокойно, даже со скукой, словно в сотый раз проделывал опостылевшую работу.

- Что это значит? – мой голос предательски сорвался на фальцет. – Освободи меня! Живо! Иначе…

- Что иначе? – мужик даже говорить начал другим тоном – уверенно и вальяжно. – Грозишь мне? Только сделать ничего не можешь. Другие тоже грозили, потом деньги предлагали, потом плакали, умоляли. Вот только зря все это, бесполезно, кто сюда попал, обратно уже не выйдет.

Черт, я определенно попал в руки местного маньяка. А, часом, не людоеда ли? Недаром он так знающе рассказывал об их повадках… не из их ли числа сам будет? Этого еще не хватало! Уж лучше бы я сгорел в танке, чем быть сожранным на ужин!

«Думай, думай, голова, дам тебе конфетку, в день рожденья подарю новую беретку!»*

(стих.) Марина Бородицкая «На контрольной».

- Молчишь? – удивился людоед, не дождавшись от меня более никакой реакции. – Правильно делаешь. Слова – пыль под ногами. Ими ничего не исправить. Только делами.

Философ доморощенный, мать его!

Мужичок отошел в сторону, выпав из поля моего зрения, и тут же вновь заскрипела закрываемая дверь. На несколько мгновений воцарилась полная тьма, но потом чиркнула спичка, и зачадила керосиновая лампа. Стало светлее, и на ближайшей стене я увидел крупную тень, отбрасываемую людоедом. Он поставил лампу на пол, а сам доставал что-то из-под груды камней, сваленных у крупной деревянной балки.

- Съесть меня хочешь? – полюбопытствовал я. Страх, охвативший меня от собственного бессилия, отступил в сторону.

Мужик внезапно расхохотался, причем искренне, от души, аж слезы из глаз выступили. Смеялся он долго, потом, наконец, успокоился и, с улыбкой повернувшись ко мне, заявил:

- Человечиной не питаюсь, брезгую. Люди – они ведь хуже свиней, жрут все подряд. Мясо у них грязное.

- А что тогда? – не понял я. – Ограбить хочешь? Так у меня в кармане всего пять рублей. Забирай!

- И на них ты собирался купить харчи? – он осуждающе, с недобрым прищуром взглянул на меня. – Тоже, значит, из хитросделанных? Обмануть хотел? Повидал я таких немало. Вот видишь, братишка, ты сам, получается, виноват. Гнилой человечишка, подлый! А когда таких много вокруг, беда приходит. Сейчас великая напасть у нас, и есть только один способ все исправить. ОН должен принять очередной дар, как принимал до этого, и тогда еще немного продержимся, проживем, устоим!

- Кто он? – не уловил я мысль.

- ОН! – с благоговением произнес мужик. – Отец наш, создатель и защитник, низвергнутый с небес на землю, но готовый вернуться и по праву занять трон земной и небесный!

Я ошибся, передо мной был не маньяк-людоед, а настоящий сумасшедший. Глаза его горели фанатичным огнем, черты лица чуть заострились, как у хищника, а речь стала более правильной – он перестал играть приблатненного, и из-под маски мелкого человека показалось его настоящее лицо – опасного психа. В этот момент меня пробрало больше, чем десять минут назад, когда я думал, что сейчас меня начнут резать на порционные куски.

Он прошелся по подвалу, зажигая расставленные заранее свечи, и я внезапно осознал, что вижу перед собой перевернутую пентаграмму с тщательно вписанной в ее контуры головой козла. Да это же знак Бафомета, позаимствованный из «Ключа к черной магии» - знаменитой книги Станисласа де Гуайата, члена «Тулузского Ордена Розенкройцеров», а позже, уже в шестидесятых годах, взятый в качестве официального символа американской Церковью Сатаны.

Великолепно! Сейчас меня станут приносить в жертву Люциферу. Этого только не хватало!

- Только благодаря мне и моим дарам город все еще цел, - продолжал между делом рассказывать дьяволофил. – Когда ОН принимает подношение, взамен дает месяц жизни для всех нас. Поначалу, пока я этого не осознал, мы оказались на грани… но потом… потом пришло озарение, я сообразил в чем дело, и с тех пор появился шанс!..

Поразительно, он абсолютно убежден в том, что его ритуальные убийства помогают Ленинграду продержаться в этой бесконечной схватке со смертью. Передо мной, получается, спаситель? Защитник? Действует во благо, как сам полагает. Еще и спасибо, поди, ожидает? Ведь не просто так меня прирежет, а во имя города и людей, его населяющих.

Святая жертва! Нет уж, спасибо.

С другой стороны, если раньше я совершенно не верил в эзотерику и тонкие материи, то после своего второго рождения грех было сомневаться в том, что существует нечто, неподвластное человеческому разуму, стоящее неизмеримо выше нас по возможностям и могуществу. Но, в любом случае, плешивый мужичонка, столь ловко пленивший меня, никоим боком не относился к потусторонним силам - это я мог сказать с уверенностью. Радовало, что это всего лишь псих-одиночка, а не целая секта, члены которой меня сходу бы выпотрошили.

Продолжая наблюдать за тем, что делает плешивый, я старался чуть ослабить впивавшиеся глубоко в кожу толстые нити. Понемногу это мне удавалось. Главное – суметь освободить правую руку и достать нож из-за пазухи - а дальше, как повезет. Ведь должен наступить момент, когда маньяк опустит сетку с пойманной рыбешкой чуть ниже, тогда-то я и должен быть готов.

Между тем, «адепт сил зла» закончил с приготовлениями. Свечи горели, нарисованная мелом морда козла, казалось, злорадствовала. Сейчас, с минуты на минуту, все и свершится.

Он вытащил из тайника длинный, чуть изогнутый нож, рукоять которого была выполнена из козьего рога, а клинок – из черного обсидианового стекла. Красиво, черт подери!

«Спаситель» шагнул ко мне, занося нож для удара. Кажется, опускать меня вниз он не планировал. А зачем? Проще прирезать на весу, чтобы жертва не дергалась, а потом уже оттащить бездыханное тело в пределы пентаграммы.

Тут, наконец, мне повезло чуть ослабить веревки, а в следующее мгновение я дотянулся до своего ножа. Одновременно пнул обеими ногами блаженного, и попал удачно - он отлетел на пару шагов назад, упал, но быстро поднялся, и я прекрасно понимал, что второго шанса он мне не даст.

Было жутко неудобно, и все же я извернулся и разрезал веревки, тут же кулем рухнув на каменный пол, при этом больно ударившись спиной. Но собственные болевые ощущения сейчас меня занимали меньше всего. Я крутанулся, успевая встать на одно колено, и в этом положении встретил нападавшего, выставив руку с оружием вперед.

Ножи с неприятным скрежетом, от которого мурашки побежали по коже, ударили друг о друга. Тут же глухо звякнуло, обсидиановый нож сломался, и моя рука свободно пошла дальше. Клинок глубоко воткнулся в тело мужичка, пронзив ему сердце.

Уральский нож победил дьявольское орудие! Знай наших!

Сумасшедший широко распахнул глаза, а потом внезапно улыбнулся и прошептал:

- Спасибо! Ты подарил городу еще месяц!..

Он отступил назад, даже не пытаясь вытащить мой клинок из груди. Достигнув пентаграммы, плешивый опустился в ее центр, раскинув руки в стороны. Кровь стекала вниз, размывая начертанный узор.

Потом он умер… а я подошел к телу, выдернул нож и брезгливо вытер его об одежды плешивого.

Вот же вляпался в историю, как обычно! Благо, кончилась она хорошо... по крайней мере, для меня. Хуже, если бы он схватил кого-то послабее. Например, ту девочку с плюшевым мишкой. Так что, получается, я спас не только себя, но и его будущих жертв, поэтому совершенно не терзался угрызениями совести.

В другой эпохе, при других обстоятельствах я бы, наверное, попытался обезвредить плешивого и вызвать санитаров. Здесь же и сейчас было не до церемоний. Прикончил психа, и баста.

И все же, пока я обшаривал подвал в поисках скрытых тайников, одна мысль не покидала мою голову: «А что если… если он был прав, и я все же подарил Ленинграду еще месяц жизни?..»

Глава 17

- Дмитрий… как?.. откуда?.. ведь это настоящее богатство!.. – Наум Натанович ошеломленно замер на пороге, неверящим взглядом обводя свою скромную комнатушку.

Признаюсь, поживился я в подвале убиенного мной сатаниста на славу. И ведь не подвел плешивый, правду сказал – были у него там нычки, и не одна, и даже не две… я нашел пять тайников и тут же их выпотрошил. В одном были советские деньги, во втором – украшения и ценные монеты, в третьем – вещи жертв, в четвертом – книги по оккультизму, а вот в пятом – то, что мне требовалось больше всего, - продукты.

Я позаимствовал немного рублей на текущие расходы из первого тайника, ценности не тронул – куда их девать, над предметами одежды постоял, не касаясь. Тут были и женские вещи, и даже детские, но превалировали мужские. Судя по их количеству, убитых было не меньше пары десятков. Ужасная участь – умудриться выжить под немецкими бомбами и погибнуть от руки маньяка-сатаниста. Меня аж передернуло от такой вселенской несправедливости, но помочь несчастным я ничем не мог, поэтому просто спрятал вещмешки обратно в нишу под одной из стен, и завалил все, как было прежде, ветками и камнями.

А вот от продуктов я не отказался – это было бы глупо. Не знаю, где он их раздобыл - скорее всего, менял на трофеи, но это было не важно. Пусть послужат хорошему делу, раз уж так получилось.

И теперь, когда я вывалил на стул и топчан Абрамова несколько банок тушенки, пару десятков картофелин, полкило макарон, завернутых в бумагу, несколько свертков с крупами, солью, кулек сахара и две банки сгущенки, то это выглядело так, словно граф Монте-Кристо демонстрирует свои сокровища.

- Вот… получилось отоварить ваши карточки, - развел я руками.

Старик поверил. Он заулыбался и, как радушный хозяин, тут же начал суетиться: поставил греться чайник, расстелил несколько старых газет вместо скатерти, протер кружки.

- Как же вам удалось? Это просто чудо! А вы знаете, что рецепт сгущенки привез к нам Анастас Микоян в тридцать шестом году из Америки. Он находился в деловом турне и позаимствовал многие технологии, в том числе секрет приготовления мороженного и промышленного производства котлет. Не думал, что еще раз доведется попробовать это чудо! Вот в институте удивятся, когда расскажу…

- Думаю, об этом лучше никому не говорить, - предостерег я, - иначе неудобно получится… там, где я все это взял, больше ничего нет.

Ученый замер посреди комнаты, руки у него опустились.

- Не могу… - сказал он, судорожно сжимая челюсти, - тогда я просто не могу есть, зная, что другие по несколько дней крошки во рту не держали… но вы угощайтесь, молодой человек, вам требуются силы!

- Нет уж, уважаемый Наум Натанович, один я кушать не буду! Вы же не хотите, чтобы институтскую коллекцию полностью разграбили? Значит, мы с вами должны поймать вора. Для этого нужна энергия. Берите ложку, сейчас я открою банку тушенки, мы ее немного разогреем, и вперед! Ложечку за Вавилова, ложечку за коллекцию семян!..

Я обращался с ним, как с маленьким. Да он, собственно, и был во всем, кроме работы, сущим ребенком. Наверное, раньше за его питанием и прочими бытовыми вещами следила жена, а теперь… я даже спрашивать не хочу, что с ней произошло. И так понятно – война…

Все же я убедил его поужинать. Ел Наум Натанович мало и аккуратно, подбирая каждую крошку. И прятал глаза, словно чувствовал себя виноватым, что он вот так сидит в достатке за столом, полных невиданных, по нынешним временам, яств, а где-то рядом люди умирают от голода.

Я разделял его чувства, но прекрасно понимал, что добытыми припасами весь город не накормишь. Получилось помочь хотя бы одному – уже славно. Абрамов же явно терзался угрызениями совести. Наконец, он не выдержал:

- Вы позволите, Дмитрий, если я возьму часть продуктов завтра в институт? Понимаете, мне, старику, многого не надо… лучше я дам немного тем, кто в этом нуждается больше…

- Это были ваши карточки и продукты целиком ваши, и можете делать с ними, что пожелаете, - развел я руками. – В конце концов, это я получился вашим нахлебником, сел на шею. Мне дико неудобно, но я постараюсь отработать…

- Что вы, что вы! – всполошился Наум Натанович. – Не думайте даже! Без ваших усилий, карточки остались бы простыми картонками! Я даже представить себе не могу, чего вам стоило получить по ним столько всего…

Да уж, лучше этого не представлять. Еще бы чуть-чуть, и я валялся в том подвале с перерезанной глоткой. Опять повезло. Я уже боялся финального счета, который обязательно выставит мне судьба за все ее услуги.

- Расскажите лучше, удалось ли вам сегодня что-нибудь узнать? – сменил я тему на более насущную.

Старик задумался.

- Вы знаете, весь прошедший день я пытался делать, как вы мне советовали. Приглядывался ко всем, особенно к охране института. Пытался посмотреть на людей другим, более непредвзятым взглядом. Я даже, к своему стыду, начал по очереди рассматривать своих коллег, как потенциальных преступников. Крутил в голове, была ли у каждого из них возможность и средства для похищения. Мотив-то понятен – на семенах можно прожить несколько месяцев или попросту продать их на рынке – но это кощунство, такую гипотезу я сразу отбросил в сторону!

А вот я бы это не отбрасывал. Если уж некто решился на кражу, то почему бы ему и не подзаработать немного? Прошвырнуться бы на рынок, да поспрашивать местных, не предлагал ли кто-нибудь на днях семена на продажу? Впрочем, пока воздержусь. Я уже прогулялся в магазин, и чем это кончилось, известно.

- В итоге, я так ни к каким выводам и не пришел, - закончил Абрамов. – Наши сотрудники – люди кристальной чистоты, энтузиасты своего дела. Они бы не могли так поступить. А с охранниками у меня нет точек соприкосновения.

- Хорошо, - прикинул я в уме, - институт ведь находится на Исаакиевской площади?

Наум Натанович с легким прищуром посмотрел на меня.

- Вы, наверное, имеете в виду площадь Воровского? Она так называется с двадцать третьего года. Впрочем, ходят слухи, что вскоре вернут старое название. Вы либо из далекого прошлого, молодой человек, либо из будущего.

Старик пошутил, но неожиданно попал прямо в цель. Я и так знал историю Ленинграда не слишком хорошо, а уж во всех сменах названий запутаться было проще простого. Вот так и колятся разведчики, на мелочах. Если бы не юный возраст моего тела, то Наум Натанович мог бы принять меня за человека, который слишком давно не был в городе. Эмигрант, покинувший Россию в семнадцатом году, сгодился бы для этой версии, как нельзя лучше. А зачем вернулся – явно, чтобы вредить бывшей родине. Вот только мне меньше двадцати, и принять меня за бывшего белогвардейского офицера было сложно.

- Впрочем, - продолжил Абрамов, - институт находится не на Исаакиевской, а на Мариинской площади, это совсем рядом, сразу за Синим мостом. Там еще неподалеку казармы, если идти в сторону моста лейтенанта Шмидта.

Сразу вспомнился незабвенный Остап и прочие многочисленные «дети лейтенанта Шмидта». Если я правильно понял, в моем времени - это Благовещенский мост через Большую Неву. Весь тот район - неудобное место для наблюдения, укрыться негде – особенно на площади, все открыто, вокруг патрули. Но и в институт мне не попасть без спецпропуска. Как же мне помочь старому ученому? Не лучше ли бросить эту затею, пока я опять не влип в неприятности? Но ведь я обещал…

Наум Натанович словно прочитал мои мысли.

- Может, ну его, а, Дмитрий? Не нужно этого всего… я сдамся при следующей комиссии, возьму вину на себя. К тому же сегодня я узнал, что порядки ужесточили, теперь при каждой проверке коллекции будут присутствовать уже по три-четыре человека. Сам Рудольф Янович Кордон станет лично вскрывать пломбы, а двери будут открываться и закрываться исключительно в его присутствии. И даже поставят пост непосредственно у хранилища…

А вот это было интересно!

- Хм… говорите, скоро коллекцию начнут охранять еще сильнее? Вы понимаете, что это означает?

- Что? – чуть растерялся от моего напора Абрамов.

- Это означает, что у злоумышленника осталось всего два дня, чтобы попытаться вынести еще хоть что-то наружу. Если вы правы, и посты будут находиться непосредственно у хранилища, то внутрь злодею уже никак не попасть. Два дня и две ночи, а потом финита, доступ окажется перекрыт целиком и полностью.

Наум Натанович заволновался. Он потер ладошки и начал ходить по комнате. Все мысли ученого были сосредоточены вокруг того, что я сказал.

- Получается, это наш последний шанс?

- И мы постараемся его использовать с толком! А теперь я буду задавать вам вопросы, а вы постарайтесь отвечать настолько точно, насколько можете. Итак, начнем издалека: вы рассказывали, что бывшего главу института, Николая Вавилова арестовали накануне войны по доносу. Что вы помните об этой истории?..

Наш разговор, более похожий на допрос, длился долго. Я и сам не знал, какие сведения могли оказаться ключевыми, поэтому спрашивал обо всем подряд. Абрамов честно отвечал, хотя ответы на многие вопросы оказались под грифом «секретно». В таких случаях старик просто качал головой, и я понимал, что на эту тему он говорить отказывается. Но и того, о чем он мог рассказать, было вполне достаточно для предварительного анализа всего происходящего за дверьми института. Далеко не все было гладко в этом королевстве…

- А вы знаете, что на упомянутой вами Воровского мы выращиваем капусту? А на площади Декабристов – картошку! Вы бы видели это зрелище – вся площадь в огромных кочанах. А в Летнем саду – морковь, свекла, картофель, укроп… Мы всем помогали семенами и прочим необходимым!.. Вы не представляете себе, Дмитрий, что это за люди! – горячился Наум Натанович, в очередной раз описывая ужасы блокады. – Вадим Лехнович как-то сказал мне: «Наум, ходить трудно. Вставать, двигать руками и ногами – трудно. А не съесть коллекцию – не трудно! Потому что съесть ее невозможно, это ведь дело всей жизни, и жизни товарищей!» А ведь его жена, Ольга, похудела так, что за стенки держится. Они за картофель отвечают, и ведь ни клубня не взяли!..

- Вы не волнуйтесь так, я ведь никого не обвиняю. Мы с вами просто пытаемся понять…

- Лидия Михайловна Родина – отвечала за коллекцию овса, Дмитрий Сергеевич Иванов – рис, Александр Гаврилович Щукин – коллекция арахиса, Георгий Карлович Крейер – лекарственные растения, Георгий Викторович Гейнц – книжные фонды…

- Кого вы перечисляете, Наум Натанович? – остановил я этот бесконечный поток имен.

Старик устало сел на табурет, посмотрел на меня слезящимися глазами и негромко произнес:

- Все они умерли от голода, но не позволили себе воспользоваться положением. Они и другие, более тридцати человек - только в первую зиму. Сейчас нас мало осталось… зато коллекция уцелела, но цена этому – человеческие жизни…

Я молчал, не зная, что сказать в ответ. Это был подвиг, о котором почти никто никогда и не вспомнит. Эти люди не бросались с гранатами под танки и не закрывали своими телами ДЗОТы, они умирали тихо и незаметно, в своих кабинетах, на рабочих местах. Но, во многом благодаря им, город выстоял, а коллекция, аналогов которой не было во всем мире, была спасена.

- И все же, - настойчиво вернулся я к интересующим меня вопросам, - продолжим нашу беседу…

Мы перешли к описанию внешности всех действующих сотрудников института и тех охранников, кого Абрамов визуально помнил. То и дело я перескакивал от настоящего к прошлому, пытаясь прояснить для себя те или иные моменты. Разумеется, не забыл я и о главном подозреваемом – косматом красноармейце с железным зубом. Но про него Наум Натанович мало что мог сообщить – только свои страхи и подозрения, а их, как известно, к делу не пришьешь.

Когда мы, наконец, закончили, у меня сформировалось некая, пока достаточно туманная гипотеза, которую, тем не менее, требовалось либо подтвердить, либо опровергнуть.

- Я сумел вам помочь? – старик устал, но старался держаться бодрячком. Обильная еда в давно забытом количестве клонила его в сон, и на последние мои вопросы он отвечал, едва ворочая языком.

- Вы – большой молодец, Наум Натанович! – похвалил я ученого. – Отдыхайте! Как говорится, утро вечера мудренее.

Абрамов не заставил меня повторять это дважды и через минуту уже спал, по-детски свернувшись калачиком. Я аккуратно укрыл его и стал собираться. Мне в эту ночь спать вряд ли придется.

Одевшись потеплее, я вышел на улицу и двинул дворами в направлении площади Воровского – теперь навсегда запомню ее нынешнее название.

Опять зарядила далекая канонада. Казалось, дрожала сама земля. Осыпалась последняя штукатурка со стен домов, звенели редкие уцелевшие окна. Интересно, это наши или немцы? Не поймешь.

Уже стемнело, пошел легкий снег, время шло к десяти вечера, а с этого часа и до пяти утра – комендантский час. Милиционеры, призванные следить за порядком в городе, обязательно проверят меня, как весьма подозрительного типа, если я попадусь им на глаза. А у меня ни документов, ни спецпропуска, которые выдавались многим служащим «для прохода по городу в запретное время». Так что лучше двигаться глухими подворотнями, пережидая патрули. Благо, заодно я расспросил Абрамова – коренного Петербуржца об удобных маршрутах передвижения до института. Конечно, слова и реальность разнились, но я помнил будущий Питер, и в целом неплохо ориентировался на местности.

Два раза за следующие четверть часа мне навстречу попались столь же сомнительные личности, шествующие куда-то в ночь по своим делам. Бандиты или вражеские агенты? Попробовать поймать одного и разговорить? Нет, в другой раз. Хватит мне случайных приключений, надо помочь Абрамову и тут же выбираться из Ленинграда. Меня давно ждут в корпусе, мое место там.

«Блокада. Ночь. Забитое окно, мигающих коптилок тусклый свет. Из мрака возникает полотно. Художник пишет женщины портрет», - вспомнились мне когда-то слышанные строки Валентина Берестова, когда я настороженно всматривался в темноту впереди, пытаясь понять, случайная ли там мелькнула тень или кто-то притаившись ждет меня с ножом в руках.

Идти по неосвещенному городу сложно, пугает все: любой звук, любое случайное шевеление. И ноги то и дело норовят попасть в скрытые ямки, выбоины. А упадешь – будет плохо: ударишься, поломаешься, а потом замерзнешь.

Снег все шел и шел, грозясь покрыть за ночь весь город. Удачно я прибыл, к первому снегопаду. Впрочем, снег куда лучше ледяного дождя, вот только любые следы будут отчетливо видны на нетронутом белоснежном полотне.

Когда совсем близко впереди вновь мелькнула громада собора, я понял, что почти добрался до места.

Наум Натанович настолько хорошо все описал, что я заранее знал, где укроюсь. Сам бы я столь поздним вечером ни за что не отыскал убежище, пригодное для наблюдения за институтом и его входами.

Площадь, как я и думал, была слишком открытой, по ней то и дело ходили патрули. А вот в здании гостиницы «Астория», которое ныне находилось в ведомстве «Интуриста», еще с сорок первого года разместили госпиталь и стационар. Здание оказалась совершенно целым, нисколько не поврежденным от бомбежек. По словам Абрамова, здесь в свое время снимали номера Герберт Уэллс и Михаил Булгаков, генерал Антон Деникин, Владимир Ленин и многие другие известные личности. Может быть поэтому, его и не тронули – видно у Гитлера были особые планы относительно этого дома. Любопытно, что назвали гостиницу в честь братьев Асторов, один из которых, Джон Джейкоб Астор IV, изобретатель, военный, писатель-фантаст, потомственный миллионер и бизнесмен, написавший книгу "Путешествие в иные миры" о полете в 2088 году к Сатурну и Юпитеру, вместе со своей супругой оказался пассажиром злосчастного «Титаника». Жена Астора получила место в шлюпке, она была в положении, но самому Джону там места не нашлось, а он и не настаивал, уйдя на дно вместе с лайнером.

Наум Натанович рассказал, что окна госпиталя как раз смотрят на институт и его боковой выход, которым в основном и пользовались сотрудники, покидая работу. Стационар же был отдан для представителей творческих профессий: от писателей до скульпторов и музыкантов. А они, как известно, народ увлекающийся и мало поддающийся правилам и дисциплине. На них-то у меня и была основная надежда.

Глава 18

Памятник Николаю I, находившийся в центре площади, был закамуфлирован деревянными щитами и почти полностью затянут брезентом, лишь только макушка парадного шлема императора, украшенного двуглавым орлом, слегка выглядывала сверху. С моей точки обзора не было видно, но я прекрасно помнил, что позади Исаакиевского собора, на одной оси с памятником Николаю, стоял и знаменитый Медный всадник. Вот только Петр смотрел в сторону Невы, а Николай – прямо ему в спину, но Исаакиевский собор препятствовал прямому зрительному контакту. Отсюда и пошла поговорка: «Дурак умного догоняет, да Исаакий мешает». Народ, мягко говоря, недолюбливал Николая. Да что там народ, даже Пушкин писал про императора весьма неласково: «В нем слишком много от прапорщика и мало от Петра Великого».

Эти мысли промелькнули у меня, пока я быстрым шагом пересекал площадь, направляясь к «Астории». Конкретного плана у меня не имелось, я решил действовать по ситуации. Подежурю немного, глядишь, что-то и прояснится в этой мутной истории с пропажей семян. Мне было жаль Наума Натановича и я вовсе не желал ему гибели. Вот только старик-ученый явно нацелился взять вину на себя, этим самым подписав себе смертный приговор. Не могу же я вечно находится при нем, а стоит мне уехать, и Абрамов тут же приведет свой замысел в действие.

Я чуть сбавил темп, подходя к гостинице. У главных дверей дежурили два красноармейца, лениво поглядывая по сторонам. Снег уже лег на плечи их шинелей и на шапки-ушанки, бойцы явно подмерзли, поэтому перетаптывались с ноги на ногу и дули на красные ладони, пытаясь их отогреть. Эти двое меня не интересовали, я обошел их большим полукругом и двинул вдоль здания, высматривая более подходящий вход внутрь.

Наконец, когда я уже почти отчаялся, заметил арочный проем, в котором курили еще двое, но эти, судя по одежде, были гражданскими. За их спинами была полуоткрыта дверь, ведущая в «Асторию». Оба курильщика тепло одеты, так что нарастающий морозец их не пугал. Вот вы-то, ребята, мне и нужны!

Еще более замедлив шаг, я медленно пошел в сторону курильщиков, стараясь разобрать, о чем именно они разговаривали между собой.

- Товарищ Жданов, конечно, большой молодец! – горячо объяснял высокий молодой человек собеседнику – солидному мужчине лет сорока, с зачесанными назад волосами. – Часы молчания по радио были ужасны! Словно метрономом в голове: тук, тук, тук… с ума можно было сойти! А он вернул музыку, а музыка – это жизнь!

- Ты же понимаешь, было мнение – музыка неуместна в эти дни, - пытался урезонить его оппонент, - невозможно веселиться, когда вокруг такое происходит…

- Совершенно с вами не согласен! – молодой порывисто замахал руками, словно итальянец. – Музыка – это надежда! Музыка дает силы, энергию к борьбе! Было огромной ошибкой, отказаться от нее.

- Да что ты, - по-доброму улыбнулся мужчина, - я это разделяю и полностью поддерживаю решение товарища секретаря обкома. Он – умный человек и в итоге во всем разобрался. Одних литературных передач и агитации людям явно недостаточно. Мне, как представителю писательского цеха, это абсолютно понятно.

- Жаль, что вы, Александр Александрович, у нас столь редко бываете, - явно польстил молодой, - вот бы вас на место Жданова, уж мы бы им всем показали!

- Ну-ну, ты это прекрати! - рассердился солидный. - Партия прекрасно знает, кто на каком месте необходим! У меня и своих дел хватает, знаешь ли!

- Понимаю, - закивал молодой, - у главреда «Литературной газеты» свои заботы… и все же, хорошо, что вы и про нас не забываете!

- Забудешь тут… да и прорваться в город практически невозможно, если бы не знакомые моряки, черта с два я бы здесь оказался. Довезли на катере через Ладогу. Правда, по дороге едва не утонули…

А мужик-то далеко не трус! Не каждый решился бы пробираться в блокированный немцами город, пусть даже конечная цель того стоила. Кто же передо мной?

Память моя в последнее время работала не просто превосходно, а идеально. Все, что я когда-либо слышал, пусть даже краем уха, теперь, при желании, мог вспомнить и воспроизвести. А так как читать в молодости я любил, и не только приключенческую литературу, а и вполне серьезные исторические исследования, мемуары и воспоминания, то и доступный архив знаний у меня оказался выше среднего.

Итак, писатель и по совместительству главный редактор «Лит.газеты»… лишь одного известного мне автора этих лет звали Александр Александрович… неужели?

- Товарищ Фадеев? – рискнул предположить я, подойдя вплотную к беседующим и открыто им улыбаясь.

- Мы знакомы? – чуть прищурился писатель.

- Нет, но я являюсь большим поклонником вашего таланта еще со времен «Разгрома»! – я протянул ладонь и Фадеев, подумав мгновение, пожал ее. Крепкая у него хватка. – Жаль только, давненько ничего нового не писали…

Александр тут же помрачнел. Видно было, что тема эта ему крайне неприятна.

- Вот кончится война, - хмуро ответил он, - и будут новые книги. Не до них пока…

- А мне вот кажется, что как раз сейчас людям нужны хорошие книги, - возразил я. – Каюсь, случайно услышал ваш разговор. Ваш товарищ совершенно прав, музыка – это жизнь и надежда! Но и книги – это великая сила. Правильное слово дает идею, а за идею люди идут на смерть. Слышали ли вы историю о молодых подпольщиках, членов «Молодой гвардии», убитых фашистами? Я понимаю, что подобных примеров нынче масса, но тут случай особый. Их изувеченные тела нашли в феврале в шурфе краснодонской шахты…

И я начал было рассказывать эту историю, как помнил. В свое время она произвела на меня столь сильное впечатление, что я впервые в жизни понял значение слова «ненависть». Мне настолько нестерпимо жалко было молодогвардейцев, больно за их столь короткие и так страшно оборванные жизни, что я от всей души возненавидел тех, кто сотворил с ними подобное зверство.

Фадеев прервал меня:

- О таких вещах нельзя говорить впопыхах. Молодой человек…

- Дмитрий, - представился я.

- Так вот, Дмитрий, если у вас есть хотя бы час свободного времени, то я бы выслушал все подробности, вам известные. Предлагаю пройти внутрь этого прекрасного здания и спокойно поговорить.

- Но комендантский час… - спохватился было я.

- Я выпишу вам справку, - пожал плечами Александр, - в крайнем случае, переночуете здесь. Вас покормят, обещаю!

- Соглашайтесь, - вступил в разговор высокий, - вдобавок вы еще и на наш вечерний концерт попадете. Когда еще услышите, как сам Софроницкий на пианино играть будет!

- Ну что же, товарищи, - мне оставалось лишь развести руками, - я совершенно не против закончить этот вечер в столь неожиданной, но приятной компании.

Мы прошли в «Асторию» и никто не преградил мне дорогу. На этом выходе вообще не имелось охраны. Вполне вероятно, что Фадеев и его собеседник, имени которого я так и не выяснил, вышли покурить через обычно запертые двери. Что же, тем проще…

Первый, кто нам встретился в полутемном коридоре, был сурового вида мужчина с совершенно седой пышной бородой и столь же массивными усами. Заметив нас, мужчина по-старомодному поклонился и произнес:

- Кажется, уже началось. Надо бы поторопиться, негоже подобное пропускать!

- Да, знаете ли, Иосиф Абгарович, заболтались вот, - смущенно, как нашкодивший подросток, ответил Фадеев. Было совершенно понятно, что авторитет бородатого для него непререкаем.

- Сам Орбели, - шепнул мне молодой на ухо.

Все ясно, с директором Эрмитажа и действительным членом академии наук СССР лучше было не спорить – он был незыблемой глыбой и абсолютной величиной. Во многом благодаря нему эрмитажные ценности сумели спасти вовремя. Уже через несколько дней после начала войны первый эшелон был отправлен из Ленинграда в глубокий тыл. Орбели заранее позаботился о составлении списков экспонатов, нашел упаковочные материалы для всего фонда и лично следил за тем, как происходила погрузка.

Александр взял Орбели под руку и оба неспешно пошли вперед. Академик шел медленно, сильно хромая. Мы шествовали следом на почтительном расстоянии.

Госпиталь в «Астории» жил своей бурной жизнью, ничуть не обращая внимания на то, что было за окнами. По коридорам носились медсестры, целеустремленно шагали врачи, у некоторых номеров толпились пациенты. Охраны, к счастью, я не заметил. Да и попадись она, вряд ли на меня обратили бы особое внимание – я ничем не выделялся среди прочих.

Поднявшись по широкой лестнице на второй этаж, мы добрались до углового номера люкс, двери которого были чуть приоткрыты, а изнутри доносились негромкие мелодичные звуки.

В номере было не протолкнуться – на импровизированный концерт собралось человек тридцать-сорок, все по-уличному одетые – в пальто, куртки, шапки. Кому хватило мест – сидели на стульях и табуретах, остальные толпились за их спинами. Горело несколько свечей. В номере было прохладно. Играла музыка.

Орбели тут же уступили один из стульев, и он, не возражая, тяжело опустился на него, стараясь производить как можно меньше шума.

За пианино сидел худой мужчина лет сорока, на его руках были перчатки с вырезанными пальцами. Его слушали молча, затаив дыхание.

Никогда прежде я не слышал подобного исполнения «Симфонии №5» Бетховена. Тревожность и взлет, опасность и падение. Это был абсолютный восторг, катарсис. Насколько я был далек от классической музыки, но сейчас проникся до глубины души, и потом, когда последние звуки стихли, неистово аплодировал, как и все вокруг.

Пианист встал и поклонился.

- Владимира Владимировича на днях хотят эвакуировать в Москву, - негромко пояснил мне все тот же случайный знакомый, - он сильно истощен, на грани. Но каждый день вечерами он играет для всех нас в этой комнате.

Софроницкий, между тем, начал следующее произведение. Меня осторожно тронули за локоть – Фадеев кивнул на дверь.

Мы вышли в коридор, и он извиняющимся тоном сказал:

- Простите, что отрываю. Понимаю, что редко выпадает счастье услышать маэстро. Но мне необходимо узнать все о той истории… все, что вы знаете и помните…

В общем-то, я не возражал. Мы отошли к одному из окон, которое как раз выходило на институт Вавилова – отличное место для наблюдения. Окно было закрашено темной краской, но на левый нижний угол краски то ли не хватило, то ли она уже облезла, и я мог видеть все, что происходило на улице. Было темно, но мое зрение за последнее время улучшилось, и проблем это мне не доставляло, благо и в самом коридоре царил полумрак.

- Итак, слушайте, - начал я, поглядывая в окно, - в июле 1942 года по донецкой степи двигались отступающие части Красной Армии, а следом шли беженцы, но уйти через Донец никто не успел – к реке вышли немцы…

Я рассказывал о судьбе «Молодой гвардии», и Фадеев жадно слушал, не прерывая. Глаза его блестели, кулаки непроизвольно сжимались в особо напряженных моментах, а зубы скрежетали. Он полностью погрузился в совсем еще недавнее прошлое, которое я описывал, сопереживая и ненавидя вместе с героями, терпя страдания и погибая рядом с ними.

- Жуткая история, - хрипло сказал он, когда я замолчал, - ее нельзя написать в истинном варианте, никто не поверит. Скажут, советская пропаганда. Мол, не могут немцы так поступать с людьми. Они же цивилизованные и культурные европейцы… - последние слова он презрительно процедил сквозь зубы.

Я мог бы поведать ему об Освенциме и других концлагерях, где немецкий гений рационализации поставил смерть на поток, но пожалел писателя. Позже, конечно, он обо всем узнает и сам, но к тому времени война уже окончится.

- Смягчите самые ужасные моменты, оставьте суть, - предложил я. – Сделайте историю о молодых для молодых. Чтобы помнили. Чтобы никогда не забывали, кому они обязаны тем, что живут.

- Вы правы, - порывисто воскликнул Александр, - я обязательно напишу об этом! Сначала статью, потом книгу.

Все это время я не забывал смотреть в окно. Из здания института за прошедшие полчаса никто не выходил, и вот только теперь дверь приоткрылась, и на улицу вывалились два красноармейца. Несмотря на разделяющее нас расстояние, я опознал одного из них – того самого косматого солдата с железным зубом, похожего на разбойника с большой дороги. Он выглядел настолько фактурно, что не признать его было сложно. Тем более что Наум Натанович сказал мне, что других столь крупных охранников в институте нет. Второй же был чуть ниже среднего роста, а лицо его оказалось прикрыто воротом шинели, так что деталей я не разглядел. Но он меня интересовал в меньшей степени, основное мое внимание было сосредоточено на великане.

Громко о чем-то между собой разговаривая, они неспешно двинулись по Большой Морской улице в сторону противоположную площади.

Так, прекрасно, первый подозреваемый прямо передо мной. Необходимо проследить за ним и, по возможности, выяснить, причастен ли этот тип к краже, или же Абрамов просто ошибся, приняв за вора самого пугающего человека в своем окружении.

- Вы меня извините, товарищ Фадеев, - заторопился я, боясь упустить парочку из вида, - я, пожалуй, все же отправлюсь домой.

- А как же комендантский час? – удивился писатель. – У вас могут быть неприятности! Давайте я выпишу вам справку?

- Да мне недалеко, - отмахнулся я, - быстро добегу…

Мы быстро попрощались, в глазах Александра я заметил удивление подобной моей стремительностью, но времени терять было нельзя, и я кубарем скатился по лестнице, выскочив на улицу как раз в тот момент, когда косматый и его товарищ сворачивали на Гороховую.

Вокруг, к счастью, никого не было, и я бегом припустил следом за красноармейцами. Снегопад усиливался. Мне в лицо кидало колючие снежинки, которые попадали и за шиворот. Как же некстати начался этот снегопад! Из-за снега на улице стало существенно светлее, и каждый прохожий, и я в том числе, был теперь, как на ладони. Попадись навстречу патруль, и прав окажется Фадеев - беды не миновать. По идее, все же надо было взять у него обещанную справку, только времени ждать, пока Александр ее напишет, у меня не оставалось – ищи потом моих подопечных во дворах и проулках Ленинграда.

Повезло, когда я вывернул на перпендикулярную улицу, эти двое стояли шагах в тридцати впереди и, судя по всему, о чем-то крепко между собой спорили. По крайней мере, орали они знатно, до меня долетали отдельные слова, но понять смысл возникшей ссоры я все же не мог.

И только когда я подошел чуть ближе, то сумел кое-что разобрать. Невысокий красноармеец горячился:

- Я сказал, чтобы не видел тебя больше рядом с ней!

Косматый открыто ухмыльнулся прямо ему в лицо.

- А что ты мне сделаешь?

- В морду дам! – низкий был настолько зол, что полностью игнорировал разницу в габаритах между собой и предполагаемым противником. Но когда ругаются из-за женщины, а в этом случае так оно и было, то эмоции легко застилают разум.

- А дотянешься, коротышка? – обидно заржал великан и сплюнул ему прямо под ноги.

Подобной обиды боец уже не стерпел, мужская гордость оказалась уязвленной. Он резко прыгнул вперед, целясь головой в живот здоровяка. Но и тот оказался не промах, чуть сдвинулся с места и подставил подножку своему соперником. Низкий упал, причем достаточно неудачно, разбив лицо о мостовую. Пока он пытался встать хотя бы на четвереньки, косматый, не теряя времени, носом сапога оприходовал его под ребра, заставив перевернуться на спину. Тот упал и замер, не подавая более ни малейших признаков жизни.

Не прибил ли, часом?

Кажется, косматому пришла в голову та же самая мысль. Он быстро закрутил головой в разные стороны в поисках свидетелей происшествия, но кроме меня, никого на улице не было. Комендантский час уже наступил, и никто без крайней на то необходимости не рисковал высовываться из своих квартир.

Я же не выглядел опасным противником.

И все же косматый решил не рисковать. В его руке, словно по мановению ока, появилась финка, лихо выскользнувшая из рукава шинели, и он шагнул ко мне, широко улыбаясь.

- Серега! Кореш! Какими судьбами?

Его расчет был верен. Любой другой на моем месте растерялся бы от подобного напора, а тонкое лезвие ножа в полутьме вряд ли бы разглядел. Потом шаг-другой, резкий удар в сердце, и готово. После можно добить и низкорослого, если тот еще сам не отдал богу душу.

Но со мной этот фокус не прошел. От клинка я увернулся, потом подбил его руку снизу вверх, крутанул и нож полетел в свежий снег. Но вот бросок через бедро, которым я планировал свалить косматого на землю, не вышел – слишком тяжелая оказалась его туша, мне банально не хватило сил. И все же мой натиск застал красноармейца врасплох. Опытный, матерый, но он слегка растерялся, буквально на несколько секунд, и я воспользовался шансом.

Проскользнув ему за спину, я со всей дури пнул в подколенную ямку его правой ноги. Что-то хрустнуло, нога подломилась под весом тела, и огромный мужчина со стоном повалился на брусчатку. В тот же миг я оказался сверху, изо всех сил давя руками его шею.

Косматый не глядя отмахнулся, и чуть было не снес меня в сторону, но все же теперь преимущество оказалось на моей стороне, и я удержался, и все давил и давил толстую, массивную шею, пока глаза моего противника не закатились и он не отключился.

Убивать я его не собирался, этого не требовалось. Все что я хотел – найти доказательства его причастности к краже.

С трудом перевернув тело на живот, я стянул с него ремень и связал руки за спиной. Косматый уже начал приходить в себя, так что успел я вовремя.

Быстро обшарив его карманы, я нашел лишь несколько купюр невысокого номинала.

Неужели, ошибка? Вор не мог не воспользоваться последним шансом и не прихватить хоть что-то еще из хранилища. Но у косматого ничего компрометирующего при себе не оказалось.

Значит, эта драка между ним и вторым красноармейцем не имеет ни малейшего касательства к похищению. Жаль, хотелось разобраться с этим вопросом уже сегодня. Я чувствовал, что мне нужно как можно скорее покинуть город, но слово, данное Абрамову, не давало этого сделать.

Метрах в ста впереди на улицу вышла целая группа солдат - человек пятнадцать-двадцать. Это был не патруль, они явно двигались по своим делам, но увидев нас, сержант, шедший впереди, мгновенно оценил обстановку и во всю глотку заорал:

- Стоять! Будем стрелять на поражение!

Ну уж нет, спасибо. Пожалуй, самое время удалиться по-английски, не прощаясь.

Я вскочил на ноги и бросился бежать в обратном направлении. Тут же вслед нестройно бахнули выстрелы, сержант сдержал свое обещание.

Одна из пуль выбила кусок брусчатки прямо у меня под ногами, другая сбила с меня шапку, остальные, по счастью, пролетели мимо.

Метко стреляют, гады!

Оглянувшись через плечо, я увидел, что человек десять бросились за мной в погоню, остальные остановились у двух валявшихся тел.

Выбежав обратно на Большую Морскую, я лихорадочно думал, где можно укрыться и переждать. Путь обратно в «Асторию» был закрыт, да и не успел бы я там спрятаться. Где-то впереди раздался громкий милицейский свисток.

Слева вновь показалось здание института Вавилова, из дверей которого как раз выходил молодой человек в тоненьком пальтишке. Двигался он медленно, подволакивая ногу, а увидев меня, несущегося на всех парах, растерянно замер на месте.

Милицейский свисток вновь требовательно засвистел, солдаты, преследовавшие меня, уже вывернули на Большую Морскую, но все еще изрядно отставали. Но им в подмогу со стороны площади уже бежали несколько человек с винтовками.

Хромоногий завертел головой по сторонам, удивленный непривычной суматохой вокруг, а потом, видно, перепугавшись, неожиданно резво рванул с места – и куда только его хромота делась?

Вот только как раз в этот момент я пробегал мимо и, не успев среагировать, со всей дури врезался в мнимого больного, снеся его с ног. Но и сам не удержал равновесия и достаточно неудачно рухнул на него сверху, сильно ударившись.

Моя случайная жертва жалобно застонала, я сполз с его тела. Пальто, в которое был одет молодой человек, порвалось, и на брусчатку посыпались многочисленные маленькие бумажные свертки. Один отлетел прямо ко мне, я протянул руку и приоткрыл его.

Семена. Крупные, в пленчатой темной кожуре.

- Я не хотел, - пробормотал молодой человек, - простите меня…

Теперь, приглядевшись, я узнал его по описанию Наума Натановича. Передо мной был один из его коллег – Александр, «инвалид детства». Именно с ним Абрамов обычно и проводил ревизию. Что же, теперь все понятно, обвести вокруг пальца старика для того, кто сумел обмануть призывную комиссию и много лет прикидываться инвалидом – раз плюнуть.

Я все-таки умудрился отыскать вора, пусть и весьма случайным образом.

Тяжелый топот сапог раздавался уже в непосредственной близости, причем со всех сторон. Бежать было некуда.

Можно было попытаться прорваться с боем, но я не хотел калечить наших солдат, да и все равно вряд ли сумел бы уйти – слишком много народу ко мне приближались. Я оказался в ловушке.

Что делать? Прыгнуть в Мойку? Все равно не уйти, достанут.

Поэтому все, что я сделал, это встал на ноги, поднял руки вверх и громко выкрикнул:

- Не стреляйте! Свои!

Первый же подбежавший красноармеец, не раздумывая, ткнул меня прикладом винтовки в лицо.

В глазах мгновенно помутилось, кровь хлынула на чистый, белый снег, но сознание я не потерял, лишь пошатнулся и выставил вперед руки, защищаясь от нового удара.

Но второй удар от подбежавшего с другой стороны солдата пришелся мне в затылок. И этого мне уже хватило.

Тьма.

Глава 19

Интерлюдия 2

Генрих фон Метерлинк страдал невыносимой головной болью. Казалось, череп в следующую секунду разорвется на куски. Ломило затылок, неистово стучало в висках. И главное, к этому нельзя было привыкнуть. Все началось с того страшного ранения, в котором Генрих лишился левого глаза, и не бывало дня, чтобы боль не давала о себе знать. И хотя врачи, периодически осматривавшие капитана, говорили, что боль со временем исчезнет, Метерлинк уже понял, что они ошибаются. Несмотря на то, что все прочие раны заживали на нем, как на собаке, головная боль, казалось, с каждым разом становилась все сильнее. Последствия удара ножом. Чертов танкист! Его работа…

В остальном же, капитану особо не в чем было жаловаться на жизнь. Его не пытали, чего он в душе постоянно боялся, кормили сносно и даже лечили. Конечно, медицина у русских была не особо развита, куда ей до чудес немецкой фармацевтики следующего столетия, но лучше это, чем ничего. В ответ же от Метерлинка требовали исключительно информация. Много информации, причем, самого разного толка. Русских интересовало все: от чертежей танков и самолетов, которые он мог воспроизвести, до модных фасонов одежды и результатов спортивных матчей. При этом Генрих до сих пор не мог понять, верят ли ему в целом или держат в качестве забавной зверушки с богатой фантазией.

Допросы, разумеется, проводил вовсе не тот майор, с которым Генрих общался после того, как очнулся. Он беседовал с неприметным человеком в гражданской одежде, каждый день вызывавшим его в комнату для допросов. Но Метерлинк не без оснований подозревал, что следователь все же имеет звание, причем достаточно высокое - слишком уж профессионально он держался.

Сразу после того, как Генрих сумел заинтересовать своими первыми сведениями майора, его поместили под особую охрану, а потом увезли с передовой куда-то глубоко в тыл. Куда именно, он не знал, но предполагал, что находится в той самой холодной и ужасной Москве, о которой столько слышал. Сначала его везли в машине, потом на поезде, а под конец был даже короткий перелет. Вот только осмотреться и сориентироваться на местности Генриху ни разу не дали возможности. Каждый раз Метерлинку завязывали глаза, а все комнаты, куда его помещали на ночлег, не имели даже малюсеньких окон.

Нынешняя камера, в которой Генрих обитал уже несколько недель, была обставлена очень просто и без затей: откидная полка у стены, да тюфяк, набитый соломой, плюс помойное ведро – вот и весь интерьер. Разве что от щедрот ему выделили одеяло и подушку, и все равно ночами, чем ближе к зиме, тем сильнее, Генрих мерз и, если бы не его железный организм, который в последнее время работал, как хорошие швейцарские часы, то он явно бы давно простыл и заболел. Организм пока справлялся со всем, кроме головной боли.

Метерлинк ожидал от своих тюремщиков большего, но пока о нем не заботились так, как он того желал. Видно, не считали, что полезен, присматривались, приценивались. И капитан всеми силами старался показать свою ценность.

В свободное от бесед с человеком в штатском время, Генриху приносили тетрадь и карандаш, а так же несколько свечей, и требовали вести дневник воспоминаний. Он вел, старательно записывая туда все, что мог вспомнить. Первая тетрадь быстро кончилась, ему принесли еще несколько, но ни словом, ни взглядом человек в штатском не показал, доволен ли тем, что писал Генрих.

Метерлинк ни в разговорах, ни в тетрадных записях не врал. Наоборот, он пытался воскресить в памяти все, что могло сыграть на руку Советам. Так же, как прежде он играл на стороне Гитлера и Германии, теперь он переметнулся на поле товарища Сталина. И вовсе не потому, что разуверился в нацистской идеологии, нет, он все так же люто ненавидел унтерменшей и считал, что рано или поздно власть возьмут в руки те, кому она положена по праву рождения.

Он прекрасно помнил, как после окончания Второй Мировой все гитлеровские недобитки бежали кто на запад страны, а кто и еще дальше – например, в ту же Аргентину. А компании, строившие военную технику для немецкой армии, шившие форму солдатам и офицерам Вермахта, поставлявшим им продовольствие… просто сделали вид, что ничего не произошло, и, как и прежде, продолжали вести свои многомиллионные бизнесы. «Мерседес», «БМВ», «Майбах», «Ауди», «Опель» «Адидас», «Пума», «Кодак», медицинский гигант «Байер», «Бош» и «Сименс» - список можно было продолжать бесконечно – все они были замазаны по самые уши.

Ингвар Кампрад, владелец «Икеи», был членом нацистского кружка в Швеции. Отто Бисхайм, бывший эсесовец, основал «Метро». Концерн «Нестле» поставлял в германскую армию сухпайки. Американский банк «Чейз» под руководством Рокфеллера давал огромные кредиты немецкому «Альянсу».

Метерлинк мог бы назвать еще десятки подобных фактов, но вывод из всего этого можно было сделать только один: с Советским Союзом воевала не только Германия, но и половина мира. И при всем при этом русские каким-то чудом победили.

И потом, спустя восемьдесят лет, с Россией будущего опять будет воевать вся Европа и США, делая вид, что они лишь радеют за демократию. Чертовы лицемеры! Генрих ненавидел политиков из двадцать первого века ничуть не меньше, чем недолюдей и евреев. Но лишь по той причине, что не принадлежал к их числу. В будущем он был никем, жалким зеленым активистом, зато здесь он аристократ из древнего рода, а главное – обладатель уникальных знаний. К нему будут прислушиваться!

Да, сейчас на дворе лишь конец 1943 года, и до взятия Берлина еще далеко, но рано или поздно этот день настанет. И раз уж так вышло, что Генрих попал в плен, то почему бы… не попытаться сделать карьеру в Союзе?

Со знаниями из будущего ему будет обеспечено очень высокое положение. Конечно, под стопроцентным контролем сверху, это он понимал, но и благ могут отсыпать щедрой рукой в достаточном количестве, если он сумеет чем-то удивить или помочь.

Нужно лишь изрядно постараться, но при этом дать понять, что самое интересное и важное он расскажет только тем, кто стоит на самом верху.

И еще важно, чтобы ему, наконец, поверили!

Главной и самой приоритетной ценностью для Генриха являлась его жизнь. Чем больше времени он проводил в холодной камере, тем отчетливее понимал, что сделает все, чтобы уцелеть и предаст всех: и свою страну, и прошлые интересы, и неудачника Гитлера… лишь бы выжить. А потом… рано или поздно представится шанс, и он переиграет своих противников.

Иногда ему чудилось лицо русского танкиста. Как же Генрих его ненавидел, но при этом и боялся. Он обязательно отомстит за потерю глаза, за свой плен и головные боли. В том, что рано или поздно их дороги вновь пересекутся, Метерлинк не сомневался. Он будет ждать. А потом ударит в самый неожиданный момент. Русский танкист должен умереть!

В одно прекрасное утро дверь его камеры распахнулась, и Генриху, как это многократно бывало, приказали проследовать в камеру для допросов. Но когда он прошел по мрачному темному коридору и вошел в знакомое помещение, то сразу же понял – вот оно, его шанс!

За столом сидел не привычный уже безымянный человек в штатском, к безэмоциональному лицу которого Метерлинк привык. Сейчас в допросной находился совсем другой человек. И Генрих узнал его по многочисленным фотографиям, виденным прежде.

Перед ним в неизменном пенсне сидел зловещий серый кардинал Советов, руководитель спецслужб, куратор атомного проекта, Лаврентий Берия.

- Guten Tag, Herr Hauptmann, - сказал Берия на неплохом немецком, с уловимым легким акцентом. - Es ist Zeit für ein persönliches Gespräch*.

*(нем.) Добрый день, господин капитан. Пришло время для разговора по душам.

Интерлюдия 3

Начальник 2-го «Контрразведывательного» Управления НКВД СССР, Петр Васильевич Федотов, комиссар ГБ 3-го ранга, не знал, что и думать. С одной стороны, донесения, которые он сейчас в очередной раз прочел, не оставляли сомнений в правдивости изложенных в них фактов. С другой же стороны, все вместе это походило на сказку.

Он еще раз пробежался глазами по верхнему рапорту из толстой картонной папки с грифом «Совершенно секретно». В него были вложены показания некоей девицы, родом из Кыштыма, которая, как она утверждала, почти год назад стала жертвой банды челябинских людоедов. Точнее, могла бы ей стать, если бы не некий таинственный спаситель, уничтоживший банду целиком и освободивший ее из плена.

В целом в этой истории не имелось ничего поразительного. Подобные банды, и правда, встречались и, как правило, при обнаружении безжалостно уничтожались милицией. Вот только к милиции тот самый спаситель не имел ни малейшего отношения. Да и вообще, долгое время всей этой истории никто не придавал особого значения, пока Лаврентий Павлович не приказал собрать все возможные материалы на некоего Дмитрия Ивановича Бурова, 1926 года рождения, челябинского танкиста, пропавшего без вести в сентябре этого года.

И чем больше фактов о Бурове собирали люди Федотова, тем более противоречивые ощущения у него появлялись. С первого взгляда придраться было не к чему: простой рабочий с «Танкограда» стал сначала танкистом, а потом и командиром танка, хорошо себя зарекомендовав. Имеет ряд значимых наград, в том числе орден «Красной звезды» и «Орден Ленина», Герой Советского Союза, комсомолец, лично захватил секретный немецкий танк и предотвратил диверсию под Челябинском… и много еще всего успел совершить, не менее героического.

Но… не слишком ли много подвигов для одного человека?

Чем толще становилась папка на Бурова, тем более недоверчиво косился на нее Петр Васильевич.

Тут были и допросы рабочих «Танкограда» и всех, кто контактировал с Буровым: и тех, кто остался на заводе, включая самого директора Зальцмана, и тех, кто отправился на фронт в составе 30-го Уральского Добровольческого Танкового Корпуса, который недавно особым приказом был преобразован в 10-й Гвардейский.

Ситуация была странная. Казалось, что до определенного момента времени – «точки Икс», как обозначил ее Федотов, неприметный и скромный паренек Димка Буров жил своей простой и незамысловатой жизнью… а потом в один прекрасный момент все резко переменилось, словно он стал другим человеком.

В одиночку обезвредил банду грабителей, попросту застрелив при этом самых опасных ее членов, - такое и опытному разведчику далось бы с трудом. Буров же проделал все легко, словно играючи. А теперь всплывают данные, что убивал он и после, вот только научился умело заметать за собой следы.

Кира Плетнева, спасенная из того сарая девушка, сумела многое запомнить и после дала показания. Нижняя часть лица ее спасителя была закрыта шарфом, но рост, цвет глаз, телосложение, детали прочей одежды и другие мелочи она сообщила. Конечно, по таким скромным приметам отыскать «спасителя» было бы затруднительно, если бы не одно но…

Случайный свидетель видел еще одного молодого человека неподалеку от убежища людоедов. Этот юноша дрался не на жизнь, а на смерть с огромной собакой, и победил ее, зарезав. Свидетель предпочел остаться незамеченным, но к счастью для следствия опознал удачливого юношу – некоего Алексея Носова, друга и боевого соратника Дмитрия Бурова.

После допроса Носова, который, к слову, долго сопротивлялся, скрывая правду, но в итоге, после применения к нему спецсредств, выложил все, что знал, оказалось, что именно Буров уничтожил людоедов, прихватив на память деньги из их тайника. Деньги, впрочем, он потратил благородно – большую их часть отдал в помощь детскому дому.

Но банда людоедов – это сущие мелочи по сравнению с тем, что Буров совершил дальше.

Уничтожив, в очередной раз в одиночку, целую ремонтную базу, он вырезал еще одну группу, базирующуюся на дальнем хуторе, и на время пропал из поля зрения.

А новые данные о действиях этого человека, поступившие на днях, заставили Федотова лишь удивленно присвистнуть. Рапорты и донесения из Ленинграда казались скорее главами из приключенческого романа, чем правдой. Читая о прибытии захваченной немецкой субмарины в Кронштадт, Петр Васильевич не верил своим глазам. Чтобы один-единственный человек сумел провернуть удивительную комбинацию: с помощью англичан захватить подводную лодку, а потом заставить этих самых англичан – между прочим, не простых, а профессионалов высшего класса – морских коммандос, - свернуть с курса и двигаться к Ленинграду, по дороге уничтожив немецкий линкор «Тирпиц», входивший в состав Кригсмарине Германии, - в подобное попросту нельзя было поверить. Это не под силу обычному смертному!

И все это сделал никто иной, как Буров, который даже и не думал скрывать своего имени.

А как же с ним поступили после всего? Немедленно арестовали и попытались подвергнуть допросу с пристрастием.

Совершенно неудивительно, что этот человек не стал терпеть подобный произвол и вновь скрылся в неизвестном направлении, заставив своим побегом поднять на уши все доступные в городе силы милиции и других, более серьезных органов.

Он явно не ожидал подобного приема от своих, и, вероятно, крепко обиделся. А просчитать его дальнейшие планы Федотов не мог – слишком непредсказуемо действовал парень. Иногда казалось, что он просто плывет по течению, но в итоге ход событий выносил его к новым удивительным свершениям.

Бедолага-майор, упустивший Бурова, до конца своих дней будет клясть себя за недальновидность. Впрочем, его судьба Федотова совершенно не интересовала. Как только рапорт о происшедшем лег ему на стол, майора немедленно арестовали, а поисками танкиста занялись уже другие, более компетентные люди – его люди.

Но Дмитрий Буров как в воду канул. Без связей и денег он растворился в блокадном Ленинграде, и, казалось, ищи ветра в поле, но, благодаря нелепой случайности, он все же попал в руки бойцов Красной Армии, перед этом умудрившись пленить одного убийцу и одного расхитителя государственных фондов института Вавилова.

Казалось, это мелочи для подобного неугомонного человека, масштаб действий которого обычно на порядки крупнее? Но из таких мелочей вырисовывался характер танкиста, и Федотов уже составил для себя портрет этого человека, дополняя его все новыми и новыми деталями.

Он очень хотел, наконец, познакомиться с ним лично и задать несколько вопросов.

Если в самом начале расследования Петр Васильевич удивлялся, почему Берия дал поручение по поимке Бурова именно его отделу, занимавшемуся контрразведывательной деятельностью, то когда в деле всплыли англичане во главе с коммандером Яном Флемингом, он сообразил, что Лаврентий Павлович, как обычно, знал чуть больше, чем все остальные.

Ведь недаром же, как выяснил Федотов, одной из первых наград Бурова был именно пистолет с дарственной надписью от Берии.

Так кто же ты такой, Дмитрий Буров? Агент Берии? Абсолютно засекреченный, действующий в одиночку, без прикрытия и поддержки, но умудряющийся совершить невозможное…

Но в таком случае, зачем был дан приказ о его задержании? Агент вышел из под контроля? Не похоже на то. Ведь приказ о разработке Бурова был дан гораздо раньше, чем немецкая субмарина всплыла в Финском заливе.

Да и не мог ничем не примечательный челябинский паренек со слабым здоровьем в одночасье стать разведчиком экстра-класса. Подобное попросту нереально.

Если только… Бурова не подменили кем-то другим, полностью на него похожим человеком, обладающим огромными знаниями и умениями. Бред? Возможно, но другой версии у Федотова не имелось, и он надеялся, что ему вскоре удастся либо подтвердить ее, либо опровергнуть.

Зачем и кому это могло понадобиться? Чем был так ценен прежний Буров? Да ничем. Парень, каких много. Этот же новый Дмитрий в одночасье стал героем и легендой.

И все же версия про подмену не оставляла мысли Федотова. Он крутил ее и так, и этак, и все равно итог ему не нравился – не правдоподобно. В голову Петру Васильевичу полезли даже мистические версии, но он их тут же откинул в сторону – старый коммунист не верил ни в черта, ни в бога.

Он чувствовал, что разгадка имеется, и он к ней близок. Не хватало лишь сущей мелочи – ухватиться за кончик ниточки и потянуть.

И он потянул.

Приказ об экстренной эвакуации Бурова в Москву уже был отдан. И, если все пойдет по плану, завтра-послезавтра они встретятся лично.

Если все пойдет по плану…

Глава 20

В этот раз приходил я в себя тяжело, рывками. Сознание иногда включалось, я даже пытался открыть глаза, но голова начинала кружиться, и я вновь проваливался во тьму. И так раз за разом, не помогала даже моя хваленая способность к ускоренной регенерации. Я лишь успевал в очередной раз удивиться этому факту, и опять отключался.

Наконец, в один из моментов, я сумел продержаться чуть дольше и слегка прийти в себя, но лишь для того, чтобы ощутить тряску машины, подпрыгивающей на неровностях дороги, и увидеть повернувшееся ко мне с переднего сиденья худощавое лицо незнакомого мужчины, обрамленное клиновидной бородкой. Двое других мужчин надежно зажимали меня с обоих боков, а четвертый рулил. В ту же секунду я заметил и шприц, который худой держал в руке. А потом вновь провал в памяти, но теперь я хотя бы понимал, что происходит.

Меня обкалывали какими-то препаратами, держа в таком состоянии постоянно, не позволяя выкарабкаться на поверхность. Тело же мое куда-то транспортировали, словно ценную тушку редкого животного.

Добегался, доигрался в шпиона. Попался, и теперь хрен вырвешься из этой западни.

Это я сообразил при следующем коротком пробуждении. Мозг в такие мгновения, на удивление, включался почти сразу, но и отрубался столь же быстро, лишь только тело получало очередную порцию наркотиков. А в том, что мне колют наркоту, я уже не сомневался – с обычным снотворным мой организм уже давно бы справился.

Поэтому все, что мне оставалось, это две-три минуты, проходящие от очередного пробуждения до нового укола. Иногда, и того меньше. Но мужчина с вытянутым, словно у лошади, лицом, тщательно следил за моей активностью, и тут же реагировал. Не помогало никакое притворство, он словно чувствовал, когда я приходил в себя, и вновь отправлял меня в сон.

Разумеется, мне это не нравилось, но, даже соображая в несколько раз быстрее, чем прежде, я никак не успевал составить план по выходу из-под контроля следящего за моим состоянием мужчины, и, тем более, воплотить его в жизнь. Ведь даже, когда мой мозг пробуждался, тело еще не успевало так быстро «проснуться». Я даже руки поднять не мог, что уж там говорить о переходе к более активным физическим действиям.

На это, очевидно, и был расчет у моих пленителей. Слишком уж шустро я вел себя прежде, теперь приходилось за это расплачиваться.

Единственное, я сообразил, что попал в руки СМЕРШа, а не военных. Мужчина с бородкой, слегка похожий на Троцкого, был в штатском. Скорее всего, доктор. А рядом находилась и охрана, которая в случае чего тут же вступит в дело.

Крепко же за меня взялись! Может, стоит покориться и просто ждать, чем все кончится? Наверняка ведь, доставят к большим начальникам, которые и будут решать мою дальнейшую судьбу.

Но вся моя сущность протестовала против этой мысли. Никогда не подчинялся насилию, и не собирался начинать это делать. Если хотят со мной говорить – пусть пригласят вежливо!

Срочно требовалось что-то придумать!

Часы шли один за другим, мы все так же стремительно неслись в неизвестном мне направлении. Я в очередной раз вынырнул из своего наркотического сна, ожидая нового укола. Но в этот момент доктор немного отвлекся на происходящее за окном, и тут же я услышал до ужаса знакомые звуки пикирующих немецких бомбардировщиков.

- У-и-у! У-и-у! – сердце сжималось, душа уходила в пятки, ведь я прекрасно знал, что последует через несколько секунд.

Взрыв, второй, третий. Пулеметная очередь, еще одна. Земля содрогнулась, машину слегка подбросило в воздухе и тут же жестко ударило о землю. Я больно ударился головой, но это, на удивление, позволило мне слегка прийти в себя.

В эти секунды доктору явно было не до меня. Он крепко вцепился в переднюю переборку и во всю глотку орал на водителя:

- Рули, твою мать! Да рули же! Они на второй круг заходят!

Тот в ответ матерился, машина вихляла, объезжая ямы и воронки от снарядов. Самолеты, судя по вновь нарастающим звукам, возвращались.

Где же наши? Почему не отгонят немцев? Ведь мы уже явно находимся далеко от линии фронта, направляясь, скорее всего, в Москву. Из Ленинграда мы, очевидно, выбрались, пока я был без сознания.

Здоровяки, сидевшие по обе стороны от меня, нервничали. Я чувствовал, что их тела напряжены, мышца натянуты, как канаты, но оба молчали, лишь левый внезапно начал громко икать – это нервное.

Я пошевелил пальцами рук, затем ног – слушаются. Наркоз постепенно отходил, но до полной свободы тела было еще далеко.

Вновь бахнули разрывы, на этот раз совсем рядом. В правое стекло застучали мелкие камни и земля, но стекло уцелело.

Наконец, я расслышал новые звуки, которых давно уже ждал. Наши истребители! Сейчас пойдет жара!

Мотор легковушки ревел из последних сил, надрываясь. Мужчина слева все еще икал и никак не мог перестать. Доктор пытался повлиять на водителя, давая ненужные советы, и, в конце концов, это сыграло свою роль. Водитель на мгновение отвлекся от дороги и тут же въехал двумя колесами в глубокую колею. Попытки выправить движение ни к чему не привели, и через несколько секунд машина влетела в большую яму, ткнулась носом и завалилась на один бок.

Я удачно упал на правого сопровождающего, ничего себе не повредив, а вот он сильно приложился головой и, кажется, неудачно ударился виском, потому как вздрогнул всем телом и обмяк подо мной. На меня же, в свою очередь, навалился второй, который икал.

Сверху на головы посыпалось битое стекло.

Медленно я высвободил одну руку и врезал мужчине прямо в лицо. Он даже не мог увернуться, и удар заставил его ошеломленно затрясти головой. Мужчина попытался отодвинуться в сторону, но места было столь мало, что сделать это было затруднительно.

Второй удар все же вырубил его, и я выбрался из машины через разбитое боковое стекло, по дороге прихватив выпавшие у одного из охранников знакомые черные ножны.

Мой нож вновь вернулся ко мне – это добрый знак!

Водитель был без сознания, уткнувшись разбитым в кровь лицом в руль. Доктор сильно стонал, зажатый между сиденьем и передней переборкой. Освобождать его я не стал. Не добил – пусть за это спасибо скажет.

Выбравшись из глубокой ямы, в которой мы оказались, я огляделся по сторонам. Мы находились на дороге где-то посреди поля. И впереди, и позади горели полуторки и легковушки – не меньше десятка, повсюду валялись тела мертвых красноармейцев.

Немцы атаковали не нашу конкретную машину, а шедшую по дороге большую колонну. Мы же просто не вовремя проезжали мимо, поэтому и попали под удар. Неудачно для доктора и его людей, удачно для меня. Иначе, я бы не выбрался из их рук.

Выжившие пытались помочь раненным и потушить машины, но получалось плохо. Чадило так, что нечем было дышать. Смог и копоть покрыли все вокруг. Мое лицо и одежда почернели за минуту, и я ничем не отличался от прочих людей. Густой черный дым не давал разглядеть дорогу в двадцати шагах впереди.

Раненые вели себя по разному: кто-то кричал на одной ноте, не переставая, другие молча лежали, обессилев, и ждали помощи. Один совсем молодой паренек деловито собирал в развороченный осколком живот собственные кишки.

Несколько санитаров, так же ехавших в колонне, делали, что могли, но их усилий было явно недостаточно. Бойцы им помогали по мере возможностей, но я понимал, что многие раненные красноармейцы попросту не выживут. Им бы в госпиталь, хотя бы полевой, где военные хирурги творят чудеса, спасая жизни, – куда там сказочным персонажам с их нелепыми и никому не нужными умениями, типа невидимости или умения летать. Настоящие герои занимаются совсем другими делами, они помогают людям.

Я все еще не отошел от того препарата, которым меня обколол СМЕРШ-евский доктор, и брел, пошатываясь из стороны в сторону. Казалось, сильный порыв ветра в следующую секунду собьет меня с ног. Но больше всего меня бесило то, что я ничего не могу поделать с происходящим вокруг: ни помочь этим людям, ни изменить проклятый ход истории… хотя я пытался, еще как пытался. Зачем я опять сбежал? Не проще ли было остаться в машине, а потом просто начать говорить на допросе все, что я знаю. Да, поначалу мне бы не поверили, но я сумел бы быть убедительным. Надо вернуться, пока еще не поздно!..

- Мама, мамочка! Больно-то как!.. – тихий, почти скулящий голос вывел меня из состояния прострации. Я огляделся по сторонам и увидел молодого парня в галифе и гимнастерке, лежащего рядом с догорающей полуторкой. Рядом с ним в нелепых позах… а у смерти нет иных… валялись тела бойцов. Все мертвы. Да и парень доживает последние мгновения. Это я понял, подойдя чуть ближе. Гимнастерка на его груди была сплошь в кровавых дырах от попаданий многочисленных осколков, и как он еще мог говорить, было для меня совершенной загадкой.

А ведь он чем-то похож на меня, то есть на Димку. Такой же широкоплечий и темноволосый, даже черты лица в чем-то схожи.

Я сел рядом с ним прямо на холодную, стылую землю. Снег, грязь и кровь смешались в единое целое.

- Все будет хорошо, друг… держись, помощь рядом!

Мои слова ничего не значили, я сам в них не верил, но парню нужна была хотя бы маленькая надежда. Так ему было легче. Так было легче и мне.

Он беззвучно плакал и от боли, и от обиды на вселенскую несправедливость. Ведь столько еще хорошего должно было быть впереди. Надежды и планы, мечтания, которым никогда не суждено уже сбыться.

Я приподнял его и, подтащив к большому камню у обочины, прислонил спиной, придав его телу полусидячее положение. Потом подошел к лежащему поодаль усатому сержанту и вытащил у него из кармана папиросы и спички, раскурил одну папиросу и сунул ее парню в рот.

- Кури!

Он жадно затянулся, потом закашлялся, смущенно улыбнулся и умер. Папироса тлела, прилипнув к его нижней губе. Я зажал ее между пальцами и откинул в сторону. Потом проверил карманы – надо запомнить его имя и сообщить родным о гибели, если будет возможность это сделать.

Книжка красноармейца, выписанная на имя Шведова Василия Ивановича, стрелка-радиста, предписание явиться в часть номер такой-то, документы о выписке из больницы, разрешение на проезд до расположения, да сложенное постановление, датированное 22 апреля 1943 года.

Я открыл постановление и начал читать: «Удовлетворить просьбу тов. Шведова о зачислении в экипаж танковой колонны «Приморский комсомолец». Секретарь Приморского Крайкома ВЛКСМ, А.Мильмухаметов».

На второй странице было напечатано короткое напутствие: «Дорогой товарищ! Тебе комсомол и молодежь Приморья доверили боевые машины, построенные на свои средства. Наш наказ тебе: в жесткой схватке с врагом не посрами звания члена ленинско-сталинского комсомола и чести дальневосточника. Бей насмерть проклятых немцев, рази их в самое сердце. Смерть немецким оккупантам! Приморский Крайком ВЛКСМ».

Вот только этой танковой колонны более не существовало, это я знал точно. Немцы уничтожили ее почти полностью еще в начале осени, а уцелевшие остатки переформировали, раскидав по разным частям.

Получается, Василий все это время находился в госпитале на излечении, а теперь возвращался на фронт, но не в свою старую колонну, а в ту часть, к которой его приписали после переформирования подразделения. И там он, скорее всего, еще никого не знал, как не знали и его.

Мне в голову пришла мысль, но поначалу я откинул ее в сторону… а мысль тут же вернулась, настойчиво стуча в виски.

Взять чужие документы, выдать себя за Василия и попасть на фронт, все равно куда, лишь бы в танк. А там… просто воевать, делать свое дело, для которого рожден, и не думать о высоких материях.

Могу ли я поступить так с человеком, умершим на моих руках? Не будет ли это кощунством?

Нет, это, скорее, дань уважения. Я ведь не магазины собрался грабить под именем Ивана, а воевать. Вдруг подвиг совершу – у меня это иногда выходит, так его семье только плюс – получат дополнительную прибавку к пенсии… ведь сам Василий родным теперь никак не поможет.

Откуда-то издалека загудели приближающиеся машины – видно, кто-то все же сумел по рации связаться с ближайшим центром и сообщить о бомбежке. Бомбардировщики, к счастью, отогнали окончательно, можно не опасаться новой атаки.

Я был в той же одежде, в которой вышел из дома еще в Ленинграде: рубашка, брюки, телогрейка и сапоги, вот только шапку я где-то потерял. В общем, вид гражданский, а не военный, но что-нибудь придумаю, отболтаюсь. Нож в ножнах привычно сунул за пазуху.

Телогрейка была расстегнута «заботливым» доктором – так ему удобнее было делать уколы, а рубашка вся перепачкана в саже.

- Извини, друг, так нужно, - сказал я Василию на прощание.

Оставлять его тело вот так, на земле, без единого документа не хотелось, но иного выхода у меня не было. Ничего, наши его не бросят, похоронят по-человечески, хоть и в общей могиле. А что документов нет, так, уверен, он будет не единственным таким из колонны. Что-то сгорело дотла, кого-то уже не опознать…

Я пошел вперед, ощущая все свои мышцы все лучше и лучше, почти, как прежде. Дурман почти полностью выветрился из головы.

Следовало поторопиться. Доктор и его помощники живы, и скоро начнут меня искать. В окружающей неразберихе сделать это будет сложно, но они люди упрямые, и рано или поздно выйдут на след. За отведенное время надо убраться как можно дальше от этого места, и я, кажется, уже понял, как это сделать.

Раненых грузили в полуторки, крепких рук, как обычно не хватало. Я подошел ближе.

- Эй, парень, ну-ка подсоби! – коротко бросил мне пожилой водила, поддерживавший за талию грузного мужчину с погонами капитана на кителе.

Вдвоем мы быстро затащили его в кузов, где уже находилось с десяток бойцов. Кузов был полон, но капитана мы все же пристроили.

- Тебе куда? – спросил водитель, бросив на меня короткий взгляд.

- Следовал в расположение части после ранения, - пожал я плечами, - но теперь даже не знаю…

- Прыгай в кабину, - приказал он, - доберемся до медчасти, там с попуткой двинешь дальше. А пока мне поможешь. Видишь, одному не справиться…

Я беспрекословно подчинился. Это было как раз то предложение, которого я ждал. Через пять минут грузовик сорвался с места и помчался по дороге, ловко маневрируя между выбоин и грязевых озер.

С каждым новым километром, на который мы удалялись от доктора, я вздыхал все более облегченно. Водила это заметил:

- Что, пересрал слегка? – хмуро покосился он на меня. – Это нормально. И не такие бывалые люди под бомбами срались. Ничего постыдного в этом нет, точно тебе говорю…

Я лишь покивал, не желая вступать в диалог, да и сам водитель не горел особым желанием со мною общаться. Время от времени он поглядывал через плечо на раненых в кузове, и в такие моменты чуть сбавлял ход, понимая, что сильная тряска причиняет им дикие страдания. Но тут же в противовес другая мысль явно читалась на его простом, обветренном лице: тише едешь, не все доедут. И это тоже было верно. Слишком много тяжелых в кузове, и чем скорее мы доберемся до места, где им смогут оказать квалифицированную помощь, тем больше людей выживет.

Мы срезали дорогу через небольшой лесок, и из-за этого в очередной раз чуть было не увязли в глубокой грязи, в которую превратилась грунтовая дорога. Но, поминая поминутно такую-то мать и дьявола, наш водила прорвался на относительно чистый участок, и дело пошло быстрее.

- Полчаса, как пить дать, сэкономили! – похвастался он. – А то и весь час. Этот путь мало кто знает, все в обход едут. А я тут в округе каждый кустик, как свои пять пальцев…

То-то мы чуть было не увязли. Сэкономили бы сейчас… пока нашли бы помощь, пока вытащили бы полуторку, многие наши подопечные успели бы отдать богу душу. Но вслух сомневаться в способностях водилы я не стал. Высадить – не высадит, но запомнит не с лучшей стороны, и, при случае, обязательно расскажет про наглого попутчика.

Тем временем лесок кончился, и впереди, у холма я заметил лагерь.

- Полевой госпиталь, - пояснил водила, - почти на месте…

Но по факту до госпиталя мы добирались еще с полчаса, все же пару раз увязнув в грязи, и с огромным трудом, убивая мотор подчистую, доехали до места.

К нам подбежали несколько санитарок.

- Носилки тащите, девки! – приказал водитель. – Тяжелораненые у нас…

Потом мы одного за другим вытаскивали раненых из кузова и несли их до указанных сестрами медицинских палаток. Я видел, что все вокруг просто забито бойцами, многие из которых были неходячими, и понимал, что нашими подопечными займутся не сразу. Зря, получается, мы так спешили… нет, не зря! Каждая минута может стоить чьей-то жизни!

Наконец, последний раненый был уложен на выделенное место. Я вышел на свежий морозный воздух и вытер пот со лба.

- Дима? – знакомый девичий голос раздался совсем рядом. – Это, правда, ты?

Я повернулся и увидел Настасью Павловну, с сомнением во взгляде осматривающую меня. Одета она была в гимнастерку цвета хаки, шерстяную юбку, сапоги и шинель, небрежно наброшенную на плечи. На поясе была пристегнута кобура, а на шинели зеленели погоны лейтенанта медицинской службы.

Вот тебе и спрятался, называется. Отпираться было бесполезно, да и зачем?

- Да, Настя… хм… товарищ лейтенант, это я, собственной персоной. Давненько не виделись…

Глава 21

Разговор у нас сразу не задался.

Настя сильно изменилась за то время, что я ее не видел. Не было больше той слегка мечтательной, часто задумчивой и даже печальной девушки, добровольцем сбежавшей на фронт вопреки прямому запрету и недоверию начальства. Сейчас передо мной стояла девушка-боец, делом доказавшая свою ценность и преданность.

Да и фигура ее стала чуть более стройной, подтянутой. Я видел, что тело ее в прекрасной физической форме и мышцы в тонусе. Никакой спортзал не дает организму такой нагрузки, как работа в полевых условиях в медсанчасти. Наверняка, ей приходилось и раненых бойцов на себе таскать, и прочие тяжести – мужских рук, как обычно, катастрофически не хватало.

Даже взгляд у нее поменялся, стал более цепким, оценивающим, жестким. Я и представить себе не мог, сколько всего она должна была пережить, чтобы так измениться… нет, не внешне - внутренне… повзрослеть.

Внезапно мне стало ее жалко, до слез. Чертова война! Сложись все иначе, ходила бы Настасья в театр и оперу, не пропуская, как и прежде, ни одной премьеры, вечерами зачитывалась бы нестареющей классикой. Может, вышла бы уже замуж и родила детей.

Вместо этого каждый день ей приходилось иметь дело с грязью, кровью и человеческими страданиями. Кто говорит, что врачи – люди ко всему привычные, глубоко ошибается. Да, у них слегка атрофировано чувство брезгливости… но не сочувствия. Просто пропускать через себя боль каждого человека невозможно, сгоришь в момент. И все же без сопереживания не может быть настоящего доктора.

- Как ты здесь? Почему?

Я не хотел ей врать, но без этого было не обойтись. Не рассказывать же всю правду – это прозвучало бы слишком невероятно, и Настя бы не поверила, более того, сразу бы заподозрила, что я не просто так скрываю факты… и кто знает, что сделала бы эта обновленная Анастасия Павловна. Сдала бы меня особистам? Вряд ли. Она никогда не была из числа тех, кто пишет доносы. Но все же говорить с ней начистоту я не мог и не хотел. Раньше… думал о том, чтобы все ей рассказать, но сейчас – точно нет.

- Был на излечении, теперь возвращаюсь в часть, - ответил я достаточно искренне, да и случай мой был далеко не ординарный, но Настя все равно что-то почувствовала и потребовала.

- Покажи заключение врачей! Куда тебя ранило?

Только этого мне и не хватало. Сейчас она заставит показать место ранения, а там остался лишь небольшой шрам в качестве воспоминания. А заключение врачей ко мне вообще не имело ни малейшего отношения. И опять начнутся расспросы, удивленные взгляды, недоверие. Зачем мне все это? Нужно попробовать отделаться от девушки, хотя сделать это будет не просто – характер у нее всегда был упертым, и уж если Настя решит кому-то помочь, то сделает это, невзирая на желание «клиента».

- Товарищ лейтенант, со мной все в порядке. Честное комсомольское! – я улыбнулся настолько открыто, насколько мог, но Волжиной этого было мало.

- Дмитрий, - строго произнесла она, - ты давай-ка не темни. Показывай бумаги!

Взгляд у нее при этом был пронизывающий насквозь, хотя я заметил и отблески былой теплоты. Все же жаль, что у нас с Настей так ничего и не получилось. Хороший она человек, но не для меня.

К счастью, в этот момент к нам подбежала совсем молоденькая медсестричка, лет семнадцати на вид. Выглядела она словно взъерошенный воробушек: маленькая и нахохлившаяся.

- Анастасия Павловна, вот вы где! Я вас везде ищу!

Настя недовольно перевела свой взгляд с меня на медсестру. Сестричка же нет-нет, да поглядывала на меня с видимым любопытством. Мол, с кем это НАША тут так долго общается, что за человек?..

- Чего тебе, Варя?

- Там Ираклий Давидович вас зовет, много солдат доставили. Ваша помощь необходима!

При упоминании этого имени Настя внезапно встрепенулась, потом глянула на меня и слегка покраснела. Что такое? Уж не нашла ли она себе здесь кого-то по душе? Если так, то это даже лучше. А я уж начал было гадать, отчего она не кинулась мне на шею при встрече. Любовь, получается, прошла… да и была ли она?

- Это мы привезли в кузове, - поддакнул я, - немцы колонну обстреляли. Наш грузовик был первым, скоро и другие прибудут, и подводы видел, нам на встречу шли, загрузят бойцами и тоже пригонят. Очень много раненых.

Настасья тяжело вздохнула, понимая, что наш разговор переносится на неопределенный срок, чему я был только рад. Но долг есть долг, и я видел, что ее мысли уже перескочили с меня на собственный долг.

- Найди меня после, - даже не попросила, а потребовала она, - нам нужно многое обсудить.

Я лишь кивнул в ответ, понимая, что вряд ли выполню эту просьбу, и обе девушки умчались, причем Варя пару раз обернулась, словно запоминая меня. Шикарно! Когда по моим следам придут люди из СМЕРША, то у Насти появятся проблемы. Воробушек обязательно расскажет, что лейтенант медицинской службы болтала со мной, как со старым знакомым, а проверить ее биографию и установить, что она работала на том же заводе, где и я – дело недолгое. Да и найдутся те, кто расскажет после и о нашей связи. Лучше бы мы и не встретились вовсе. Я, возможно, навлек беду на ее голову…

За мной идет охота, и я сам в этом виноват. Британцы эти клятые… да еще субмарина – поводов для разговора с контрразведкой было более чем достаточно. А если они просчитали, что именно я подкинул генералу тетрадь, то вообще пиши пропало. Вот только если прежде я был открыт к общению с теми, кто принимает решения, то теперь старался всячески избегать возможных контактов. Причина проста – я не хотел попасть в клетку. Если я окажусь у них в руках, меня уже не выпустят. Меня будут выжимать, словно лимон, пока весь сок не выйдет. Но и оставшуюся корку не выкинут, а будут давить дальше и дальше, до самого конца. А я не хотел ближайшие годы провести в закрытой камере, общаясь исключительно со следователем и его начальством. Вторая жизнь – это возможность еще немного подышать свежим воздухом, и менять его на спертый запах камеры я не желал.

Пока я раздумывал, каким образом мне выбраться из полевого госпиталя и отправиться дальше, ко мне подошел давешний водитель.

Оглядев меня недовольным взором, он чуть нахмурился и заявил:

- Чего маешься, служивый? Аль первый день в армии? Доложиться начальству требуется, значится, по всей форме. А там тебя либо на довольствие поставят, либо подскажут, как до места добраться. Куда следуешь то?

Особо распинаться перед водилой я не собирался, незачем. Бумаги погибшего танкиста я изучил мельком, но номер части, конечно, запомнил. Вот только предстояло выяснить, где конкретно эта часть сейчас воюет, и понять, каким образом до нее доехать. Дезертировать я не планировал, и свои планы менять не собирался.

- Боюсь, отец, начальству сейчас не до меня, - я широко махнул рукой, стараясь охватить всю царящую вокруг суету. – Ты говорил прежде, что с попуткой подсобишь? Может, знаешь, едет ли кто до железки?

Водила почесал в затылке, задумавшись.

- Михалыч должен за продуктами выехать через полчасика, вон он бидоны грузит. Попробуй у него узнать! Вообще, по инструкции не положено чужих подвозить… но ты у начальства разрешение спроси, тогда точно возьмут, - опять весьма толсто намекнул он. Подозревает меня в чем-то? Вроде, не должен.

- Благодарю, отец. Так и сделаю.

Но, распрощавшись с водилой и дождавшись, пока тот отойдет подальше, я двинул в сторону упомянутого Михалыча. Обращаться к местному начальству я очень не хотел. Это лишь трата времени, да и припахать меня могут для работ в госпитале, несмотря на бумаги Василия Шведова, требующие незамедлительно явиться в часть. Но оставаться на месте я не мог, доктор с его людьми могут оказаться здесь в любую минуту. Я точно знал - меня не оставят в покое.

Подойдя ближе к нужной машине, я без единого слова поднял один из бидонов и рывком поднял его в кузов. Тяжело!

Михалыч – крупный, широкоплечий мужчина лет пятидесяти, как раз подхватил следующий бидон и подтащил его ближе. На меня он глянул лишь мельком – явился помощник и хорошо, но тут же скомандовал:

- Давай-ка вдвоем, попроще будет!

Дело, и правда, пошло на лад. Хорошо еще, что бидоны были пустыми, но и так они весили килограмм по десять-пятнадцать, а уж с полными мы бы и вдвоем с трудом управились - неудобно. Работа спорилась, и через четверть часа мы забили кузов под завязку. Поверх Михалыч накидал пустые мешки под хлеб и прочую мелочь.

- Выручил, боец, - закончив, он обратил, наконец, на меня внимание. – Хотел чего?

- Мне бы до ближайшего городка… добираюсь до своих, но под обстрел попали…

- Слышал уже, - помрачнел Михалыч, - немцы, суки, налетели, как коршуны. Людей жалко, положили ни за что…

- Ничего, задавим! – пообещал я. – Обязательно задавим! До Берлина дойдем, Гитлера за усы вытащим из бункера, приволокем к Бранденбургским воротам и на них же и повесим!

Михалыч, несмотря на шум и крики вокруг, улыбнулся.

- Поехали, мечтатель, подброшу. Предписание только покажи сначала… так, на всякий случай.

Правильно, доверяй, но проверяй. Впрочем, с бумагами у погибшего танкиста все было в порядке. Так что Михалыч лишь мельком мазнул по ним взглядом и вернул мне.

Машина тронулась с места, я бросил прощальный взгляд назад. Настасьи Павловны, разумеется, не увидел. Что же, встретились и разбежались. Время все меняет. Когда я с ней только познакомился, во мне еще во всю превалировали Димкины гормоны – и аппетитные Настины формы, и красивое ее личико не могли его, да и меня, не заинтересовать. Потом легкая романтика: все эти вечерние прогулки по городу, походы в театр, наши долгие разговоры, редкие поцелуи…

Это требовалось Димке, но было необходимо и Насте, чтобы, наконец, проснуться и начать жить по-настоящему. Но было ли это нужно мне? Не в такой степени. Я и так чувствовал себя вдвойне живым. Новое рождение дало мне то, чего не давала первая жизнь – ощущение, что все не напрасно. Что все наши дела и поступки, мысли и переживания, наши стремления и мечты не пропадут просто так, не канут в Лету, не сгинут без следа. Что мы, и правда, сумеем сделать мир лучше и чище, честнее… а если нет… тогда у нас появится второй шанс. И я очень надеялся, что и Димке Бурову, хорошему парню из Челябинска, кто-то тоже предоставил подобный шанс. И сейчас он живет где-то новую, куда более счастливую, чем прежде, жизнь.

- Как тебя сюда занесло-то? – прервал мои мысли Михалыч. В кабине густо пахло чесноком и потом. Мужской запах.

- Да по госпиталям отлеживался, все доктора не отпускали, как ни просился. Бежать уже хотел, к своим! Как они там без меня воюют? Но выписали, к счастью!

- Я тебя у вокзала выброшу, устроит? От Твери много составов каждый день отходит, с кем-нибудь да договоришься… или на попутке дальше двинешь. А лучше всего к военному коменданту вокзала подойди, объясни ситуацию… он – мужик толковый, обязательно подсобит!..

Так, наконец, ориентир. Тверь. До Москвы оставалось меньше двухсот километров… чуток не доехали. Если бы все же добрались, бежать я бы уже не сумел, там бы меня сразу взяли под плотный контроль.

И все же я до сих пор слегка сомневался, в чьи руки я попал. Не выглядел этот доктор так, как должен был выглядеть. И действовал он не правильно. Со мной ведь можно было и по-человечески поговорить… договориться. Я ведь не чужой! Но они решили действовать иначе. Что же, их право, но и мое право делать то, что считаю нужным.

Мои мысли вновь вернулись к доктору. Все же было в нем нечто странное… тогда, в полубреду я эту странность лишь уловил, но не осмыслил, сейчас же мне становилось все очевиднее – доктор был не тот, за кого я его изначально принял. Ведь, я подумал, что после ареста в Ленинграде меня передали СМЕРШевцам, которые собирались отвезти меня прямиком в Москву. Теперь же я начал припоминать, что в своем смешанном состоянии слышал звук лодочного мотора – это меня, очевидно, переправляли на катере через Ладогу. Затем я оказался в машине, ее мотор постоянно тарахтел из-за мелкой неисправности… потом провал в памяти… а затем звук мотора изменился, и зазвучал уже мощно и ровно. Мы поменяли машину? Старая сломалась? Или же… вместе с машиной я поменял и своих охранников.

Неужели, нашу группу перехватили по дороге?! Так к кому же в руки в итоге я попал? Столько вопросов, и ни одного ответа…

- Уснул что ли? – хмыкнул Михалыч. – Подъезжаем уже, вон он – Калининской вокзал!

А я, и правда, чуть расслабившись и погрузившись в размышления, задремал, несмотря на холод в кабине. Сейчас же, резко встрепенувшись, уставился в окно. Мы потихоньку продвигались вдоль кирпичных двухэтажных домов старой постройки, тщательно объезжая большие лужи.

Полуторка остановилась. Впереди чуть справа виднелось главное здание вокзала, по обе стороны которого лежали рельсы. Здание было выполненно в русско-византийском стиле: с галереей на чугунных колоннах и «окнами в браманте» с арочными закруглениями сверху. На фасаде, помимо Сталина и Ленина, висел портрет Михаила Ивановича Калинина – недаром же вокзал сейчас назывался в его честь. Старое название – «Николаевский» в советское время по понятным причинам не прижилось.

- Дальше мне в другую сторону, - тепло попрощался со мной водитель, - удачи, служивый!

Я выбрался из машины, угодив прямиком в середину лужи. Хорошо, вода не попала в сапоги. Михалыч тронулся с места, едва не обдав меня брызгами.

Махнув ему вслед рукой, я пошел в направлении вокзала. Идея пообщаться с комендантом показалась мне самой перспективной из всех имеющихся. Нужно было выяснить, где сейчас находится моя новая часть. Судя по тому, что колонна, в которой ехал Василий Шведов, как раз и шла к Твери, то направление я выбрал верное. Теперь оставалось понять, куда он планировал следовать дальше и найти подходящее средство передвижения.

В целом, алгоритм предстоящих действий я вполне себе представлял. Линия фронта постепенно сдвигалась на запад, и некоторую часть дороги я вполне мог проехать в теплушке, а потом уже искать машину, которая подбросит меня максимально близко к расположению. Дальше же придется пешком – это дело нехитрое.

Комендант меня принял быстро. Им оказался невысокого роста, но быстрый в движениях капитан с тонкими, старорежимными офицерскими усиками. Левой руки у него не было.

- Слушаю вас? – спросил он, чуть прищурясь.

Я вкратце пересказал свою ситуацию, стараясь не сочинять неизвестные мне самому подробности, а акцентировать внимание на моментах, при которых присутствовал: обстрел, полевой госпиталь, раненые, дорога. Потом продемонстрировал бумаги, удостоверяющие личность. Благо, на фотографии мы с Василием были изрядно похожи, а общая потертость документов, да чуть смазанные чернила сыграли мне на руку – комендант посмотрел солдатскую книжку и вернул мне. После чего недовольно уточнил:

- Почему одеты в гражданку?

- Гимнастерка вся в клочья была, не заштопать, пришлось отдать на бинты. Мне выдали, что нашлось, сказали, в части обеспечат всем необходимым.

- Нда-нда, - покачал он головой, - я бы не надеялся. Сейчас с обмундированием проблемы, не хватает самого необходимого. Впрочем… погоди-ка, боец!

Он вышел в соседнюю комнату и отсутствовал минут десять. От скуки, я изучил его кабинет, но ничего интересного не увидел. Стол, шкаф, пара стульев. На стенах несколько агитплакатов, паркет на полу старый и стертый. Стены требовали побелки, штукатурка частично осыпалась. Впрочем, и все прочее здание вокзала пребывало в подобном состоянии. Некогда вокзал I-го имперского класса, с драпировкой в интерьере, с цветными стеклами, дубовым паркетом и мраморными каминами, сейчас превратился в место, более похожее на ночлежку для бездомных. Покрывавшие прежде стены бумажные цветочные обои были почти полностью оборваны, и лишь в нескольких местах еще свисали крупными кусками.

«Ничего, - утешил я себя в очередной раз, - кончится война, все отстроим! Если доживу, сил не пожалею!»

Я давно не тешил себя надеждой о возвращении в свое время. Там я давно мертв. Вся моя жизнь – здесь, и будущее мое неотделимо от будущего страны. Так что плакаться и жалеть себя я не собирался, а собирался воевать и работать.

Комендант вернулся, держа в единственной руке бумажный сверток. Он положил его на стол и ловко разрезал веревку ножницами.

- Пользуйся, боец, - кивнул он, - тому, кому это принадлежало, уже не понадобится.

Я не заставил себя просить дважды. В свертке оказалось сразу несколько вещей: гимнастерка, галифе, нательная рубашка и подштанники. Все вещи были не новые, но чистые.

- Все из прачечной, - подтвердил комендант, - стиранное. Можешь примерять!

Никакой брезгливости у меня не было. Я прекрасно понимал, что бывший хозяин этих вещей мертв. Значит, они ему без надобности. А вот мне пригодятся.

Безо всякого стеснения я скинул свою одежду и надел форму – она пришлась в самый раз. Ножны приладил к ремню – не по форме, но сидора под рукой у меня не было.

Рядовой Красной Армии Василий Шведов, танкист, стрелок-радист, к вашим услугам!

- Так-то лучше, - серьезно кивнул комендант, одобрительно поглядывая на черные ножны. – Боец должен выглядеть по уставу, а не как Ванька-встанька, одетый не пойми во что. А теперь подумаем, чем тебе помочь…

Он сделал пару коротких звонков, с кем-то негромко переговорил, потом вызвал помощника, отправил его с заданием. Тот минут через пятнадцать вернулся и что-то негромко доложил коменданту, после чего вышел из кабинета.

- Значит, так, боец, - комендант повернулся ко мне, - повезло тебе! Я выяснил, где сейчас воюет твой корпус, и расскажу, как проще всего туда добраться. Для начала посажу тебя на товарняк, через час он отъезжает в направлении Обнинска. А дальше поедешь следующим образом…

Глава 22

Следующие дни слились у меня в сплошную череду переездов. Эшелоны, попутки, полустанки, ночевки в теплушках, где счастьем было не замерзнуть ночью, несмотря на то, что вагоны пытались усиленно отапливать, чем могли.

Погода стояла отвратительная. Непрерывно мела метель, сугробы по бокам от железнодорожного полотна высились уже с человеческий рост, несмотря на то, что формально зима еще не наступила – до декабря оставалось около недели. Зато когда выглядывало солнце – становилось совершенно чудесно. Белоснежные поля блестели и искрились в его лучах, и даже ветер словно бы стихал на время, давая возможность насладиться красотами пейзажей без того, чтобы не кутаться в куртку и не натягивать шапку так глубоко, как это только возможно.

Уж насколько в моей душе оставалось мало место для прекрасного, и то я был под глубоким впечатлением. Когда смерть бродит рядом, жизнь сразу начинает играть новыми красками, ощущается иначе, каждый миг становится значим и ценим… вот только потом, в спокойствии и однообразии, все дни вновь сливаются в единое размытое пятно… но до такого момента еще нужно умудриться дожить.

7-й гвардейский танковый корпус, к которому был приписан Василий Шведов, а значит теперь и я, входил в состав 3-й гвардейской танковой армии, действовавшей на 1-м Украинском фронте, и в данный момент участвовал в киевской оборонительной операции, находясь северо-восточнее Брусилова, так что прорваться в зону боевых действий было задачей куда более сложной, чем мне представлялось изначально.

Наши войска взяли Киев еще 6 ноября, теперь же требовалось удержать его и не дать немцам восстановить линию обороны по Днепру. А гитлеровцы давили жестко, бросая в бой все новые и новые резервные части. Отдавать город они не хотели – это значило потерять все правобережные области.

Но не только Киев был важен немцам, Житомир тоже переходил из рук в руки. 13 ноября его освободили наши войска, а уже 20 ноября немцы отбили его обратно, так же немцы взяли Брусилов, и фронт на этом временно стабилизировался. Понятно было, что долго это не продлится, и нам придется контратаковать.

Все эти сведения я узнавал постепенно, из разных источников. Земля, как говорится, слухами полнится. Кое-что передавали по радио в сводках от «Совинформбюро» - голос Левитана, так хорошо всем знакомый, раз в день зачитывал данные о ситуациях на фронтах. Но многое сообщали мне бойцы, с которыми я ехал, и коменданты вокзалов, на которых делал пересадки.

Все они сходились в одном – под Брусиловым сейчас жарко!

Но я и не искал места, чтобы отсидеться. Мне и так казалось, что все события, приключившиеся со мной за последние пару месяцев, лишь отдалили меня от главной цели – воевать и победить. Англичане, подводные лодки, Ленинград, одноглазый немец – лишь препятствия на моем пути. Я был уверен, что попал в это время лишь для того, чтобы помочь нашим, чем могу: своими умениями, знаниями, опытом. Но на практике, а не в теории. Никаких записей в тетрадях вести я больше не планировал.

Я стоял у приоткрытой двери теплушки и смотрел вдаль. Мимо проносились поля и редкие деревушки. Из вагона доносился густой запах каши – готовили прямо внутри вагона, подвесив котелок над спиртовкой. Приходилось варить дольше обычного, вода закипала тяжело, но это было лучше, чем пустой урчащий желудок.

Пехотный сержант подошел из глубины вагона, встал рядом и вытащил мешочек с махоркой. Их часть перебрасывали на передовую чуть южнее того места, к которому следовал я, и, возможно, сегодня у него был последний спокойный денек.

- Угостишься? – покосился он на меня.

- Не курящий.

- Тоже дело, - согласился сержант, ловко скрутив папироску, и тут же раскурил ее, выдыхая целое облако вонючего дыма.

Я в который раз пожалел, что не курю. В такие моменты, когда ты пытаешься собраться с мыслями, мало что может заменить сигарету. Она позволяет сконцентрироваться на главном, откинув мелочи. Но не приобретать же пагубную привычку из-за редких минут удовольствия?

- Слышал, ты танкист? – полюбопытствовал сержант. Был он уже не молод, за сорок. Усат, невысок, слегка полноват.

- Танкист, - кивнул я, - стрелок-радист.

- И как в танке воевать? Тяжело?

- Не тяжелее, чем своим ходом бегать, пехота, - улыбнулся я, - только громко очень бывает, когда пушка бахает, и шлемы не помогают. Ходим потом глухие, как бабки деревенские, кричим друг другу «чегось», да «ась». Зато моща! Пальнул разок, и нет «Тигра»!

- Ну, это ты загнул, - не поверил сержант, - чтобы «Тигра», да с одного раза?

- А чего такого? – даже обиделся я. – «Тигр» тоже машина, есть уязвимые места. Если их знать, да коли снаряд удачно ляжет, то запросто!

- Брешишь ты, танкист, - отмахнулся, как от чумы, пехотинец, - не бывает такого. Видал я «Тигры» - чтобы такую машину завалить, постараться треба…

Я лишь пожал плечами, мол, плавали, знаем. Не распинаться же перед сержантом безо всяких доказательств в руках. Вот бы ему мои ордена, да медали показать, сразу бы проникся. Но где ж их взять-то теперь? Пропали с концом, сгорели в танке. А если он такой Фома-неверующий, что поделать? Знал бы он про немецкий линкор, который мы с двух торпед потопили, вообще бы принял за сумасшедшего. Право слово, иногда в реальности случается такое, во что после никто и не поверит вовсе. Да, не хватает мне именного пистолета Берии, он мигом снимал все лишние вопросы.

- А что думаешь, танкист, откроют второй фронт? Али американцы спужаются? – перевел рельсы разговора сержант, закуривая вторую папироску.

- Откроют, куда им деться. Видят, сволочи, что дело идет к нашей победе, вот и решат, что после мы всю Германию под себя подомнем. А они тоже кусок урвать хотят, да пожирнее. Одно слово, капиталисты!

- Вот и я так кумекаю, любят они чужими руками жар загребать. А что там за народ по духу? Сильный али слабый? Не встречал?

- Лично не встречал, - не стал врать я, - но рассказы рассказывали. Вот, скажем, товарищ мой, моряк говорил как-то, что пили они с янки в одном порту, еще до войны дело бы. Моряки – люди крепкие, здоровьем не обделены, а поллитра на двоих вырубило двоих американцев намертво. Мой товарищ потом их по очереди до корабля тащил, умаялся весь… сам-то он оставшиеся две бутылки допил, и ничего, живой.

- Неужели, такие слабые? – не поверил пехотинец. – Быть не может! Как же они воевать станут?

- Да так и станут, еле-еле. А англичашки? – разошелся я. – Приезжал тут один в Москву в тридцать девятом, на высоком приеме так налакался, что поутру зеркало вместо своей морды брил.

- Ну, это бывает… - хмыкнул сержант. – Помню, однажды…

Его слова прервал длинный паровозный гудок. Мы прибывали к очередному полустанку, на котором я сходил.

Сержант покосился в мою сторону, пришлось пояснить:

- Моя остановка.

Поезд слегка сбавил скорость, я подхватил вещмешок, спрыгнул на перрон, угодив точнехонько в сугроб, и махнул сержанту на прощание рукой.

- Бывай, пехота!

- И тебе не хворать, танкист!..

Ко мне, разгребая ногами снежный покров, уже спешил местный начальник полустанка, судя по всему, он тут был один работник на всю станцию. За ним бежал крупный пес, породу которого затруднился бы определить самый опытный кинолог. Дворняга, но массивная, размерами с кавказскую овчарку.

Я понимал, что выбраться из этой глуши будет проблематично и, может быть, нужно было ехать дальше до более крупного населенного центра, но отсюда был кратчайший маршрут. Хорошо хоть, метель улеглась, стало спокойнее, да и ветер, бушующий последние дни, стих.

- Кто таков? – начальник станции был совсем старик, полностью седой, морщинистый, но еще шустрый в движениях. Его пес держался сбоку, и я ощущал исходящее от него недоверие. Понятно, чужой, положено держаться настороже.

- Рядовой Шведов, добираюсь в часть после ранения. Вот мои документы!..

Внимательно изучив бумаги, старик вернул их мне.

- Повезло тебе, завтра поутру подвода придет, если проехать сможет. Дороги-то, видишь, как занесло… обратно с ней поедешь до города, оттуда пешком придется километров десять… а дальше уже у местных спросишь, подскажут, где твоих искать...

- Поутру? – день лишь недавно перевалил за половину, и я хотел добраться до места как можно скорее.

- Одному идти не советую, - предупредил старик, - в лесу волки, а ты даже без винтовки, как я погляжу…

Никакого оружия, кроме ножа, у меня, и правда, не имелось. Но даже знаменитым черным клинком от стаи не отбиться. Старик прав, придется ждать утра и подводу.

- Кипятком угостишь, дед? А у меня сухари найдутся, выдали сухпай в дорогу…

- Чего же не угостить хорошего-то человека? – хитро улыбнулся дед. – Только ты мне сначала помоги перрон расчистить. Видишь, сколько снега навалило? Мне до ночи тут одному маяться, а вдвоем быстро справимся!

- Давай лопату, дед! – тяжело вздохнул я, поняв, что он не отстанет.

Поработал я знатно, пот тек градом по лбу и спине. Разгорячившись и разогревшись, я сбросил пальтишко, оставшись в одной гимнастерке, и махал лопатой, выкинув на время из головы все прочие мысли.

За час-полтора очистил перрон и дорожку, ведущую к домику, который одновременно являлся и жилищем старика и чем-то типа зала ожидания, хотя других пассажиров, кроме меня, здесь не наблюдалось.

- Молодец, хлопец, подсобил! – довольно кивнул дед, глядя на результаты моей работы. Сам старик, передав мне лопату, занимался другими делами, но я не возражал. – Теперь можно и почаевничать!

Мы прошли в дом. В первой комнате стояло три лавки – тут можно было подождать прибытия поезда, а во второй, жилой, уже кипел самовар на печи, а на столе на тарелке лежало несколько бутербродов – дед смастерил. Колбаса! Сыр! Хлеб! Мне стало неудобно, вот еще, объедать старика.

- Давай-давай, жуй, не стесняйся, - правильно понял он мою заминку, - не последнее отдаю. А ты поработал знатно, теперь и покушать можно…

Я в ответ выложил из сидора все, что у меня имелось: несколько крупных сухарей, кусок вяленого мяса, да пару сушеных рыбин – бойцы делились со мной в дороге, кто чем мог, да комендант немного выдал провианта, но за прошедшие в дороге дни я почти уже все подъел.

Чай оказался ароматный, настоянный на лесных ягодах и травах.

- Звать меня Савелий Пафнутьевич, - представился дед, - я тут за станцией, почитай, более полувека приглядываю, еще при царе Александре Александровиче станционным смотрителем начинал, вот времена были…

- Сейчас-то лучше или как? – безо всякой задней мысли поинтересовался я.

- При советской власти? Сначала хуже было, первые-то годы, а потом наладилось. Если бы не война…

Я не стал развивать тему, зато отдал должное чаю и бутербродам. Обстановка в доме была скромная, и явно было заметно, что живет здесь одинокий мужчина – при женщинах сразу появляется неуловимый уют: коврик, да занавесочка, еще что-нибудь этакое… а у мужчины все просто, без затей.

В углу у двери к стене прислонилась двустволка, там же рядом на крюке, вбитом в дерево, висел патронташ. От волков, да прочих диких зверей. Значит, не врал дед, водились они тут. Хорошо, что я поостерегся идти в одиночку через лес и остался до утра. Еще не хватало пойти на ужин волчарам.

Кудлатый пес, свернувшись клубком, дремал у печи, но временами водил ухом и поглядывал на меня краем глаза, мол, не безобразничаю ли.

Постепенно начало смеркаться, Савелий Пафнутьевич вышел во двор, пес выскочил следом за ним. В доме было тепло, от растопленной печи шел жар – на ночь точно хватит. А с утра… надеюсь, обещанная подвода придет вовремя, и я доберусь, наконец, до пункта назначения.

Я подлил кипятку в жестяную кружку и с удовольствием отпил еще пару глотков ароматного чая.

Внезапно где-то за окном громко заскулил пес и тут же резко замолк. Что такое? Дед ему на лапу наступил ненароком? Не похоже…

Отставив кружку в сторону, я шагнул к двери. Куртку накидывать на плечи я не стал, а вот нож вытащил из ножен. Так, на всякий случай. Привык я к нему – удобная штука, златоустовские мастера постарались на славу. Покосился было на двустволку, но передумал. Вряд ли случилось что-то серьезное. Проверю сначала.

Пригнувшись, чтобы не стукнуться головой о низкую притолоку, я вышел на крылечко о две ступени, и тут же столкнулся лицом к лицу с человеком в белом маскхалате. Он как раз прислонял короткие лыжи к стенке дома и был явно не готов к встрече со мной.

Лицо славянского типа, нос чуть приплюснутый, волосы русые, глаза серые, фигура спортивная. На плече ППШ, за спиной вещмешок, на поясе ножны.

Кто таков? Дед явно не ждал гостей, но мало ли. Полустанок отдаленный, поезда тут проходят редко. И главный вопрос: почему скулил пес?

Все это промелькнуло у меня в голове за долю секунды, и тут же я широко раскинул руки в стороны, держа нож обратным хватом, и шагнул к незваному гостю, открыто улыбаясь:

- Митька, ты что ли? Наконец-то приехал! Заждались! Чаю будешь?

Мужчина на секунду замешкался и лишь потом дернул автомат, но было поздно. Клинок вошел ему прямо в сердце. Я придержал падающее тело, и, подхватив ППШ, снял его с предохранителя.

Не дай боги мне ошибиться! Если я убил не того, то… лучше самому застрелиться. Но пес же скулил – это я отчетливо слышал.

Чуть пригнувшись, я добежал до угла дома и осторожно выглянул, оценивая обстановку. У поленницы в луже крови лежал труп пса. Ни старика, ни кого-либо еще видно не было.

Нет, к счастью, я не ошибся, убитый мной мужчина – враг! Диверсант или перебежчик, а может, дезертир, - это совершенно не важно. Главное, он пришел с недобрыми намерениями. Он или они?...

На снегу, в нескольких шагах от мертвой собаки, лежали еще две пары лыж. Все-таки на полустанок явилась целая группа. Хреново! Хотя… автомат-то у меня теперь есть, повоюем! Вот только жив ли дед?

Я прокрался вдоль стены, увидев две цепочки следов на снегу, между которыми виднелась целая колея – там что-то тащили. Картинка произошедшего тут же выстроилась у меня в голове. Савелий Пафнутьевич вышел за дровами, пес бегал вокруг. Трое появились неожиданно. Один из пришельцев зарезал бросившегося на него пса, второй вырубил старика… или сразу убил?.. тело подхватили под руки с двух сторон и уволокли за дом. Третий же докатился до входной двери, не опасаясь более никого тут встретить… но, к своему несчастью, наткнулся на меня.

С задней стороны дома нашлись все трое. Савелий Пафнутьевич был либо мертв, либо без сознания. Его оставили в полусидячем положении, прислонив к стене.

Двое людей в маскхалатах в это время выкатывали из небольшой сарайки мотоцикл с коляской. Откуда у старика взялся мотоцикл и откуда пришельцы про это знали?

Диверсанты стояли ко мне спинами, автоматы были закинуты назад, чтобы не мешаться – очень удобно.

Я даже не сомневался. Короткой очередью наискось срезал обоих. Одного точно убил на месте – его белоснежный маскхалат окрасился кровью на спине минимум в трех местах, второго пощадил – следствию будет нужен язык, - но прострелил ему обе ноги, чтобы даже не пытался скрыться в лесу. От болевого шока он тут же отключился.

Осторожно приблизившись, снял с тел автоматы и ножи, проверил одежду, вытащив из нагрудных карманов документы, но не стал их открывать – не мое дело.

Глухо застонал Савелий Пафнутьевич, я проверил у него пульс – жить будет.

- Все уже кончилось, - пояснил я, когда дед уставился на меня чуть мутным взглядом. – Двое мертвы, третий жив, но ему требуется медицинская помощь. Вот только собаку они убили.

- Суки! Это диверсанты, - еле слышно прохрипел старик, - но из бывших наших… говорили между собой то по-русски, то по-немецки…

- Следствие разберется. Перевяжем уцелевшего, а завтра и его, и тела подельников бросим на подводу и доставим в город. Или сегодня на мотоцикле? Откуда он у вас?

- Да не работает тарахтелка, - Савелий Пафнутьевич лишь отмахнулся, уже достаточно придя в себя, - еще месяц назад поломался, зараза! Иначе я бы тебя сам отвез до города еще до темноты.

- Но кто-то из ваших знакомых об этом не знал… о мотоцикле знал, а о поломке – нет. Поэтому сюда и пришли. Подумайте, кто бы это мог быть?

- Вот жеж, дела… - протянул дед, задумавшись.

Раненый очнулся и негромко застонал. Я снял ремень с мертвого тела, подошел к корчившемуся на земле человеку, завернул ему руки за спину и крепко стянул их. Надеюсь, не подохнет до утра. Ноги я ему перебинтую, чем найдется, кровь остановлю, но пули вытаскивать не стану. До города он дотянет, а дальше – не мое дело.

Я опять влез в историю, которой совершенно не желал. Нужно подумать, как увильнуть от вопросов следствия. Впрочем, как только я помогу доставить языка и тела его подельников в город, тут же двину дальше. Дед и сам даст показания, мое присутствие вовсе не обязательно. Пусть без меня разбираются, что понадобилось на крошечном полустанке тройке диверсантов и как они сумели незаметно перейти линию фронта.

Мне же пора, наконец, туда, куда я так долго стремился. На передовую.

Глава 23

Интерлюдия 4

В один из последних дней ноября 1943 года, в 8 часов утра в аэропорт Баку прибыли несколько автомобилей. Из одной машины неторопливо вылез Иосиф Виссарионович. Следом за ним выбрались Молотов и Ворошилов.

Сталин огляделся по сторонам.

На летном поле стояли два готовых к вылету Си-47, около которых суетились техники.

К Верховному тут же быстрым шагом подошел командующий Авиацией дальнего действия, генерал-полковник авиации Александр Евгеньевич Голованов. За ним, чеканя шаг, шел полковник Грачев.

- Товарищ Сталин, оба борта проверены, можем вылетать! – отрапортовал Голованов. – Прошу подняться на борт. Я лично буду управлять самолетом.

- А вторым кто будет править? – живо спросил Сталин.

- Полковник Грачев, - непонимающе ответил Голованов, покосившись на замершего по стойке смирно Грачева.

Иосиф Виссарионович шагнул было в указанную сторону, но неожиданно остановился и чуть задумчиво сообщил:

- Знаете что, генерал-полковники редко водят самолеты, мы лучше полетим с полковником Грачевым.

Александр Евгеньевич побелел лицом от обиды и унижения, но оспаривать приказ не решился. Как раз в этот момент подъехали три машины с сотрудниками Наркоминдела, которые должны были лететь во втором самолете.

Когда борты, один за другим, уже вырулили на взлетно-посадочную полосу, со стороны КПП на всех парах вылетела машина и, громко сигналя, понеслась наперерез самолетам.

Охранники тут же среагировали должным образом, готовые расстрелять автомобиль еще на подъезде. Но тут один из них опознал в пассажире, высовывающемся из окна Лаврентия Павловича Берию, и стрелять, разумеется, не стали. Напротив, борт Верховного Главнокомандующего остановился, и вниз быстро спустили трап.

Берия, с увесистым кожаным портфелем в руках, взобрался по ступенькам, и через пять минут оба самолета поднялись в воздух.

В тот же момент к ним присоединился конвой из двадцати семи истребителей с полными боезапасами на бортах, летчики которых понятия не имели, кого именно они эскортируют. Им сообщили лишь конечную цель полета – Тегеран.

Погода стояла отвратительная, едва самолеты набрали полетную высоту, началась изрядная болтанка. Берия, сидевший в кресле напротив Сталина, побледнел – он страдал морской болезнью и терпеть не мог летать. Он даже снял пенсне и протер чуть слезящиеся глаза.

Сталин, видевший все, что происходит вокруг, тут же сказал Ворошилову:

- Климент Ефремович, ты только посмотри на эту сволочь! Это же прирожденный подлец!

- Простите? – маршал нахмурился. Зная характер Верховного, он заранее ожидал неприятностей.

- Да ты глянь! Сыщик, повернись к нам лицом… очки только не надевай!

Берия вынужденно повернулся.

- Смотри, Клим, в его глаза смотри! – потребовал Сталин. – Видишь? Это же глаза змеи! Он и очки-то носит, чтобы их маскировать.

Ворошилов нехотя взглянул в глаза Лаврентию Павловичу. Глаза были, и правда, очень неприятные. После короткой паузы, оба отвернулись друг от друга.

Сталин уже остыл.

- Ладно, давай показывай, из-за чего ты опаздываешь!

Берия молча вытащил из портфеля картонную папку с грифом «Совершенно секретно» и передал ее Верховному. Тот погрузился в изучение документов, читая, по обыкновению, очень быстро.

Через некоторое время он отложил бумаги в сторону и неожиданно спросил Лаврентия, который уже немного пришел в себя и приобрел обычный цвет лица.

- Слышал анекдот? Мне тут давеча рассказали. Приехал Черчилль на фронт посмотреть на наших советских солдат, как воюют, да о чем мечтают. Подозвал одного и спрашивает: «Что ты с Гитлером сделаешь, если он тебе попадется?» А солдат и говорит: «Возьму кочергу, раскалю ее докрасна, и холодным концом суну Гитлеру в жопу!» Черчилль удивился: «Почему же холодным?» Солдат отвечает: «А чтобы вы не помогли ее обратно вытащить».

Хитро улыбнувшись в усы, он, не мигая, уставился на Берию, ожидая реакции.

«У кого еще змеиные глаза, - подумал тот, - каждый раз так посмотрит, что дышать тяжело. Гипнотизирует, подавляет».

Но вслух он произнес иное:

- Британцы отличаются своим коварством, это нам известно. Но есть способы, позволяющие и на них надавить.

- Материалы ты собрал отличные, хвалю! Это настоящий козырь в рукаве – как раз то, чего не хватало. Теперь у нас все шансы на то, что конференция закончится, как требуется нам. Ты уверен в своих силах?

- Абсолютно. Наши люди устроят ряд точечных диверсий, и это сильно притормозит американцев.

- Значит, мы опередим их?

- Я уверен в этом. Нам потребуется малообогащенный уран, но есть места, где его можно добыть. Помимо этого, теперь мы знаем имена всех ключевых ученых и специалистов с американской стороны. С кем-то произойдет несчастный случай, другой внезапно решит переехать в соседнее государство, разбогатев, третий потеряет всяческий интерес к науке, а четвертый… четвертый станет работать на нас. Способов много. Мы первыми сделаем бомбу, уже через полгода можно будет приступать к испытаниям.

Сталин надолго задумался. Это в корне меняло дело. Теперь он сомневался, а нужны ли в принципе союзники в лице США и Великобритании. Они так долго тянули с открытием второго фронта, что теперь, наверняка, захотят получить слишком многое… гораздо больше, чем он готов был им дать.

- Можем ли мы в планировании наших действий руководствоваться показаниями какого-то немца? К тому же садиста и убийцы?

- Разумеется, нет! – протер пенсне Берия. – Но мы можем это… хм… учитывать… Все сведения проверяются нашими американскими агентами. Елизавета Зарубина подтвердила их достоверность. То, что ее перевербовали, исключено.

Немецкий капитан оказался просто кладезем информации, которую он выдавал огромными блоками. Оперативная группа, собранная для проверки фактов, попросту не справлялась с такими объемами. Даже расширив ее еще на пятьдесят человек, убедиться в подлинности всех сведений за столь короткие сроки было нереально. Поэтому выделили несколько ключевых направлений, главным из которых был «Манхэттенский проект».

В скором времени стали известны все без исключения имена участников проекта, а так же предположительные сроки завершения исследований. По всему выходило, что раньше чем через год американцы еще ничего не успеют выдать.

Опередить их было заманчиво. Змей Берия не стал бы разбрасываться пустыми обещаниями, если он сказал, что СССР станет первым в этом вопросе, значит, так тому и быть. А когда это случится… то станут ли нужны компромиссы с союзниками? Одна бомба, сброшенная на Берлин, заставит немцев капитулировать. Если же нет, что ж, тогда Германия исчезнет, как государство.

«Германия должна погибнуть!» - так считал не только автор одноименной книги Теодор Кауфман, предлагавший после войны стерилизовать все сорок восемь миллионов немцев: и мужчин, и женщин, - а территорию разделить между другими европейскими странами. Так считали многие тысячи, и тысячи американских и европейских граждан, в том числе, многие видные политики.

Ведь именно фактического уничтожения Германии добиваются и Рузвельт, и Черчилль. Первый хочет получить сразу несколько стран вместо одной: Пруссия, Бавария, Саксония, Гессен… плюс международные зоны Рур и Саар. А второй, вместе с Папой Пийем XII вовсе мечтает об априори антисоветской Балкано-Дунайской федерации. И лишь Сталин считал, что после победы Германия должна остаться единой страной. Вот только этой страной придется делиться с остальными, а делать этого совершенно не хотелось. Текущий вклад США в грядущую победу был ничтожным. Ладно, еще британцы воевали с немцами, как умели, но и они не достойны пожинать успех в полном объеме. Так, глядишь, еще и французы подключатся, как дойдет до дележа – они всегда норовят урвать свой кусок.

Косвенно все показания Метерлинка, которые касались его сферы деятельности, подтвердил и коммандер Флеминг, захваченный в плен вместе с немецкой подводной лодкой.

Мысли Верховного вновь вернулись к этой истории.

- А что с тем танкистом? Я давно уже сказал тебе, что желаю с ним познакомиться лично.

Берия сразу понял, о каком именно танкисте идет речь. Буров, кто же еще. Поэтому он ответил без запинки:

- Руководство его поисками было поручено проверенному человеку, комиссару ГБ 3-го ранга Федотову. Его люди взяли танкиста в Ленинграде, но…

- Но? – нахмурился Сталин.

- Но их перехватили на полдороги. Объект отбили, охрану уничтожили. Впрочем, далеко похитители не ушли. Их автомобиль попал под случайную бомбардировку. К тому времени люди Федотова уже вышли на след похитителей, настигли их и пленили. В результате, выявлена обширная английская агентурная сеть, я докладывал об этом. Так что похищение даже пошло нам на пользу. Но вот танкист…

- Только не говори мне, что он снова исчез! – Иосиф Виссарионович был очень недоволен. Британская агентурная сеть – это хорошо, очередной козырь против Черчилля, но этот танкист нужен был в Москве немедленно. А он был неуловим.

- Есть предположение, что Танкист сменил личину, воспользовавшись документами одного из бойцов Красной Армии, погибшего при бомбардировке. Косвенным доказательством тому служит история, произошедшая неделей позже. Вблизи текущей линии фронта на киевском направлении некий стрелок-наводчик Шведов в одиночку обезвредил группу диверсантов. Двоих убил, третьего взял в плен. И по описанию, этот самый Шведов очень уж похож на нашего Танкиста.

- Даже так? Этот юноша времени даром не теряет.

- Мое мнение: он разменивается на мелочи. Судя по тетради, наш Танкист обладает знаниями не меньшими, а то и большими, чем те, что сообщает нам Метерлинк. Но то ли не хочет сознательно сотрудничать с нами, то ли работает с кем-то еще.

- Найди его, Лаврентий! У тебя в руках сосредоточены все возможности для этого. Если уж ты не можешь справиться с подобной мелочью, то…

Верховный замолчал, а Сыщик вновь побледнел. Это была прямая угроза, и ее нельзя было просто проигнорировать. Сталин никогда ничего не забывал и никогда не угрожал впустую.

- Мы найдем его!

- Очень на это надеюсь, - Иосиф Виссарионович достал трубку и начал набивать ее табаком: - А сам-то ты веришь в то, что материалы «оттуда»?

Он сознательно не сказал «из будущего», это было слишком уж футуристично. И в показания Метерлинка не больно-то верил. Мир будущего, описанный немцем, был вовсе не таким, каким Верховный себе представлял. Либо же он стал не тем, но все можно еще поменять.

Того мира быть не должно, и не будет! - он сделает для этого все возможное.

- Говорят, Адольф верит в эзотерику, - негромко сказал Берия, поправляя на носу пенсне, - он даже создал особый отдел, занимающийся изучением всех случаев, которые можно условно отнести к мистике. Я бы не стал сходу отбрасывать ни одну из вероятностей. Путешествия во времени научно невозможны, но вот существование всеобщего информационного поля более вероятно… и если суметь к нему подключиться, то открываются невероятные перспективы… впрочем, пока это лишь теории и догадки, ничем не подтвержденные.

- Никакой мистики, Лаврентий, - отрезал Верховный, - ты же знаешь, я в такое не верю еще со времен духовной семинарии. Мы должны полагаться лишь на твердый научный подход. Создай наш отдел, пусть занимаются подобными вопросами. Тем более что один подопытный у нас уже есть, а вскоре ты отыщешь мне и второго. Есть с чем работать!

- Сделаю, товарищ Сталин!

Мысли вождя вновь переключились на предстоящую конференцию. Он так и этак крутил в голове многочисленные варианты того, что может произойти, и большая их часть ему категорически не нравилась. Идти ни на какие уступки он не желал.

И папка с расчетами новой бомбы и сроками ее изготовления давала ему шанс сыграть по-своему.

- Напомни-ка, Сыщик, что там болтал немецкий капитан по поводу Трумэна?

- После смерти Рузвельта, именно он станет следующим президентом США. Он ненавидит коммунистов и сделает все, чтобы отношения между нашими странами охладились до максимального градуса. Все прежние договоренности будут пересмотрены. Черчилль его поддержит.

- Отчего умрет Рузвельт?

- Кровоизлияние в мозг. В итоге, это поставит крест на дальнейших дружеских советско-американских отношениях.

- Значит, - задумался Верховный, - его смерть нам не выгодна. Мы чем-то можем ему помочь?

- Можно попробовать, - пожал плечами Берия. – Есть способы.

- Попробуй, Лаврентий, обязательно попробуй. А этот Трумэн… он нам не нужен.

- Понял, товарищ Сталин!

- А что у нас по готовящемуся покушению? – в очередной раз сменил тему вождь.

- Все под контролем. Немцы назвали эту операцию «Длинный прыжок». Они планировали уничтожить или похитить вас и господ Черчилля и Рузвельта. Операцию одобрил Гитлер лично, за все отвечает начальник главного управления имперской безопасности Эрнст Кальтенбруннер. Но наша разведка вовремя обо всем доложила, и мы полностью готовы. Три тысячи наших сотрудников уже в Тегеране. Задержаны более четырехсот агентов Абвера, их разведсеть полностью разгромлена, хотя в Берлине об этом пока не знают. У них нет шансов.

- А что если… - Сталин выпустил в воздух густое облако дыма, - что если дать им такой шанс!..

Глава 24

Интерлюдия 5

Отто Скорцени, штурмбаннфюрер СС, руководитель миссии «Длинный прыжок» прекрасно понимал, что в случае провала все шишки посыпятся именно на него. А ведь он изначально не хотел ввязываться в эту авантюру, шансы на успех в которой оценивал, как минимальные. По крайней мере, в том варианте, что предлагало руководство.

Нет, Отто любил риск, а фортуна любила его. Буквально два месяца назад он провернул отличную операцию, получившую название «Дуб», в результате которой освободил из-под ареста самого Бенито Муссолини. Причем, провернул это дело легко, играюче.

Высадившись со своими людьми недалеко от отеля, где держали дуче, он практически безо всякого сопротивления захватил здание, не потеряв при этом ни одного человека. Охрана Муссолини – эти жалкие итальянцы, сдались без боя. Нет, кое-кто все же сопротивлялся, пару человек пришлось застрелить, но это сущие мелочи. Отто ожидал от охраны большего.

И уже на следующий день Муссолини встретился с Гитлером в Мюнхене, а сам Скорцени получил Рыцарский крест и повышение в чине.

Поэтому, вовсе не удивительно, что для новой миссии Кальтенбруннер выбрал именно его. Но у самого Скорцени идея захватить в плен и скрытно доставить в Германию лидеров «Большой тройки», как называли Сталина, Рузвельта и Черчилля, вызывала огромные сомнения. Он прекрасно понимал, какая охрана будет в Тегеране, и сомневался, что задуманное возможно осуществить в принципе.

Отто больше склонялся к тому, чтобы попросту убить всех троих. Вот на это шансы имелись. Достаточно было направить на здание советского посольства в Тегеране летчика-камикадзе с достаточным боезапасом на борту, чтобы ликвидировать все три объекта сразу. Ведь, как докладывал его агент в городе, Рузвельт и Черчилль приняли предложение Сталина и решили на время конференции остановиться в советском посольстве, опасаясь, что американское и британское будут недостаточно надежно охраняться – сказывалась нехватка людей. За немецкими же добровольцами, готовыми исполнить смертельный приказ, дело не станет.

Но идея захватить лидеров Тройки была слишком заманчивой, чтобы так просто от нее отказаться. Сложно было даже представить, как упал бы боевой дух всех трех держав антигитлеровской коалиции в случае успеха. Это был бы полный шок, как для населения, так и для армий. Гитлер, питавший к Сталину патологическую ненависть и страх, хотел своими руками посадить его в Берлине в железную клетку и демонстрировать всем желающим, словно дикое животное. По поводу Рузвельта имелись более разнообразные варианты, самым мягким из которых было предложение Кальтенбруннера скормить его акулам и записать это действие на кинопленку. Черчилля же хотели просто показательно, без затей повесить.

И приказ на захват был отдан.

В целом, несмотря на обилие охраны в Тегеране, шансы все же имелись. Иначе, Скорцени и не взялся бы за это дело. Он вовсе не был дураком, и в безнадежное предприятие не сунулся бы ни за какие награды. Зачем мертвецу золото?

В Тегеране находилось много немецких агентов, и именно на их участие Отто возлагал особые надежды.

План был прост: двумя элитными группами, прошедшими усиленные тренировки в Альпах, высадиться в паре десятков километров от Тегерана, после перебраться в город под видом торгового каравана. Первой группой должен был командовать Рудольф фон Холтен-Пфлуг, а второй – власовец Владимир Шкварев. Разумеется, первая группа была основной, а вторая нужна была в качестве поддержки и, в случае провала, должна была прикрывать отход фон Холтен-Пфлуга. Для отвлечения внимания, кашкайские племена, с которыми имелась предварительная договоренность, пообещали за приличное вознаграждение устроить в городе массовые беспорядки. К ним должны были присоединиться агенты и усилить всеобщий хаос, который обязательно воцарится. В это время фон Холтен-Пфлуг и его люди должны были напасть на кортеж Тройки. Так же был разработан и запасной вариант, который Скорцени представлялся совсем сомнительным: агент Абвера Франц Майер, долгие годы работавший в Тегеране под прикрытием, сделал подкоп со стороны армянского кладбища, ведущий прямо на территорию советской резиденции. Диверсанты могли пройти там и легко уничтожить не ожидающую ничего подобного охрану.

Отто с тяжелым сердцем сел в самолет. Дурные предчувствия мучили его.

Но поначалу все шло, как по маслу. Высадка прошла успешно, до города обе группы так же добрались без приключений и затаились в конспиративных домах, ожидая прибытия Большой Тройки. В группе Холтен-Пфлуга было восемнадцать человек, и еще шестьдесят – в группе Шкварева.

Никто из местных не проявил к ним интереса. Сотрудники НКВД, которыми, по идее, должен был быть наводнен город, никак себя не проявляли. Охрана американского президента вообще провела предварительную рекогносцировку на местности спустя рукава, а люди Черчилля ей попросту пренебрегли.

Ситуация для Отто складывалась, лучше некуда. Казалось, все в его пользу. Но он места себе не находил.

Наконец, лидеры великих держав добрались до точки рандеву. Железный Йозеф прилетел на военно-транспортном самолете в сопровождении несметного числа истребителей. Рузвельт прибыл в алжирский порт Оран на линкоре «Айова» и, встретившись в Каире с Черчиллем, оба отправились в Тегеран.

Скорцени отдал приказ быть наготове и принялся ждать удобного момента. Но момент все никак не наступал. Кашкайцы медлили, либо же вовсе передумали, решив, что полученного аванса вполне достаточно, и игра не стоит свеч. Возможно, это было связано с шахом Ирана, который внезапно усилил охрану Тегерана после одного случая.

Мохаммед Резе Пехлеве, совсем еще молодой шах, которому недавно исполнилось двадцать пять лет, в сентябре объявил войну гитлеровской Германии. Агент Скорцени доложил, что шах просил аудиенцию у Рузвельта и Черчилля, чтобы поприветствовать их на своей территории, и те заставили его долго ждать ответа, но в итоге все же приняли. А когда Пехлеве попросил о такой же аудиенции Сталина, тот лично явился в его резиденцию, заявив, что «всякий гость должен отдать дань признания хозяину, посетить его и отблагодарить за оказанное гостеприимство». Более того, Сталин подарил ему легкий самолет. Это был сильный ход, сделавший их фактически друзьями.

Отто чувствовал, что первоначальному плану вряд ли суждено сбыться. К тому же пропала связь с группой Шкварева, и Скорцени подозревал худшее. Если Шкварева взяли, то он заговорит. Надежды на то, что власовец будет под пытками хранить секреты, не имелось. Поэтому действовать надо было быстро или же возвращаться обратно в Берлин ни с чем.

Взвесив все «за» и «против», штурмбанфюрер решил сыграть ва-банк. Ему было совершенно очевидно, что похитить глав Большой Тройки у него уже не получится, а вот попытаться их уничтожить физически он еще может.

Беда в том, что Берлин не дал бы добро на операцию, а уговаривать начальство времени уже не было. Поэтому летчик-камикадзе и самолет отменялся, здесь в Тегеране их негде было взять.

Оставался старый, проверенный способ – взрывчатка. Подорвать здание советского посольства к такой-то матери, и дело с концом! Просто и гарантированно!

Придя к конкретному решению, Отто начал действовать. Вечером того же дня он и все шестнадцать человек его группы уже были на старом армянском кладбище, где их встретил агент Франц Майер, загримированный под старого армянина. Хорошо вооруженные, готовые на все диверсанты, имели при себе достаточно оружия, а главное - два десятка килограмм взрывчатки – этого должно было хватить с лихвой, чтобы от здания посольства остались лишь руины.

- Все готово, господин штурмбаннфюрер, - сообщил Майер, который даже бороду покрасил, чтобы больше походить на армянина, - ход надежный, не обвалится. Вы выберетесь в парке на территории посольства, там много густых деревьев и кустарников, можно передвигаться скрытно. Большая часть охраны задействована на периметре, из парка никто не ожидает нападения. Трое в здании, это точно известно.

Об этом Скорцени уже знал, агенты доложили. Кортежи всех трех глав государств прибыли в посольство еще в шесть часов вечера, и на сегодня официальных мероприятий более запланировано не было.

- Что же, - кивнул он, - Бог с нами!

По его приказу первые бойцы уже скрылись в туннеле, остальные шли следом. Сам Отто двигался замыкающим. По идее, он вообще не должен был лично участвовать в операции, отдав руководство Холтен-Пфлугу, но не удержался от соблазна убедиться в том, что все три мировых кита оказались в западне.

Туннель оказался устроен, как надо. Удивительно близорукие эти советские вояки, проморгать у себя под носом подкоп – это надо умудриться!

Как и обещал Майер, ход вывел на парковую, слабо освещенную часть посольства. Патрулей поблизости не было видно. Дикая безалаберность! Одно слово – варвары!

Было тепло, легкий ночной ветерок приятно обдувал лицо.

«Отличная ночь, чтобы умереть», - мрачно подумал Отто, которого внезапно вновь охватило предчувствие неминуемого провала. В другое время он бы послушался интуицию, не раз выручавшую его прежде. Но сейчас оставалось лишь действовать по плану.

Группа осторожно двинулась вперед, замирая при каждом подозрительном звуке. Нельзя было выдать себя раньше времени. Сначала заминировать здание, а потом не дать выйти из него ни одному человеку до момента взрыва.

От деревьев до дверей заднего хода в посольство тянулся небольшой, аккуратный лужок. Его необходимо было пересечь, как можно скорее.

- Вперед! – скомандовал Скорцени, и диверсанты, чуть пригнувшись, побежали.

Внезапно со всех сторон ударили ослепительные лучи прожекторов. Группа Отто замерла на месте, ощетинившись во все стороны автоматами, оказавшись на виду, словно при свете яркого солнца. За деревьями и за балюстрадой второго этажа посольства мелькали многочисленные тени бойцов охраны.

Короткая автоматная очередь в воздух послужила наглядным предупреждением. Громкий голос заорал на немецком:

- Бросить оружие или будете уничтожены на месте!

- Чертов Майер! – пробормотал Сцорцени, уже обо всем догадавшись. – Предатель!

- Шеф, может, подорвем взрывчатку? – негромко предложил фон Холтен-Пфлуг. – Успеем! Захватим пару коммуняк на тот свет, вот они удивятся, атеисты клятые!

Отто лихорадочно размышлял. Партия проиграна, это ясно. Майер привел их на смерть. Русские оказались не такими идиотами, как он предполагал. О подземном ходе они знали, о готовящемся покушении тоже.

Скорцени умел признавать поражение.

- Сдаемся! – громко крикнул он в ответ. – Не стреляйте!

Его бойцы нехотя сложили оружие. Тут же их обступили советские агенты, которые быстро всех обыскали и, сковав наручниками, увели.

Отто остался один. Его тоже обыскали, но руки сковали не за спиной, как у прочих, а впереди.

Из тени на свет вышел человек в пенсне.

- Штурмбаннфюрер Скорцени, полагаю? – спросил он по-немецки. – С вами хотят поговорить те, кого вы только что собирались убить...

Интерлюдия 6

Газета «Правда» от 02 января 1944 года.

«Высадка союзных войск продолжается»

«Лондон, 1 января. (ТАСС). Штаб верховного командования экспедиционными силами союзников в своем коммюнике №3 сообщает: «Союзные войска продолжали в течение всего вчерашнего дня высадку десантов на северном побережье Франции. Достигнуты удовлетворительные успехи. Отряды «коммандос» составили часть штурмовых сил. Военно-морские силы врага не предпринимали никакой новой попытки помешать нашим десантам с моря.

С наступлением темноты наши тяжелые бомбардировщики в очередной раз атаковали железнодорожные коммуникации и мосты. Сбито 26 вражеских самолетов».

«Выступление Рузвельта на пресс-конференции»

«Вашингтон, 1 января. (ТАСС). Президент США Рузвельт заявил, что вторжение развивается в соответствии с намеченным планом. Отвечая на вопросы, президент заявил, что на Тегеранской конференции была решена дата вторжения, которая вполне удовлетворила Сталина. Несмотря на неблагоприятные погодные условия, вторжение началось по заранее разработанному плану. Рузвельт выразил сожаление, что второй фронт не был открыт годом ранее. Он заявил, что это была роковая ошибка, стоившая жизней многих советских граждан».

«Ла-Маншская десантная операция. Военно-морской обзор»

«Крупнейшая в истории войн десантная операция по высадке войск союзников на французское побережье Ла-Манш была начата в ночь с 31 декабря на 1 января. Для высадки была избрана бухта Сены, находящаяся всего в 150 километрах от английского побережья… Высадка была произведена на широком фронте от Шербура до Гавра… В настоящее время войска союзников ведут бои за расширение занятой полосы побережья… На море и в воздухе обеспечено значительное превосходство союзных сил… Контр-адмирал Н.Бологов».

Глава 25

Тысячу раз прав был Флеминг, когда говорил, что «казино всегда выигрывает».

Фортуна, до этого сопутствующая мне во всем, в один момент повернулась ко мне задом, и я в полной мере ощутил, что такое тотальное невезение.

Впрочем, начиналось все хорошо.

Утром следующего дня, доставив трупы диверсантов и пленника в город, я распрощался с Савелием Пафнутьевичем и огромным бородатым мужиком, который прибыл на подводе, едва рассвело. Раненый был еще жив, и даже не стонал, лежал тихо, стиснув зубы и явно обдумывая модель своего дальнейшего поведения.

Их группе не повезло вдвойне. Во-первых, они наткнулись на меня, хотя планировали застать на станции лишь одного старика. Во-вторых, не успели соорудить тайник, планируя сделать это чуть позже, и все бумаги и документы оказались при них в вещмешках и карманах. А там было много интересного, в том числе актуальная карта фронта с многочисленными пометками – настоящий подарок для СМЕРШа. Ну а в-третьих, живой язык, знавший имена, пароли и явки – был главным подарком. И он, как мне казалось, готов был сотрудничать… конечно, сволочь примется торговаться, попытается выбить себе жизнь… но это уже не мое дело. Те, кому положено, решат, как с ним поступить. Я же груз сдал, и мог считать себя свободным.

- Береги себя, Савелий Пафнутьевич, - тепло попрощался я со стариком.

- Может, останешься до завтра? Вместе-то сподручнее будет рассказывать, как мы супостата схватили.

- Мне на фронт давно пора, к своим, заждались меня, каждая лишняя минута на счету.

- Ну-у… тебе, конечно, виднее. Будь здоров, Василий!

На этом мы и расстались, а к вечеру я уже добрался до расположения 7-го гвардейского танкового корпуса.

В новой части приняли меня если и не с распростертыми объятиями, то вполне радушно. Лишних вопросов не задавали, документы Шведова командира батальона вполне удовлетворили, и он сходу направил меня в неполный экипаж родной и знакомой «тридцатьчетверки», приказав обживаться и знакомиться с товарищами.

Экипаж подобрался бравый.

Лихой командир по фамилии Зотов, более похожий на кавалериста. Веселый, широкоплечий, с чуть подкрученными усами. Он дружелюбно похлопал меня по спине и заявил:

- А ты здоровый парень, в машине тесновато станет!

Механик-водитель сержант Гафаров – маленький улыбчивый таджик, пожал мне руку и радушно пригласил угощаться ужином из общего котелка. Заряжающий – парень с черным от копоти лицом по фамилии Остапенко приветственно поднял сжатый кулак вверх.

Хорошие ребята, боевые. Коллектив сплоченный, проверенный временем. Что случилось с их стрелком-радистом, я не спрашивал, не принято. Конечно, с большей радостью я вернулся бы к своим… но где они сейчас? Что с ними… этого я не знал.

Казаков погиб, его уже не вернуть. Как прежде – не будет никогда.

Да и нашего танка, который мы собирали своими руками, тоже больше нет. Я разменял его на жизни нацистов, и нисколько об этом не жалею.

Ночь прошла спокойно, а на утро нас бросили в самое пекло.

Немцы попытались отбить Брусилов, направив туда мощную ударную группировку войск. Задача нам была поставлена простая – держаться любой ценой. На деле это означало умереть, но остановить врага.

Наша рота вступила в бой северо-восточнее Брусилова. Зотов, единственный, кто хоть что-то мог разглядеть со своего командирского места, азартно комментировал происходящее.

- Поперли, гады! Танки и пехота. Осколочно-фугасный заряжай! Огонь!

Бахнуло. Я привычно открыл рот, чтобы уши не заложило. Шлемофон, как обычно, помогал слабо. Выглянул сквозь обзорную щель, но ничего толком не разглядел. Поле сплошь скрылось в дыму, мне было видно лишь шагов на десять вперед.

- Эх, промазал! – разочарованно сообщил Зотов. – Но ничего, сейчас вы у меня попляшете!

Второй выстрел, судя по его бурной реакции, оказался более удачным.

Танк сдвинулся с места и пополз вперед. Что-то звонко чиркнуло по броне. Мы с Гафаровым переглянулись. Повезло, рикошет.

Бой для танкиста – это сплошная неизвестность. Ты сидишь в консервной банке и ничего не можешь сделать, чтобы повлиять на результат, поэтому остается лишь выполнять свою работу. Я помогал переключать передачи Гафарову – сам он не справлялся, слишком легкий, а коробка – тугая.

Вторая, третья. Вроде, движемся.

Я приник к пулемету. Впереди сквозь дым проступили силуэты вражеских машин, за ними прятались солдаты.

- Огонь! – опять невыносимый запах пороховых газов.

Я закашлялся. Потом чуть оклемался и начал стрелять из пулемета по немцам. Делать это приходилось практически наугад, но я был уверен, что нескольких человек зацепил. Может больше, не разглядеть.

Другие танки нашей роты двигались параллельным курсом. Одна машина чуть вырвалась вперед, но тут же загорелась и остановилась. Бойцы попытались покинуть танк, но я увидел, как командир упал обратно, едва высунувшись из верхнего люка. Механик-водитель, объятый пламенем, успел вылезти из переднего люка, но тоже упал и больше не поднимался.

И все же постепенно мы продвигались вперед.

Гафаров, умело пользуясь рельефом местности, прятал наш танк от врага, оставляя для обзора лишь небольшую его часть.

Зотов же стрелял непрерывно. Сколько машин он подбил, я не знал. Наверное, он и сам этого не знал, но иногда радостно вскрикивал.

- Отступают! Назад пятятся, сволочи!

Я и сам углядел сквозь прорехи в дыму, что немецкие машины поползли в обратном направлении. Кроме тех, что горели – таких на поле осталось немало.

- Врешь, не уйдешь! Заряжай, Остапенко, заряжай, родной!

Мы гнались за отступающими, словно поставив своей целью не дать уйти ни одному танку.

Наш командир чересчур увлекся. Это нас и погубило.

Мы вырвались вперед, опередив всю роту. Я стрелял из пулемета без перерыва вслепую. Даже если не попаду, то хотя бы заставлю солдат упасть и ползти.

И тут по нам прилетело.

Бронебойный снаряд пробил лобовую броню и, превратив Гафарова в окровавленный фарш, прошел сквозь все отделение и убил Остапенко, лишь каким-то чудом не подорвав боеукладку.

Совершенно непонятно, каким именно образом мы с Зотовым остались живы, но меня изрядно контузило, и долгую минуту я ничего не соображал, лишь открывал и закрывал рот и, сняв шлем, прикоснулся к ушам. Из них шла кровь.

Наконец, я сообразил, что надо выбираться. Через то, что осталось от Гафарова, я лезть и думать не хотел. Оставался лишь верхний люк. Зотов уже был на внешней броне и стрелял по кому-то из пистолета.

Я посмотрел на свои руки – они дрожали. Не от страха, от контузии.

И все же я сумел выползти на броню и скатиться вниз, на мерзлую землю. Мы находились на краю леса. Немцев видно не было.

- Живой? – у Зотова было страшное лицо. Он был весь в крови, но не своей, а Остапенко. Наверное, я и сам выглядел не лучше.

Я неопределенно пожал плечами.

- Они там, за деревьями прячутся! – сообщил командир. Я не понял, о ком речь, но он тут же пояснил: - Несколько солдат. Из оружия – лишь винтовки. Не дадим им уйти! – и тут же поднявшись в полный рост, закричал: - За Родину! За друзей! Смерть врагам!

И бросился вперед, стреляя на ходу. Я, пошатываясь, побежал следом, достав пистолет из кобуры. Оружие мне выдали еще вечером, и пристрелять его я не успел. Но оружие было не новое – значит, проверенное.

В ушах стоял звон, в голове словно непрерывно били в колокола. Я споткнулся и упал. Встал, побежал дальше.

Фигура Зотова в танковом комбинезоне мелькала впереди среди деревьев. Я старался не потерять его из вида, но заметно отставал. Мы углубились в лес, сильно оторвавшись от своих. Надо было возвращаться, но командир, опьяненный жаждой мести, и не думал останавливаться. Я же не хотел бросать его одного.

И в этот самый момент моя удача окончательно истощилась.

Мы выбрались на прогалину и внезапно оказались прямо среди группы немцев. Чуть впереди стоял «Тигр», мерно урча мотором. Рядом с ним приткнулись две «четверки», мотоколяска и телега с тощей кобылой. Вокруг них возились несколько человек.

Наше появление оказалось полной неожиданностью для немцев. Врагов было человек двадцать, все вооружены винтовками. У нас же – два пистолета, да привычный нож у пояса.

Я понимал, что обратной дороги нет. Развернись мы, и нас попросту расстреляют в спины. Сейчас через мгновение первое удивление пройдет, и нам конец.

Зотов сомнениями не терзался. Он даже не притормозил, начав стрелять прямо на бегу. Вот только первая пуля прошла мимо цели, а потом пистолет заклинило.

Немцы сбили его с ног и начали яростно пинать. На меня бросились сразу трое. Одного я уронил в снег крепким ударом, но второй прыгнул мне в ноги, заставив потерять равновесие, а третий сходу ударил прикладом прямо в лицо.

Я и так сейчас плохо соображал, а этот удар окончательно вывел меня из игры.

Дальнейшее я помнил лишь урывками. Кажется, меня забивали ногами. Я то нырял в темноту, то ненадолго приходил в себя. Глаза почти ничего не видели, все лицо было в крови. Несколько ребер сломали.

Зотова куда-то потащили за ноги. Его голова безвольно болталась, как у детской игрушки.

Убит?

Почему я еще жив?!

Один из солдат прицелился в меня из винтовки.

Ну, вот и все. Отбегал свое, пора и честь знать. Мне дали вторую жизнь, и я прожил ее, как считал нужным. Но все имеет свой финал.

Глаза закрывать я не стал, русский солдат смерти не боится.

- Nicht schiessen!* - раздался громкий окрик.

*(нем.) Не стрелять!

Немец нехотя опустил винтовку. Почему не выстрелил?

В поле моего зрения оказался офицер – какой-то мелкий чин. Кажется, это он приказал не убивать меня. Чего он хочет? Офицер бросил на меня короткий взгляд и приказал солдату:

- Dies an die anderen Gefangenen. Deutschland braucht Arbeitskräfte!

*(нем .) Этого к другим пленным . Германии нужны работники!

Меня подхватили под руки, дотащили до подводы и бросили сверху, предварительно связав руки за спиной. И тут, наконец, я все же потерял сознание.

***

Все последующие дни слились для меня в одно бесконечное серое пятно. Я был жив, но считал, что это ненадолго.

Контузия и удар прикладом по голове сильно сказались на мне. Вдобавок, я заболел. Тело горело огнем, сознание мутилось. Из-за сломанных ребер я даже вздохнуть почти не мог. Каким образом я не умер в первую же ночь, было загадкой.

Меня отвезли в импровизированный лагерь, устроенный прямо в поле. Изрядный кусок территории попросту отгородили колючей проволокой – получился своеобразный загон, только вместо скота здесь были люди. Несколько сотен человек лежали на земле, на снегу, который опять повалил с удвоенной силой.

К утру примерно треть оказалась мертва – замерзли. Немцы их даже трогать не стали, так и оставили лежать там, где они обрели покой.

Остальных же подняли на ноги и погнали в неизвестном направлении. Кто не мог идти и падал, того, не церемонясь, добивали.

Я едва передвигал ноги и чувствовал, что долго не продержусь. Когда последние силы почти подошли к концу, ноги стали заплетаться, и я уже готов был рухнуть, чтобы более не встать, кто-то ловко поддержал меня, а потом закинул мою руку себе на шею. Стало легче.

- Держись, Вася! – услышал я голос Зотова. – Не сметь сдаваться! Прорвемся, боец!

Он спас меня. Без него я бы не выжил.

Шли мы долго, потом услышали паровозный гудок. Вокзал? Через полчаса вышли к станции. Нас вместе с другими погрузили в промозглый вагон и заперли двери. Свет тонкими лучиками пробивался внутрь сквозь щели и зарешеченные оконца.

Я прислонился к стене вагона и тихо сполз вниз.

Вновь пришла тьма.

Дальнейшие дни ничем не отличались друг от друга. Иногда давали поесть – пустую похлебку. Зато она была горячая.

Из тех, кто находился в вагоне, через неделю осталось не больше половины. Остальные не выдержали.

Мой организм, до этого прекрасно справлявшийся с любой бедой, внезапно засбоил. Я все никак не мог выздороветь. Кашель разрывал легкие, глаза слезились, температура была под сорок. Слабость такая, что я не мог поднять руку. А ребра… про них и думать не хотелось.

Зотов помогал мне, ухаживал, приносил еду.

Я держался исключительно усилием воли. Несколько раз помышлял о смерти – но это был бы слишком легкий выход.

Потом мы куда-то приехали, и нам приказали выгружаться из вагона.

И вновь пеший переход, на этот раз короткий – всего пара часов.

Я почти безвольным кулем висел на Зотове, без его помощи давно бы упал. Он и сам был слаб, еле передвигал ноги, но не сдавался. Хмуро сдвинув брови, он целеустремленно шел и шел вперед.

Мы вошли в небольшую деревеньку. Колонна пленных растянулась на добрые пару сотен метров.

Впереди показались казармы, а прямо за ними высокая стена. Охранные вышки торчали каждый сотню метров, по два пулеметчика на каждой вышке. Поверх стены тянулась колючая проволока.

Первые ворота были широко распахнуты. Потом метров триста свободного пространства, и вторая стена.

Вымощенная камнем дорога привела к пропускному пункту в виде двухэтажного домика с арочными железными воротами по центру.

Фигурная надпись, сделанная прямо на воротах, гласила: «Arbeit macht frei!*»

*(нем.) Труд освобождает!

- Мы на месте, - прямо мне в ухо прошептал Зотов. – Это Заксенхаузен, концлагерь. Отсюда нам живыми не выйти…

От автора

От автора

Третья книга завершена, но история Дмитрия Бурова продолжится.

Анонс «Черные ножи – 4»: «Концентрационный лагерь Заксенхаузен перемолол не одну тысячу человеческих жизней. Немецкая машина смерти поставила на поток процесс умерщвления неугодных унтерменшей. Кажется, выжить там попросту невозможно...
Но Дмитрий Буров попытается переломить судьбу».

В октябре 2024 года мне довелось сопровождать журналиста "АиФ" Георгия Зотова в начальной части его большого проекта, приуроченного к 80-летию освобождения концлагерей советскими войсками. Мы побывали в Заксенхаузене - мужском лагере и в Равенсбрюке - женском и детском лагере. Я не мог не попытаться как-то выразить все чувства, которыми я был там переполнен. Поэтому часть четвертого тома или он весь целиком (пока сам точно не знаю) будет об этом. Вероятно, книга получится тяжелой, о чем я заранее предупреждаю. И писать ее быстро я не стану. Она напишется ровно в том темпе, в котором мне будет комфортно. Кто любит читать по главе в день - вам не сюда (или же ждать, пока текст не будет завершен). Обещаю, эта книга будет в любом случае, даже если у меня будет один читатель, или не будет ни одного.

Чтобы не пропустить уведомление о выходе следующей книги цикла, подпишитесь на автора. Сделать это очень просто, достаточно нажать на кнопку «Подписаться».

С компьютера это выглядит так:

С телефона чуть иначе:

Всем спасибо, до новых встреч!

Автор благодарит:

Всех читателей за отзывы и комментарии!

Перечень реальных лиц, упоминаемых в «Черных ножах – 3»:

Ян Флеминг - британский журналист, писатель, офицер военно-морской разведки,

Адольф Гитлер - диктатор нацисткой Германии,

Герман Геринг – шеф «Люфтваффе»,

Артур Харрис - командующий корпусом бомбардировочной авиации Королевских ВВС Великобритании,

Владимир Ильич Ленин - один из организаторов и руководителей Октябрьской революции 1917 года,

Королева Виктория – королева Великобритании с 1837 по 1901 гг.,

Мик Джаггер – британский рок-музыкант,

Джон Генри Годфри – британский контр-адмирал,

Эдмунд Рашбрук – британский адмирал,

Рудольф Гесс – немецкий политический лидер, рейхсминистр,

Мерилин Монро – американская актриса,

Владислав Волков – автор книги «Курс самообороны без оружия самбо»,

Джейсон Стейтем – актер,

Вольфганг Август Ойген Лют - корветткапитан, командир подводной лодки U-181,

Уинстон Черчилль – британский премьер-министр,

Лаврентий Павлович Берия – генеральный комиссар государственной безопасности,

Абакумов – начальник Главного управления контрразведки СССР

Гладков – начальник контрразведки Военно-морского флота

Николай Вавилов – русский ученый-генетик,

Алан Милн – писатель, автор Винни-Пуха,

Сотрудники института Вавилова: Лидия Михайловна Родина – отвечала за коллекцию овса, Дмитрий Сергеевич Иванов – рис, Александр Гаврилович Щукин – коллекция арахиса, Георгий Карлович Крейер – лекарственные растения, Георгий Викторович Гейнц – книжные фонды, Вадим Лехнович – кандидат биологических наук, Ольга Вознесенская – ответственная за семена.

Герберт Уэллс – британский писатель-фантаст,

Михаил Булгаков – российский писатель,

Антон Деникин – генерал-лейтенант, лидер Белого движения,

Джон Джейкоб Астор IV - изобретатель, военный, писатель-фантаст, потомственный миллионер и бизнесмен, написавший книгу "Путешествие в иные миры",

Жданов - секретаря обкома города Ленинград,

Александр Александрович Фадеев – советский писатель,

Владимир Владимирович Софроницкий – русский пианист и педагог,

Иосиф Абгарович Орбели - директор Эрмитажа и действительный член академии наук СССР,

Петр Васильевич Федотов - начальник 2-го «Контрразведывательного» Управления НКВД СССР, комиссар ГБ 3-го ранга,

Исаак Моисеевич Зальцман – Народный комиссар танковой промышленности СССР ,

А.Мильмухаметов - Секретарь Приморского Крайкома ВЛКСМ,

Михаил Иванович Калинин – советский государственный и партийный деятель,

Юрий Левитан – диктор Всесоюзного радио,

Вячеслав Михайлович Молотов – советский государственный и политический деятель,

Климент Ефремович Ворошилов – советский военноначальник,

Александр Евгеньевич Голованов - командующий Авиацией дальнего действия, генерал-полковник авиации,

Грачев – полковник,

Иосиф Виссарионович Сталин – с 1922 года руководитель СССР ,

Елизавета Зарубина – советская агент-нелегал,

Теодор Кауфман – автор книги «Германия должна погибнуть!»

Франклин Рузвельт – 32-й президент США,

Гарри Трумэн – 33-й президент США,

Эрнст Кальтенбруннер - начальник главного управления имперской безопасности Рейха,

Отто Скорцени – диверсант, штурмбаннфюрер СС,

Бенито Муссолини – итальянский политический и государственный деятель,

Рудольф фон Холтен-Пфлуг – командир диверсантов,

Владимир Шкварев – власовец, командир боевой группы,

Франц Майер - агент Абвера,

Мохаммед Резе Пехлеве, шах Ирана.

Content

Черные ножи - 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

От автора